Он пишет:
" Пишу уже который раз
Вам, что после Вашего отъезда, лицемерно
свет многократно предо мною гас
и мерк, но
с освещеньем осенью у нас
всегда было прескверно -
сплошная порча глаз.
На этой широте сибирский газ
цветком торчит из вазочки горелки.
Коптит и тлеет еле-еле.
И, без Вас,
сердце, уподобясь грелке,
стынет в теле.
Отмечу небезынтересный факт,
что за все годы отрешенья,
цепляясь, как репейник за ошейник
и не давая пасть во мрак,
не мёртвые, - как принято считать -
ещё живые,
жизни моей пропащей
выю
вытаскивали из петли зевак.
Вы помните как на чердак
залазили мы с Вами,
табуретку пододвигая к раме,
что бы ветки
не заслоняли звёздный кавардак?
Вы думаете, я - чудак?
Наверное. Но наши предки,
в шкурах, сидели именно вот так.
Мизинца Вашего, волненья
я не стою. Мне нет прощенья:
меж сосен Ваших чувств высоких,
с лимонной долькой солнца на горе,
прокрался следом этот бред,
с наточенною бритвою осоки.
Всегда в стакан столичной пьесы,
приученной к блистательной игре,
в глуши провинциальной
бесы
подмешивают к киселю мигрень.
Я не достоин Вас и интереса.
Я понимаю, что любовь не суть
так называемого тех. прогресса.
И рукописи не горят. Их - рвут.
Но Господи, прости, не обессудь, -
ужели все вокруг вот так живут,
живьём дерут друг с друга шкуру?
И запивают пригоршню пилюль
во здравие стальных кастрюль,
родящихся во чреве Байконура?
Это пародия на Божий мир. Халтура.
Я Вам пишу то, что не смог устами
произнести пред Вами о том дне.
Годами серебристые кристаллы
в стеклянной капсуле меняются местами
в морозной тишине.
Искрятся, сыплются, висят между крестами
в моём окне.
И где-то, в глубине,
в этой счастливой белой гуще -
пряничный домик на холме
заснеженном стоит. В нём нет живущих.
Лишь тень от Вашей шали.
Вы к зиме
когда-то подарили мне
на Рождество этот стеклянный шарик.
Он стал хрустальным.
Но, не суть.
Заходите ли Вы к знакомцам старым,
а может быть они к Вам занесут
моё письмо. Как за порожек снег
на сапожке, с заснеженной заставы.
Как смех, в каракулевый мех
завёрнутый, с рассыпчатым ударом
снежка искристого в спине.
Он пишет. Пишет на стене.
В угаре и в своей слюне:
" Не знаю сколько раз уж, точно,
мне лгали, что в природе нет
Вас, но я крещусь на почту,
на белый свет.
На церкви крест, который в роще
ветвей застрявши, на просвет,
стоит, как туч регулировщик.
И жду, жду, что однажды ночью,
Вы ко мне
сойдёте с прошлых лет
престола..."
Он пишет. Пишет. Он уже под полом
ползёт подкопом чёрным к Ней,
светя огарком прошлых дней...
Пока не набегут с уколом,
и не повиснут на спине
верзилы-санитары, как татары.
И не заколют насмерть димедролом.