Леопольд Мартынович ШНЕЛЬ
Окинем взглядом прожитое,
Неповторимое, родное;
Всё то, что было...
И... ушло...
Увы, навеки испарилось,
Душевной болью отразилось...
И тихой грустью поросло...
Тернистый путь
Повести
Краткое оглавление
первой повести
Об авторе. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 3
Повесть первая
"Надежды и реальность". . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . 8
Предисловие. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ..8
Часть первая
"Когда воцаряется зло". . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .9
Часть вторая
"Обездоленные". . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .32
Часть третья
"Изгнанные" . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .61
Коротко об авторе
Леопольд Мартынович Шнель родился 19 февраля 1939 года
на железнодорожной станции Лутугино Ворошиловградской (Луганской) области.
Его отец, Шнель Мартын Михайлович, мать, Шнель (урожденная Гоф) Анастасия Рафаиловна, были родом из Николаевской области.
В 1941 году семья Шнель, как и тысячи других немецких семей, была депортирована в Казахстан, где в 1943 году умер от тяжёлых трудармейских работ отец, оставивший четырёх малолетних сыновей, один другого меньше.
Леопольд родился с врождённой катарактой; и так как комендатурский режим запрещал немцам выезжать в город, то операция глаз запоздала на многие годы, и катаракта обусловила постепенно почти полную атрофию зрительных нервов, что обрекало мальчика на пожизненную слепоту.
Итак, глухая деревушка в бескрайних казахских степях, населённая четырьмя десятками семей разной национальности, где единственным образованным человеком была учительница начальной школы, имевшая среднее образование, и беспомощное одиночество (ибо слепота, и тем более
у ребёнка, не может не вызывать гнетущего чувства одиночества) - вот тот круг обстоятельств, в которых мальчику Лёне (так его называли в детстве) Приходилось жить и, если можно так сказать, развиваться.
Что ожидало несчастного в будущем? - На это никто не знал ответа.
Правда, бабушка Альбертина не раз со вздохом повторяла: "Придётся тебе
в будущем нянчить детей у старших братьев". Лёня ещё не понимал смысла этого высказывания, но как-то с ним внутренне не соглашался.
Надо заметить, что природа, лишив мальчика зрения, наделила его рядом прекрасных внутренних качеств, мобилизовав которые, он сумел если не освободиться от физической слепоты, то обрести, так сказать, умственное зрение, что и позволило ему с течением времени найти себя и занять
достойное место в жизни общества.
Прежде всего следует отметить, что мальчик имел прекрасную память
и был очень любознателен. Он внимательно прислушивался ко всему, что говорили взрослые; запоминал и по-своему анализировал сказки, пословицы, поговорки; тексты песен на русском, украинском и немецком языках.
Нередко бывало так, что пока его старшие братья, учившиеся в начальной школе, заучивали вслух очередное стихотворение, Лёня его тоже уже знал
и запоминал на всю свою жизнь.
С раннего детства ему было присуще трудолюбие: подметал пол в избе, проверяя пальцами чистоту пола, доставал картошку с погреба, пытался мыть посуду после еды... А когда подрос, стал ухаживать за домашними животными в сарае, которых надо было кормить, поить и содержать в чистоте.
Начиная какую-либо физическую работу, незрячий мальчик без каких бы то ни было понуканий доводил её до решительного конца, испытывая при этом
какое-то душевное удовольствие.
Часто Лёня, лежа на постели, уходил мысленно в какой-то иной, только ему понятный и, видимо, очень приятный мир. В этом мире не было
ни жестокости, ни несправедливости, ни унижений. В этом вымышленном мире
можно было себя чувствовать легко и свободно: возвращался к жизни отец,
а сам Лёня был зрячим, бесстрашно ездил верхом на коне и принимал участие
в модной в то время охоте на волков. Да, то были для мальчика минуты хотя
и вымышленных, но прекраснейших ощущений!
Лёня был очень смел и общителен. Он никогда не говорил: "Этого я
не могу", а смело принимал участие во всевозможных детских играх. Когда же мальчишки его обижали, он мог и поколотить обидчика, если тот вовремя не убегал прочь. Тяжело Лёня переживал, когда злые мальчишки, отбежав на недосягаемое для него расстояние, кричали в его адрес: "Слепой! Немец!
Фашист! Гитлер!". На своих обидчиков Лёня никогда не жаловался старшим
и не умел таить зла. На следующий же день все вчерашние ссоры были забыты,
и все дети, а с ними и Лёня, вместе весело резвились.
Воспитываемый бабушкой (ибо мать была ежедневно на работе), Лёня был с раннего детства очень религиозен: он молился Богу утром и вечером,
до и после еды; просил Бога вернуть живыми и здоровыми мать и старшего брата, когда они попали в тюрьму; молился за души усопших родственников; просил у Бога, чтобы не было войны, голода и болезней... А вот о себе ему
как-то не думалось. Но по мере подрастания мальчик всё больше осознавал своё ужасное положение, всё больше задумывался и душевно страдал. Нередко он с какой-то страстью и со слезами на глазах обращался к Богу с примерно такими словами: "Господи! Ты же всё видишь, всё знаешь, всё можешь.
Услышь мой слабый голос! Смилуйся надо мной! За что я хуже других? За что я должен страдать? Я не хочу и не могу так дальше жить. Или помоги,
или... убей меня!.." Теперь он возненавидел самоё слово "слепой".
Оно воспринималось им очень болезненно, ибо как-то унижало, оскорбляло,
угнетало, травмировало душу. Но этим своим чувством Лёне было делиться
не с кем да и зачем? Ведь помочь никто не может, а всякие оханья и аханья
были ему противны. Отсюда его пожизненными спутниками постепенно становились грусть, тоска и одиночество; отсюда его вынужденное раннее увлечение абстрактным мышлением (разумеется, насколько это было возможно для безграмотного слепого мальчишки); отсюда, по-видимому, и появившаяся позже неотвратимая тяга к занятию философией.
Надо сказать, что операция глаз, которую Лёня получил
на одиннадцатом году жизни, сделала его глаза чистыми, голубыми. Но зрения почти не добавилось: он видел менее одного процента, совершенно не различал предметы; видел только свет, тень и различал цвета; а людей узнавал лишь
по голосу. Но любое живое существо (и тем более человек) способно приспосабливаться к той окружающей среде, в которой оно вынуждено в силу сложившихся обстоятельств жить. Так с годами случилось и со слепым мальчиком Лёней.
Да, не раз приходилось ему лбом знакомиться с незнакомыми объектами, набивая себе шишки; блуждать по деревне, когда случайно отдалялся от своего дома. Но с возрастом (и, разумеется, жизненным опытом) его мозг приучался всё более точно реагировать на малейшие внешние сигналы:
звуки, запахи, дуновения ветерка, оттенки света, цвета, теневые колебания,
что медленно, но неуклонно совершенствовало умение мальчика ориентироваться в тех или иных жизненных обстоятельствах. Лёня - позже
Леонид (Леопольд) Мартынович - назовёт эту свою способность
логическим зрением.
Невероятно, но факт, что именно эта способность позволила незрячему мальчику постепенно самостоятельно кататься на санках с горки,
свободно перемещаться по деревне, самостоятельно изготовить себе простенькие лыжи и кататься на них с горки возле дома, научиться играть
в домино, шашки, шахматы и даже в карты (в дурачка). А когда Лёня впервые проехал по безлюдной деревенской улице на велосипеде, то увидевшие это "чудо" знакомые женщины с удивлением восклицали: "Дывиться! Дывиться!.. Лёнька Шнэль на лисапеди!"
Совершенно самостоятельно Лёня научился разбирать при надобности велосипед, производя мелкий его ремонт: смазать подшипники, отрегулировать расшатавшиеся колёса (так называемая восьмёрка), натянуть или заменить расслабившуюся цепь передачи, заменить проколотую камеру.
Всё это было в высшей степени приятно и действовало на мальчика вдохновляюще. Он даже научился "смотреть" в лицо собеседнику, автоматически направляя свой незрячий взгляд на то "светлое пятно",
из которого исходила речь, что не раз вызывало удивление:
"Ведь он смотрит в лицо - значит видит". Глаза, которые раньше были постоянно направлены в одну точку, теперь научились двигаться, перемещаться по предмету (точнее говоря, по его цветам), увеличивая тем самым столь необходимую для ориентации информацию.
Но природа обделила Лёню не только зрением, но и музыкальным слухом, что делало его положение и вовсе безнадёжным. И тем не менее
в тринадцатилетнем возрасте, благодаря неимоверным усилиям матери,
обладавшей исключительным музыкальным слухом, Лёне удалось научиться играть на гармошке. "Теперь, Лёня, ты не пропадёшь, - говорили деревенские мужики, - будешь где-нибудь за углом или на базаре играть на гармошке,
и тебе будут прохожие в шапку кидать деньги". Но такая перспектива Лёню
не интересовала: это было бы слишком унизительно.
Прошло ещё несколько лет мучительных страданий, поисков, мечтаний,
и Лёня учится в заочной средней школе для взрослых слепых, осваивая одновременно нотную систему для баяна. А вскоре он, не плохой баянист,
играет на свадьбах, гуляньях. В клубах; принимает участие в районных
самодеятельных молодёжных соревнованиях.
Но Лёня понимал, что отличным баянистом ему не быть: хорошего музыкального слуха нет, а опора только на ноты конечно же не достаточна.
Поэтому прежняя мечта о музыкальном училище для незрячих сменилась мечтой об университете. Эта благородная мечта всё более захватывала
и становилась всё более неотразимой с каждым новым классом и с каждой новой контрольной работой. "И моё солнце взойдёт!" - не раз думал теперь молодой человек, как бы проникая мысленно в своё будущее.
Читая однажды учебник по истории СССР, Леопольд наткнулся
на цитату из произведения Шота Руставели "Витязь в тигровой шкуре":
"Лучше гибель, но со славой; чем бесславных дней позор" и сделал её девизом
своей жизни. Эту же цитату он сделает позже эпиграфом своего блестящего
сочинения на вступительных экзаменах в вуз.
Нелегко было учиться заочно: учителей нет, и все возникавшие вопросы приходилось разрешать самому. Но воля к жизни победила, и Леопольд выковывает, образно говоря, своё среднее образование не за десять,
а за семь лет учёбы. Именно в эти годы, руководствуясь страстным желанием вырваться из своего унизительного положения, Леопольд, сам того не осознавая, вырабатывает в себе такие качества, как усидчивость, работоспособность, упорство, целеустремлённость.
В 1964 году он получает по почте из Москвы свой долгожданный аттестат зрелости, где красовались почти сплошные пятёрки. Да, то была первая большая победа, принёсшая не только невыразимую радость, но и
какю-то сладкую, не поддающуюся словесному анализу надежду.
Но теперь эта надежда было уже более конкретной: жизнь в городе, учёба
в вузе, общение с умными людьми, любимая работа ну и конечно же любовь
как вершина счастья и источник вдохновения. О мечты, надежды... Они хороши
и конечно же полезны пока способны нас вдохновлять; но затем они,
к сожалению, уступают место реальности, которая в один миг может разрушить
весь наш прежний идеализм.
Леопольд, конечно, понимал, что поступить в МГУ (а о нём он только и мечтал) будет очень не легко. Поэтому он решил ещё один год посвятить подготовительной работе, ибо, как он говорил, "поражение было бы для меня смерти подобно".
Одним воскресным майским утром 1965 года Леопольд проснулся
с ощущением невыразимой радости на душе: ему приснился сон, будто он, Леопольд, вылетает на каком-то сооружении из брёвен из абсолютной мглы
на простор, где сияло яркое солнце и было чистое голубое небо. "Я буду, непременно буду студентом", - сказал себе Леопольд; а через три месяца
вещий сон сбылся! Позже у Леопольда будет много вещих снов,
в символической форме предсказывавших ход и исход очередных
жизненных проблем.
А вот встаёт закономерно и неожиданно животрепещущий вопрос:
кто повезёт Леопольда в Москву? Ведь мать была уже стара и больна,
а все остальные родственники под разными предлогами наотрез отказались
от этой поездки, уверяя Леопольда в нелепости его затеи. Опасность срыва задуманного становилась всё очевиднее.
Но, как говорится, мир не без добрых людей. Учительница местной школы едет в Москву и добровольно соглашается сопроводить Леопольда
в МГУ. И в конце июля Леопольд, попрощавшись чуть ли не со слезами
на глазах с доброй сопровождающей, остаётся один-одинёшенек в большой комнате общежития для абитуриентов философского факультета.
На первых порах его охватил вполне естественный ужас: как быть?
Как жить? Как и с чего начать ему, незрячему деревенскому парню, оказавшемуся волею судьбы в огромном городе, где нет ни родственников,
ни знакомых?
Но вот подселяют в комнату четверых парней, начинается знакомство, расспросы, беседы, и душа Леопольда приходит в относительное равновесие.
С ребятами он ходит в столовую, ездит на вступительные экзамены и, таким образом, мало-помалу привыкает и приспосабливается к новой жизни.
В начале двадцатых чисел августа 1965 года, блестяще выдержав
вступительные экзамены, Шнель Леопольд Мартынович становится студентом
философского факультета МГУ. О радость! Великая, страстно желанная цель достигнута!
Ну а что дальше? А дальше новые горизонты, новые трудности
и, разумеется, новая борьба за овладение новыми высотами. Следовательно,
"жить - значит бороться за новое, более высокое, а бороться и побеждать - значит жить полнокровной жизнью!" - так думал теперь Леопольд, не только радуясь достигнутым, но и рисуя себе картины своей будущей жизни.
Но чтобы окунуться в многогранный мир философии, надо было читать, читать и ещё раз читать! А для этого нужны глаза. Ведь тогда в распоряжении незрячего ещё не было ни компьютера, ни читающих устройств.
Правда, на первых порах Леопольду помогали сокурсники, но этого было далеко и далеко не достаточно. Да ведь у ребят и своих забот хватало.
Имея небольшую пенсию по инвалидности и (как незрячий) получая полуторную стипендию, Леопольд ввёл практику найма за свой счёт чтецов.
Но трудностей, сменявших одна другую, хватало: во-первых, далеко не всегда можно было найти чтеца (чтицу) с подходящей дикцией; во-вторых, не всегда библиотека разрешала брать книги домой; в-третьих, очень часто выходил
из строя магнитофон; в-четвёртых, далеко не всегда можно было приобрести необходимые магнитофонные ленты. Эти проблемы, сменяя друг друга, постоянно обременяли учебный процесс.
В июне 1970 года Леопольд получает свой диплом о высшем философском образовании и добровольно едет в город Караганду, где
на кафедре философии педагогического института, реорганизованного через полтора года в университет, начинает свою трудовую деятельность сначала
в качестве ассистента, затем старшего преподавателя, а после защиты кандидатской диссертации - доцента!
14 ноября 1981 года Леопольд вступает в брак с Зельмой Класс, врачом по специальности.
28 февраля 1985 года - защита кандидатской диссертации в городе Алма-Ате.
29 декабря 1988 года получение учёного звания доцента.
В начале апреля 1991 года Леопольд вместе с супругой эмигрирует
в Германию, где его дипломы получают признание и на этом основании ему 11 октября 1991 года присваивается учёная степень доктора философии.
Первая его небольшая книжка "Надежды и реальность" вышла в свет
в Германии в мае 2003 года (Hannover, Bukwa Verlag).
Ну а достиг ли Леопольд искомого счастья? На этот вопрос, как и на многие другие вопросы, так или иначе связанные с жизнью Леопольда, уважаемый читатель, будут даны надлежащие ответы на страницах предлагаемых повестей. Да принесут они тебе хоть малость удовлетворения!
Повесть первая
Хочу воспеть благодаренье,
Хвалу Богам превознести,
Почившим предкам с умиленьем
Сказать последнее... прости...
Надежды
и
реальность
Предисловие
Мысль написать подобную книгу зародилась у меня ещё в те далёкие юношеские годы, когда я ещё учился заочно в Московской заочной средней школе для взрослых слепых. Жадно впитывая всевозможную информацию,
и в особенности вытекавшую из богатого опыта представителей старших
поколений, я уже тогда начал внутренне готовиться к осуществлению этой,
как мне тогда казалось, величайшей цели моей жизни. При этом я спрашивал себя: как мне осуществить эту заветную мечту? Ведь, во-первых, я собирался писать о той правде, за которую в Советском Союзе людей в тюрьмах гноили или в психиатричках "лечили"; во-вторых, я был (да и сегодня, увы, остаюсь) незрячим, что, как каждый может себе представить, делало мою цель и вовсе
не достижимой...
Шли годы. Менялась жизнь; менялось и содержание моей ещё не
написанной книги. Наконец, пришла долгожданная и столь желанная эмиграция в Германию. Теперь, казалось, я смогу осуществить свою заветную мечту.
Но не тут-то было! Ведь трудно (ежели вообще возможно) писать, используя чужие глаза и руки.
Вот и пришлось сначала засесть за изучение приспособленной для незрячих компьютерной системы, о которой я в Советском Союзе
не имел ни малейшего представления, хотя и был доцентом высшего учебного заведения.
И в овладении компьютерной системой, и в подборе для данной книги фактического материала неоценимую помощь мне оказывала моя супруга, Зельма, за что я ей выражаю свою искреннюю благодарность!
Итак, окинув мысленным взором тот далёкий и одновременно близкий, грустный и в то же время радостный промежуток своего жизненного пути,
я могу, не кривя душой, честно признаться:
Далёкой, милою весною!..
Капель звенела на дворе,
И небосвод голубизною
Сиял в божественной красе.
И я стоял, заворожённый,
Глядел в неведомую даль,
Незримой силой вдохновлённый,
Мечтой о счастье опьянённый...
Явились мысли... и... печаль!..
Часть первая
Когда
ВОЦАРЯЕТСЯ
ЗЛО
1
Предсказание
Одним прекрасным весенним утром одна тысяча девятьсот седьмого года, когда воздух ещё был насыщен ночной прохладой, а солнце только начинало свой привычный путь по безоблачному небу, щедро одаряя проснувшуюся природу столь желанным животворным теплом и обещая погожий день; когда, однако, деловая часть горожан, подчиняясь повелительному зову насущнейших задач нового дня, уже была, что называется, на ногах, - по шумному базару города Одессы прогуливались двое молодых мужчин.
Они пришли сюда из простого желания посмотреть на людей, полюбоваться разнообразием российских и заморских товаров; и вообще хотелось вдохнуть частицу мирной, гражданской жизни: ведь они только что демобилизовались из царской армии, отдав ей по двенадцать лет своей невозвратимой молодости.
Будучи выходцами из крестьянских семей среднего достатка
и не получив вследствие этого никакого порядочного образования
(за исключением церковноприходской школы), не имея никакой мало-мальски авторитетной поддержки, наши герои, хотя и послужили верой и правдой столько времени царю-батюшке, но так и остались рядовыми. Оно, конечно, справедливо, что в человеке важен не чин, а начин; однако, бывали в жизни случаи (и, к сожалению, не единичные), когда начину всё-таки предпочитали чин. Впрочем, эти солдаты, по всей видимости, никаких огорчений на сей счёт не испытывали: на кого обижаться? И какой это имело бы смысл?
Да, приходилось нюхать порох, рисковать жизнью... Но ведь это была необходимость, и она, слава Богу, позади. А впереди новая жизнь, полная неизвестности, неясных надежд и, быть может, неожиданных удач или, упаси Бог, горьких разочарований...
Так думали и чувствовали эти вчерашние солдаты. Одного из них звали Рафаилом Гофом. Это был человек высокий, с широкими плечами
и великолепно развитой мускулатурой тела. Своим огромным ростом, большой физической силой (он мог, например, поднимать зубами двухпудовый груз), солдатской подтянутостью он невольно воскрешал
у окружающих давно забытые ими образы былинных богатырей.
Волосы у Рафаила Гофа были русые, коротко постриженные; лицо худощавое, нос прямой, лоб высокий, чистый; большие темно-серые глаза смотрели прямо, бесстрашно и, по оценкам очевидцев, мягко, доброжелательно.
Что касается внутреннего облика Рафаила Гофа, то его трудолюбие, настойчивость в задуманном, откровенное и бесхитростное добродушие,
а также всегдашняя готовность помочь человеку в беде снискали ему уважение и доверие у всех его сослуживцев.
Второго из упомянутых солдат звали Михаилом, а по фамилии Товстосумом, что часто становилось предметом добродушных насмешек в его адрес со стороны товарищей. Михаил был на голову ниже Рафаила, но тоже крепкого телосложения. Волосы у него были чёрные, лоб большой, глаза голубые, нос слегка курносый, на подбородке ямочка, рот небольшой, губы тонкие, строгие. При случае он мог заразительно смеяться, так сказать, от души; обычно же Михаил был серьёзен, сосредоточенно задумчив. Особенно поражал его взгляд, ясный, внимательный и всегда грустный.
Рафаил и Михаил были давними друзьями. Их сдружили прелести нелёгкой солдатской жизни и, что ещё важнее, какое-то сродство душ. Они предпочитали всегда вместе ходить на выполнение боевых заданий, ибо каждый мог в трудную минуту рассчитывать на другого, как на себя самого.
В армии оба они, как правило, выполняли функцию армейских связистов;
и когда возникала неотложная, трудная и подчас опасная задача по восстановлению нарушенной связи, то командир части приказывал: "Это боевое задание поручить Рафаилу и Михаилу!" И не было такого случая, чтобы эти "архангелы", как их шутя называли товарищи-сослуживцы, выполнили своё задание неудовлетворительно.
Теперь, прогуливаясь по базару, Рафаил и Михаил вели ту оживлённую
и немного грустную беседу, какая бывает между друзьями перед расставанием: через несколько часов Михаил отбывал на пароходе в Новороссийск, где у него были родственники и где он надеялся обосноваться. Первоначально и Рафаил намеревался ехать с товарищем, но, увы, проездных билетов, как на зло,
в продаже уже не оказалось... (О судьбы человеческие!)
Послушали слепого музыканта, который, играя на гармошке, пел о потерях русской армии в русско-японской войне. Затем послушали скрипку, на которой играл ещё совсем молоденький, но, по-видимому, талантливый мальчишка.
Эта музыка произвела на друзей сильнейшее впечатление:
она как бы гладила и приятно мучила душу, вызывала одновременно глубокую душевную боль и невыразимую радость, тоску и беспредметную надежду.
Под эти звуки хотелось любить, обнять весь мир и одновременно плакать сладкими слезами радости...
Проходя далее между торговыми рядами и находясь ещё под сильным впечатлением от только что звучавшей музыки, наши приятели услышали: "Молодые люди, подходи! Узнаете свою будущую судьбу!"
У небольшого столика сидела женщина с попугаем, предсказателем судеб. Попугай сначала касался клювом руки того, кто желал узнать свою судьбу, затем из рядом лежавшей стопки билетиков вытаскивал соответствующий.
На билетике Рафаила было написано: "Ты женишься на вдове", на билетике же Михаила стояло: "По тебе скоро будут служить панихиду".
Посмеявшись над столь нелепыми, как им казалось, предсказаниями, друзья отправились в первый попавшийся трактир и, усевшись за уединённый столик, заказали яичницу, по куску жареной говядины с картошкой, солёных огурцов и конечно же водки: как не отметить расставание?!
"Ну, счастливого тебе пути, друг!" - сказал Рафаил, поднимая рюмку.
"А тебе, братец, счастливо оставаться, хорошо обустроиться..." - сказал Михаил с добродушной улыбкой.
"И жениться на вдове?" - добавил Рафаил с улыбкой,
и оба от души рассмеялись.
Закусили... "С моим отъездом, - заметил Михаил, - дружба наша
ни в коем случае не заканчивается. Я вот представляю себе, как мы оба устроимся, поженимся, будем дружить семьями, ездить друг к другу в гости... Там появятся дети... И кто знает, быть может сегодняшние друзья станут ещё
и родственниками". Рафаил ласково посмотрел на друга и растроганно добавил: "Правильно, Миша! Ты сказал очень хорошо! За это и выпьем!"
За одним из столиков кто-то поигрывал на бандуре.
"Спеть бы на прощание что-нибудь душевное", - заметил Рафаил. Он любил песни, которые могли при случае и на бой вдохновить, и душу исцелить, и сокровенные чувства выразить. Хорошо зная музыкальные способности своего друга, Рафаил попросил бандуру у игравшего молодого человека и, вручив её Михаилу, сказал негромко: "Что-нибудь про любовь!"
Михаил пробежал пальцами по струнам бандуры, взял несколько аккордов и, убедившись, что инструмент настроен, запел негромким, приятно-бархатистым голосом:
"Гори, гори, моя звезда,
Звезда любви приветная!
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда!.."
За ближайшими столиками оживлённые разговоры поутихли, а он продолжал ненавязчиво и как бы вкрадчиво ласкать слух окружающих:
"...Звезда прошедших лучших дней!
Ты будешь вечно, незабвенная
В душе измученной моей!.."
А когда закончил романс словами "ты над могилою гори, сияй, моя звезда!" высокой, как бы пронизывающей душу нотой, то сначала воцарилась полная тишина, потом раздались дружные аплодисменты.
Вот уже в который раз Рафаил слушал пение своего друга и каждый раз снова и снова испытывал чувство величайшего удовольствия.
"Да, - думал он, - будь у этого человека судьба немного добрее, были бы у него признание, слава и почёт".
А Михаил, тряхнув головой, будто прогоняя непрошенные мысли, запел украинскую песню:
"Дывлюсь я на нэбо та и думку гадаю,
Чому я нэ сокил, чому нэ литаю,
Чому мэни, Божэ, ты крылэць нэ дав?
Я б зэмлю покынув и в нэбо злитав!"
В трактире установилась напряжённая тишина. А певец, увлечённый каким-то страстным творческим порывом, устремив взгляд своих голубых глаз куда-то вдаль, продолжал:
"Далэко за хмары, подали од свиту, шукать соби доли..."
За столами слышались короткие вздохи; некоторые дамы, доля которых, видимо, тоже не была сладкой, утирали слезы.
"Прекрасно!" "Добрэ!" "Дужэ гарно!" - раздавались за всеми столами взволнованные голоса.
Не успели наши друзья обменяться несколькими фразами, как к ним подошёл сам хозяин трактира, человек средних лет, коренастый, со спокойным
выражением лица. Он поставил на стол бутылку и несколько нерешительным тоном сказал: "Я... извините... рад, что вы посетили моё заведение, и хочу,
если вы не возражаете, угостить вас лучшим вином из моего погреба".
"С удовольствием, - улыбаясь, ответил Михаил, - если Вы нам составите
компанию". Хозяин разлил вино в три стакана и, подняв свой стакан, сказал негромко: "За чудесный талант! Вы растрогали мне душу. Благодарю Вас..." Когда все дружно выпили, хозяин сел на свободный стул рядом;
а Михаил, сказав, что Бог любит троицу, вновь запел своим мягким, подкупающим голосом:
"Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит.
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит".
Слушая эти прекрасные слова песни в таком задушевном исполнении, Рафаил живо представил себе и дорогу с одиноким путником, и тихую ночь,
и тёмное ночное небо, усыпанное мерцающими звёздами...
"Как здорово, - думал он, - если можешь наслаждаться столь прекрасным даром человека! Ведь это бальзам для души!"
А Михаил тем временем, как бы выражая невольно своё последнее пожелание, продолжал:
"Чтоб всю ночь, весь день, мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб, вечно зеленея,
Тёмный дуб склонялся и шумел".
В этих последних словах песни, и в особенности в трагическом тоне их исполнения, слышался, как казалось Рафаилу, крик страдающей души
и чувствовалось неповторимое исполнительское мастерство.
Лица слушателей стали задумчиво-грустными; слышались тяжёлые вздохи... А Михаил, закончив свою песню, вернул хозяину музыкальный инструмент со словами "спасибо этому дому", и под благожелательные возгласы публики друзья удалились.
На пристань прибыли вовремя. Корабль - на нём перевозили как людей, так и определённые грузы - был небольшой; его пассажиры, сопровождаемые напутственными словами родственников и близких, уже поднимались по трапу. Рафаил и Михаил остановились, закурили. На душе у каждого из них было
то ли пусто, то ли грустно, то ли больно - то ли всё вместе. Слова,
как бывает в таких случаях, на ум не шли. Да и какие слова тут были бы уместны?!
Наконец, они оба сказали "с Богом!", крепко обнялись... и Михаил стал быстро подниматься на борт корабля. С палубы он махнул другу рукой, тот ему ответил тем же; и судно, отдав швартовы, отчалило от берега Одессы.
Рафаил стоял и смотрел вслед уходящему кораблю до тех пор, пока тот не скрылся за горизонтом. Теперь только он увидел, что погода испортилась,
и море потемнело. "Бог милостив", - подумал Рафаил и зашагал прочь.
Надо было где-нибудь переночевать; но финансовые возможности Рафаила были скудны. Поэтому он отыскал себе дешёвенькую ночлежку. В ней было неуютно, холодно; пахло сыростью и мышами. Да ведь вчерашний солдат
и похуже видел. Главное, что была крыша над головой. Улёгшись на кровать, бельё которой скорее походило на старое тряпьё, он, утомлённый прожитым днем, быстро заснул...
Море ревело и кипело, страшными чудовищами вздымались и низвергались огромные волны; небо было темно-серым, холодным и устрашающе мрачным. Одинокий корабль, качаемый и швыряемый гигантской силой из стороны в сторону, то высоко взлетал на хребте могучей волны, то как бы низвергался в кипящую пучину ревущего моря, тщетно стараясь преодолеть стихию.
На корабле плескался натянутый ураганным ветром - чёрный флаг.
И на фоне всего этого вдруг послышался (о ужас!) знакомый голос:
"Ра-фа-и-и-ил!"
Рафаил проснулся... вскочил с постели... Сердце у него сильно билось,
на лбу выступил холодный пот, мороз пробежал по спине.
"Что это? - подумал он. - Господи милостивый!.. Неужели?.. Нет... Не-ет!!!"
Рафаил сел, взволнованно и тяжело дыша. Окинув ещё раз мысленным взглядом только что увиденный кошмар, он начал успокаивать себя
рассуждениями о том, что это всего лишь сон, наверняка такой же пустой
и глупый, каких в жизни немало бывает; скорее всего это результат нервного перенапряжения. Придя к такому успокоительному заключению, Рафаил снова улёгся, повернулся на другой бок и попытался заснуть, но сон не шёл.
Прокоротав с горем пополам оставшуюся часть ночи, он с рассветом рассчитался за ночлежку, в какой-то забегаловке наспех перекусил и, подбодряемый утренней свежестью, отправился в путь.
2
Судьба
Предки Рафаила Гофа, как и многие семьи немецкого крестьянства, эмигрировали из Германии в Россию ещё в начале девятнадцатого века.
Влача бедственное существование, обусловленное мизерными земельными наделами, помещичьим гнётом, непрерывными разорительными войнами между князьями феодально-раздробленной Германии и другими формами эксплуатации, немецкие крестьяне с понятной болью в сердце покидали свою родину, надеясь в чужой, необъятной стране обрести землю, свободу
и нормальное, человеческое к себе отношение.
Да, они умели и хотели трудиться, жаждали предмета приложения своих сил и способностей и очень скоро оправдали небывалыми для России того
времени поразительными земледельческими успехами доверие царского правительства, предоставившего каждой немецкой семье приличный земельный надел.
Предки Рафаила Гофа с самого начала поселились в Николаевской губернии; туда же, в немецкую колонию Зелёный луг, что находилась на берегу реки Лазурной, держал теперь путь и сам Рафаил Гоф.
Родители Рафаила уже почили вечным сном. Из близких родственников
оставались: старший брат, Георг, избравший путь священника; младший брат, Альберт, который по воле родителя унаследовал семейный дом со всем его небольшим хозяйством; да сестрёнка, Маргарита, ходившая ещё в девушках.
Разумеется, старший брат, будучи священником, мог свою жизнь обеспечить; младший брат, имея небольшое хозяйство и арендуя дополнительную землю у помещика, также мог обеспечить себя и свою семью; сестрёнка, даст Бог, замуж выйдет... Ну а он, Рафаил Гофф, как ему быть?
Чем жить? Куда приложить свои силы? Всю жизнь батрачить у помещика? - Слишком унизительный и беспросветный образ жизни. Уехать в город
и влиться в ряды рабочего класса? - Совершенно неприемлемо: Рафаил родился, вырос и воспитан в деревне, в деревне же он приобрёл свои первые трудовые навыки, её он любил, к ней был привязан душой и сердцем.
"Конечно, - думал он, - впереди полная неясность. Но надо посоветоваться
с братьями, со знакомыми и приятелями моей юности, присмотреться
к местным обстоятельствам... Какой-нибудь выход уж найдётся".
Примерно так рассуждал Рафаил Гоф, возвращаясь после долгой армейской службы в отчий дом.
А ведь всё могло бы сложиться и по-другому, если бы... В том-то и дело,
что если бы. Покойный отец Рафаила имел в своё время приличный участок земли, но по какой-то, только ему известной, прихоти он вдруг продал большую её часть, положив вырученные деньги в один из германских банков. Сам же он вскоре умер в результате несчастного случая, никому не оставив завещания. Вот и получилось, что в результате непонятного поступка родителя пострадали все дети и больше всех средний сын, у которого не было теперь,
так сказать, ни кола, ни двора.
Но несмотря на эти и им подобные невесёлые размышления, Рафаил, по мере приближения к родным местам, испытывал всё большее чувство радости.
Его радовали и высокое светло-голубое небо, и яркое, по-весеннему тёплое солнце, щедро рассыпавшее по украинской степи свои животворные золотые лучи; и ожившая в результате прихода новой весны украинская степь
с её разнотравьем и радующими глаз разноцветными полевыми цветами;
и разливающееся в поднебесной голубизне нежное пенье жаворонка;
и, наконец, сам воздух, пахнувший весной и, казалось, невыразимым счастьем!
Добирался Рафаил до родного села попутным гужевым транспортом; беседовал с возницами о житии-бытии. При этом одни из них были молчаливы, наводили скуку; другие - словоохотливы, живо интересовались жизнью
и настроением солдат; а также сами рассказывали о недавних революционных настроениях на селе, о крестьянских бунтах, о черносотенных погромах и, конечно же, о беспросветной жизни крестьянской бедноты.
"Я, как и ты, - сказал уже немолодой возница, отвечая на вопросы Рафаила, -тоже многие годы тянул солдатскую лямку. А что я имею сегодня? - Больную жену да нищету. Что я дам своим детям? Ты, чай, думаешь, что что-то за годы твоей службы переменилось к лучшему. Нет, мил друг. Как вчера,
так и сегодня: господа в роскоши купаются, а бедные слезами умываются".
Прислушивался Рафаил к справедливым высказываниям крестьян и думал
о том, что ведь солдаты в массе своей вчерашние крестьяне, и положение у них тоже незавидное. А что, если недовольство крестьянских масс перекинется и на солдатские массы?.."
Но вот уже и родной Зелёный луг. Пылают в лучах заходящего солнца крыши домов под красной черепицей; послышалось мычание коров, гогот гусей, лай собак; пробежала шумная ватага мальчишек...
Заливаются соловьи и - о Боже! - одуряюще пахнут сирень, ночная фиалка
и Бог весть, что еще!
Теперь, проходя знакомыми улицами, бывалый солдат, не раз глядевший смерти в глаза, невольно вспомнил своё детство: как гоняли с мальчишками голубей, как бегали босиком по тёплым дождевым лужам, вдыхая насыщенный озоном воздух, как рассказывали друг другу и со всей серьёзностью слушали страшные истории-небылицы и как все страстно хотели быстрее стать взрослыми. "Боже мой, - подумал Рафаил, - ведь это было так недавно!..
...и... так давно! Милое, неповторимое, счастливое своей беззаботностью детство! Где ты?.." - И крупная слеза скатилась по его щеке.
"Ну что это я... - сказал он себе, - не годится солдату...".
Подходя к отчему дому, Рафаил подумал о том, что ни отец, ни мать
не встретят его у калитки дома, не благословят на новую жизнь, и горечь невозвратимой утраты омрачила его недавно ещё восторженное настроение. Вспомнился отец, рослый, крепкий, с большими мозолистыми руками хлебопашца. Детей своих он воспитывал в духе трудолюбия, бережливости и беспрекословного повиновения родителям. Его бережливость, однако, ничего общего не имела с жадностью; и жители Зелёного луга отзывались о нём как о человеке прямом, честном и хлебосольном. Своим детям он часто повторял: "Счастье в воздухе не вьётся - оно трудом даётся".
Мать же Рафаила, женщина кроткая и богобоязненная, требовала от своих детей строжайшего соблюдения заповедей христианской морали,
не уставала повторять: "Не забывайте Бога, не питайте зла и ненависти друг
к другу и к другим людям; не будьте завистливыми".
"Да, - подумал Рафаил, - зависть - это самая дурная черта человека, ибо она способна порождать ненависть и преступления".
Не вдруг узнали Рафаил и его младший брат друг друга; двенадцать лет своё дело сделали. При расставании Рафаилу было всего лишь восемнадцать,
А Альберт был вообще ещё мальчишкой. Теперь же Альберт напоминал своего отца: рослый, крепкий, с большими мозолистыми руками, и даже голос
Альберта напоминал Рафаилу отца.
"Ну и ну, - сказал Альберт после приветственных объятий. - Ты, братец, стал таким детиной, что при случайной встрече я бы ни за что тебя не узнал".
"Да и ты, Альби, вымахал вон каким!" - заметил Рафаил,
положив брату руку на плечо.
Вошли в дом. "Лора, - позвал Альберт жену, - ты только посмотри, какого гостя нам Бог послал! Познакомься, это мой брат Рафаил".
Лора, высокая, стройная брюнетка с карими глазами и ямочками на загорелых щеках, смущённо улыбаясь, подала Рафаилу руку. "О, вот ты какой, - сказала она приятно-шелковистым голосом, - Альби мне часто о тебе рассказывал".
"А вот и мои детки", - сказал Альберт, указывая на подбежавших двоих мальчишек, сильно походивших на свою мать.
"А где же Маргарита?" - спросил Рафаил.
"Она сейчас придет", - сказал Альберт, посылая мальчишек за тетей Маргаритой и дядей Георгом.
Меж тем Лора легко и быстро носилась по дому, накрывая праздничный стол.
Вбежала взволнованная Маргарита, со слезами на глазах обняла
и расцеловала брата. Когда Рафаил уходил на службу, она была десятилетней девчушкой; теперь же перед ним стояла зрелая девушка среднего роста, стройная блондинка с голубыми глазами, тёмными бровями и маленьким, слегка вздёрнутым носиком. По её загорелому лицу и отнюдь не изнеженным рукам Рафаил понял, что сестра крепко дружит с крестьянской работой.
"А я представлял тебя всё ещё той маленькой девочкой...", - сказал он
с волнением в голосе, прижимая сестру к груди.
Когда вошёл Георг, все с почтением встали: ведь он не только старший брат, но и священник местной католической церкви. Это был человек среднего роста, лет тридцати пяти, русоволосый, с высоким лбом и большими тёмно-серыми глазами. Ласковый взгляд его глаз, слегка улыбающиеся тонкие губы и спокойный, не высокий и как бы умиротворяющий голос производили на окружающих какое-то благотворно-успокоительное влияние.
"Ну, здравствуй, брат... - сказал Георг, сильно волнуясь и не скрывая
слез - Я постоянно возносил Богу молитвы за тебя и верил, что ты вернёшься
жив и невредим", - и он благословил Рафаила.
Семейное застолье было оживлённым: бесчисленные вопросы, ответы...
И немудрено после двенадцати лет разлуки. За это время одни постарели, другие повзрослели; одни разорились, другие разжились; одни поднялись по социальной лестнице, обрели почёт и уважение, другие покатились по
наклонной плоскости - словом, в жизни зеленолужцев многое изменилось,
но не всё в лучшую сторону. Рассказали братья Рафаилу и о недавних крестьянских бунтах, о поджогах помещичьих усадеб и выразили мнение, что наступившее затишье не долго просуществует.
"Дело, как мне кажется, обстоит таким образом, - сказал Георг, когда женщины удалились. - Царская власть зашаталась, и хотим мы этого или нет,
с нею произойдёт то, что произошло с королевской властью во Франции".
"Да, - сказал Рафаил, - если к массе крестьян и рабочих относятся так же,
как к солдатам, то ничего хорошего ожидать не приходится. Приведу только один пример солдатской жизни.
Идём на обед, солдаты проголодались; подают щи с мясом, но с каким?! - всю жизнь помнить буду! Зачерпнул ложку щей - в ней червяк, выплеснешь, зачерпнул вторую ложку - в ней два червяка, ну а в третьей будут три! Что же делать? Выражать недовольство - не только бесполезно, но и смертельно опасно. Не есть вообще? - Но долго ли ты выдержишь? Остается только закрыть глаза и есть всё подряд. Думаю, что некоторые помещики кормят своих собак лучше, чем царь своих солдат.
Так захочет ли солдат защищать такую власть?"
Помолчали. "Да, - сказал Альберт, - будущее в тумане, но жить все-таки надо". "Конечно, - заметил Рафаил, - но как и с чего начать?" - и он глубоко затянулся своей любимой самокруткой из табака-самосада.
"Ничего, брат, всё с божьей помощью наладится, - заключил Георг, переглянувшись с Альбертом, и добавил: - Сейчас тебе необходимо расслабиться, хорошо выспаться, словом, несколько дней как следует отдохнуть, а потом уж будет видно".
Рассказал Рафаил братьям и о своем армейском друге;
о том, как они расстались и, конечно же, о своем кошмарном сне. Было уже позднее время, когда все отправились на ночной покой.
3
Первый удар
Действительно, Рафаил смог теперь полностью расслабиться и погрузиться
в атмосферу мирной, деревенской жизни. Но видя, как крестьяне, в том числе его брат с женой и сестра, ежедневно с утра до вечера трудятся в своих хозяйствах, он решил, что долго сидеть без дела было бы по меньшей мере безнравственно. "Да и что я обессиленный что ли? - подумал он. - Надо срочно искать работу; ибо не поможет мне и Бог, если я сам буду плох!"
Через несколько дней, под вечер, к Рафаилу, жившему у младшего брата, пришел Георг; вид у священника был серьёзный, взволнованный.
"Рафаил, - сказал он, - брат, присядь, возьми себя в руки и выслушай меня".
"Что-нибудь случилось?" - "Да!.." - "Очень плохое?" - "Очень. - сказал Георг, подавляя ком в горле. - Корабль, на котором плыл твой друг, ну... понимаешь... затонул!.."
Мертвенная бледность выступила на лице Рафаила, и на несколько минут он лишился дара речи. "Но может быть... это ещё... не точно?" - прошептал он в страшном волнении.
"К сожалению, брат, это правда. - сказал Георг. - Судно было старое, и, попав в шторм, оно быстро развалилось, будучи уже недалеко от места
назначения".
"Боже мой! - Простонал Рафаил. - Что же это?! Как же это?! Зачем...
такое?.." - и крупные слезы оросили мужественное лицо солдата.
"Ничего не поделаешь, брат, - сказал священник со вздохом, - такова наша жизнь. Крепись!"
"Да, вот ещё что, - добавил он, глядя на страдальческий вид брата. -
В воскресенье утром в нашей церкви состоится по моему решению заупокойная месса. Приходи!.. Помолимся за упокой души твоего друга и всех, разделивших с ним эту горькую чашу. Ведь это единственное, что мы ещё можем для них сделать".
"Это хорошо. Но... - заметил Рафаил сдавленным от горя голосом, - он ведь русский, а наша церковь..." "Бог един для всех народов", -- ответил Георг.
"Ну, что ж, братишка, - сказал священник, уходя, - я тебе сочувствую всей душой. Но сейчас для тебя будет лучше побыть наедине со своим горем,
его надо пережить, перестрадать".
Рафаил ушёл в свою комнату и в полном изнеможении сел у стола.
Душевные страдания доходили до физической боли в груди. Мысли бежали, смешивались, перегоняли друг друга. Снова и снова вставал вопрос о том, зачем, для какой великой цели происходят такие нелепые вещи? Человек должен был родиться, созреть, двенадцать лет тянуть лямку солдатской каторги и, вернувшись домой в расцвете сил, сразу же погибнуть. Неуж-то смысл
его жизни сводился только к тому, чтобы послужить царю? А есть ли вообще смысл жизни? Если да, то в чём он? Священник скажет, что смысл жизни состоит в служении Богу. Ну а как быть с теми младенцами, которые умирают, не успев ещё не только послужить Богу, но даже в какой-то мере познать Его? "На всё Божья воля, и человеку не дано её знать", - так многие говорят
и думают. Но ведь этим не уменьшишь горе и не смягчишь страдание.
"Да, - подумал Рафаил, - от судьбы не уйдёшь; и сам Бог не смог бы уберечь моего друга от гибели. Поэтому я прошу у Бога не того, чтобы Он уберег меня от ударов судьбы (это не возможно); а чтобы Он дал мне достаточно сил для преодоления этих ударов".
Придя к такому философскому заключению, Рафаил Гоф несколько
успокоил себя. Раз никто в наших бедах не виноват, раз они неотвратимы,
значит надо набраться силы-воли и не перечить судьбе.
Так он долго сидел у открытого окна, разбитый, опустошённый, пассивно слушал трели соловья, пассивно вдыхал запахи цветов. Его чувства как бы притупились; и все те прелести, которые ещё недавно вызывали у него восторг, вдруг как-то потускнели, поблекли, уступив место чему-то другому, пока что не вполне ясному.
На мессу пришло много народу; Рафаил сидел в первом ряду, серьёзный, спокойный. Молились, грустно пел хор, сопровождаемый органной музыкой, трогательно говорил священник... Рафаилу во всё это время чудилось, что он видит своего друга, но другим, каким-то легким, недосягаемым, стоящим где-то вверху и глядящим вниз, на него, Рафаила, спокойно и невозмутимо.
"Земля тебе пухом, Миша! Не забуду я тебя!" - подумал Рафаил, выходя из церкви.
4
Семейный совет
Был субботний вечер мая. Солнце, уставшее за свой трудовой день лелеять жизнь Зелёного луга, быстро катилось к западному горизонту, где и укрылось за тучками. "Быть непогоде. Послал бы Бог дождя", - думали крестьяне, смывая в банях свою недельную усталость и радуясь предстоящему воскресному отдыху. Да, люди после трудоёмких весенних полевых работ жаждали отдыха, а природа - животворной небесной влаги! И вскоре действительно появились тучи, небо потемнело, кругом засверкали молнии, грянули радующие сердце первые раскаты весеннего грома и - тёплый дождь хлынул ливнем в раскрытые объятия всего растительного мира!
Рафаил Гоф сидел один у раскрытого окна своей комнаты, не зажигая света, и курил свою самокрутку. Он с удовольствием вдыхал напоённый влагой свежий ночной воздух, вглядывался в темноту за окном, озаряемую время от времени яркими вспышками молний, и прислушивался к тишине, нарушаемой однообразным шумом дождя да временами отдалённым рокотом небесной канонады. О чём думал недавний солдат? Он не думал, а созерцал, как бы вглядывался в своё былое. События его личной жизни проходили, как в кинофильме, мимо него. Да, он был одним из актёров этого многосерийного фильма. Но хорошо ли, правильно ли он сыграл свою роль на этом отрезке жизни. "Я жил не как хотел, а как умел, - подумал Рафаил, - и нелепо было бы прикладывать свой сегодняшний опыт к событиям вчерашнего дня".
К утру дождь прекратился, а с восходом солнца природа, умытая и досыта напоенная обильным ночным дождем, радостно встрепенулась, улыбаясь навстречу новому дню.
Под влиянием лёгкого ветерка закивали ветки деревьев, приветствуя друг друга; зашептали листья, делясь радостями своей юности; раскрылись ласкаемые тёплыми солнечными лучами весенние цветы, чуть-чуть подрагивая своими нежными бархатисто-шелковистыми лепестками; и гомон птиц на разные лады возносил к небесам свой гимн любви и восторга.
Жители Зелёного луга, разодетые по-воскресному, тоже весёлые
и улыбающиеся, расходились после утреннего богослужения по домам.
Там и сям на улицах слышались радостный смех, веселые шутки, наставительные замечания стариков - блюстителей нравственной чистоты, приглушённые деловые советы; иные приглашали приятелей на кружку пива... Одним словом, весна и радость жизни были в разгаре.
А в этот же день в доме Альберта за обеденным столом братья Гоф держали семейный совет. Предстояло обсудить ряд жизненно важных вопросов.
Громом среди ясного неба явилось для Рафаила заявление младшего брата, что он решил эмигрировать в Аргентину, а своё хозяйство вместе с домом навсегда и безвозмездно передать в полную собственность Рафаилу. Нечего и говорить, что такое великодушие младшего брата очень тронуло Рафаила. Но тут же возникли и вопросы: почему? для чего? с какой целью? Ведь он, Рафаил Гоф, вовсе не желал устроить свои дела за счёт кого бы то ни было, тем более за счёт брата. Поэтому он сказал, глядя брату в глаза:
"Альби, я очень тронут тем, что ты сказал. Но я никогда не приму жертву... Понимаешь, я... не хочу, чтобы ты... ради меня... куда-то уезжал. Нет, это... просто невозможно".
Альберт с добродушной улыбкой посмотрел сначала на Георга, затем
на Рафаила и спокойно сказал: "Я, братишка, уезжаю не для того, чтобы сделать тебе подарок; а потому, что давно на это решился, живым свидетелем чему является наш старший брат".
"Тоскливо, - заметил Рафаил, - очень тоскливо. Недавно я потерял лучшего друга, теперь я должен потерять младшего брата".
"Вся жизнь, - заметил священник утешительным тоном, - от начала и до конца состоит из потерь. А наш Альбертик никуда не теряется, он только
уезжает в другую страну. При случае будем встречаться. Не так ли, Альби?" - добавил он, глядя на Альберта.
"Да-да, - подумал Рафаил, - с Мишей мы тоже собирались часто встречаться...".
"Как же ты, Альби, покидаешь родину, родных да и вообще?.."
"Родину говоришь? А ты, Рафаил, разве забыл, как наши предки сто лет назад покинули даже свою историческую родину!" - "Но то ведь была необходимость". - "А у меня не меньшая необходимость. Как я поставлю
на ноги своих детей при таком мизерном земельном наделе? Прикупить земли - средств нет и не будет, а на арендованной у русских помещиков-шкуродёров
не разбогатеешь. Вот и приходится искать выход из положения".
"Но как ты можешь быть уверенным, что в этой далёкой стране для тебя всё сложится хорошо?" "У меня, Рафаил, есть письменные контакты с этой страной. Там я сразу же получу готовую ферму с достаточным количеством земли: бери и трудись в своё удовольствие. Срок выплаты за ферму - двадцать лет. Но мы ведь ещё молоды, а там и дети подрастут. Так что с божьей помощью...".
"А не жаль ли тебе, Альберт, расставаться с этой страной, с родными местами, с людьми, с могилами наших предков?"
"Эх, Рафаил! Да разве ж я бездушный человек?! Люблю я и эту прекрасную природу, и русский и украинский языки, и музыку здешних песен, особенно когда их по вечерам распевают девчата хором, и этот народ с душою широкой и хлебосольной... Да что там!.. Однако от судьбы не уйдёшь".
"Да, вот ещё что. Ты спрашиваешь, брат, как я решился покинуть родину.
Да разве она у нас есть? Когда наши предки покинули Германию, они навсегда лишили родины не только себя, но и все свои будущие поколения. Ведь мы здесь немцы, а значит чужие. Русские помещики смотрят на хозяйственные успехи немцев в России далеко не дружелюбно; и один Бог знает, во что это может ещё вылиться. Теперь представь себе, что наши потомки когда-либо вернутся в Германию. Будут ли они там признаны своими, немцами? -
нет и нет! Сочетая в себе лучшие элементы немецкой и русской культуры, они неизбежно будут восприниматься там как русские, а следовательно, как чужие со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я пока не знаю, кем нас будут считать в Аргентине, да это, пожалуй, и не самое важное. Была бы только возможность мирно жить и честно трудиться, а всё остальное, даст Бог,
приложится. Скорее всего, что там наша немецкость со временем и вовсе исчезнет; думаю, что и здесь этого не миновать".
"Итак, - сказал Георг, - с этим вопросом всё ясно. Теперь постарайтесь передачу имущества из одних рук в другие оформить юридически".
"Да, с этим надо поторопиться", - заметил Альберт.
Священник помолчал, посмотрел на братьев, затем спросил: "Как вам нравится семья Буч?" "Нормальная семья, - заметил Альберт. - Люди они работящие, в дурных делах не замешаны, ведут себя вполне достойно".
"Ну, я их знал ещё детьми. Прошло много лет... Что я могу сказать?" - ответил Рафаил на вопросительный взгляд старшего брата.
"Дело в том, - продолжил Георг, - что их старший сын, Яков, просит руки нашей Маргариты. Вот я и хочу знать ваше мнение".
"Но этот вопрос должна решать прежде всего сама Маргарита", - сказал Рафаил, взглянув на сестру.
"Оно-то так, - возразил священник. - Но девушке самой решать такой важный вопрос не легко; родителей у неё нет, а мы, старшие братья, за её будущее
в ответе".
Когда Маргарите предложили высказать своё мнение, она, покраснев и опустив глаза, сказала, что ничего против Якова Буча как будущего жениха не имеет.
"Ну, с Маргаритой всё ясно, - сказал Георг и добавил: - У тебя, Рафаил, теперь же будет, хотя и небольшое, однако своё хозяйство. Но хозяйство без домохозяйки как-то не мыслится. Надо бы этот вопрос тоже решить и ещё до отъезда нашего младшего брата. Ведь Альберту тоже будет приятно увидеть тебя счастливым".
"так-то так, - сказал Рафаил, - но я ещё свою любовь не нашёл, да и...
не до этого мне было". "Если будешь делать ставку на любовь, - возразил Георг, - то её, быть может, придётся очень долго искать. А ведь тебе уже тридцать лет".
"И что же предлагает мне господин священник?" - спросил Рафаил
с усмешкой, взглянув на старшего брата.
"А вот, что, - ответил Георг. - У жениха нашей Маргариты есть сестра, Альбертиной зовут. Это молодая, симпатичная, хозяйственная брюнетка
небольшого роста (Бучи все небольшого роста). Правда, у неё есть двухлетняя дочка, Марта". "Значит она вдова!" - воскликнул Рафаил в изумлении, вспомнив предсказание попугая.
"Да, - заметил священник спокойно, - и в этом нет ничего зазорного.
Два года назад её мужа (он был хороший человек) ударила лошадь в живот...
Её приданым будет не только двухлетняя дочь, но и хозяйство, нажитое
с прежним мужем. Так что ты получишь не только хозяйку в дом, но и объединишь два хозяйства".
"И в придачу ещё готовую дочку!" - съязвил Рафаил.
"Дочка подрастёт, помощницей будет", - заметил Георг примирительно.
"Ну, что ж, братишки, я вижу, что вы хотите мне добра, за что очень вам благодарен. Но мне необходимо подумать, присмотреться... Словом, поближе
познакомиться с будущей невестой", - сказал нерешительно Рафаил.
"Это правильно, - заключил Георг. - Но будь решительней и не забывай, что нашему Альберту скоро в путь".
Неожиданно на Рафаила свалилось множество хлопот: все заботы младшего брата по хозяйству теперь переходили к нему; были определённые проблемы по документальному оформлению факта передачи собственности из одних рук
в другие; надо было войти в близкие контакты с семьёй Буч и самой Альбертиной как будущей невестой... Дел стало много, а время пролетало быстро.
"Что же, - думал он, испытывая приятную усталость в теле после очередного трудового дня, - дела складываются не плохо: семья, хозяйство,
работа, заботы. Разве не этого я желал? А женщина она действительно вполне порядочная!"
Вскоре подоспел и день свадьбы. Решено было сыграть двойную свадьбу: Рафаила Гофа с Альбертиной Буч и Якова Буча с Маргаритой Гоф.
На свадебное торжество были приглашены родственники, соседи и самые близкие друзья и приятели. Сам свадебный день выдался тёплый, ясный,
безоблачный, что, по мнению пожилых людей, предвещало безоблачные взаимоотношения между самими молодоженами. И, забегая вперёд, можно сказать, что свою жизнь эти две пары действительно прожили в дружбе
и согласии. Ещё предсказывали, что двойное родство семей плохо кончится.
И надо же! Во время какого-то эпидемического заболевания, унесшего на юге Украины немало жизней, Яков с Маргаритой почти одновременно умерли, оставив сиротами двух дочерей и троих сыновей. Этих детей разобрали
меж собой близкие родственники. Один из сыновей Якова и Маргариты Буч, Рафаил, проявил особые способности в учёбе и увлекся военным делом; став офицером, он женился в Москве, и на этом все следы его были потеряны.
После свадьбы в жизни Рафаила Гофа началась новая эпоха, эпоха семейной жизни со всеми вытекающими из неё радостями и горестями, заботами и хлопотами. Альбертина вместе с её приданым была перевезена
в теперь уже собственный дом Рафаила, где и вступила в права молодой хозяйки. Рафаилу же было приятно осознавать, что после трудового дня его встретят дома ласковая жена и шаловливая приёмная дочурка. Одно только огорчало: быстро приближавшийся день расставания с младшим братом.
Вместе с Альбертом готовились к отъезду в Аргентину несколько семей Зелёного луга. Из соображений большей безопасности и чтобы было веселей
в долгой дороге, решили ехать все вместе. Предполагалось и там, уже на новом месте, селиться по возможности ближе друг к другу. И конечно же все страшно волновались; а чем ближе был день отъезда, тем больше росло и нервное напряжение как у отъезжавших, так и у провожавших родных и друзей.
Наконец, пришел решающий день. Погода стояла тёплая, солнечная; лишь лёгкий ветерок, насыщенный запахами садов и лугов, слегка шевелил листву деревьев. На центральной улице возле церкви расставили столы
с яствами, пивом, винами; появилась и музыка. Люди, серьёзные и без ненужного многословья, приходили и рассаживались вокруг столов. Явилось по сути дела всё взрослое население Зелёного луга. Одни провожали родственников, другие - соседей, одни провожали друзей, другие - просто хороших приятелей.
И началось то пиршество, которое бывает, когда прощаются друг
с другом добрые друзья, не знающие, удастся ли им ещё раз в этой жизни встретиться.
Поднимали тосты, желали отъезжающим счастливого пути и успехов
в новых жизненных условиях; и все настоятельно просили незамедлительно сообщать о своих успехах или, помилуй Бог, неуспехах...
Но вот пришла, как в таких случаях водится, и пора песен. Кто-то запел
тихо, нерешительно. Другой подхватил, и мелодия стала громче, решительнее, призывнее. И вот уже подхваченная дружным и многоголосым хором собравшегося люда, она, песня, то нежно-трогательная, то
возвышенно-торжественная, благозвучными волнами несётся, ширится,
разливается по окрестностям Зелёного луга, потрясая взволнованные души людей и не оставляя равнодушным ни старого, ни малого. И казалось
в этот миг, что не только люди, но и птицы, и деревья, и даже сочные луговые травы, щедро украшенные благоухающими полевыми цветами, приумолкли, внимая чему-то для них неслыханному и как бы умиротворяющему.
Пели песни грустные, прощальные. Пели на немецком, русском
и украинском языках. Да... Одни пели, другие тихонько плакали, третьи - рыдали. Но когда заиграли старинный марш "Тоска по родине" и мужской хор запел под эту трогательную мелодию:
"Прощайте, братья и сестры!
Мы уезжаем из Москвы.
Прощайте, братья и сестра!
Мы уезжаем навсегда!", то это явилось той каплей, которая переполнила взволнованные сердца людей, и никто уже не был в силах удержаться от слез или рыданий. Ведь прощались люди с родными, друзьями, добрыми
приятелями; люди, уезжавшие в далёкую неизвестность,
и уезжавшие вне всякого сомнения навсегда...
На другой день рано утром у назначенного сборного пункта священник Георг благословил всех отъезжавших. Опять были слышны прощальные
и напутственные слова и... слезы, слезы... А как иначе?
В последнюю очередь Георг подошёл к семье брата, благословил всех
и затем - сердце ведь у священника тоже не каменное - обнял Альберта. Плечи у Георга затряслись, и он разразился потоком горчайших слез. Здесь же стоял
и Рафаил. С тоской и невыразимой сердечной болью смотрели старшие братья на младшего, а он на них. Всякие слова сочувствия или сожаления становились в этот момент излишними, ибо выражения их лиц, их взгляды, их слезы, наконец, говорили достаточно, говорили о многом - говорили обо всём!..
Когда обоз с отъезжавшими двинулся в путь, провожавшие долго смотрели ему вслед, махали руками, платками, фуражками. Лица у людей были взволнованные, усталые. Рафаил Гоф тоже стоял и грустно смотрел вслед исчезавшему за горизонтом обозу, и в мыслях его вдруг прозвучало:
"Тяжёлое расставание - последняя встреча...". Он молча взял старшего брата под руку, и они медленно удалились.
5
Прелести
и горести
мирной жизни
Проводив младшего брата в далёкий путь, Рафаил Гоф смог теперь всё своё внимание сосредоточить на проблемах семьи и хозяйства, и дел в этом плане было невпроворот.
В саду и на огороде, в поле и на лугу, в хлеве
и на сеновале - везде была нужна умелая хозяйская рука.
Надо было хорошо разбираться и в вопросах пасеки, и в таком, казалось бы, простом хозяйском деле, как правильное содержание и кормление домашних животных. Приходилось набираться опыта по борьбе с сельскохозяйственными вредителями и сорняками, а также выработать в себе точный глазомер по определению очерёдности проведения той или иной сельскохозяйственной работы. Все эти проблемы как бы разом свалились на плечи Рафаила, и он без устали работал над их разрешением, радуясь каждому своему успеху.
Между тем пришло письмо от Альберта, который сообщал, что, хотя и было боязно плыть через океан, всё прошло благополучно. Семья Альберта
получила, как и было обещано, ферму и сразу же приступила к работе.
Климат там очень теплый; почва плодородная, с водой проблем нет.
Всей семьей изучают новый язык и вполне успешно. Далее Альберт сообщал, что переселенцы из Зелёного луга и на новом месте стараются держаться вместе и что никто из них не жалеет о прошлом; хотя ностальгии, видимо, не избежать.
"Ну, слава Богу! - сказал Рафаил, прочитав это письмо. - Они живы и нормально устроились. Значит есть надежда, что когда-нибудь мы снова
встретимся. Слава Богу!" (О вы, надежды, как вы обманчивы!)
М-да. Счастлив тот человек, который не только верит в счастье,
в торжество добра, но и всеми своими делами и помыслами стремится приблизить их, сделать их в какой-то мере ощутимыми и не только для себя, но и, что особенно важно, для другого - для ближнего! Легче такому человеку живётся, легче он преодолевает удары судьбы, легче, наверное, ему и умирать, ибо он сделал, что мог, и совесть его чиста.
За ежедневным напряжённым трудом Рафаил и не заметил, как подоспела благодатная украинская осень со своими щедрыми дарами: созрели
и ждали своевременной уборки и золотые колосья пшеницы, и тяжёлые гроздья сочного винограда, и благоухающие краснощёкие яблоки, и клубни рассыпчатого золотистого картофеля. Первый урожай со своего собственного хозяйства удался на славу, и это было приятно, ибо вселяло надежду на будущее, как бы окрыляло.
Убрав по-хозяйски все плоды своего нелёгкого труда, Рафаил Гоф смог теперь несколько расслабиться, подвести некоторые итоги и конечно же внести определённые коррективы в свою деятельность на будущий год. Между тем осень шла своей твёрдой поступью; и запоздалые жёлтые листья, срываемые порывами ветра с деревьев, вращались и кружились хороводами, совершая свой грустный заключительный танец.
Но вот начались и дожди, которыми природа как бы оплакивала ушедшую золотую осень. Слякоть, холодный ветер да пасмурное осеннее небо создавали и соответствующее настроение у людей, понуждая их больше сидеть у камина, размышлять о счастье, о богатстве, а то и о смысле жизни или своей собственной недалёкой осени - словом, кто на что способен.
Мечтал и Рафаил Гоф, мечтал о сыне, о наследнике.
Наконец, надоел природе её тоскливо-траурный наряд,
и она начала переодеваться, преобразовываться. Появились первые, ещё робкие, мелкие снежинки, которые, игриво кружась и обгоняя друг друга, медленно опускались на ещё тёплую землю. Затем снежинки становились крупнее, увесистее, и вот уже большие, мягкие хлопья снега равномерно опускаются на землю, одевая вчера ещё серую, мрачную природу белизной, свежестью и светом. А тут ещё и морозец поддал, небо очистилось, выглянуло солнышко, яркое, но уже не греющее. Скрипит снег под ногами прохожих, сверкает искрами под солнечными лучами до боли в глазах. Куда ни глянь, всё покрыто белейшим ковром, а деревья, строгие и молчаливые, разодеты и разукрашены, словно невесты под венцом. А чего стоит воздух в это время!
Морозный, ядрёный, пахучий... Дышишь - не надышишься!
Подходили и с восторгом ожидаемые на селе зимние праздники: Рождество да Новый год; и начались предпраздничные волнения, хлопоты, приготовления. А настроение у каждого радостное, приподнятое, будто подбадриваемое самим батюшкой-морозом, который, к этому времени покрепчав, украшал оконные стёкла причудливыми рисунками и вензелями да румянил щёки резвившихся на улицах мальчишек.
В новогодний вечер Рафаил с Альбертиной только и успевали принимать жителей Зелёного луга, ходивших весёлыми группами по домам с песнями, шутками, поздравлениями и пожеланиями счастья в новом году; некоторые даже стреляли под окнами холостыми патронами, что придавало празднеству особый эффект.
Проводив очередную весёлую группу поздравлявших, Рафаил повременил у калитки дома, прислушался, присмотрелся. Погода стояла тихая, морозная. Над домом висела, разливая свой чудный серебристый свет, полная луна. На высоком куполе тёмно-синего неба ни облачка, а в глубине его - мерцающие и как бы перемигивающиеся звёзды.
"Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит", - вспомнились Рафаилу слова песни, которую не так давно пел его друг. "Да, - подумал он, вдыхая полной грудью морозный воздух, - новогодняя ночь прекрасна. Но каким будет и что принесёт нам сам новый год?"
Настал февраль, когда, как принято считать, зима по силе морозов достигает своего апогея. И в один из этих дней Альбертина осчастливила своего мужа сыном, которого Рафаил, не могший забыть своего друга, назвал Михаилом. Трудно описать счастье, посетившее Рафаила Гофа. О счастье, как ты, однако, изменчиво! В том-то и дело, что счастье только посетило Рафаила, но не задержалось надолго, и вскоре ему пришлось своего первенца похоронить.
Да, велика была боль утраты; тяжёлым был новый, немилосердный удар судьбы. Но это не сломило дух недавнего солдата: склонился он, как говорится, да не сломился. Напротив, он нашёл в себе достаточно физических и душевных сил, чтобы не только не пасть духом, но, наоборот, с верой и надеждой идти вперёд. А вскоре в Зелёный луг пришла новая весна, и вместе с ней явились новые (а по сути дела старые) крестьянские заботы.
За повседневным трудом быстро и незаметно протекает время, вместе с ним зарубцовываются раны и утихает душевная боль; и глядь, а на жизненном горизонте уже появляются новые светлячки надежды. Что ж, такова жизнь!
Без особых приключений промчалась новая зима и настал март тысяча девятьсот девятого года, возвестивший о приходе очередной весны. Природа Зелёного луга начала пробуждаться от зимней спячки: там, где ещё совсем недавно расстилался сплошной белый покров, стала пробиваться молодая зелёная травка, и потянулись к весеннему теплу и свету первые полевые цветы, нежные, трепетные; по дворам заголосили петухи, загоготали гуси, зачирикали воробьи, а из-под небесной синевы уже лилось нежное пение невидимых жаворонков - словом, новая жизнь вступала в свои права!
И вот в эти-то дни очередного возрождения природы Альбертина опять осчастливила своего мужа, но на сей раз дочерью. Девочку назвали Анастасией. А так как это имя слишком длинное, то все скоро стали называть её просто Анютой. Обрадовавшись появлению наследницы, Рафаил осознаал и всю серьёзность своего нового положения как отца. Ведь теперь он был в ответе за новую жизнь, за жизнь своего собственного ребёнка, за его будущее. Но это в свою очередь означало, что отныне он должен был все свои действия, поступки и цели с необходимостью подчинять так или иначе этому новому положению вещей.
С рождением дочери забот в семье Рафаила Гофа конечно же увеличилось, но жизнь в целом протекала спокойно, однообразно. Дочурка Рафаила, круглолицая, тёмно-русая, с большими тёмно-серыми глазами, росла девочкой смышлёной, радуя своих родителей.
Уже с раннего детства Альбертина стала приучать свою младшую дочь к посильной физической работе: подмести пол на кухне, вымыть посуду после обеда или поглядеть за гусятами на лугу - и Анюта не только безропотно, но и с любопытным детским удовольствием выполняла эти поручения матери,
Хотя Рафаилу Гофу и приходилось ежегодно арендовывать значительный участок земли у помещика (разумеется, на кабальных условиях), семья его жила безбедно, зато и трудился он с Альбертиной, не покладая рук. Трудности, однако, возникали во время посева, сенокоса или уборки урожая, когда своих рабочих рук не хватало, и тогда приходилось нанимать подмогу со стороны. На этой почве Рафаил сдружился с парнями одной украинской семьи из соседней русской деревни. Каждый раз, когда наступал период какой-либо большой и срочной работы, Рафаил приглашал, разумеется, за соответствующее вознаграждение, братьев Мельсуповых*. Рафаилу и Альбертине эти ребята (их было четверо) понравились; своей старательностью и неподкупной простотой, своей непритязательностью они производили очень благоприятное впечатление на окружавших. Когда, бывало, Альбертина спрашивала: "Шо вам, хлопци, зварыть? Шо б вы хотилы на обид?" "Та зварить мэльсуп", - отвечали они (имелся в виду суп, приготовляемый из жареной муки). Отсюда
они и получили прозвище Мельсуповых. В свою очередь и братья Мельсуповы полюбили Рафаила Гофа, как родного отца, называя его ласково "дядько Рафаил". Эти ребята хорошо знали и не раз на практике в том убеждались, что
в затруднительных случаях, например, когда кто-то из них собирался жениться, они могут обратиться за материальной помощью к дядьке Рафаилу и получить от него совершенно безвозмездно муки, мяса, масла и прочих необходимых для данного случая продуктов. "У них нужда, и было бы большим грехом с моей стороны не оказать ребятам посильную помощь", - говаривал Рафаил обычно, отвечая на удивлённые вопросы соседей, которые были слишком скупы для подобных дружеских жестов.
Братья Мельсуповы были хорошими музыкантами, игравшими на духовых инструментах; и Рафаил Гоф был до глубины души тронут, когда в новогоднее утро тысяча девятьсот четырнадцатого года они с весёлой музыкой пришли поздравлять дядьку Рафаила и его семью.
Да, то был хороший день. Люди радовались, веселились, желали друг другу всевозможных благ; и никто не подозревал, что надвигается мировая катастрофа.
Однажды Рафаил с особым усердием работал в поле, как вдруг к нему примчался верховой с повелением собираться всем мужикам в определённом месте, ибо началась война. Да, то началась первая мировая бойня народов, беспощадная и бессмысленная.
"Боже мой! Опять!.." - подумал Рафаил и сел в свою повозку. Он ведь уже отдал царской армии двенадцать лет своей жизни, но тогда он был молодой, холостой. А теперь, когда у него семья, маленькая дочь... А на кого оставить хозяйство? Ведь оно захиреет...
Альбертина заметила, глядя в окно, что лошадь вместе с повозкой вошла во двор, но мужа почему-то нет. Она вышла и увидела, что её муж лежит в повозке без сознания, изо рта пена... Сообразив, что это эпилептический приступ, она тотчас села в ту же повозку и помчала больного к известному
в тех местах старику, славившемуся умением народными средствами и методами лечить такие заболевания, перед которыми медицина была (а зачастую и ныне остается) бессильной. Старик, не раз встречавшийся
с подобными проблемами, приложил больному чуть ниже затылка маленькое механическое устройство, поставив на это место предварительно медицинскую банку, нажал в нем на соответствующую кнопку, и шесть небольших режущих ножей одновременно пробили кожу больного; затем он дважды поставил на это же место медицинскую банку - для отсоса крови. На этом процедура лечения была завершена, и Рафаил Гоф до конца дней своих был избавлен от этого ужасного (да и по ныне не излечимого) недуга.
6
И снова
в бой
И потянулись бесчисленные массы крестьян на войну, чтобы превратиться в пушечное мясо; на войну, им не понятную и не нужную.
И множество крестьянских хозяйств, лишившиеся рабочих рук, были обречены на захирение. И в то время, когда поля мировой бойни народов обильно поливались человеческой кровью, крестьянские хозяйства поливались слезами обессилевших от непосильного труда женщин-крестьянок, которым уже не суждено было увидеть своих отцов, мужей или сыновей. А ненасытный молох войны требовал всё новых жертв и не только человеческих: росли,
как грибы после дождя, всевозможные поборы с населения, и жизнь простого человека становилась всё более невыносимой. Да, очень тяжёлым был крест, который пришлось тогда российскому народу несть, и это не могло
не способствовать ускоренному продвижению страны
к революционному хаосу. В этом невиданном до сих пор по своим масштабам
и по своей жестокости побоищу на стороне Российской империи участвовало триста тысяч российских немцев, среди которых был, разумеется, и Рафаил Гоф. Только при штурме неприступной турецкой крепости Эрзурум их полегло смертью храбрых до сорока тысяч человек.
Недурно, стало быть, послужили матушке России немцы российской диаспоры (и, как известно, не только на полях войны), за что и были щедро "вознаграждены" царём Николаем Вторым. Уже в годы первой мировой войны российских немцев огульно обвинили в измене родине и сотрудничестве
с германскими оккупантами. В результате на немецкое население обрушились репрессии и прямые погромы.
Прямой геноцид немецкого населения начался, как известно, в западных областях России. Так, в феврале тысяча девятьсот пятнадцатого года двести тысяч немцев Волынской и Бессарабской губерний были полностью лишены имущества и (как враги народа) сосланы на Урал и в Сибирь, где лишь немногим из них удалось выжить. Прямая травля российских немцев разрасталась; и не избежать бы всем им сибирской ссылки, но, как говорится, не было счастья, так несчастье помогло. Вскоре Николай Второй был свергнут, и вопрос о депортации российских немцев в Сибирь как будто отпал сам собой, но лишь до следующей грозы... Ведь у них на роду было написано, что они, несмотря на все свои старания, были (да и ныне остаются) изгоями. Н-да! Горько, но справедливо в данном отношении гласит народная мудрость: правда истомилась - лжи покорилась.
Прошло примерно два года после начала войны, и Рафаил Гоф вернулся домой живой, но полуоглохший после контузии. Итак, человек отдал целых
четырнадцать лет служению российской армии. И кто знает, чем бы всё закончилось, если бы не контузия. Ведь недаром говорят: "Нет худа без добра". Хоть полуглухой, но живой вернулся Рафаил домой, и семья вновь обрела мужа, отца, кормильца, хозяина - словом, свою естественную и единственную опору, чему могли позавидовать многие другие семьи.
А война между тем продолжалась; и тысячи молодых парней ежедневно покидали родные места, чтобы где-то и кого-то убивать и в конце концов самим сложить свои головы, не зная толком, ради чего.
Узнавши о счастливом возвращении Рафаила Гофа с войны, начали наведываться приятели, знакомые; стали расспрашивать о войне да и сами рассказывать... С острой болью в душе слушал Рафаил Гоф рассказы о погромах и репрессиях, проводившихся царскими властями против немецкого населения прифронтовой полосы; и вспомнились ему слова эмигрировавшего в Аргентину младшего брата о том, что у нас, российских немцев, родины нет.
Отвечая на вопросы мужиков о ходе и возможном исходе войны, Рафаил нарисовал довольно мрачную картину. Конца войне не видно. Армия испытывает постоянный дефицит в оружии, боеприпасах, продуктах питания, фураже. И только в людях нет дефицита: всё новые и новые массы несчастных солдат отправляют на неминуемую смерть. Сутками, неделями, месяцами люди лежат в окопах под дождем и холодом, голодные, усталые и обозлённые от
полнейшей безнадёжности. Растёт всеобщее недовольство не только ужасными условиями войны, но и самой войной. Армия морально разлагается, и этому
в значительной мере способствует пропаганда большевиков. Ведь они призывают к братанию между солдатами противоборствующих сторон,
к прекращению мировой войны путём свержения правительств всех воюющих стран, к уничтожению частной собственности как источника всякого зла; и это они называют мировой социалистической революцией. И нельзя не заметить, подчеркнул Рафаил, что солдатам, страшно уставшим от этой войны, такая постановка вопроса нравится. Тем более, что большевики умеют выдвигать на первый план выгодные для себя и привлекательные для недовольных масс лозунги типа: мир, хлеб, свободу народу; землю крестьянам; заводы и фабрики рабочим. "А ну их совсем с их обещаниями! - прибавил он. - Ведь, как говорят, лучше синица в руках, чем сокол в облаках. Большевики слишком много обещают; но кто много обещает, тот мало даёт. Возьмите хотя бы то, что они обещают землю крестьянам, а сами выступают за уничтожение всякой частной собственности", - заключил Рафаил свою речь.
Говорят, что человеку совсем не много нужно, чтобы почувствовать себя счастливым. Так именно и произошло с Рафаилом Гофом. Да, он наполовину потерял слух. Но разве это сопоставимо с потерей жизни? Ведь он вернулся домой, к семье и вновь получил возможность пахать землю, сеять хлеб и убирать урожай, вдыхать запахи трав и свежескошенного сена, растить дочерей, строить планы на будущее... Образно говоря, он хотя с коня и упал, но образ человеческий не потерял.
Особенно радовала Рафаила своими отличными успехами подраставшая Анюта, умевшая уже штопать и прясть, вязать и вышивать, а также знакомилась с искусством шитья, что, разумеется, имело неоценимое значение для крестьянской жизни, в особенности в то тяжёлое время. Обладая великолепным музыкальным слухом и прекрасным голосом, Анюта начала учиться играть на фисгармонии и участвовать в церковном хоре, где вскоре стала первой певицей.
И сравнивая теперь всё это со своей недавней окопной жизнью, полной лишений и смертельной опасности, Рафаил чувствовал, как какое-то тихое, нежное чувство умиротворения возрождалось в его сердце, чувство, граничащее с какой-то глубинной, невыразимой словами благодарностью.
И с новым рвением вчерашний боец, а теперь уже инвалид войны принялся за восстановление своего хозяйства, сильно захиревшего за время его вынужденного отсутствия.
Но недаром говорят, что человек предполагает, а Бог располагает; и благие устремления Рафаила Гофа, как и многих ему подобных, были вскоре сметены событиями, которые сопоставимы разве что с таким человеческим бедствием, как чума.
В тысяча девятьсот семнадцатом году до Украины ещё только доносились раскаты революционного взрыва, потрясшего Россию. Тем не менее это сразу же породило противоречивые настроения в украинском обществе: радовались надвигавшимся событиям те, кто рвался к власти и к чужому добру;
и в уныние приходили все более или менее имущие люди, которым было что терять. Но уже в тысяча девятьсот восемнадцатом году на золотую, до сих пор экономически процветавшую Украину, обрушился с невиданной силой настоящий шквал социальных потрясений, полностью парализовавших всю её мирную жизнь. С особой жестокостью здесь разбушевалось пламя гражданской войны, в процессе которой происходила частая смена властей; и каждая новая власть несла с собой насилие, грабёж, смерть. Расстрелы мирных людей без суда и следствия стали обычным явлением. Наибольшее рвение в этом деле проявили, как известно, анархисты во главе с головорезом Махно и большевики, "от имени революции" и в каком-то дьявольском упоении уничтожавшие массы ни в чем не повинных людей: украинцев, немцев, евреев, русских - словом, всех "богатеев", у которых было чем поживиться. Вооружённые до зубов новоявленные блюстители порядка могли кого угодно объявить классовым врагом и тут же поставить к стенке. Правильно говорят: грубая сила приходит - правда в дверь выходит.
По просторам Украины в то лихолетье рыскали, как стаи голодных волков, разношёрстные бандитские отряды, и жизнь каждого мирного человека находилась в постоянной смертельной опасности.
Однажды такой отряд, предводимый неким Урсуловым, нагрянул в Зелёный луг. Бандиты согнали всех мужчин Зелёного луга в одно помещение, на которое нацелили пулеметы. Рафаил Гоф был тоже среди этих несчастных.
"Боже, - думал он, - на войне ты меня уберёг от смерти. За что же здесь!.." Вдруг он услышал: "Дядько Рафаил!" - перед ним стоял Иван Мельсупов, тоже находившийся в этом отряде. "Тебе здесь не место, иди домой", -
сказал он, освобождая Рафаила от смерти, уже смотревшей ему в глаза.
Нечего и говорить, с каким удивлением и с какой завистью смотрели на удалявшегося Рафаила мужики, жизнь которых, по всей видимости, была обречена.
Но не домой, не к семье поспешил Рафаил Гоф. Ему были чужды самодовольство и эгоизм. Будучи от природы человеком добрым и отзывчивым, он не хотел, просто органически не мог допустить, чтобы все эти люди просто так, ни за что и ни про что погибли. Надо было срочно, тут же что-то предпринять. Но что? и как? Что он, один, может предпринять против целой своры хорошо вооружённых бандитов? Говорят, что в простых сердцах Бог почивает и человеку путь озаряет. Мудрая мысль осенила Рафаила Гофа немедленно, и он чуть ли не бегом направился к священнику.
"Ни минуты нельзя ждать! Людей надо спасать немедленно!" - заявил он священнику дрожащим, но категорическим голосом; при этом лицо его
выражало спокойную и непоколебимую решимость. "Но как это сделать?" - спросил растерянный священник. "Прикажи выставить на стол всё церковное вино; мы же с тобой пойдём и пригласим бандитскую верхушку на пир, - заявил Рафаил решительно, - угостим их и уговорим освободить невинных людей. Это единственный шанс, который нам с тобой Бог послал, и мы его должны... Просто обязаны... Чего бы это ни стоило!" - прибавил он быстро и в сильном волнении.
А через несколько дней, в воскресенье, в местной церкви состоялась месса благодарности Богу за чудесное избавление зеленолужских мужиков от
неминуемой смерти. Рафаил, со спокойным выражением лица, с глубокими морщинами на высоком лбу, устремив взгляд своих больших тёмно-серых глаз куда-то вдаль, слушал благоговейно богослужение и думал: "М-да-а. Не случись этот Иван Мельсупов, сегодняшнее богослужение было бы посвящено невинно убиенным. Выходит, правильно говорят: не имей сто рублей, а имей сто друзей". - И опять невыразимое чувство радости и какой-то чуть ли не осязаемой благодарности словно молнией пронзило его душу, когда он, высокий, крепкий, но уже украшенный преждевременной сединой, широкими равномерными шагами направился из церкви домой. "Что это, Господи?" - подумал Рафаил, и лицо его озарилось добродушной улыбкой. А кругом жизнь, как ни в чем не бывало, шла своим чередом:
и жаворонки пели, и дети галдели, и домохозяйки делились своими новостями, и мужики обсуждали свои хозяйственные проблемы... Да будет так всегда!
Часть вторая
Обездоленные
7
Итак, на Украине начал устанавливаться новый, советский порядок с его революционными призывами уничтожить всякое угнетение на земле, с его демагогическими обещаниями светлого будущего для всех угнетённых
и обездоленных и - с его невиданной жестокостью и чудовищной
бесчеловечностью. Да, мягко коммунисты стелили, когда рвались к власти, зато, ох, как твёрдо пришлось оболваненным коммунистической болтовнёй массам спать, когда власть всецело захватили большевики.
На базе национализации земли, скота, инвентаря, хозяйственных и жилых помещений у помещиков и зажиточных людей - начали организовывать
сельскохозяйственные коммуны, которые очень скоро обнаружили свою полную экономическую неэффективность; одновременно так называемые продотряды, руководствуясь государственной политикой военного коммунизма, под метлу очищали амбары обыкновенных крестьян, не оставляя им даже посевного зерна. Такое "хозяйничание" "народной" власти вело
к катастрофическому падению сельскохозяйственного производства: для чего сеять зерно, выращивать скот, если всё это нагло и совершенно безвозмездно забирает власть? Одним словом, сельский труженик, "освобождённый" не только от своей земли, но и от результатов своего труда, мог теперь так охарактеризовать своё незавидное положение: "Небо в тумане, земля в обмане, пусто в кармане". А чем жить?
Теперь, когда уже не было помещичьего землевладения, Рафаилу Гофу негде было арендовывать землю для ведения своего хозяйства; имевшегося же у него небольшого клочка земли было далеко не достаточно для существования семьи. А если ещё учесть грабительскую политику военного коммунизма... Вот и пришлось ему волей-неволей пойти в сельскохозяйственную коммуну. Что ж, приходится вертеться, коли некуда деться.
Некоторые из старых приятелей Рафаила принципиально не шли
на работу. Они пропивали свои небольшие сбережения и ждали... Чего ждали? - падения Советской власти. Они всерьез уверяли Рафаила, что, согласно газетам и существующим слухам, коммунистическая власть скоро падёт, а потому бессмысленно на неё работать.
"Вы верите слухам и газетным речам, а я - своим глазам, - возражал им Рафаил. - От того, что вы не работаете, Советская власть не падёт; но подумайте, что будет с вами и вашими семьями, когда ваши сбережения придут к концу".
Жестокий по своей сущности и нелепый по своей бесперспективности социальный эксперимент, называемый военным коммунизмом, довёл страну до экономического краха. Слишком много дров успели большевики за короткое время наломать; ну а уж если первый камень криво в землю врос, то и вся стена, как говорится, пойдёт наперекос. И вот, чтобы хоть как-то поправить сложившееся тяжёлое экономическое положение в стране, им, большевикам, пришлось на некоторое время "отступить". С этой целью политика военного коммунизма была в тысяча девятьсот двадцать первом году заменена так называемой новой экономической политикой (нэп). Теперь крестьянин вновь получил право владеть землёй и производить продукты для рынка при условии уплаты им государству твёрдо установленного налога. Это создавало для крестьянина экономический стимул: чем больше он создаст продуктов,
тем больше ему останется после уплаты твёрдого налога. Теперь опять заработал частник, и сельское хозяйство вновь пошло на подъем.
Наладились дела и у Рафаила Гофа. Настроение у него поднялось, появились новые надежды, планы... своё хозяйство!
Работай, старайся и - владей продуктами своего труда! Чего же ещё желать крестьянину?! Не приключилось бы только опять чего...
В труде, надеждах и тревоге
Промчались долгие года,
И неожиданно, ей-богу,
Гляди - Анюта расцвела!
Она цвела, и расцветала,
И хорошела на глазах,
И солнце ясное играло
В её задумчивых очах!
Да, именно в эти суровые годы, в буквальном смысле полные ежедневной борьбы за существование, Анюта и сформировалась как девушка, как человек, как личность. Она была среднего роста, имела прекрасную, гибкую фигуру. Круглолицая, со строго очерченными губами, небольшим прямым
носом и ямочками на щеках, украшенных ярким румянцем; узкие тёмные брови на высоком белом лбу и большие темно-серые глаза, глядевшие доброжелательно, пытливо и немного грустно; и, наконец, длинная темно-русая коса - вот и все её скромные, природой данные физические украшения.
Характером Анюта была девушкой очень спокойной, уравновешенной, любознательной и в какой-то мере смело-решительной, что, по-видимому, было следствием формирования её характера в тех далеко не простых жизненных обстоятельствах. Она читала священные книги, ходила регулярно в католи- ческую церковь, с удовольствием участвовала в церковном хоре. Обладая сильным и высоким исполнительским голосом серебристого тембра и довольно широкого диапазона, Анюта любила петь между делом песни: немецкие, русские, украинские; а в свободное от работы время - с увлечением играть
на фисгармонии. Конечно, в иное время и в иных обстоятельствах Анюта, быть может, стала бы знаменитой или, по крайней мере, известной певицей; но, как она сама обычно говорила, "Кому что суждено!"
Анюта с сочувствием выслушивала чужие жалобы, и когда могла, оказывала пострадавшим помощь делом или советом. Но она органически не могла выслушивать сплетни, кляузы и всякую пустую болтовню, на которые часто бывают падки не только старухи, но и молодые девушки. Подобным "занятиям" Анюта предпочитала занятие полезным делом, например, шитьем одежды. Этим искусством она овладела в совершенстве и могла по заказу
за одну ночь сшить любое новомодное платье, что благотворно влияло
на семейный бюджет Рафаила Гофа. Будучи дочерью скромного крестьянина, Анюта не могла мечтать о роскошных одеждах; но она была прекрасной швеей-самоучкой, что и позволяло ей одеваться аккуратно и со вкусом.
Часто бывает в семьях так, что родители (или один из них) одного
из своих детей обожают, а другого (или других), мягко говоря, не очень. И Бог весть, объясняется ли это особыми качествами любимого ребенка или какими-то прихотями самих родителей, или... Но факт остаётся фактом. Вот и в семье Рафаила Гофа имело место нечто подобное. Именно Анюте пришлось уже
с раннего детства почувствовать те двойные стандарты, которые её родная мать применяла по отношению к ней, Анюте, и по отношению к своей старшей дочери, Марте, рождённой от первого брака. Марта могла тайком покупать себе сладости, разумеется, не делясь с младшей сестрой, что никаких порицаний со стороны матери не вызывало; она могла развлекаться с подружками и бездельничать, когда в доме было полно работы; ей, наконец, была предоставлена возможность учиться, и даже в гимназии, когда младшая дочь должна была, как падчерица, заниматься по хозяйству.
Первый брак Альбертины был браком по любви, второй же брак был простым замужеством. Отсюда, вероятно, и получилось, что первая дочь её
оказалась любимой, а вторая?.. Любимому же дитяти, как известно, многое дозволяется и предоставляется; на его счёт существует у обожающего родителя большое мнение, с ним связываются какие-то радужные надежды... Однако, мнение ещё не даёт надлежащего умения, приобретаемого лишь упорным трудом. А вот к этому-то любимица Марта и не была приучена. Отсюда и учёба пошла насмарку, и игра на фисгармонии не ладилась, и шить-вышивать не научилась, и работать не хотелось... Но зато хотелось гулять и веселиться
в весёлых компаниях, петь и плясать, сыпать пословицами и поговорками...
И - самое главное - хотелось замуж. Но и тут заботливая матушка предупредила желания любимой дочурки, организовав ей жениха. Странно,
но всю свою жизнь Альбертина отдавала предпочтение старшей дочери, хотя жить пришлось ей до конца своих дней в семье дочери младшей, которая заботилась о своих родителях порой больше, чем о себе самой.
Анюта достигла того возраста, когда у девушки (да и у юноши) неизбежно зарождается нежное чувство или, по крайней мере, размышление о нём. Впервые перед человеком в этом возрасте с неотразимой силой встают и требуют своего разрешения вечные и всегда новые, на первый взгляд простые и в то же время никогда не разрешимые до конца вопросы о счастье, о будущем, о любви, о дружбе, о чести, долге... Ну а вместе с вопросом о будущем неизбежно встают вопросы о милом друге, о замужестве (или женитьбе), о семье.
И Анюте, разумеется, подобные размышления не были чужды. Кто будет её избранником или чьей избранницей станет она? Будущее должно непременно основываться на любви, но как её распознать? Вот вышли не так давно знакомые девушки замуж как будто по любви. Игнорируя предостережения и волю своих родителей, не дававших согласия на такой брак, они просто сбежали к своим женихам, не получив, разумеется, ни приданого, ни
родительского благословения. И что же? При первом соприкосновении
с жизненной прозой, с трудностями повседневной жизни всю их любовь как ветром сдуло. Значит: как не всё то есть золото, что блестит, так и не всё то есть любовь, что называют любовью.
Конечно, можно в жизни иметь много любовников (любовниц), можно много раз влюбляться, но любить по-настоящему можно только однажды: "Один раз
в год сады цветут. Весну любви один раз ждут". Любовь - это прекраснейший цветок человеческой души, которому, к сожалению, далеко не всегда удается расцвести. Для одних (несчастных) любовь остается лишь пустым звуком; других она коснётся в какой-то мере своим благоухающим розовым крылом; для третьих (самых счастливых на земле) она расцветает райским садом, заставляя, по крайней мере на время, забыть и горести, и лишения. При этом нельзя смешивать страсть половую (она, как правило, быстро проходит) и страстную любовь как потребность души. Подлинная любовь чиста, как кристалл, глубока, как океан, бескорыстна и великодушна. Она есть тот благотворный внутренний огонь, который не только согревает человека, но и как бы переплавляет его, делая его красивее, добрее, умнее - словом, прекраснее. Да, подлинная любовь способна творить чудеса, но будучи неразделенной, она может стать и источником неимоверных страданий. Самое худшее, однако, имеет место тогда, когда искренняя любовь используется злодеями в каких-либо корыстных целях.
Итак, расцвела Анюта благоухающим цветком: и станом хороша, и лицом симпатична, и талантлива, и трудолюбива, и хорошо воспитана. Ну а, как говорится в народе, на хороший цветок и пчёлка летит. Полюбил её страстной любовью молодой человек из того же Зелёного луга, да и ей он оказался по душе. Звали его Александром Дукартом, а попросту Сашей. Но этой любви, чистой и благородной, не суждено было расцвесть. Саша закончил гимназию, был недурён собой, скромен и общителен, и производил на родителей Анюты вполне нормальное впечатление. Но он имел несчастье получить операцию аппендицита, что, по мнению родителей Анюты, делало его непригодным для нелёгкой крестьянской работы. На этом основании Рафаил и Альбертина отвергли всякую возможность брачного союза их младшей дочери
с Александром Дукартом. А что же он? -
Я не ропщу: с судьбой не спорят;
Здесь не уместен мой укор.
Но грустный взгляд мне мил и дорог,
О был бы он всегда со мной!
Получив такую душевную травму и лишившись всякой надежды, молодой человек решил немедленно уехать за границу. В день своего отъезда он пришёл в дом подруги Анюты, чтобы там в последний раз взглянуть на свою любовь и проститься с нею навеки. Он был серьезен, немногословен. Взглянув на Анюту, сидевшую рядом со своей подругой, Александр сказал:
"Я не в обиде на твоих родителей: ведь они по-своему правы. Но оставаться здесь не в моих силах. Поэтому я решил уехать сегодня же... подальше...
в Германию... Быть может там я, на чужбине, найду покой или умру."
И сев к пианино, он взял несколько минорных аккордов, затем тихо заиграл и грустно запел, как бы экспромтом:
"Забудь мой взгляд, мою походку,
Забудь черты моего лица,
Забудь, как прежде мы гуляли
С начала года до конца...
Тогда ты вспомнишь жизнь в досуге,
Когда не будет здесь меня,
И на ужасном перевале
Убит, быть может, буду я...
Когда умру, когда скончаюсь,
Ко мне на кладбище приди...
И у креста моей могилы
На память розу... посади..."
Под ужасным перевалом имелась ввиду западная советская граница, которую молодой человек решил перейти, и перешел-таки нелегально.
Он встал со стула, серьёзный и взволнованный, взглянул ещё раз на девушек, сказав: "Я уезжаю, но сердце моё остаётся здесь. Прощайте и не осуждайте. Такова моя доля!" - и скрылся за дверью.
Более Анюта его никогда не видела, за исключением... Много лет спустя, незадолго до своей смерти Анюта однажды ночью без сна лежала в своей постели, в спальне было довольно светло. Вдруг... перед кроватью стоит мужчина, слегка протягивая к ней руку... Она узнала в нем Сашу Дукарта и от неожиданного, мистического страха вся сжалась под одеялом... В комнате послышался ветер... зашевелилась дверная занавеска... И видение исчезло.
Сама Анюта объяснила это видение тем, что Саша, умирая, пришел к ней проститься.
Через некоторое время стало известно, что Александр Дукарт успешно добрался до Германии, и никто, конечно, о нём так часто не вспоминал втихомолку, как Анюта.
Между тем явился новый искатель руки Анюты. То был вдовец из отдалённого немецкого селения.
Чайка-чаечка белокрылая,
Лети к милому ты дружку;
Передай ему ты, сердечному,
Как страдаю я и грущу.
Некому мне здесь слезы выплакать,
Некому своё горе излить:
Не хочу идти за постылого;
Лучше гибель, чем с ним буду жить.
Новый жених был Анюте не только безразличен, но и отвратителен, и она категорически отказалась от всяких разговоров на эту тему. Тогда за дело взялась её мать. Сначала она дочку ласково уговаривала принять предложение; но, натолкнувшись на непреклонную волю непослушницы, решила применить
и рукоприкладство. Анюта, однако, не дала себя сломить. Остановив поднятую руку матери, она сердито и категорически заявила:
"Ваша политика мне ясна. Вы хотите отправить меня подальше, чтобы моё место в доме моего отца заняла Ваша любимица и бездельница Марта со своим мужем. Понятно, что за спиной труженика Рафаила Гофа им будет легко жить. Но знайте, что женой этого типа я никогда не стану. Когда мы будем на пароме переправляться через Буг, я брошусь в реку! И это моё окончательное решение!"
Альбертина впервые увидела свою младшую дочь сильной, смелой, волевой, и, несмотря на неудачу своей затеи, почувствовала даже какую-то гордость; она отступила, и Анюту оставили в покое.
Анюта, конечно, понимала, что пора замужества для неё пришла, но ведь
в этом сложном деле надо быть очень осторожнной; а поспешишь, так и людей насмешишь, и, что часто бывает, свою жизнь укоротишь. Давала она себе полный отчёт и в том, что
Любовь уж боле не вернётся;
Она, как роза, отцвела.
Порой лишь грустно встрепенётся
И сладкой болью отзовётся
Та краткосрочная весна!
И вот, в тысяча девятьсот двадцать седьмом году Анюта выходит замуж за Шнеля Мартына Михайловича; ей было восемнадцать, ему двадцать пять лет.
Мартын был высокого роста, лицом худощав, брюнет с густыми чёрными бровями, карими глазами и чёрными, всегда закрученными усами.
Характером он был спокоен, но требователен как к себе, так и к другим; любил порядок, ненавидел ложь и расхлябанность; был очень трудолюбив. Мартын любил простую работу, хотя и закончил гимназию, что для того времени было не мало.
Происходил он из богатой семьи. Его отец, Михаил Мартынович Шнель, предки которого эмигрировали из Германии на Украину в начале
девятнадцатого века, владел хутором со значительным количеством земли, скота и собственной ветряной мельницей. Да, всё это и многое другое было!.. То есть ещё до Советской власти.
Советы же прибрали всё хозяйство Михаила Шнеля к своим рукам, а в его шестнадцатикомнатном доме устроили больницу. Правда, семье Шнель, состоявшей из отца, дочери и трёх сыновей (мать умерла от ужаса после очередного бандитского налёта ещё в тысяча девятьсот восемнадцатом году) был выделен уголок, и в условиях нэпа им, как и многим другим, была предоставлена возможность заниматься хозяйством в установленных властями рамках.
Так как у Рафаила Гофа Анюта была единственной опорой, то её замужество было обусловлено тем, что Мартын должен непременно поселиться в доме супруги и стать как бы приемным сыном Рафаила и Альбертины Гоф.
Свадьба Мартына и Анюты, сменившей после регистрации фамилию Гоф на Шнель, прошла вполне пристойно: с венчанием и присутствием
на свадебном торжестве самого священника; и только невеста была грустна и задумчива: ведь она вступала в новый период своей жизни, и лишь одному Богу было известно, каким он будет. И ещё одно, довольно странное обстоятельство, чуть ли не сорвавшее запланированную свадьбу... В последний день перед свадьбой у Анюты неожиданно разболелась нога и сильно распухло колено. Врачей поблизости не было, а ехать в районную больницу было уже поздно. Вот и пришлось обратиться к старухе-знахарке. Та, осмотрев больную, покачала головой, сказав: "Хорошо поработали твои враги, но и мы не лыком шиты. Принесите мне срочно ведро живых лягушек".
Затем начался процесс лечения, который состоял в том, что знахарка, прикладывая одну лягушку за другой спинкой к больному месту, держала её до тех пор, пока животное, издавая свои последние лягушачьи звуки, не умирало. Лягушки погибали очень быстро, а вместе с этим спадала опухоль
и уменьшалась боль в ноге. Последняя лягушка осталась живой, и это свидетельствовало, что больная выздоровела. Да, странно, необъяснимо, но факт, а пакты, как известно, упрямая вещь.
Семья Гоф пополнилась, таким образом, новым работником, что
в условиях ведения частного хозяйства имело большое значение.
А в тысяча девятьсот двадцать восьмом году у Рафаила Гофа появилась внучка, которую назвали в честь матери Мартына Розой. Казалось, что всё
пошло на лад, и можно спокойно и, наконец, без страха смотреть в завтрашний день, но увы!!!
8
Доля народная -
нужда безысходная,
голод,
тюрьма...
и... расстрел!
Новая экономическая политика, возродившая радужные надежды
в сознании трудового крестьянства, оказалась недолговременной. Будучи ярыми врагами всякой частной собственности, большевики не могли допустить развития частного сектора в сельском хозяйстве и вновь перешли
в решительное наступление против тех самых крестьян-тружеников, которые
за годы нэпа сумели своим беспримерным трудом накормить страну,
доведенную политикой военного коммунизма до голодных бунтов.
Привыкший грабить, стыда не знает, и большевики в союзе с деревенскими люмпенами предприняли "решительную атаку" против так называемых
"кулаков-мироедов", то есть зажиточных крестьян, объявленных советской властью своим злейшим классовым врагом. В результате коллективизации, или второго этапа грабежа, крестьян лишали всяких средств существования;
и чтобы окончательно разделаться с "классовым врагом", одних из них
отправляли на север страны (на перевоспитание), других в тюрьмы, третьих, считавшихся, видимо, неисправимыми, расстреливали и лишь немногих "великодушно" переселяли в соседние районы, где им дозволялось вступасть
в колхоз. Держись, крестьянин: за твой труд тебя же в порошок сотрут!
Михаил Шнель, хотя и был мужиком здоровым и ещё сравнительно молодым, не выдержал нового удара судьбы и скоропостижно скончался. Ну а его троих сыновей, в том числе Мартына с семьёй, и дочь власти решили сослать
в Архангельск. Рафаила Гофа, поскольку он никогда не считался человеком состоятельным, власти оставили в покое; но, не желая расставаться со своей единственной дочерью, он с Альбертиной добровольно отправился в ссылку.
Итак, прощай, Украина, да здравствует ссылка, суровый Архангельский край!
Паровоз, пыхтя и извергая тучи удушливого бурого дыма, полз на север, таща за собой наглухо запертые вагоны, до отказа набитые (видимо, из соображения экономии) так называемыми врагами народа. И плач детей, и стон больных,
и рыдания женщин, и бессильные проклятия, и холод, и голод, и (самое страшное) полнейшая неизвестность сосредоточились в этих вагонах, переплелись в неразрывный клубок человеческого горя, неотвратимо нависшего над несчастными узниками советского террора.
Дети просили пить, плакали - воды не хватало. Когда на остановках поезда люди открывали окна вагонов и просили прохожих кинуть в окно кусок снега, то тут же слышались окрики: "Не сметь: здесь везут врагов народа!"
И прохожие быстро удалялись, то ли желая скорее миновать вагоны со столь "вредным грузом", то ли боясь, как бы самим туда не угодить.
Несколько предлинных рядом стоявших деревянных бараков поглотили триста тысяч вновь прибывших ссыльных. Внутри бараков были сплошные нары в несколько этажей; на них-то каждому несчастному выделили строго определённое место, где он мог лежать или сидеть.
Привыкшие к тёплому климату люди страдали от северных морозов. Что же касается питания, то нормальный хозяин свиней своих кормил гораздо лучше... Выдававшийся хлебный паёк состоял наполовину из опилок, а выдававшийся также в ограниченном количестве так называемый суп готовился Бог весть
из чего и в таких огромных котлах, что каждое утро человек в одежде и в сапогах (дабы не замерзнуть) влезал в такой котел и вычищал из него лопатой вчерашнюю накипь. Страшнейшим бичом для людей была ещё и полнейшая антисанитария в самих переполненных бараках.
Поскольку Рафаил Гоф прибыл в ссылку добровольно и, следовательно,
не принадлежал к числу "врагов народа", то ему поручили заведовать
продуктовым складом. Конечно, складишко был не богатый, но кое-какие продукты в нём хранились, и Рафаил Гоф, соблюдая надлежащую
осторожность, время от времени изыскивал способ оказывать несчастным посильную помощь. Он, например, вечером предупреждал женщин (разумеется, втихомолку), чтобы они следующим утром с вёдрами явились к складу, где будет высыпано несколько мешков картофеля, якобы уже не годного
к употреблению...
С болью в душе и со слезами на глазах глядел прежде времени постаревший Гоф на собиравших картошку женщин и в такие моменты очень сожалел, что
не мог сделать для них чего-либо ещё.
О Белое море! Ты стало братской могилой для сотен тысяч ни в чем не повинных людей!..
Как ни крепились люди, как ни старались выжить, холод, голод, авитаминоз
и жуткие антисанитарные условия жизни делали свою разрушительную работу. Сначала начали умирать дети и в таком количестве, что их не хоронили... Каждое утро к баракам подъезжали сани, на них набрасывали как попало трупики "врагов народа", после чего сани отправлялись к Белому морю. Нередко бывало, что превратившийся в ледышку какой-либо трупик скатится с переполненных саней... извозчик (чтобы не пачкать рук) вилами водворял его на место. Ну а затем содержимое саней сбрасывали в море... В течение трех месяцев все дети (их было примерно тридцать тысяч) были таким путём отправлены на корм беломорской рыбе. И само собою разумеется, что смертельный ужас всё более овладевал людьми. Умерла и внучка Рафаила Гофа; но не мог он допустить, чтобы это прелестное создание было выброшено в море. Вместе с зятем Рафаил с горем пополам раздобыл несколько досок, сколотил гробик, и, с большим трудом выкопав в мёрзлой земле яму, с тяжёлым сердцем они похоронили свою любимицу... "Она ушла прямо к ангелам", - говорила Альбертина о своей внучке, глотая слезы. (Что ж, и это утешение, коли нет другого).
Хочешь жить -
Умей вертеться;
А не можешь - пропадай,
Как закланная овечка -
Вот он. "новый" -
Красный рай!
Когда слабейшая часть барачного населения вымерла начисто,
наступила очередь взрослых и, разумеется, прежде всего стариков.
Смерть неотлучно смотрела в глаза каждому; и не только в любой день, но и
в любой час могла его взять в свои костлявые объятия. Надо было срочно
что-то предпринять. Но что? и как?..
Вряд ли можно согласиться с мнением, что безвыходных положений
не бывает, ибо не многим в описываемом случае удалось обмануть смерть.
А вот стечение случайных обстоятельств играет порой огромную роль (хотя и не всегда положительную).
Для Шнеля Мартына было в определенной мере случайным то, что он женился на Анюте Гоф (ведь она могла выйти замуж за другого). Случайностью было и то, что Альбертина превеликолепно гадала на картах,
что снискало ей немалое уважение и известность. Наконец, счастливым случаем оказалось и то, что в архангельском НКВД оказались люди, которым Альбертина когда-то судьбу предсказала... Вот они-то и снабдили Анюту, Мартына, его братьев и сестру документами, позволившими всем им
беспрепятственно покинуть ссылку.
Конечно, в родные места возвращаться было нельзя, но страна велика...
И на семейном совете было решено, что Мартын с братьями и сестрой поедут
в Донбасс, где, как считалось, можно найти работу. Рафаил с Альбертиной решили на время вернуться в Зелёный луг (ведь им ничего не угрожало). Но как быть с Анютой: она была в положении... Ехать ей с мужем в Донбасс, где ещё нет ни кола ни двора - опасно, но ехать в Зелёный луг - не менее опасно.
И так как третьего варианта не было, то было решено, что Анюта на некоторое время поедет с родителями в Зелёный луг, но чтобы никто там об этом не знал, не ведал. Но от беды бежали, да... в другую попали.
Итак, Рафаил и Альбертина Гоф вновь поселились в своем доме на вполне законных основаниях и начали восстанавливать (Боже, уже в который раз!) своё хозяйство. А о присутствии в Зелёном луге Анюты никто из посторонних людей не знал. Но нелёгкое материальное положение семьи настоятельно требовало, чтобы Анюта включилась в работу; да и сидеть без дела ей надоело. Было решено, что Марта, выдавая себя за специалиста по швейному делу, должна принимать заказы на шитьё как мужской, так и женской одежды; она же будет снимать мерки с клиентов и осуществлять примерки изготовляемой одежды. Анюта же будет тайком шить и управлять процессом примерок, выглядывая из-за занавеса и подавая Марте соответствующие, только ей видимые, знаки. Так, тайком трудясь и ежеминутно боясь быть обнаруженной, Анюта дожила до июля тысяча девятьсот тридцатого года, когда она родила своего первого сына, названного в честь деда тоже Рафаилом. Попросту же мальчика называли Рафушей. Жаркое то лето было, и не только в прямом смысле.
Желая всецело поработить крестьян и сделать, таким образом, их труд бесплатным, власти всеми имевшимися у них средствами стремились загнать их в колхозное ярмо, где он, крестьянин, становился бесправным винтиком, обречённым на жалкое материальное существование.
Верно говорят, что шило в мешке не утаишь. И как ни жила Анюта тихо,
от людей явилось лихо. Кто-то из тех, кому она шила костюм или платье, что-то заподозрил, донёс, и вот... Одним июльским вечером (Анюта ещё не успела оправиться после родов) в дом Рафаила Гофа нагрянула группа разъярённых комсомольских активистов во главе с председателем сельсовета Зуевым. Анюту арестовали, а в доме произвели обыск; но ничего такого, чем можно было бы поживиться блюстителям порядка, не нашли. Анюте, которую решено было под конвоем отправить в район, стало плохо; и она, охваченная смертельным ужасом, мысленно взмолилась: "Господи, сделай так, чтобы эти люди ушли из дому..."
"С ссылки сбежала, вражина! Но от нас не уйдёшь. Мы тебя вернём,
куда следует!" - разъярёнными волками злорадствовали молодые ястребы коммунизма.
"Ребята, - сказал Зуев, - вы же видите, что женщине очень плохо,
и отправить её сейчас же в район невозможно. Давайте мы её оставим до утра,
а потом уж и отправим".
Когда все выразили согласие, председатель спросил: "Кто-нибудь из вас желает остаться её охранять?" И когда оказалось, что никто из присутствовавших такого желания не изъявил, Зуев предложил: "А давайте-ка мы поручим это дело её отцу. Пусть он сам свою дочь охраняет, а утром приведёт её к нам". Все выразили своё полное согласие, и непрошенные гости, к великой радости Анюты, удалились.
Итак, Анюте и её только что рожденному сынишке грозила новая ссылка или, может быть, тюрьма (впрочем, хрен редьки не слаще). Но за что? За какое преступление? Неужто можно стать преступницей уже только тем, что выходишь замуж за человека, который не грабил, не воровал, всегда
добросовестно трудился, но имел несчастье (?) быть сыном богатого родителя, которого советская власть ограбила и раньше времени в могилу отправила?
Попрощавшись с матерью, стоявшей посреди комнаты в полной растерянности, Анюта со своим отцом-охранником, несшим внучка, удалились в непроглядную ночь. Надо было найти безопасное убежище, но где?
Ведь людей много, а человека найти в нужный момент - трудно.
Обратились к знакомым в соседней деревне. "О нет, - ответили те. - Слышите лай собак? По всей деревне идут обыски, облавы и аресты".
Во второй деревне ситуация оказалась аналогичной. Волнение путников усиливалось, росло, напрягалось. Надо было торопиться, шагать быстрее,
но мешала непроглядная тьма. Наконец, пришли в третью деревню. Здесь жил еврей, по имени Мойша. Он был известен по всей округе как специалист
по изготовлению шапок. Именно в этом отношении он не раз бывал
в Зелёном луге, находя добродушное гостеприимство в доме Рафаила Гофа.
К этому-то человеку и направились теперь наши путники и не ошиблись.
Узнав, в чём дело, Мойша сказал на немецком языке (он всегда, находясь
в семье Гоф, говорил только на немецком): "О дитя мое! Заходи! Живи у нас! Никто тебя здесь не тронет. Я буду говорить, что ко мне приехала дочь
с внучком". От радости у Анюты подступил ком к горлу, и слезы заблестели
на её ресницах.
Попрощавшись с дочерью и поблагодарив доброго Мойшу, Рафаил Гоф зашагал сквозь ночь. Близился рассвет, и надо было поторапливаться...
Что там его ждёт?..
Вернувшись в Зелёный луг, Рафаил Гоф решительным шагом направился
к дому самого Зуева. Его встретила жена председателя. Узнав от Рафаила, что его дочь сбежала, она слегка улыбнулась и велела ему сесть и успокоиться, сама же пошла к мужу. А вскоре появился и сам Зуев.
"Вы идите в контору и ждите меня там, - сказал он. - Я приду и буду Вас, конечно, ругать. Вы же скажете: "Я старый и глухой, а потому и не смог уследить за дочерью"".
"Ну что, дед, привел свою дочь?" - спросили Рафаила в конторе.
И узнав, что его дочь сбежала, злобно зашипели: "Погоди, придет председатель, уж он тебе всыпет".
Придя в контору, председатель очень удивился случившемуся, и, пожурив Рафаила, обратился к своим старательным помощничкам: "А мы, ребята, ведь сами во всем виноваты. Что потребуешь от глухого старика? Из вас же никто
не соизволил её охранять. Если об этом факте узнают в районе, то нас с вами
по головке не погладят... Поэтому нам лучше помалкивать".
На этом инцидент был исчерпан, и дед Гоф, выйдя из конторы, облегчённо вздохнул. Топчитесь, бесы, да не в нашем лесе!
9
Тьма сгущается перед рассветом,
но, к сожалению, непродолжительном.
Курс, взятый партией и правительством на сплошную коллективизацию, встретил ожесточённое сопротивление со стороны крестьянских масс,
не желавших нового, ещё более жестокого порабощения. И чтобы сломить волю непокорных, "народная" власть решила применить крайние меры (ведь она уже имела немалый опыт в этом деле). У крестьян под метлу забирали всё: зерно, фрукты, скот, птицу. У Рафаила Гофа "обобществили" недавно купленного им поросёнка и даже кур. Летом тысяча девятьсот тридцать второго года появился закон, согласно которому сокрытие или хищение урожая каралось смертной казнью через расстрел или (при смягчающих обстоятельствах) десятью годами лишения свободы.
Теперь можно было уже на "законной" основе отнять у крестьянина всё, оставив ему (неслыханное великодушие!) четыре возможности: идти в колхоз, умереть голодной смертью, сесть в тюрьму или быть расстрелянным. Благодаря этому "гуманному" закону было осуждено пятьдесят пять тысяч человек,
из которых более двух тысяч - расстреляно. А между тем надвигался спланированный властью голодный тридцать третий год, когда по всей стране миллионы людей пухли и гибли от голода.
Что ж, видимо, "великая" цель оправдывает и такое средство,
как искусственный голодомор. Те из крестьян, которые не успели умереть, были сломлены и волей-неволей вступили в колхозы. Лицемерная пресса того
времени, восхваляя колхозную жизнь, писала: "Сыдыть баба на пичи, ныткы сматуе, каждый дэнь трудодэнь зарабатуе!" Вот-дескать, как легко и просто живётся колхозникам.
Народ же так отзывался о нищенской оплате труда колхозника: "Трудодэнь, трудодэнь... Дайтэ ж хлиба хоть на дэнь!" А оценивая сам каторжный характер этого труда, люди, занятые с раннего утра и до позднего вечера, не зная ни выходных, ни праздников, говорили: "От колхозной работы будешь не богат, а горбат".
Но, как говорится, сила есть - ума не надо, и советская власть одержала победу. Над кем? - Над своим же крестьянством, ею, "рабоче-крестьянской" властью, обманутом и поруганном. На четырнадцатом съезде большевиков, проходившем в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, партийные
и государственные мужи торжественно рапортовали своему "великому" вождю
о победе курса на социалистическое преобразование сельского хозяйства
страны. Но никто, конечно, при этом не задумался ни о том, что "победа" эта привела к резкому падению сельскохозяйственного производства в стране,
результатом чего явилось введение на многие годы карточной системы распределения продуктов питания; ни о том, что за эти годы репрессиям было подвергнуто примерно десять миллионов крестьян, а насильственным голодом задушено до тринадцати миллионов человек.
Шнель Мартын, его два брата и сестра, отправившись из ссылки в Донбасс, обосновались в местечке Георгиевка Ворошиловградской области, где и нашли работу.
Вскоре сюда же прибыла Анюта с сынишкой, а через некоторое время и её родители. Жили всей семьёй в одной комнате, снятой в частном доме. Рафаил Гоф, будучи вынужденным расстаться с сельскохозяйственным трудом, возил теперь, как и его зять, уголь на фуре. Работа была нелёгкая, но позволяла существовать.
В трудном тридцать третьем году Бог послал Рафаилу Гофу второго внука, которого окрестили Эдуардом; по-русски же его почему-то называли
не Эдиком, а Витей. Так и прилепилось к нему на практике на всю жизнь имя Виктор.
Конечно, жизнь была бедной, неуютной. Но для людей, которым уже не раз смерть глядела в глаза, вполне сносной. Только бы тебя никто не гнул,
не давил; только бы тебе позволено было свободно дышать и честно трудиться на благо семьи и общества. Но... от горя не спрячешься: оно вездесуще. Лихо, как говорится, не лежит тихо: либо вкатится, либо в дом ввалится.
К тысяча девятьсот тридцать третьему году братья и сестра Мартына, несколько пообжившись, приобретя кое-какую одежонку и имея нормальные удостоверения личности, решили вернуться на родину. "Мы достигли того возраста, - говорили они, - когда пора начать семейную жизнь". И лучше всего, считали они, эту проблему можно будет решить там, "дома", среди бывших друзей и знакомых. Все доводы Мартына как старшего брата, не делать этого, не рисковать, оказались неуслышанными. О легкомысленное упрямство! Сколько бед ты можешь породить?!
Один из братьев оставил Мартыну свою больную лошадь (не бросать же живое существо на произвол судьбы), которая вскоре издохла. Мартын хотел было отвезти труп животного в надлежащее место, но хозяин дома решил это мясо употребить в пищу. Однажды к нему, хозяину дома, пришла свояченица
и, учуяв запах варёного мяса, она попросила себе хотя бы ноги от лошади. Получив же категорический отказ, она заявила в милицию, что такой-то варит мясо - значит что-то украл...
О Анюта! О женщина!
Как ты беззащитна и как ты сильна!
Да благословит тебя Бог на твоем нелёгком пути!
Анюта и Мартын находились в глубокой яме, в которой были три могилки
и соответственно три креста; на каждом кресте сидел ангел-девушка. Вдруг ангелы начали лететь... Мартын ухватился за ноги одного из них... Анюта...
за ноги Мартына... и - вылетели из ямы...
В окно постучали. Анюта проснулась. Было ровно двенадцать часов ночи. Хозяин открыл дверь. Вошли работники НКВД; произвели обыск.
На вопрос, кому принадлежит лошадиная шкура, хозяин указал на Мартына. Мартына тут же арестовали и осудили на пять лет лишения свободы.
Вот где она, неожиданная яма, куда Мартына упекли из-за не сданной государству шкуры издохшей лошади. И кому нужны были доводы, что
у Мартына двое детей, что лошадь эта вовсе не ему принадлежала...
Ведь советский суд, как и советская власть, не ошибаются, разоблачая
"врагов народа" и воздавая им "по заслугам". Что ж, у сильного всегда бессильный виноват.
Ох, горюшко! А ведь его (да и не только его) можно было избежать,
если бы... Да, если бы знать, где упадешь...
Ещё в тысяча девятьсот двадцать восьмом году Мартын получил от своего дяди по отцовской линии из Северной Дакоты вызов на себя, Анюту и её родителей. Тогда ещё разрешался выезд за границу, и многие этим воспользовались. Но запротестовала Альбертина, не желавшая расстаться
со своей старшей дочерью. Теперь вот...
"Но он не будет сидеть пять лет, - говорила Анюта о своём муже. - Согласно моему сну, он вернётся через три месяца".
"На чём же основана твоя уверенность?" - спрашивала Альбертина свою дочь. "Нас вытащили из ямы три ангела. Если бы эти ангелы были мальчиками, то это означало бы три года; но они были девочками, что означает ровно
три месяца", - сделала своё заключение Анюта и добавила: "Если ему сидеть пять лет, то мы все погибнем".
"Кто же из советской тюрьмы в наше время выходит раньше времени?" - возразила Альбертина грустно.
Тем временем число иждивенцев в семье Рафаила Гофа увеличилось:
из Зелёного луга в Георгиевку прибыла со своей младшей дочерью и совершенно больная Марта, успевшая уже похоронить мужа и старшую дочь свою. Она-то и порассказала о различных ужасах и, в частности, о том, как они покупали на базаре холодец, в котором находили человеческие ногти... Крепко, видимо, "постарались" советские властители, коли вынудили своих подданных варить холодец из человечины. Недаром в народе бытовал стих такого содержания:
Когда Ленин умирал,
Сталину наказывал,
Чтобы хлеба не давал,
Сала - не показывал.
И в эти края отправились братья и сестра Мартына! О несчастные!!!
А вскоре действительно пришла телеграмма: "Нас обокрали. Срочно помогите!" Но кто мог помочь? Мартын, сидевший в тюрьме? Или Анюта, оставшаяся без мужа и с двумя детьми на руках? Так и обвенчались бедняги
со смертью. Жестокая судьба! Проклятая година! Сколько их, несчастных, тогда полегло ни за что и ни про что? Да будет им земля пухом!
Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, Анюте приходилось время от времени заниматься мелкой спекуляцией: в деревне что-то подешевле купить (или выменять на какие-либо вещи), чтобы в городе дороже продать. Конечно, это занятие было не только обременительно, но и опасно: легко можно было попасть в лапы как бандюг, так и милиции. И те, и другие охотно "экспроприировали" что могли и где могли (разумеется, в свой карман).
Но голод - великая движущая сила: не хочешь - заставит, не можешь - научит.
А вскоре новая опасность посетила семью Анюты: её родители заболели кровяным поносом, который вследствие отсутствия в то время какой бы то ни было медицинской профилактики, уносил многие жизни.
Анюта знала единственное средство, способное спасти её родителей, -
это красное вино. Но где его взять в голодный тридцать третий год? И она, взяв свои золотые серьги, отправилась в город Ворошиловград, где существовал магазин, продававший иностранные продукты, но не за советские рубли, а за драгоценные вещи. Здесь-то Анюте и удалось приобрести некоторые необходимейшие продукты, в том числе две бутылки красного вина.
"Теперь-то они не умрут, - думала Анюта о своих родителях, выходя из магазина. - Только бы не ограбили!"
В вагоне, в котором ехала Анюта, был старичок, которому тоже надо было в Георгиевку, но он не знал, где следует с поезда сходить.
"Где я буду сходить, там и Вы сходите", - сказала ему Анюта.
Поезд, приближаясь к нужной станции, начал сбавлять скорость, и Анюта подошла к двери, которая почему-то уже была открыта (чего в те времена не бывало!). Вдруг от неожиданного порыва ветра мешок с драгоценными продуктами вылетел из вагона... Анюта, не рассуждая, прыгнула вслед...
платье её за что-то зацепилось... и она, повиснув у громыхающих колес вагона, успела только подумать: "Господи, я пропала!.."
Старичку (ведь он мужчина) удалось спрыгнуть более удачно.
И теперь, продвигаясь в кромешной ночной мгле по ходу поезда в обратном направлении и нащупывая дорогу палкой, он приговаривал: "Доченька. Дэ ты? Чи ты жива? Доченька!"
Но вот его палка наткнулась на что-то мягкое... и Анюта очнулась.
"Дедушка, где поезд?" - "Ой, доченька, поезд давно ушёл!"...
Повиснув на зацепившемся платье у колёс вагона, Анюта находилась
на волосок от смерти. Но то ли по счастливой случайности, то ли по божьей воле платье разорвалось в тот миг, когда она смогла упасть не под колёса громыхающего поезда, а на кучу оказавшихся там камней, и это спасло ей жизнь. Видимо, она ещё не всё выполнила, что провидением ей было предназначено. Тем же слепым методом отыскали и драгоценный мешок
с продуктами и медленным, осторожным шагом направились в Георгиевку.
На пути была речушка, через которую вместо моста лежала узкая доска. Старик пошел вперед, ощупывая палкой доску и таща за собой мешок, Анюта, держась за мешок, продвигалась за ним. Так и одолели опасную переправу. Наконец, Анюта, к своей радости и радости семьи, оказалась дома. Был уже рассвет.
А вскоре Анюте и в самом деле удалось родителей вновь поставить на ноги,
и проблески радости и надежды вернулись в её горемычное сердце.
"Значит не всё ещё потеряно, значит Бог нас ещё не покинул", - думала она, втихомолку глотая слезы.
Однажды, в воскресенье, день был не пасмурный, но и не вполне ясный:
по небу перемещались, как бы догоняя друг друга, небольшие белые облачка, между которыми время от времени выглядывало радостное солнце, Анюта сварила борща больше, чем обычно. Лицо её выражало одновременно
и тревогу, и радостную надежду. "Что с тобой, Анюта? - спросила её мать. - Почему ты сегодня так много борща сварила?" "Сегодня у нас будет гость:
придет Мартын, - ответила Анюта. - Ведь ночью в двенадцать часов исполнится ровно три месяца, как его арестовали..." "Анюта! Выбрось эти глупые мысли из головы", - заметила ей мать.
Наступил вечер, все в семье легли спать. Альбертина, взглянув
на взволнованное ожиданием лицо дочери, покачала головой. Анюта не спит, Анюта ждёт. И чем ближе стрелка часов подвигается к двенадцати, тем больше растёт её напряжение и тем сильнее бьется сердце, а на глаза навёртываются слезы и жгучий ком подступает к горлу.
"Неужели ошиблась?! Неужели все надежды напрасны?.." - думала она, прислушиваясь к тишине и вглядываясь в тёмный прямоугольник окна.
"Нет-нет, он придёт, он обязательно придёт... сегодня же... скоро!" - говорило ей что-то изнутри, и, прислушиваясь к этому "что-то", она изо всех сил
удерживалась, чтобы не разрыдаться потоком непонятных благодарных слез.
Залаяла хозяйская собачка, сердце бедной женщины вздрогнуло,
и она услышала знакомый голос, окликнувший собачку: "Белик" - Было ровно двенадцать часов ночи и ровно три месяца с момента ареста Мартына.
"Вставайте, - сказала она своим родителям, - Мартын пришёл!"
"Ну и сны же у тебя", - сказала ей мать, полная радостного изумления. Да, данный факт яснее ясного говорит о том, что сны бывают не только пустыми, но и вещими, правда, не у всех людей. И пусть учёные головы попробуют этот факт объяснить, а не просто отрицать его.
Но первоначальные радость и изумление вскоре сменились ужасом. Ведь Мартын пришёл, едва живой. Всё его тело было покрыто сплошной опухолью: голова - как ведро, ноги - будто мешки... Именно поэтому его так называемое принудбюро и освободило. "Ни для какой работы ты уже не пригоден, -
сказали ему там. - Иди. Выздоровеешь - твоё счастье".
Именно так поступали древнегреческие и древнеримские рабовладельцы, когда больных и уже ни на что не пригодных рабов своих вывозили на
безлюдные острова, давая им там возможность "свободно" погибать голодной смертью.
И начала Анюта неравную борьбу со смертью, цепко державшую, как уже казалось, её мужа в своих железных когтях. Ежедневно она делала мужу одну горячую ванну из полевых цветов, которые находились в сенной трухе любого не прогнившего сеновала. И с каждой ванной опухоль отступала сверху вниз,
и больному становилось всё легче. И, наконец, - о чудо! - благодаря Анютиному умению и Божьему благословению Мартын выздоровел и вновь смог приступить к работе. Теперь Анюте уже не нужно было заниматься мелкой спекуляцией и подвергаться опасностям. Из злополучной ямы
выбрались! Слава Всевышнему!
Лишь тот, кто попробовал горькое, по достоинству сможет оценить и сладкое. Вот и наши герои, испившие за свою жизнь столько горьких чаш, теперь
почувствовали себя как бы проснувшимися от кошмарных снов, как бы воскресшими к новой, ещё не изведанной жизни. Конечно, жить было трудно. Но разве это сопоставимо с пережитыми ужасами?! И опять вернулись в семью радости, надежды, мечты, планы. А разве может человек жить без надежды (будь она даже выдуманной, несбыточной)? Ну а если есть надежда, то есть
и план, и действие, и радость за каждый, даже незначительный, шаг вперёд.
Однажды Мартын и Анюта случайно встретились с бывшим председателем Зеленолужского сельсовета Зуевым. На первых порах они даже испугались.
Но тот, пожав им руки, добродушно сказал, глядя на Анюту: "А Вы очень правильно сделали тогда, что сбежали. Ведь они упекли бы Вас опять.
Там, понимаете, сложилась такая ситуация, при которой кто кого может, тот того и гложет. Эти шакалы столько добра награбили в результате раскулачивания, что вопрос встал о том, чтобы их самих раскулачить. Да они вовремя убрались тоже в эти края, отправив награбленные вещи багажом.
Но, ха-ха-ха, вместо вещей они получили ящики с камнями".
"Ведь есть же хорошие люди на свете", - сказала Анюта Мартыну, имея
в виду Зуева. "Они-то есть, - заметил Мартын. - Но, во-первых, их,
к сожалению, не так уж много; а, во-вторых, на лбу не написано, хорош человек или плох. Иной из кожи лезет, чтобы прослыть добряком, хотя на самом
деле негодяй. Другой с виду груб, неуклюж, молчалив, а душа добрейшая; образно говоря, сам в тряпье, зато сердце в парче".
"Вот, например, и Зуев, - продолжил Мартын после небольшой паузы. - Кто мог подумать, что, находясь в этой волчьей стае, он окажется человеком добрым, честным и справедливым?"
В тысяча девятьсот тридцать пятом году вся семья (в неё теперь входила
и Марта со своей дочкой) перебралась на станцию Лутугино той же Ворошиловградской области, где Шнель Мартын купил домик. Домик этот расширили, пристроив к нему детскую комнату и сарай для домашних животных. Заложили большой фруктовый сад и приобрели домашних животных: кур, коз, поросёнка и двух лошадей, на которых Рафаил Гоф и его зять осуществляли свою трудовую деятельность. Словом, солнышко опять взошло над семейством Рафаила Гофа. А в том же году у Анюты и Мартына родился третий сын, которого назвали Адольфом. Попросту же его называли Толиком, в результате практически он на всю жизнь остался Анатолием.
Не раз теперь дед Рафаил, с удовлетворением глядя на своих внучков, мысленно прогуливался по лабиринтам своей небольшой и в то же время очень богатой в смысле насыщенности разнообразными событиями и переживаниями жизни. Да, вот он конечный результат его мечтаний, надежд и страданий. Теперь надо сделать всё возможное и невозможное, чтобы поднять эту молодую поросль, чтобы в их жизни было больше света, радости, счастья, чем в жизни его, старого Гофа. "Господи, молю не за себя, но за них, - думал он, глядя на своих внуков. - Убереги их от судьбы лихой и злобы людской!"
Не всякому верь,
и запирай покрепче дверь.
Рафаил Гоф и Мартын Шнель, повидавшие и сами пережившие немало горя, проявляли сочувствие и доброту к людям, попадавшим в затруднительное положение. Однажды, когда они были дома, к ним пришёл молодой мужчина
в военной форме. Незнакомец сказал, что является здесь новичком, устроился на работу на железнодорожной станции, квартиру ещё получить не успел,
а потому просит хозяев дома проявить великодушие и взять его всего лишь
на несколько дней на квартиру. И Анюта, и Альбертина были категорически против, но мужчины решили, пусть-дескать нуждающийся в жилье человек "поживёт у нас несколько дней". Перед вечером незнакомец, убедившись окончательно, что его на квартиру берут, отлучился, сказав, что ему надо дать наряд своим рабочим.
Лёжа на диване и бегая глазами по всем углам и вещам, незнакомец читал какое-то письмо, которое затем выбросил в поддувало. Анюте же человек этот показался подозрительным, и ей удалось письмо из поддувала извлечь
и спрятать. В ту же ночь все в доме, и даже Альбертина, которая обычно
по ночам не могла спать, спали мертвецким сном. Проснулись от того, что
все двери были открыты настежь, и в доме было очень холодно.
"Нас обворовали!" - вскрикнул Мартын. Да, забрали всё, что могли.
Вооружась спрятанным письмом квартиранта-бандита, Анюта отправилась
в отделение милиции. "Да, - сказали там, - по этому письму мы можем
его найти. Но его банда состоит из двенадцати братьев. Если мы его возьмём, остальные с вашими мужчинами разделаются. Этого ли Вы хотите?"
Разумеется, что этого никто не хотел. Но стало вполне очевидно, что данная милиция и данная банда дополняли друг друга, находились, так сказать,
в одной упряжке. И где уж там управу искать, коли все воры и все продажны? Только один грабит откровенно, а другой - прикрывшись своим служебным положением. Вот-те и народовластие, и образец высшей, советской, демократии!
В условиях постоянного дефицита не только продуктов питания, но также одежды, обуви, ткани Анюте пришлось срочно устраиваться на работу
в универмаг, чтобы иметь возможность постепенно, разумеется, за свои деньги возместить украденное, ибо купить что-либо свободно было невозможно.
Недаром один из знакомых Мартына язвительно говорил: "В Советском Союзе человек всегда счастлив: вчера он получил килограмм овсяной крупы - он был счастлив, сегодня он приобрёл коробок спичек - он снова счастлив..."
Да, это "счастье" сопровождало людей не только в сталинскую, но даже
и в горбачёвскую эпоху, когда человек выстаивал длинную очередь, чтобы
получить килограмм бараньего супнабора сомнительного качества; или, рискуя своими рёбрами, пробираться в разъярённой толпе к прилавку магазина
за бутылкой низкосортного вина-"бормотухи". Надо полагать, что в этом
и заключалось одно из так называемых "преимуществ" социализма над капитализмом.
Между тем наступил новый период повальных репрессий: то были тридцать седьмой и тридцать восьмой годы. "Чёрный ворон" (так в народе окрестили специальные закрытые автофургоны) разъезжал по стране, унося тысячи
и тысячи так называемых врагов народа, из которых одних расстреливали, большинство же отправляли в сталинские концентрационные лагеря. И опять смертельный страх охватил страну, и опять никто не мог быть уверенным
в своём завтрашнем дне. Недаром в известном анекдоте на вопрос, как чувствовали себя люди при Сталине, даётся ответ: "Как в трамвае: половина сидит, остальная - дрожит". Однажды утром Мартын с ужасом узнал, что
в соседнем доме, где жила очень большая немецкая семья, насчитывавшая
одних только мужчин тринадцать человек, минувшей ночью побывал "Чёрный ворон" и унёс двенадцать мужчин (тринадцатого спасло то, что он не оказался дома). Сколько их несчастных, ни в чём не повинных жертв коммунизма исчезло в те годы бесследно! Тысячи и тысячи из них гибли при невыносимых условиях жизни и каторжном труде на великих стройках "светлого будущего"! Именно в погоне за этим "светлым будущим", за этой химерой, за этой утопией большевики не жалели человеческого материала, уничтожив так или иначе, как свидетельствуют некоторые исторические исследования, до ста миллионов человеческих жизней. Что и говорить?! Солидный итог!!!
Но как бы там ни было, жить надо было, и жизнь продолжалась, правда,
с оглядкой. Приходилось жить по принципу: сказал бы словечко, да... волк недалечко. Доносы становились обычным делом: одни делали ложные доносы на других, дабы тем самым обезопасить самих себя (не лучше, если не хуже времен средневековой инквизиции); другие - из зависти; третьи - чтобы испытать звериную радость, глядя на чужое горе (к сожалению, такие чувства "радости" встречаются и ныне). Власти же не только не наказывали лжесвидетелей, но и поощряли их. Как же! Ведь это помогало "разоблачать" всё новых и новых "врагов народа" и тем самым пополнять армию рабов ГУЛАГа, под дулами автоматов строившую коммунистический рай.
Водилось в этом городке и немало шпаны, при встрече с которой приходилось ухо держать востро. Однажды Анюта шла домой, держа в руке модную для тех времён закупочную кошёлку, в которой лежала бутылка
с лекарством, цветом похожим на подсолнечное масло. Когда она проходила мимо группы шпаны, один из них выхватил из корзинки бутылку. Не дав вору опомниться, Анюта одной рукой схватила его за чуб, другой выкрутила у него бутылку и - ударила ею виновника по голове. Бутылка разбилась, содержимое вылилось воришке на голову. "Дурак малохольный! Это же не масло, а лекарство", - сказала Анюта и пошла своей дорогой. Под громкий хохот своих приятелей незадачливый вор (видимо, он был новичком в этом деле) пошёл
к водопроводной колонке умываться.
Что поделаешь; если у милиции нет времени (или желания?) наводить порядок, то приходится на свой страх и риск самому о себе позаботиться.
Не раз бывало так, что возле универмага, в котором работала Анюта, к вечеру собиралась группа женщин из соседних колхозов. Они были готовы ночевать
у стен магазина, чтобы утром оказаться в первых рядах очереди за тем или иным товаром. Но, во-первых, ночевать на у лице, тем более у магазина, имея
в кармане какие-то, пусть даже небольшие, деньги, было опасно; во-вторых, находиться ночью у магазина запрещала милиция. И вот Анюта, добрая душа, видя безвыходное положение этих колхозниц, брала их всех к себе, кормила ужином, укладывала спать в нормальной и безопасной обстановке. И утром они, таким образом, оказывались первыми в магазинной очереди. Почему же Анюта это делала? Потому, что она всех их знала в лицо; знала ещё с того времени, когда, находясь в крайней нужде, ходила по этим же деревням, чтобы купить или выменять какой-либо продукт. Да... она встречалась с этими женщинами, даже заходила к ним домой, но... ни одна из них... ни одна! не предложила ей даже стакана горячего чая.
Ни у кого из них не дрогнуло сердце, не проявилось христианское сочувствие! А ведь она, Анюта, горем и нищетой замученная, так тогда в этом нуждалась. А теперь, слава Богу, судьба повернулась к Анюте лицом, и те же злосчастные колхозницы нашли у неё сочувствие и приют.
"Я всё помню: и их мелочную жадность, и их бездушие, - говорила себе Анюта. - Но платить им тем же означало бы опуститься до их же уровня.
Да поможет им Бог понять и себя, и других!"
Как бы там ни было, но благодаря этим контактам устроилась вновь
и семейная жизнь Марты. Марта, оправившись от болезни и утраты мужа и старшей дочери, вновь помолодела, похорошела. Всегда аккуратно и модно одетая, она не могла не произвести выгодного для себя впечатления среди бедных колхозниц, и вскоре с ними прибыл и жених...
Человек он был ещё довольно молодой и производил на первый взгляд впечатление сдержанной серьёзности и добропорядочности. Принадлежа
к религиозной секте менонитов, он сразу же проявил свои познания в области библейских текстов и при всяком удобном случае говорил о Боге, добре, грехе и любви к ближнему. Но, как говорится, не по словам своим, а по делам человек красен. И действительно. Всю набожность нового жениха Марты, как ветром сдуло, когда перешли к решению материальной стороны проблемы.
В качестве непременных условий женитьбы на Марте он потребовал,
во-первых, немалую сумму денег, во-вторых, чтобы единственная дочь Марты до четырнадцатилетнего возраста жила и воспитывалась в доме своих прародителей, то есть деда Гофа и Альбертины (вот тебе и любовь
к ближнему!). Согласившись на все требования богобоязненного просителя руки дочери, Рафаил и Альбертина Гоф благословили молодожёнов,
не подозревая, в какую дойную корову они превратились на всю свою жизнь для этой парочки.
Бывало так, что то ли всерьёз, то ли по согласованному семейному сценарию, Марта в слезах сидит у своего дома на чемодане: муж, дескать, выгоняет из-за различия в религиозной принадлежности. Но получив от тёщи, естественно переживающей за судьбу дочери, определённую сумму, новоиспеченный зять успокаивался, религиозная несовместимость исчезала... разумеется, до нового удобного момента.
В народе говорят, что муж и жена - одна сатана. Они неизбежно влияют друг на друга и, следовательно, имеют или (по крайней мере со временем) приобретают нечто общее, их как бы роднящее. Поэтому вмешиваться в чужие семейные передряги бывает делом не только безнадёжным, но и
неблагодарным. Марта, живя с новым мужем, как бы преобразилась, став выразительницей его взглядов. Когда к её дому приходили нищие, то она выпроваживала их словами: "Бог поможет", не соизволив подать несчастным милостыню. А когда в гости приходили её родственники, то она утверждала, что пить вино большой грех. Но приходя в гости к своей младшей сестре, Марта со своим мужем, забыв про "грех", с удовольствием позволяли себя угощать и пивом, и вином, и даже водкой!
Недоброжелательное чувство, смешанное с завистью, проявлялось, когда Марта, глядя на спокойную и безбедную жизнь семьи младшей сестры,
говорила: "Богатому и чёрт люльку качает".
"А кто же вам мешает быть богатыми? - отвечала Анюта. - Разве вы живете
в другой стране? Почему же вы не можете обзавестись садом, огородом,
домашними животными? Почему ты, как и я, не можешь устроиться на работу? Или ты думаешь, достаток сам в дом приходит?!"
"Да что ты заладила! - отвечала в таких случаях Марта с раздражением и добавляла: - Мартын, налей-ка винца, а то в горле что-то пересохло".
Вот она-то, проза жизни!
Любили Мартын и его тесть в свободное от работы время заниматься своим домашним хозяйством, испытывая при этом то ли радостное удовлетворение, присущее душе подлинного крестьянина-труженика, то ли какое-то сладостное умиротворение, уносившее их в те навсегда ушедшие времена, когда они чувствовали себя как бы сросшимися с землей, с деревенским бытом и трудом. Но теперь это была всего лишь дополнительная работа: то подлечить заболевшее фруктовое деревце, то искупать лошадей, то почистить лошадям зубы. А то бывало и так. Всей семьей, от малого до старого, соберутся в сарае, прислушиваясь и присматриваясь к своему небольшому миру домашних животных. Вот с доброжелательным хрюканьем ложится набок свиноматка,
с материнской заботливостью предоставляя свои розовые соски гладеньким, пухленьким поросяткам, которые, наперебой тыкаясь своими крохотными пятачками в живот матери, вдруг начинают быстро и удовлетворённо чмокать. В другом углу слышно блеяние маленьких козляток. Белые, чёрные, с едва заметными рожками, они покрыты очень коротким и нежно-курчавым мехом. Погладишь такое нежное создание, и на душе становится теплее.
Но вот бросили на пол недавно принесённую мальчишками свежую траву,
и высыпали из своих нор кролики, и среди них совсем маленькие: белые
с красными глазками, чёрные с белой вертикальной полоской на лбу и белыми кончиками передних лапок; зашуршали, замолотили они на радость детям своими крохотными зубками сочную, душистую траву. А по двору важно прогуливаются и любовно воркуют несколько пар голубей. Одни из них целуются, соприкасаясь клювами, другие же пытаются решительно освободиться от своих назойливых писклявых детёнышей, требующих от своих родителей пищи.
"Почему, - спрашивают мальчишки своего отца, - голуби не хотят кормить своих детей?" "Потому, - отвечает Мартын, - что их дети уже выросли
и обязаны сами себе пищу добывать".
Да, любил Мартын заниматься домашним хозяйством, привлекая к нему внимание своих малолетних сыновей и воспитывая в них любовь к садовым
и огородным растениям, к домашним животным и певчим птицам, любовь
к живой природе и человеку-труженику. "Куй железо, пока горячо, - говорил он в таких случаях жене и добавлял: - Что в ребёнка посеешь, то у взрослого пожнёшь".
Отсюда, считал он, в деле воспитания детей должны, так сказать, всегда рядом шагать любовь и строгая требовательность. Ребёнок должен с раннего возраста усвоить то простое и необходимейшее правило, что не всё дозволяется и не всё прощается.
Однажды, придя домой с работы, Мартын узнал, что его старший сынишка, Рафуша, украл у соседской девочки двадцать копеек. Не долго думая, он спустил с провинившегося штанишки, положил его себе на колени и отходил виновника по мягкому месту своим широким комсоставским ремнём. Затем приказал немедленно отнести украденную монету и извиниться, самолично наблюдая при этом за выполнением своего приказания.
"Но может быть ты слишком строго?.." - вступилась было Анюта.
"Сегодня двадцать копеек, завтра рубль, а послезавтра?! Нет, зло надо искоренять в зародыше!" - заявил Мартын категорически.
"Но как же он сможет теперь с этой девочкой общаться?" - спросила Анюта
в неловком смущении.
"Очень просто, - ответил Мартын. - Они ведь дети и через несколько дней будут, как и прежде, играть вместе, позабыв о неприятном случае.
Для Рафуши же это будет очень полезный жизненный урок: не тронь чужое,
не делай зла ближнему".
Воспитывать детей, тем более мальчишек, - дело нелёгкое, и каждый родитель или прародитель делает это, как правило, исходя из своих собственных понятий о хорошем и дурном, справедливом и несправедливом, правильном и неправильном, важном и неважном. Соответственно и дети
по-разному относятся к своим воспитателям. Ведь они очень чётко чувствуют, кто строг и кто мягок; кто строг на деле, а кто - только на словах.
И семья Рафаила Гофа и Мартына Шнеля не была в этом плане исключением.
Дедушка Рафаил, умудрённый жизненным опытом и украшенный сединой, - он также носил короткую бородку, тоже уже седую, - воспитывал своих внуков как бы исподволь. Будучи человеком спокойно-уравновешенным, он никогда
не выходил из себя, не повышал голоса, не грозил. Воспитывая в детях доброту и скромность, он часто обращался к соответствующим персонажам из различных сказок, например, сказок братьев Гримм. Иногда он рассказывал детям занимательные небылицы, например, о том, что на зайцев легче всего охотиться, если им на хвост насыпать соли. "Тогда, - говорил дедушка
Рафаил, - зайцы сидят спокойно и ждут, чтобы их взяли".
"А как, дедушка, зайцев найти, чтобы им насыпать на хвост соли?" - спрашивали дети. "О! - И дедушка заговорщически понижал голос. - Для этого надо знать волшебные слова; и чем больше вы будете знать сказок, тем быстрее научитесь распознавать эти волшебные слова". Разумеется, что детей подобные рассказы очень захватывали. К советам и предостережениям своего дедушки дети относились серьёзно; никогда его не ослушивались, но не из боязни быть наказанными, а просто потому, что это сказал деыдушка!
Бабушка Альбертина, женщина спокойная и незлобивая, воспитывала своих внуков с позиций требований Библии и католической веры. Она читала детям небольшие религиозные рассказы, разумеется, на немецком языке; учила детей молитвам; всеми доступными ей средствами старалась вселить в них веру
во всемогущего Бога и в неизбежность победы добра над злом. Дети её не боялись, хотя в крайних случаях она могла погрозить шалуну веником. Вообще же дети смотрели на свою бабушку как на своего рода третейского судью: она разрешала возникавшие между ними споры; разъясняла, какие поступки являются более и какие менее греховными и как их следует избегать.
В отношениях Мартына к детям сочетались разумная любовь и умеренная строгость. На радость детям он завёл голубей и кроликов; купил - и это вызвало особый восторг - детский велосипед, чем в то время не многие дети могли похвастаться. Вообще дети Шнеля Мартына были всегда сытыми, ухоженными
и довольными. Рафуша и его младшие братишки имели полное основание любить своего папу и даже гордиться им, когда они глядели на него, такого высокого, стройного, симпатичного и, как правило, добродушно-серьёзного.
Да, любили Рафуша и его братишки своего отца, но... и боялись. Они хорошо знали, что отец дважды что-либо говорить не станет, и что широкий ремень для ослушника у него всегда наготове. Поэтому (а может быть и не только поэтому) отцовское слово было для них непререкаемым законом.
Не терпел Мартын в детях лжи (и Рафуше в этом не раз пришлось убедиться на своей собственной шкуре), неискреннего отношения к родителям и прародителям, неуважительного отношения к старшим и еще...
Однажды Рафуше вздумалось пожаловаться отцу на поколотивших его мальчишек, надеясь услышать сочувствие. Но вместо этого Мартын ему ещё добавил ремнём. "Это за то, - говорил отец сыну, - чтобы, во-первых, ты
не связывался с нехорошими мальчишками; а, во-вторых, если уж дошло
до драки, то умей давать сдачу. Неужто ты думаешь, что я побегу разбираться
с твоими мальчишками?!"
Свое строгое воспитание Мартын распространял на все сферы жизни детей. Он, например, не допускал, чтобы дети за столом капризничали; и требовал, чтобы в домашних условиях дети разговаривали только на немецком языке (иного пути ведь не было изучать родной язык). Когда же в дом приходили гости, дети должны были тотчас удаляться в свою комнату, ибо, как считал Мартын, "разговор взрослых не для детских ушей". Часто по вечерам, отправив детей в детскую, Мартын усаживался читать вслух газеты и объяснял взрослым членам семьи актуальные политические вопросы, что также считалось вредным для детских ушей.
Анюта, будучи женщиной доброй и покладистой, нередко выступала своего рода буфером между мужем и детьми, стараясь смягчить гнев мужа или вовсе предупредить очередное наказание. И это вполне понятно, если войти
в положение любящей матери, но не всегда оправдано. Так, застукав Рафушу
с сигаретой в зубах, Анюта заявила: "Я скажу отцу".
"Мама, я больше не буду", - взмолился малолетний сын, хорошо зная, что мать по доброте своей никогда отцу не скажет, и продолжал тайком курить.
Так и получился из него заядлый курильщик.
Новый гость стучится в дверь.
Берегись! - Опасный зверь!
За будущую жизнь своих детей приходилось, конечно же, вести борьбу
и Анюте, и не только в моральном, но и в буквальном значении этого слова. Однажды она заметила, что у её второго сынишки, Вити, на спине, в области почек, появилась опухоль, которая, быстро разрастаясь, приобретала форму
самих почек. Создавалось впечатление, будто сами почки по какой-то своей прихоти переместились из организма под кожу. Врачи, к которым Анюта
обратилась, только руками разводили и предрекали мальчику скорую смерть.
Не раз уже приходилось Анюте вести яростную борьбу со смертью, отстаивая жизнь то родителей, то мужа, а то и свою собственную. И теперь опять эта непрошеная гостья нагло и бесцеремонно вползает в её дом, чтобы отнять у неё, Анюты, её дитя, которое она в неимоверно трудных жизненных условиях родила, лелеяла... Нет! С этим нельзя, невозможно мириться! Но где выход, коль врачи уже вынесли свой ужасный приговор?
"Врачи... Они ведь и тогда вынесли Мартыну смертный приговор, а он,
слава Богу, и сегодня жив", - думала Анюта, И радостная надежда вселилась
в её душу.
И опять с верой и надеждой, усердием и упорством Анюта взялась
за врачевание, только на сей раз не мужа, а сына. Одним из средств лечения стали уже известные ванны из полевых цветов. Мальчишка криком исходил, когда его насильно ложили в горячую ванну, но, как говорится,
клин клином вышибают. И опять произошло чудо! И опять Анюта выиграла
поединок со смертью. Когда выздоровевшего Витю показали предрекавшим ему скорую смерть врачам, те не могли поверить своим собственным глазам.
Витя же вымахал в здорового парня, который, слава Богу, здравствует и по сей день.
Ты не увидишь красоты садов,
зелёных трав и полевых цветов;
Ты не увидишь блеск златых колец,
Улыбок лиц как знак добрых сердец.
Зато узнаешь, - Боже помоги! -
Какое горе на твоём пути.
Но не робей
И в руки свою волю:
Идя вперёд -
облегчишь горьку долю.
Наступил тысяча девятьсот тридцать девятый год, когда по воле ли богов, иль хитроумных дураков, иль по капризу злого рока неотвратимо
(как жестоко!) человечество всё более быстрым шагом стало двигаться
ко второй, неизмеримо более ужасной, чем первая, мировой катастрофе, в семье Мартына и Анюты Шнель могли сказать: "В нашем полку прибыло"...
Девятнадцатого февраля того же года дед Гоф получил четвертого внука, которого самолично зарегистрировал под именем Леопольд. Попросту же мальчика называли Лёней; отсюда и закрепилось за ним имя Леонид.
Мальчик родился голубоглазым. Но прошло три месяца, и радость родителей (разумеется, и прародителей) была омрачена: у малыша на правом глазу появилось бельмо. Это была врожденная катаракта, которая вскоре распространилась и на левый глаз. Операция, по мнению врачей, была возможна, но только через три года. Три года! Это ведь целая вечность для тех, кто страдает, кто ждёт. Но, с другой стороны, это надежда...
Да, хорошо жить с надеждой (и даже ложной, если, конечно, ты в неё
по-настоящему веришь); ведь она придаёт человеку целеустремлённость, терпение и силу. Но какие разочарования, какие душевные страдания мы испытываем, когда наши надежды оказываются либо неосуществимыми, либо вообще ложными!
"Надейся на лучшее, но готовься к худшему!" гласит народная мудрость.
"Ваш мальчик будет видеть", - сказали врачи Анюте, и Анюта надеялась.
"Он никогда не будет видеть!" - сказала неотвратимая судьба, и это стало,
к сожалению, неоспоримым фактом!
Змею обойдёшь, а от клеветы не уйдёшь; тем более если она, эта клевета, становится неотъемлемой частью государственной политики. И одной из жертв этой злонамеренной клеветы советских властей стали российские немцы, против которых советская пропаганда всё более рьяно настраивала
общественное мнение. Царь начал, а советы продолжили называть российских немцев потенциальными врагами, германскими шпионами, а в конечном счёте и пособниками фашизма. Отсюда примерно с середины тридцатых годов опять стали сгущаться черные тучи над немецким населением: возобновилось
насильственное переселение безвинно виноватых из западных областей советской империи за Урал; в несметных лагерях смерти исчезала немецкая
интеллигенция; отменялось преподавание на немецком языке, ликвидировались немецкие автономные районы и т.д. Иначе говоря, придерживаясь на словах идеи многонациональной культуры в стране, эта "человеколюбивая" власть делала всё от неё зависящее, чтобы уничтожить немецкую культуру да и самих немцев как народность.
Богом забытые,
Горем убитые,
Нет у них родины...
Есть лишь изгнание!
Однажды Мартын, идя домой с работы, встретил цыганку.
"Погадаю. Всю правду расскажу", - обратилась та к нему.
Мартын не верил ни гаданиям, ни пожеланиям; но цыганкам он всегда давал несколько копеек, говоря: "Это бедные люди".
"Скоро уедешь отсюда, - сказала ему цыганка. - Далеко уедешь... через воду. Назад не вернешься".
"Да, - подумал Мартын, - она, пожалуй, права", и ощутил невыразимо щемящую тоску, сравнимую лишь с острой сердечной болью, подумав:
"Боже праведный, что нас ещё ждёт?!""
И вот уже идёт война на советской территории, и германские самолёты бороздят советское небо, и не смолкая грохочут пушки... Повсюду дым, смрад, кровь, смерть, стоны, проклятия... словно сам бог войны решил проявить
всю свою кровожадную ярость.
Советская армия быстро откатывается назад; немецкий Вермахт берёт город за городом; что, однако, не мешает официальной пропаганде день и ночь трубить о "героических победах" Красной армии (ведь правду тут всегда умели скрывать). Повсюду в стране жизнь становилась всё трудней, всё напряжённей, всё опасней. Снова сталинская репрессивная машина заработала во всю свою мощь, а врагом номер один на внутреннем, так сказать, фронте стали российские (чтобы не сказать советские) немцы. В начале августа сорок первого года начались их массовые аресты. На этих-то несчастных можно было вволю вымещать всю свою злобу.
Шнель Мартын Михайлович работал в это время экспедитором большого ресторана, и многие в городке Лутугино его хорошо знали как человека честного, искреннего и в высшей мере порядочного. Но это его не спасло:
как немец он автоматически попадал в разряд "злейших врагов народа".
Как там поётся в одной из известных блатных песен: "И вдруг приходят двое
с конвоем, с конвоем. "Оденься, - говорят, - и выходи!"".
Пришли двое и за Мартыном. Произвели, как водится, обыск. На стол сгрудили все имевшиеся в доме книги, документы и стали их просматривать. Один из следователей (будем их условно так называть) был пожилой, другой молодой.
Анюта стояла у стола и, отведя руки за спину, наблюдала за работой непрошенных гостей. Вдруг сердце её облилось кровью: в руках молодого
следователя оказался чистый бланк с гербовой печатью, на котором можно было (при желании) оформить какой-либо важный официальный документ.
Это могло оказаться опасной уликой против Мартына. Но когда следователи увлеклись своей дальнейшей работой, Анюта тихонько взяла опасный бланк
со стола, изорвала его за спиной и, пальцем поманив присутствовавшую
в комнате племянницу, показала ей на огненное поддувало. Бумажка тотчас исчезла в огне. С ужасом наблюдала за этим безмолвным эпизодом Альбертина, ведь, как говорится, пуганая птица и хвоста своего боится.
Следователи свою работу закончили, и молодой протянул руку за желанной уликой... Бланка с гербовой печатью не оказалось. Ещё раз перерыли все бумаги - тщетно! "Что я дурак?!" - свирепел молодой следователь.
"Вы же видели, - говорила Анюта, - что я от вас ни на шаг не отходила.
Меня же вы можете обыскать".
"Нет-нет, - сказал старший из них, понявший, видимо, что они дали маху, - Вас обыскивать мы не имеем права".
"Да о каком праве вы говорите?" - подумала Анюта.
Смелый поступок Анюты, конечно, не спас Мартына от ареста, но,
по всей вероятности, предотвратил возможное дополнительное обвинение.
Итак, Мартын вновь оказался в тюрьме. Надо было срочно что-то предпринять. Но что? и как? И Анюта, решив, что попытка не пытка, отправилась к самому начальнику милиции, хорошо знавшему её мужа.
"Как? Мартын Михайлович тоже там? - удивился тот. - Приходите завтра утром, а я за это время проверю, не отправлен ли он уже по этапу. - и затем добавил: - Если он ещё здесь, то я его освобожу".
"Есть же и среди них человечные люди", - думала Анюта, возвращаясь домой. Но потом ей вспомнились слова "если он ещё здесь", и сердце у неё обдало холодом: "Если его уже нет в этой тюрьме, значит..."
И та ночь, проведённая Анютой в тяжёлых размышлениях и кошмарных снах, казалась ей вечностью.
На другое утро Анюта, с сильно бьющимся сердцем и со смешанным чувством надежды и страха, поднялась на второй этаж дома, где находился кабинет начальника милиции. В левой руке она держала читателю уже знакомую модную для тех времен закупочную корзинку, в которой были (на
всякий случай) жареная курица, фрукты, булочки... Словом, передача для заключённого. И с какой же радостью она услышала слова начальника милиции: "Забирайте своего мужа, а содержимое корзинки несите домой".
"Но может быть мне лучше отдать всё это тем женщинам внизу..." - сказала Анюта в смущении, указывая на толпу женщин-колхозниц, тщетно ожидавших освобождения своих мужей.
"Ни в коем случае! - отреагировал на это начальник. - Я буду смотреть в окно. Если замечу, что Вы общаетесь с этой шантропой - Ваш муж вернётся туда, откуда он вышел".
Взяв мужа под руку, Анюта вышла во двор. Толпа женщин, одетых кое-как, многие из них босые, галдя наперебой, бросились было к ней с расспросами.
"Женщины, - сказала Анюта им на немецком языке и не оборачиваясь, - отстаньте, пожалуйста. Я не имею права с вами разговаривать: за мной следят".
"Шантропа" - вспомнились Анюте слова начальника милиции. "Но ведь эта шантропа для вас сеет и пашет. И не вы ли сделали своих колхозниц нищими, босыми, полуголодными? А теперь отнимаете у них ещё и мужей?" - подумала
и тяжело вздохнула.
"Но что значит отправлять по этапу?" - спросила Анюта Мартына.
"Это значит, что людей арестовывают (как меня, скажем), затем целой группой и под конвоем отправляют в какое-либо место назначения, разумеется, для каторжных работ. Тысячи немецких семей лишаются сегодня своих мужей, отцов, братьев, которых по этапу отправляют в трудармию".
"Трудармия... Как-то это странно звучит", - заметила Анюта.
"Это армия бесплатного труда российских немцев, которых отныне официально будут считать рабами. Отсюда условия жизни и труда у них тоже рабские: специальные лагеря, обнесённые колючей проволокой, охраняемые людьми
с собаками и автоматами. Работы такие люди выполняют самые тяжёлые,
а питание у них - собаки б не ели! Да, "Мы не рабы", - говорит советская пропаганда; следовало бы добавить: - "Но рабовладельцы!"".
"И моё освобождение, - продолжил Мартын после некоторой паузы, - имеет случайный и временный характер".
Лишив, таким образом, немецкие семьи мужчин, Советы решили депортировать и сами немецкие семьи, где остались лишь женщины, дети
и старики, по крайней мере из тех районов, куда не дошла ещё германская оккупация. В первых числах октября сорок первого года всем немецким семьям было приказано спешно собираться в путь.
Боже праведный! Какой ужас! Какой переполох! Какое напряжение всех нервных сил! Рыдали женщины, плакали дети, выли собаки, предчувствуя неладное... Куда повезут? - Подневольным незачем знать: приказано - выполняй!
Со стороны сада семьи Мартына Шнеля, который теперь уже считался чужим, неслись запахи зрелых фруктов, но птицы как-то приумолкли, небо посерело,
и вся природа, казалось, была возмущена этой вопиющей несправедливостью.
Мартын и дед Гоф, понимая друг друга с полуслова, готовили семью в путь - в неизвестность: надо было и сухарей насушить, и свиного мяса насолить и...
Да что там! Ведь семья большая, времени мало, а путь - и это каждый
понимал - далёк. Лица у них были серьёзные, напряжённые; мысли работали чётко... Но сознание было отягощено, омрачено. до глубины души оскорблено. Ведь после стольких хлопот!
Трудоемких работ!
После стольких надежд
На... советских невеж
Можно было с горечью констатировать:
Оболгали,
Обобрали,
Честь и волюшку отняли...
Сукины сыны!!!
Советский Союз (как, впрочем, и вся так называемая мировая социалистическая система), наверное, и потому ещё не выдержал соревнования с капитализмом, что власти его (причём на всех уровнях) использовали против своего народа три имевшихся в их распоряжении козыря: ложь, грабёж
и насилие. Отсюда и произрастали такие социальные явления, как недоверие
к власть предержащим, взяточничество, расхлябанность, воровство, пьянство, очковтирательство и тому подобные социальные пороки, которые характеризовались советскими апологетами как пережитки капитализма; хотя разумнее было бы в данном случае говорить о нажитках социализма.
Вот и в описываемом случае происходило по сути дела новое раскулачивание. Людей, как и прежде, сначала окрестили врагами народа, затем отняли у них всё нажитое за многие годы нелегкого труда и, наконец, отправили... по этапу.
Проклятая доля:
Везде им неволя,
Повсюду:
"Ату их: враги!"
Грузовик стоял у дома Мартына. Все взрослые выносили и укладывали приготовленные для дороги вещи. "Рафуша, - сказал Мартын, - отгони
в последний раз коз на луг да поторапливайся".
"Папа, - сказал мальчик, возвратясь с луга, - какой сегодня луг красивый!
И козочки, и вообще всё такое необыкновенное".
"М-да, сынок, ты прав, - подтвердил Мартын грустным, как бы задумчивым голосом. - А посмотри на деревья, на их красивые увядающие листья; на синее украинское небо и яркое солнце... Вдохни поглубже сладкого украинского воздуха, воздуха твоей родины... теперь, к сожалению, уже бывшей. Всё это, сынок, прощальная красота, разумеется, для нас".
"А как же козы? сад? дом? и всё остальное?" - спросил, недоумевая,
Рафуша отца. "На чужое добро хозяев много найдётся", - ответил тот,
тяжело вздохнув.
"Пошёл!" - вскомандовал человек в милицейской форме, и грузовик, урча
и стреляя выхлопными газами, покатил прочь.
В последний раз эта семья, как и тысячи ей подобных, смогла взглянуть
на родной дом, на фруктовый сад, который был взлелеян с такой любовью;
на родную улицу... и над всем этим какое-то необыкновенно чистое, необыкновенно голубое небо, по которому безмятежно катилось ласковое осеннее солнце. И люди поняли... нет, скорее ощутили, что это итог всей
их былой жизни (а может быть борьбы за жизнь?), что этого они более никогда не увидят. И тупая боль, боль прощальной тоски и невозвратимой утраты охватила их души своей немилосердной хваткой. Несчастный народ! Несчастные люди! Что ещё вас ждёт?!
На станции города Ворошиловграда стоял предлинный эшелон из вагонов для скота (их называли телячьими вагонами); в них-то и впихивали как можно больше спецпереселенцев. Каждый из них мог взять с собой лишь столько вещей, сколько мог нести. А много ли сможет нести ребенок? старуха? или больной человек? Но такими пустяками власти не занимались. Напротив,
при погрузочном досмотре советские молодчики изымали те вещи, которые,
по их мнению, не соответствовали установленной норме. Без грабежа, следовательно, и здесь не обошлось. Такова уж их суть! Итак:
Прощай, родная Украина!
Прощай, любезный сердцу край!
И твой народ вольнолюбивый,
Его характер незлобивый;
Твоих садов цветущий рай!
Уже в годы так называемого брежневского застоя автору этих строк
как-то довелось в городе Алма-Ате выслушать в компании за кружкой пива бахвальство одного татарина, который, как он говорил, служил в своё время
в той части советских войск, которая занималась депортацией немцев Поволжья. "Сначала мы отделили всех их мужчин, а потом погуляли
на славу!" - сказал он с подчёркнутой бравадой. "И в чём же это гулянье ваше состояло?" - спросил я рассказчика. "Ну ты и даёшь! - заметил он небрежно. - Да ведь в нашем распоряжении оставались их женщины и девушки. А знаешь ли ты, как богато они все жили: добротные дома, фруктовые сады, огороды, скот, птица, плодородные поля! И всё это оказалось в наших руках.
Гуляй, Ванька!"
"И они не возражали?" - спросил я, нарочито прикинувшись простаком.
"Ха-ха-ха, - рассмеялся мой собеседник язвительно. - У нас ведь за спинами были автоматы".
"Но разве вам дозволялось так своевольно действовать?" -
не унимался я.
"Гм, так мы же пришли туда как победители, а победителям, как всем известно, всё дозволено".
"Не победители, а насильники и грабители!" - подумал я про себя и, чтобы несколько изменить направление нашей беседы, спросил: "Я слышал, что те места, где некогда жили немцы Поволжья, пришли в ужасный упадок?" "Да, - заметил мой герой, - это так. И тем не менее никто им не позволит туда вернуться".
"Но почему же? Ведь они такие труженики! Или я ошибаюсь?" - спросил я
с нарочитым недоумением.
"А потому, - заключил мой собеседник с серьёзным видом, - что массовое сознание этому противится; ведь для него немец - это враг!"
"Да, - подумал я, - и это ложное, по сути дела рабское, сознание вам вдолбили и вдалбливают до сих пор те, кому это выгодно. Ведь господствующим классам или господствующей элите (да и всякого рода ловким дельцам-властолюбцам) всегда бывает легко управлять оболваненными и одурманенными массами; именно в таком виде их можно направить против кого угодно и против чего угодно".
Наконец (было четвёртое октября), паровоз дал предупредительный сигнал, сделал тяжёлый выдох, окрасив светло-голубое небо в серо-бурый цвет, вагоны вздрогнули; и поезд, перестукивая колесами вагонов, длинной серой змеей пополз, набирая скорость. Куда? - Пока что в неизвестность...
Да будут прокляты во веки веков те "премудрые" сатанинские политики,
по вине которых изгонялись, порабощались и физически уничтожались
ни в чём не повинные малые народы Советского государства!
Вам не видать свободы милой,
Как не видать страны родной;
В степи далекой и унылой
Найдете вечный свой покой.
Часть третья
Изгнанные
Не только счастья
их лишали.
Глава десятая
Лучше горькая истина,
чем сладкая ложь
Какая же невыразимая! безысходная!! душераздирающая!!! боль должна была охватить сердца этих несчастных, которых теперь считали врагами народа
(хотя они всю свою жизнь бок о бок мирно жили и трудились с этим народом)
и пособниками фашизма (хотя они не имели да и иметь не могли ни контактов, ни какого бы то ни было представления об их, фашистской, идеологии).
Разбитые и усталые, опустошённые и навеки заклеймённые, люди сидели на своих нарах в скотских вагонах (ведь они теперь и сами были низведены до положения рабочей скотины) и смотрели в... никуда. Вся прошлая жизнь им теперь представлялась кошмарным сном; будущее же было покрыто толстой пеленой неизвестности, быть может, ещё более кошмарной. Кто плакал. Кто рыдал... А кто, стоя у окна вагона и наморщив лоб, украдкой утирал слезы.
"Да будет ли конец нашим страданиям?!" - спрашивали себя люди и сами же себе отвечали: "Да. После смерти".
Мартын, назначенный главным вагона, должен был смотреть за соблюдением порядка. Быстро ознакомившись со всеми обитателями этого мрачного жилища на колёсах, он близко сошёлся с одним довольно интересным человеком. Звали этого человека просто дедом Ганом. По национальности дед Ган был австриец; в Россию попал ещё в годы первой мировой войны
в качестве военнопленного да так и остался. Многие годы Ган работал на заводе. Семьи не имел.
Жил с подругой, черноглазой украинкой, и был вполне доволен своей судьбой. Несмотря на свой преклонный возраст, он сохранял присутствие духа, часто шутил, чем и привлекал внимание всех обитателей вагона. Когда люди задавались горестным вопросом: "Куда же нас везут?", дед Ган говорил
с добродушным спокойствием: "А вы послухайтэ, шо паровоз кажэ:
"ГПУ, ГПУ, нимцив я в Сибирь вызу, шоб воны подохлы"". И страдальческая улыбка появлялась на измученных лицах людей.
"Сибирь, - думали люди с ужасом, - это значит глушь, бесконечная тайга с тучами комаров и массой опасных для жизни клещей летом; это длинные зимы с частыми непроглядными вьюгами, трескучими морозами и воем голодных и опасных волков; это изнурительные лесоповальные работы
с раннего утра и до поздней ночи при скудном пайке и лёгкой одежонке; это, наконец, каторжные работы на угольных шахтах и различных рудниках..."
И люди были правы, ибо будь то Сибирь или какое-либо другое место
ссылки - везде они, ссыльные, должны были восприниматься (и это вскоре подтвердилось на практике) как немцы, следовательно, как фашисты, следовательно, как враги народа со всеми вытекающими отсюда последствиями (такова была установка диктаторского режима). Но как жить и смотреть людям в глаза с таким ярлыком?! Как и кому ты, нагло оплёванный и охаянный властями, докажешь свою абсолютную невиновность?! Так уж повелось, что коль скоро власти состряпали на твой счёт определённое общественное мнение, то, образно говоря, тебе не удастся доказать, что ты не верблюд.
А колёса вагонов продолжали равномерно и однообразно-назойливо отстукивать своё "на восток! на восток! на восток!", и поезд, то быстрее,
то медленнее, то с продолжительными остановками, катился действительно
на восток. Через небольшие окна-дыры вагонов можно было видеть убегающие назад селения, поля и людей, занятых уборкой урожая, а то и сжиганием его, дабы не достался наступающему врагу.
Но вот и воспетый с такой любовью в народных песнях Дон! Сколько молодцов гуляло по его просторам! Сколько кровавых битв он повидал!
Сколько боевых ратей здесь побывало! Но не топот боевой конницы и не треск ломающихся копий были теперь слышны, а гул самолётов, взрывы бомб
и артиллерийская пальба. Ведь шла ожесточённая битва за Донецкий угольный бассейн.
Между тем поезд всё более удалялся от линии фронта. В ночь на десятое октября он прибыл на большую узловую станцию Лиски. Затем по какому-то распоряжению этот поезд вывели на соседнюю, маленькую станцию, со странным названием Шелестовка, где его и застопорили. Говорили, что днём раньше один поезд на этой станции уже разбомбили, да и следы этой бомбёжки ещё были видны. Зачем же останавливать здесь новый эшелон с людьми?
Но не только это вызывало подозрение. Вдруг по чьей-то воле все вагоны
с людьми стали снаружи запирать. Мартын, встав у двери, категорически заявил: "Я здесь старший вагона и не позволю, чтобы дверь нам заперли снаружи". Как выяснилось позже, так поступили и в некоторых других вагонах. А вскоре на Шелестовке начался ужасный "шелест"...
В десять часов утра послышался рёв самолётов, и в небе появились три смертоносных ястреба. Дав при первом своём круге прицельную пулемётную очередь, они начали затем сбрасывать свой смертоносный груз. Люди ринулись из вагонов (там, где это было возможно). В один миг всё смешалось: рёв самолётов, взрывы бомб, крики людей на русском, украинском и немецком языках, призывы о помощи, предсмертные стоны истекающих кровью... Люди, сломя голову, выскакивали из своих вагонов и неслись к находившемуся вблизи кукурузному полю. Лежавшая в луже крови женщина, у которой ноги до самого торса были оторваны, ,кричала: "Люди, ради Бога, возьмите же и меня с собой!"
Рафаил Гоф, взяв внука Лёню под мышку головой назад (тут было не до размышлений), длинными шагами удалялся от поезда. У Анюты со страха и ноги не хотели повиноваться, и она смотрела на летящие бомбы, думая, что это спускаются люди. "Беги быстрее! Это же бомбы!" - кричала ей Альбертина.
Нашлись и такие наивные в толпе бегущих, которые, размахивая платками, кричали летчикам на немецком языке: "Мы же немцы! Зачем вы нас бомбите?!"
Но вот самолёты, сделав своё чёрное дело, ушли, и глазам возвращавшихся (правильнее было бы, пожалуй, сказать возвращаемых вооруженными солдатами) людей представилась ужасающая картина: разбитые вагоны, искорёженные и изорванные человеческие тела, лужи крови и - о Боже! - повисшие на телеграфных проводах человеческие кишки...
Одни работники убирали искарёженные вагоны, другие - искарёженные
и, быть может, ещё полуживые человеческие тела, сбрасывая их в ямы,
образовавшиеся от упавших рядом с вагонами бомб.
Одна девчушка, пробегая мимо этих уборщиков человеческого мяса, остановилась, раскрыв от неожиданности рот, и услышала: "Проваливай, вражина! А то и тебя туда бросим".
"Вот и преподнесла нам советская власть боевое крещение!" - сказал дед Ган, когда поезд вновь двинулся в путь. "Вы думаете, это были советские самолёты?" - спросил Мартын. "Этому трудно не поверить, - заметил дед Ганн. - Во-первых, для чего наш поезд здесь задержали и, что очень важно, вывезли на маленькую станцию, где, заметьте, за день до этого уже один такой поезд разбомбили? Во-вторых, с какой целью перед бомбёжкой солдаты стали запирать вагонные двери снаружи? Выходит знали и были на то ориентированы, что будут бомбить. В-третьих, если бы это были немецкие самолёты, то они бомбили бы не какой-то там эшелон на маленькой станции Шелестовка, а находящуюся рядом узловую станцию Лиски, представляющую собой в этом отношении без сомнения более важный объект. Уверен, что это
не первый и не последний случай".
"Но какой смысл уничтожать людей, которых можно использовать как рабов?" - спросил Мартын. "Ну, рабы им, конечно, нужны, - заметил дед Ган. - Но, терпя поражение на фронте, они, сталинисты, готовы выместить свою злобу
на ком только могут, и мы для этого - самый подходящий объект".
"Но ведь это неслыханное преступление!" - не унимался Мартын.
"Вся их власть основана на преступлениях", - пробормотал дед Ган, тяжело вздохнув.
Сказать, что люди были в ужасе после бомбежки, значило бы по сути дела ничего не сказать, ибо слово "ужас" для данного случая далеко не достаточно. Люди просто лишились дара речи и, как могло показаться стороннему наблюдателю, здравого рассудка. В их глазах не просыхали слезы, а лица выражали смертельный страх и полную растерянность. Многие искали, но уже не могли найти родителей, детей, братьев, сестёр или просто знакомых. В один пульман, переполненный людьми, бомба угодила в середину, оставив лишь металлолом и кровавое месиво. В другом вагоне молодой парнишка стоял
у запертой двери, держа под руку двух дрожавших от страха девчонок. Мощным взрывом бомбы девушек убило, он же остался жив; правда, у него лопнули ушные перепонки...
В вагоне Мартына, к счастью, никто физически не пострадал. Но невозможно выразить то смятение и тот страх, которые овладели людьми. Нервы были напряжены до предела, и люди не могли ни спать, ни есть,
ни думать, ни желать.
А вскоре перед взорами людей раскинулись и волжские просторы. Волга-матушка! Великая русская река. Но почему именно русская? Разве на её берегах не живут и другие народы? Не справедливее ли было бы говорить
не русская, а просто российская река? Сколько же и она, Волга, повидала!
И татаро-монголы, и Степан Разин, и Емельян Пугачёв... А давно ли здесь тянули свою тяжёлую лямку бурлаки? Так и хочется себе представить их
грустные, страдальческие песни... Да только вот время совсем не песенное. Идет война, жестокая битва народов. Ради чего? Простому человеку любой национальности она ведь не нужна. Но кому-то выгодно стравливать людей; кому-то доставляет удовольствие наблюдать эту бессмысленную бойню; и это, к сожалению, не ново. М-да, исторические факты свидетельствуют, что люди
с древнейших времен убивали друг друга, (старший сын библейского Адама Каин убил своего брата Авеля), воевали меж собой ради захвата рабов
и всевозможной добычи. А древнеримские рабовладельцы даже нередко устраивали для публики в амфитеатре в виде массовых зрелищ гладиаторские бои; и толпа с ликованием наблюдала, как рабы-гладиаторы закалывали
друг друга (какой зверь способен проявить такую жестокость?).
Конечно, можно возразить, что то ведь были язычники, безбожники... Но обратимся к исторической эпохе средних веков; точнее говоря,
к тридцатилетней войне в Европе (первая половина семнадцатого века), когда католики и протестанты целенаправленно и хладнокровно уничтожали друг друга. А в результате население Германии уменьшилось с семнадцати до восьми миллионов человек. И это безумие делалось ведь под флагом борьбы
за "истинную веру". А с каким удовлетворением (а может быть
и удовольствием) люди западной Европы (толпа) созерцали, как католическая инквизиция сжигала живьём на специально устроенных кострах "ведьм", "колдунов", врачей, ученых да и просто всех тех, кто не был согласен
с церковными догмами. Вот и выходит, что народ, толпу можно всегда "вдохновить", или, попросту говоря, одурачить; И - делай с ней, толпой, что хочешь (в двадцатом веке коммунисты это как нельзя лучше подтвердили).
Глядит Мартын на эту полноводную красавицу Волгу и вспоминает слова цыганки: "Далеко уедешь... через воду. Назад не вернёшься".
Да... выходит, что он видит Волгу (не по своей воле) первый и последний раз.
И как Волга несёт свои воды на юг; так и он, Мартын, несет, тоже не по своей воле, свою жизнь на восток. Воды Волги закончат свой бег, слившись с водами Каспийского моря; его, Мартына, жизнь закончится тоже где-то там, за Уралом, в неволе. Но жизнь Волги бесконечна; продолжительность же его, Мартына, жизни зависит всецело от воли властей.
"Что ж, - заключил Мартын, - от судьбы не уйдешь. И моя жизнь продлится... по крайней мере в моих детях, если...". В том-то и дело, что если. А ведь это "если" очень многосторонне!..
Стрессовое состояние людей несколько ослабело, когда поезд вошел
в район Уральских гор. Теперь перед их взорами мелькали и горные вершины, и долины быстрых рек, и скалы, и обрывы, и леса, леса! Воздух был прохладен, но приятно насыщен разнообразием лесных запахов, так что дышалось легко
и приятно. Но всем ли?..
Среди естественных красот уральских лесов наши вынужденные путешественники вскоре обнаружили... заграждения из колючей проволоки.
То были лагеря смерти, или атрибуты сталинизма. Сколько их было на Урале?! А сколько их было во всей империи зла?!! О людях, которых поглотили эти фабрики смерти, можно лишь со вздохом сказать:
Они ушли из жизни тихо,
По ним не плакала страна.
Но сколько их, принявших лихо!
И кто сочтёт их имена?!
Глава одиннадцатая
Не степь глухая их манит -
Бич палача их гонит вон;
И ужас сердце холодит,
И с их очей не сходит он.
Закрепощённые
Но вот уже раскинулись бескрайние просторы Казахстана. Куда ни глянь - поросшая ковылём степь, на которую как бы опрокинут бескрайний
ярко-голубой купол неба с безмятежно катящимся по нему осенним солнцем; что невольно вызывает смешанное чувство пустой бескрайности
и тоскливой безнадёжности, пронизанное невыразимой тоской о чем-то прошедшем, неповторимом, вызывающем острую и в то же время несказанно сладкую душевную боль. И это чувство ещё более усугубляется под влиянием однообразного перестука колёс вагонов: "В Казахстан, в Казахстан, в Казахстан".
Ширь без края! Степь глухая!
Ковылём всё поросло...
Почему-то, сам не знаю,
Сердцу стало так тепло!..
То ли годы молодые
Промелькнули предо мной,
То ли песни удалые,
Что лилися над рекой;
То ли вспомнил я девчонку;
То ли радости слезу...
Ну, здравствуй, милая сторонка!
Я - на желанном берегу!
Да, просторы бескрайние, а работать-то на них было некому. За годы коллективизации (и голодомора) население Казахстана уменьшилось с шести миллионов до трех миллионов человек, что, разумеется, тоже говорит
о "мудрой" политике советской власти. И вот найден выход: спецпереселенцы. В сорок первом году ими оказались российские немцы численностью
в восемьсот тысяч человек. Их-то и распределяли как дешёвую рабсилу
по различным объектам Сибири, Казахстана и Средней Азии. Они становились, таким образом, вынужденными новосёлами этих бескрайних просторов. Назовем их условно сталинскими целинниками. Пройдёт почти полтора десятилетия, и на восточные земли, в том числе в Казахстан, устремятся новые потоки новосёлов-целинников, то будут хрущёвские целинники. Разница между первыми и вторыми - огромного масштаба!
Тех, хрущёвских целинников, будут называть патриотами, всячески восхвалять и воспевать. Эти, сталинские целинники, называются спецпереселенцами, и для них нет у общества ничего, кроме унижения
и оскорбления.
Те поедут на новые земли по призыву партии, следовательно, добровольно. Этих гонят на восток по воле НКВД и под дулами автоматов.
Те - это, как правило, юноши и девушки из благополучных семей. Одних из них влечёт романтика, других - мечта заработать длинные рубли...
Эти же - это женщины, старики, дети и подростки. Их лишили кормильцев, насильно сорвали с насиженных мест; а в награду они получат полуголодное существование и тяжёлый повседневный физический труд с раннего утра
и до позднего вечера.
Те поедут в специальных пассажирских поездах, с песнями, с молодым задором; у них будут радостное настроение и розовые мечты.
Этих везут в холодных скотских вагонах с дощатыми нарами, не снабдив их хотя бы элементарными продуктами питания; и они знают, что ничего достойного нормального человека, их не ждёт.
Тем выдадут определённые денежные суммы (так называемые подъёмные), дабы они могли приобрести всё необходимое для дороги
и на новых местах нормально жить.
Этим не только ничего не дали, но и отняли то, что они имели.
Тех на новых местах поселят в тёплые дома, и им не надо будет заботиться ни о жилье, ни о топливе для жилья.
Этих поселяли в полуразрушенных холодных лачугах-землянках по нескольку семей в каждой, а то и просто высаживали на голый снег (живите, если сможете); а о топливе они должны были, само собою разумеется, заботиться сами.
Тех обеспечат продуктами питания, для них организуют специальные кухни-столовые. Эти должны были жить впроголодь, обменивая у местного населения (а нередко и у местного начальства) семейные вещи на зерно и соль, которая, кстати сказать, была страшным дефицитом.
С теми начальство на новых местах будет обращаться с уважением.
С этими же - хуже, чем с рабочей скотиной.
Те будут работать на тракторах, комбайнах, автомобилях.
Эти должны были сеять зерно и молотить вручную, а пахать землю, косить хлеба и сено на быках (но случалось и на коровах).
О тех будут петь: "Зашумят метели, затрещат морозы, но друзей
целинных нелегко сломить". На самом же деле многие из них "сломились"
как только прогуляли свои подъёмные денежки и надо было приступать
к серьёзной работе. Будучи свободными птицами, одни из них уедут в город,
а другие и вовсе ретируются восвояси (как, например, москвичи).
Эти же, будучи спецпереселенцами, были накрепко прикованы к своему месту ссылки и к "своим" звероподобным властям-угнетателям, жаловаться
на которых было некому. И чтобы не умереть с голоду, они должны были работать и в буран, при котором за три метра ничего не было видно,
и в сорокаградусный мороз.
Наконец, в двадцатых числах октября поезд остановился на станции Бабатай Акмолинской области. Здесь-то и разгрузили несколько вагонов "человеческого стройматериала" (так ведь и смотрели на этих несчастных советские власти всех уровней). Прибыли председатели колхозов; и каждый должен был в лице председателя выбрать себе соответствующий колхоз.
Но определить по лицам председателей, какой колхоз лучше, всё равно, что определить по лицам надзирателей, какая тюрьма лучше. И так как выбирать каждый всё-таки должен был, так сказать, вслепую, то Мартын остановил свой выбор на колхозе Мартыновка. За ним последовали и все родственники семьи, и даже дед Ган.
Председатель колхоза Мартыновка - звали его Недайхлебов, - как позже выяснилось, вполне соответствовал характером своей фамилии. Высокий ростом, с очень некрасивым лицом, он был груб и нагл в отношениях со своими подчиненными. Когда к нему кто-либо обращался с просьбой, он, как правило, окинет человека сверху донизу своим презрительным взглядом, затем раздует ноздри, как бы принюхиваясь, что должно было свидетельствовать, что товарищ председатель очень недоволен, и скажет: "Я верой и правдой служу партии и правительству, а ты лезешь со своими пустяками!"
"Я их держу в ежовых рукавицах", - похвалялся председатель Недайхлебов районному начальству, имея в виду своих подчинённых.
Но при всём при этом колхоз Мартыновка был одним из самых отстающих хозяйств района и никогда не выполнял государственного плана. Зато председатель (и не только этого колхоза) умело расхваливал и подкармливал районное начальство, что и обеспечивало ему должность руководителя! Что ж, от кого чают, того и величают, или, как говорится, рука руку моет.
Семью Мартына, деда Гана и ещё две семьи - родственников Альбертины - поселили в небольшой полутёмной, холодной и грязной землянке, состоявшей из двух, с позволения сказать, комнат и небольшого сарая. Надо было устраиваться, создать хотя бы какие-то топчаны, вместо кроватей. Но из чего? С этого и начались вынужденные и оскорбительные
для нормального человека унижения.
"Товарищ председатель, - обратился Мартын к Недайхлебову. - Нельзя ли выделить нам досок для сооружения спальных топчанов?"
Оглядев просителя с головы до ног и раздув ноздри, товарищ председатель, нахмурившись, проворчал: "Я верой и правдой служу партии
и правительству! А ты лезешь со своими пустяками!.."
"Я Вас очень хорошо понимаю, товарищ председатель, - дружелюбно сказал Мартын. - Но мы здесь новички и Ваши будущие работники, а потому
и просим Вас оказать нам посильную помощь".
"А ты знаешь, сколько их там (и он указал рукой на запад) ложится
в землю без досок?"
"То война, товарищ Недайхлебов, - сказал Мартын и дружелюбно добавил: - А наша с Вами задача - работать для её скорейшего завершения".
"Ладно, иди к бригадиру, пусть выделит кое-что", - смилостивился, наконец, хозяин колхоза.
А какие унижения приходилось выносить Мартыну (да и не только ему), когда приходилось обращаться к Недайхлебову за хлебом насущным; когда люди, работавшие за трудодень (за палочку), должны были для своего жалкого пропитания чуть ли не на коленях вымаливать у своего "кормильца" немного зерна. А сколько их, недайхлебовых, ставленников райкомов и обкомов, бездушно и неумело заправляло делами колхозов и совхозов?! О многих из них можно сказать: "Ни ума, ни умения, зато -- самомнение!"
Вскоре все трудоспособные члены семьи получили работу. Мартын должен был работать на ферме крупного рогатого скота, Анюте нашлась работа в овчарне, а дед Гоф стал колхозным шорником. Работа была тяжёлой, беспросветной: и в трескучий мороз, и в любой буран животных надо было поить, снабжать кормом, обрабатывать.
О животных начальство, следовательно, заботилось; люди же, и в особенности спецпереселенцы, должны были о себе сами заботиться. Но как?
На предстоявшую зиму (а зима уже вступала в свои права) вырисовывались две перспективы: всякий раз унизительно умолять Недайхлебова или обменивать семейные вещички на зерно, картошку, соль. Ведь надо было пережить длинную казахстанскую зиму. А потом, как говорили местные жители, будет легче.
Появилась у бабы Альбертины приятельница из местных русскоязычных женщин, жившая через один дом. Звали её просто баба Решетнячка. Женщина она была добрая, говорливая, многоопытная; а когда говорила, то смешивала русские и украинские слова и выражения, пересыпая свою речь
пословицами и поговорками, в особенности когда характеризовала власть предержащих. Придёт, бывало, баба Решетнячка к Альбертине, поздоровается, затем подойдёт к Лёне и скажет: "Лёня, баба Решетнячка тоби гостыньця прынысла!" - и вручает мальчику кулёк с завёрнутыми, ещё тёплыми, варениками с творогом. Лёня, сказав "спасибо, бабушка", тотчас садился за трапезу; а баба Решетнячка говорила ласково: "Добрый хлопчик! Биднэ дитя".
Попала Решетнячка в Казахстан ещё в те времена, когда на Украине раскулачивали, расстреливали и отправляли в ссылки. Тяжело, очень тяжело было ей и её семье привыкать к новому месту и приспосабливаться к новой жизни, сводившейся к жалкому существованию. Много ссыльных погибло,
в особенности в период сталинского голодомора. Этим и объяснялось искреннее сочувствие бабы Решетнячки новым переселенцам; ибо, как говорится, отведаешь сам, поверишь и нам.
"Кто в нашем колхозе живёт хорошо?" - задавалась вопросом
баба Решетнячка в беседе с Альбертиной. И отвечала: "Председатель, бухгалтер, кладовщик, бригадир, заведующий молочной фермой -
одним словом, начальство. Есть урожай или нет урожая в колхозе - на их жизни это не отражается: они всегда жируют, потому что воруют".
"Но разве они никого не боятся?" - спрашивала Альбертина свою собеседницу. "А кого, скажем, наш председатель будет бояться, если у него всё районное начальство в кармане? - сказала с жаром баба Решетнячка. -
И милиция, и судья, и прокурор, и райкомовцы (ха-ха-ха, я их всех называю воркомовцямы) - уси ж воны тут пасуться: и зырно, и барашкы, и курочкы,
и яйця - усэ для ных. И хиба ж воны за всэ цэ плотять? Отсюда бизнаказанность и наглость предсыдатэля: вин можэ измываться над людьмы, прыслидовать молодих женщин, заниматься вымогатыльствамы... Тьфу!
холира б его взяла, цёго сатанынского выродка!"
"А як миснэ насылэние, казахы? Шо цэ за люды?" - спрашивает Альбертина бабу Решетнячку. "В цилом - биднота. - отвечает та. - Люды воны дужэ гостеприимни. Прыйдэшь до ных у гости, дадуть вымыть рукы, усадять
за стил, угостять, чим Бог послав. Тикэ чи цэ от бидности, чи от пивной ныграмотности... Дужэ багато у ных вошив та клопив. И тоди ось ще шо... Любять воны власть. цэ мы бачем по нашому брыгадиру. Вин ны тикэ своим гортанным голосом гоняе людэй на работу,
но можэ и руку пиднять, и плёткою ударыть. Оно ж справыдлыво говорыться: дай дураку волю, захоче и боле".
Но как жить? На что надеяться? На что рассчитывать? - эти вопросы всё чаще задавали себе спецпереселенцы. От местных людей они узнавали, что сколько ни трудись, на трудодни ты почти ничего не получишь.
Но для чего тогда трудиться и тем более хорошо трудиться? Отсюда
и равнодушие, и безынициативность колхозников к труду. Отсюда
в значительной мере и плохие урожаи.
Ведь люди должны были работать круглый год бесплатно - вот где собака зарыта! колхоз же должен был сдавать государству ежегодно зерно, мясо, масло, брынзу, яйца, курятину; шерсть и шкуры. Забирали,
таким образом, всё, а о колхозниках - и это было присуще советской власти
с самого её основания - никто не думал. Более того. С самих колхозников сдирали в виде налога три шкуры: имеешь корову - сдавай молоко и масло, имеешь кур - сдавай яйца, имеешь овцу - сдавай шкуру и шерсть; а ничего не имеешь - купи, но сдай. За что же купить? - Продай, что имеешь!.. Да. Всё это было бы очень смешно, если бы не было так грустно. Поистине волчьи законы, придумываемые и реализуемые хищниками в образе людей.
Но недаром говорится, что человек ко всему приспособится. Приспособился он и к жалкому колхозному существованию (вынужден был приспособиться, если хотел выжить). Ведь что мучит, то и учит. А что мучило колхозника прежде всего? - Голод!
"Проголодаешься - хлеба добыть догадаешься", - поучительно говорила баба Решетнячка и добавляла: "Все в колхозе воруют. Иначе ведь не проживешь. Только начальство берёт, то есть ворует, так сказать, "по закону"; простой же колхозник вынужден воровать с оглядкой". Ведь за каждый килограмм похищенного зерна давали год каторги. И тут уж выбирай между голодной смертью и возможностью попасть в тюрьму.
Зерно крали, прятали в специально вырытых ямах; затем по частям доставляли тайком домой и перемалывали на ручных жерновах.
Ну а попадёшься - значит проявил неосторожность, и пеняй на самого себя. Зато другие станут осторожнее и хитрее. Диалектика нехитрая, но в данной обстановке совершенно необходимая. Ведь это есть тоже в определённом смысле, говоря словами ленинизма, конкретный подход к конкретной ситуации: не украдёшь - значит умрёшь мучительной голодной смертью...
Есть поговорка: где овцы, там и волки. Колхоз Мартыновка занимался овцеводством, а потому туда наведывались не только двуногие, но и самые настоящие четвероногие волки. по ночам они могли сидеть у окон землянок; среди бела дня они могли прямо на улице деревни разорвать лошадь. Землянки, где жили люди, и помещения, где содержали животных, зимой полностью засыпало снегом (видны были одни только трубы). В таких обстоятельствах волки легко могли взбираться на крышу овцефермы и, сделав дыру в соломенном покрытии, проникать к овцам. Рассказывали также, что бывали случаи, когда от людей, отправлявшихся зимой в путь пешком, находили только валенки и то, что в валенках оставалось. Но особенно опасны были волки в период течки, когда они держались стаями; встреча с ними
в таких случаях означала неизбежную смерть.
Большие трудности имели спецпереселенцы и с топливом для жилья. Местное население топило кизяком. Но его надо было заготовлять ещё летом. Чем же отапливать жильё и на чём готовить пищу? Сначала топили соломой, которая, как известно, дает очень мало тепла. Когда же мартыновское озеро покрылось толстым льдом, люди научились добывать камыш. Оказалось, что стебли камыша, высохшие на морозе, легко рубятся обыкновенной лопатой.
Из нарубленного таким образом камыша делали вязанки и на своих плечах транспортировали домой.
Тысяча девятьсот сорок второй год явился новым этапом прямого геноцида немецкого населения. Для сталинских лагерей смерти потребовались новые жертвы (в замен замученных и задушенных голодом), и ими оказались
на сей раз немецкие женщины и подростки, начиная с четырнадцатилетнего возраста, как мальчики, так и девочки. Малые дети оставались без матерей, старики - навсегда теряли детей. Многие из этих "новобранцев-рабов" погибли в шахтах Карагандинского угольного бассейна. В одной из песен того времени говорилось:
"Двенадцать раз сигнал подали,
И клеть тихонько поднялась,
И вышло тело коногона,
И мать слезами залилась...
Зачем ты, мальчик, торопился?
Зачем лошадку быстро гнал?
- Но мне забойщики кричали,
Чтоб порожняк скорей давал.
- Прощай ты, шахта номер десять,
Прощай, проклятый ты забой!
Прощай, Маруся Плитовая -
Лежу с разбитой головой..."
Весной сорок второго года в трудармию забрали и Мартына; и Анюта осталась с четырьмя сыновьями, из которых старшему ещё не было
и двенадцати лет, а младшему едва исполнилось три годика, и со старыми родителями. И началась для неё полоса новых, ещё более горьких дней.
Да, горе не приходит в одиночку; человеку же очень часто приходится в своей беде быть одиноким или почти одиноким...
Глава двенадцатая
Горе за горем волна за волной
Хлещет и хлещет в пучине людской;
Хлещет... и хлещет... И где же конец?...
"С горем покончено!" - скажет... мертвец!
ЭПИТАФИЯ
И потекли однообразные дни, когда люди без радости и без малейшей надежды должны были в поте лица зарабатывать пустые трудодни, за которые, в чём они были абсолютно уверены, им ничего не заплатят. Не трудиться же никто не имел права: тотчас обвинят в тунеядстве и отправят в тюрьму. Тюрьма, таким образом, всегда и везде висела над человеком, как дамоклов
меч, и даже в одной из песен сталинских времён говорилось:
"Две пути-дорожки, выбирай любую - от тюрьмы далёко не уйдёшь".
Анюта по-прежнему работала на овцеферме. Их, овец, надо было доить,
а маленьких ягнят - кормить соской из бутылочки смесью коровьего и овечьего молока (часть овечьего молока шла на изготовление брынзы, как говорили, для фронта). С началом посевных работ и старший сын Анюты включился в дело, сначала в качестве погонщика быков при вспашке полей. Да и второй сынишка, Витя, которому ещё и девяти лет не исполнилось, стал пасти колхозных телят.
С приходом весеннего солнца и возрождением природы жизнь становилась как-то приятнее, легче, осмысленнее. Появившиеся травы и полевые цветы радовали глаз; а вой зимних буранов и подвывание голодных волков сменились щебетаньем птиц.
Важным подспорьем для жизни людей стало то, что в степи появлялись некоторые съедобные травы (дикий лук, щавель, сладкий корень).
А Витя к тому же научился ловить тушканчиков, что давало семье хоть немного мяса. В норку тушканчика наливалась вода; животное выскакивало, и его надо было тут же хватать. "Жестоко", - подумает читатель. Да ведь голод многому научит. Ко дню пасхального воскресения Вите удалось наловить целое ведро тушканчиков, и бабушка Альбертина впервые за весь период жизни
в Казахстане смогла приготовить очень вкусное праздничное блюдо.
От Мартына никаких известий не было. В трудармию забирали всё новых немецких мальчиков и девочек, которым исполнялось четырнадцать лет.
Об истинном ходе военных действий никто ничего вразумительного не знал
да и знать не мог: радиоприёмников никто не имел, а лживым, как правило,
хвастливым советским лозунгам никто не верил. Жизнь протекала однообразно, и мучительно серо...
Однажды Лёня сидел во дворе у кучки песка и играл своими незамысловатыми игрушками. То были какие-то баночки, коробочки, гладкие камешки (разве в те времена можно было мечтать о нормальных игрушках?). Вдруг бабушка Альбертина услышала ужасающий крик ребёнка. Она выскочила из землянки... На Лёне сидела огромная хищная птица...,
которая, вонзив свои когти в голову мальчика, всеми силами старалась унести свою жертву... На крик Альбертины прибежал и дедушка Рафаил. Быстрым
движением руки он свернул хищнику голову, затем щипцами отделил его лапы от вонзённых когтей и, наконец, вытащил сами когти из лица и головы малыша.
Следы этих когтей остались у Леопольда на всю жизнь как память о том "счастливом" советском детстве.
Лето и осень сорок второго года прошли в колхозе без каких-либо значительных событий. Колхозники убрали колхозный урожай, который,
как всегда, оказался не на высоте. И, как всегда, после отправки результатов нового урожая в государственные закрома, колхозникам остались от выращенного "козлика" лишь "рожки да ножки". И напрасны были трудовые старания и Анюты, и её двоих малолетних сыновей, и её старого отца-шорника. А между тем Быстро надвигалась долгая, холодная (и голодная) казахстанская зима; и горе было тем, кто не смел или не сумел себе вовремя припрятать колхозного зерна.
Другой острой проблемой с приходом зимы становилась заготовка топлива для жилья, кизяк не у всех был. Его могли в достаточном количестве заготавливать лишь те, кто работал на ферме крупного рогатого скота. Остальные жители колхоза должны были пользоваться тальником, который
рубили топориками у реки Ишим, находившейся километрах в двух от деревни. Конечно, было бы целесообразнее заготовить его в достаточном количестве
на всю зиму ещё осенью, когда погода была сносной. Но где такое количество складировать? Сарай был небольшой; на улице же тальник промок бы
от осенних дождей да и люди бы его по ночам разворовали (ведь легче "добывать" готовый тальник во дворе соседа, чем рубить его на Ишиме).
Вот и приходилось его, тальник, заготавливать через определенные промежутки времени, в том числе и в зимние морозы.
Однажды в такой морозный зимний день Анюте пришлось в очередной раз рубить тальник. Тальник находился внизу довольно крутого берега; он был почти доверху засыпан снегом, и чтобы добраться до его основания, приходилось сначала раскапывать снег, который доходил Анюте до пояса. Нарубленный тальник приходилось, утопая в снегу, тащить вверх по крутому берегу. Срубив огромную корягу, Анюта складывала в неё прутья тальника
и таким образом с горем пополам вытащила весь срубленный ею тальник
на берег. Работа была поистине каторжной даже для мужчины. Лицо, руки
и ноги страшно замёрзли, тряпочные варежки превратились в ледышки,
а по вспотевшей от работы спине гулял немилосердный мороз.
Теперь надо было добытый с таким трудом тальник оттранспортировать домой, но не было саней с быками да и силы у женщины были уже на исходе;
и Анюта отправилась домой, рассчитывая приехать за тальником на следующий день.
Анюта видела, что на берегу Ишима околачивались две девки одной немецкой семейки, пользовавшейся среди спецпереселенцев довольно дурной славой. Подозрение вызывало у Анюты то, что эти две женщины, имея с собой сани с быками, не торопились рубить тальник.
"Не задумали ли они подлость?" - подумала Анюта.
На другой день Анюта обнаружила, что её тальника действительно нет. Было совершенно ясно, кто вор. Но как этих гадких людишек заставить
украденное вернуть? Ведь откажутся, и попробуй доказать. И Анюта приняла смелое решение. Она пошла прямо к похитителям и, войдя в их сарай, сразу же увидела свою помощницу-корягу, которая лежала на самом верху кучи похищенного тальника. Сердце её закипело от негодования, но ради победы надо было сохранять хладнокровие. Войдя в комнату, Анюта обратилась к матери воровок, сказав: "Вас в контору вызывает Братченко!" (имелся в виду районный следователь). "Если это из-за тальника, то мы его Вам сейчас же вернём", - сказала переполошившаяся бабка. И вся семейка стала вытаскивать украденный тальник из сарая во двор, откуда Анюта его и оттранспортировала домой. Никакого Братченка, конечно, тогда и близко не было, но смелый шаг Анюты позволил ей решить данную проблему справедливо и безболезненно для обеих сторон. Бывает, что умение важнее принуждения.
Однажды. Был морозный зимний день. Высокий и чистый купол неба казался выстланным приятным для глаза нежно-голубым шелком. Лучи холодного солнца отражались и сверкали в ослепительной белизне уплотнённого снега, дышавшего, казалось, чистотой и бодрящим холодом.
Вдруг Альбертина увидела, что к их землянке подъехали сани
с впряжённой парой лошадей. В санях сидели двое, и один из них был... Мартын! Какая неожиданность! В какое радостное изумление пришла вся семья! Но радость эта оказалась такой же мимолётной, как и самая жизнь человека.
Мартына сделали в трудармии кучером. В этом качестве он должен был ухаживать за лошадьми, управлять ими, развозя начальство по различным населённым пунктам. Ежедневно, в буран и в мороз, он должен был выполнять свою кучерскую обязанность. Домой он попал на часок в результате случайного проезда.
Мартыну удалось (вероятно по снисходительной доброте возимых им начальников) привезти семье гостинчик: мешок пшеницы и примерно пуд соли, что в то время было не менее важно, чем сама пшеница.
Говорить много не пришлось: присутствовал начальник да и времени было в обрез. Мартын лишь сказал, что он, как и многие другие, работает
на железнодорожной стройке; что как кучер он побывал во многих сельских местах и убедился, что везде очень трудно; хотя в совхозах жизнь всё-таи
несколько легче, чем в колхозах, и это, считал Мартын, надо иметь в виду
на будущее.
Пришла пора прощаться. Обняв своих детей, жену, старого Гофа и приняв благословение тёщи, он, подойдя к двери, вдруг как-то нерешительно
остановился, повернулся всем своим высоким ростом и быстро ещё раз окинул всех своими большими тёмными глазами.
"Папа!" - вдруг вскрикнул Лёня, и, вытянув ручонки вперёд, как это делают незрячие, бросился к уходящему отцу.
"Папа! Не уходите! (в семье было принято к родителям и прародителям обращаться на Вы) Останьтесь с нами... не уходите!.." - рыдал ребенок,
ухватившись за полы отцовского пальто.
Мартын был смущён; на его лбу выступила испарина; он поднял мальчика на руки. "Не уходите, папа", - сказал Лёня сквозь слезы, обхватив отца за шею и орошая его лицо своими слезами.
Взглянув в незрячие глазки сына, Мартын произнес дрогнувшим голосом на немецком языке: "Mein armes Kind, du hast mich nicht gesehen und darfst mich auch nicht sehen" (Бедное дитя, ты меня не видело и не увидишь).
Анюта вышла во двор проводить мужа. "Ну!.. - сказал он, обняв жену
и силясь быть спокойным. - Я не говорю прощай, а до скорого свидания
ещё здесь, в этой юдоли скорби и слез...".
Он сел в сани, уже готовясь пустить лошадей, как вдруг раздался свист. Мартын оглянулся - к нему бежал со всех ног дед Ган...
Друзья обнялись... крепко... будто желая этим выразить что-то сильное,
большое, словам не подвластное.
Мартын поднял кнут и пустил лошадей быстрой рысью, будто желая
быстрым бегом коней уйти, отдалиться от мучившей его душевной боли. Кони взметали снежную пыль; сани быстро удалялись, оставляя на холодном зимнем саване глубокий след от полозьев. В какой-то миг была видна ещё
маленькая точка, но потом и она исчезла за холодным горизонтом...
И Анюта, и дед Ган ещё некоторое время смотрели в бескрайнюю белую даль... Смотрели на уходивший в даль след саней, так безжалостно унесших дорогого человека... "Был человек и - нет человека, - сказал дед Ган как бы в раздумье и и ещё тише добавил: - Бедная вдова!"...
Войдя в землянку, дед Ган застал Лёню плачущим. "Ну-ну, ны плачь", - сказал он ласково, погладив мальчика по головке. "Хочешь, - добавил он, видя, что мальчик не унимается, - я зроббю тоби малэнький стульчик та дырывянный молоточек". "А Вы, дедушка Ган, правда сделаете? Вы не обманываете?" - спросил Лёня сквозь слезы. "Ну, хиба ж дид Ган може когось обмануть?" - сказал старик ласково. "А когда Вы сделаете стульчик и молоточек?" - спросил Лёня уже с нескрываемым любопытством. "Дня через два зроблю", - сказал добрый старик, явно довольный тем, что ему удалось успокоить мальчика.
Лёня же теперь жил в радостном ожидании и всем рассказывал, что дедушка Ган сделает ему маленький стульчик и деревянный молоточек.
И какова же была радость Лёни, когда дед Ган вручил ему на самом деле маленький стульчик и самый настоящий деревянный молоточек. С этими
драгоценными подарками мальчик теперь не расставался и с гордостью показывал их всем, и даже бабе Решетнячке.
Ежедневно Анюта, идя на работу или возвращаясь с неё (да и просто выходя во двор), невольно останавливала свой печальный взгляд на следах,
оставленных на снегу от полозьев саней, на которых так недавно (и как будто бы уже так давно) приезжал Мартын. Несчастная женщина глядела на мёртвые следы, сопровождала их глазами в даль и мысленно уходила то в невозвратимое былое, то в непонятное будущее, встававшее перед её мысленным взором
в виде толстой пелены холодного тумана. Однажды утром Анюта уже
не обнаружила привычных следов на снегу (их замела ночная метель), и что-то будто оборвалось в душе её. Было такое ощущение, будто она потеряла хорошего знакомого, который, хотя и немо, но всё же свидетельствовал, что её муж жив.
Замела метель все следы твои;
Унесла судьба все мечты мои,
Унесла она, ох, и развеяла,
Лишь одну тоску мне посеяла...
Медленно проходили однообразные и холодные зимние дни, различавшиеся лишь то снегопадами, то сильными буранами; и ещё более медленно тянулись бесконечные зимние ночи. Время как бы затормозилось: часы превращались в сутки, а сутки - в недели. Радоваться было нечему, ждать было нечего и стремиться было не к чему. Жизнь казалась безынтересной, пустой и потому бессмысленной. Это чувствовал и об этом говорил неоднократно старый дед Ган. Для него, как он считал, в будущем нет ничего, кроме жалкого старческого и одинокого существования. Настроение бедного старика ухудшалось очень быстро.
Однажды дед Ган, придя к Анюте, протянул ей свою бритву, сказав: "Отдадите её Мартыну Михайловичу, когда он вернется".
"Но зачем? - спросила Анюта в недоумении. - Это же Ваша бритва!"
"Нет, - сказал старик, - это его бритва! Я её как-то брал... Но Вы
не волнуйтесь. Он всё сам поймёт". С этими словами он и ушёл.
Была холодная январская ночь. Ледяной ветер обжигал лица и проникал, как казалось, в самую душу путников. Дед Ган был один на своей овцеферме,
где он работал сторожем. Поставив ночной фонарь на пол, он примостился
на кучке соломы. От присутствия множества овец в помещении было сравнительно тепло. Зато за стенами овцефермы пел на разные лады злой ветер, и ему подвывали с разных сторон не менее злые и, вероятно, голодные волки. Старик представил себя одиноким путником в степи в такой час, и мороз прошёл по его спине.
Он откупорил бутылку водки, налил в стакан, выпил; закусил кусочком хлеба с селёдкой. Живительный огонёк пробежал по груди, распространяясь через кровь по всему телу. Стало теплее, а на душе легче.
"Что, дед Ган, - сказал старик сам себе, - хватит бесцельно землю топтать?" И он выпил и закусил ещё, теперь уже с каким-то наслаждением.
"А хороша водочка! - Подумал он. - Ведь давно её не нюхал".
И старик задумался... нет, не о будущем, а о былом...
Ему представилась австрийская деревня, где он мальчишкой по утрам босиком бегал по бархатисто-мягкой, сверкавшей росинками в лучах утреннего солнца, траве. Представилась его памяти и мать, тогда ещё совсем молодая; она подоила ранним утром корову и велела ему выгнать её к пастуху...
Затем он увидел себя уже подростком. Он тогда уже считал себя взрослым
и был, как ему казалось, страстно влюблён в какую-то синеокую
блондинку-хохотушку. Да, тогда он себя чувствовал на седьмом небе.
"Да-а, - улыбнулся себе старик. - И у меня ведь были хорошие времена, которые ушли, как уходит в этой жизни всё безвозвратно. И никто не может
с достоверностью сказать, хорошо ли это или плохо. Ясно лишь то, что это очень тоскливо".
Дед Ган вновь прислушался к тому, что происходило за стенами овцефермы. Волчий вой, от которого мурашки по спине пробегали, казалось, стал совсем близким.
"Давно известно, что человек человеку волк. А потому, кто кого может, тот того и гложет. Но это отвратительно!" - заключил дед Ган.
После очередного глотка живительной влаги старику припомнилась Украина, ставшая ему милой и дорогой. Он вспомнил, как ему было приказано собираться в путь. Предстала его мысленному взгляду и его черноокая украинка; но она ему не улыбалась, как прежде, а смотрела на него как-то насторожённо, отчуждённо...
"Сэрдэнько! Та я ж ны у чом ны выноват!" - сказал несчастный человек сквозь слёзы. Он встал, натянул на шею уже готовую петлю. Поскольку потолок
в помещении был низким, он согнул ноги в коленях... Что-то в сознании его ещё молнией блеснуло, и жизнь ещё одной жертвы коммунистического террора оборвалась. В помещении продолжали блеять овцы, а за его стенами, казалось, рыдали голодные волки...
Пришедшие утром работники овцефермы прежде чем снять висевшего, очистили его карманы, допили остаток водки, закусив оставшимся куском селёдки. С мертвеца сняли зимнюю одежду, а его самого бросили
в общественный подвал. Сундук старика (что в нём было, никто, кроме председателя, не узнал) забрал колхоз, хоронить же тело несчастного колхоз отказался (до удобного случая...). Ведь рыть могилу в зимнее время - дело очень трудоёмкое.
Перефразируя известное стихотворение М.Ю. Лермонтова, можно сказать:
Не вынесла душа австрийца
Колхознокаторжной тюрьмы,
И стал он жертвою убийцы:
Советско-сталинской чумы.
Истекающий кровью,
Он вернулся домой,
Чтоб проститься с любовью -
Чтоб проститься с женой.
Чтоб проститься с любовью
И с семейством своим,
Истекающий кровью,
Он вернулся к родным.
И сказавши три слова,
Он ушёл навсегда.
Не вернётся он снова:
Стала пухом земля.
Анюта рассказывала женщинам на работе свой сон: "Я созывала во дворе наших кур для кормления. И вдруг среди кур оказался наш голубь... весь
израненный... будто побывал в когтях коршуна...".
"Прости, моя милочка, - сказала одна из слушавших женщин, - но это очень плохо!" "Я тоже так думаю", - сказала Анюта грустно.
Через несколько дней Анюте во сне какая-то женщина преподнесла букет увядших белых цветов. Проснувшись, она с ужасом подумала: "Увядшие белые цветы!.. Это же неминуемая смерть... Смерть стоит на пороге. Да, где тонко, там и рвётся".
Растерянная и мучимая этой ужасной мыслью, Анюта отправилась
на работу... "Я должна Вам сообщить неприятное известие... - сказала ей первая встретившаяся женщина. - Только не выдайте меня".
"Но о чём Вы говорите! Я! Вас! выдать?!"
"Моя дочь, - сказала женщина, понизив голос, - сбежала из трудармии
и видела на станции Бабатай Вашего мужа. Он ужасно болен".
Поблагодарив женщину за информацию и убедив её, что она никому ничего не скажет о её дочери-беглянке, Анюта со старшим сыном отправилась на санях с быками за больным.
Мартын находился в ужасном физическом состоянии: у него был открытый туберкулёз. По его рассказу, он со своими начальниками
при очередных разъездах попал под буран и сутки провел под снегом. Начальники его уже отправились в мир иной...
Не только лекарств, но и более или менее нормальной пищи раздобыть для больного было негде; и Анюте стало ясно, что дни её мужа сочтены и что на сей раз ей не удастся победить смерть.
Болезнь прогрессировала очень быстро, и больной становился всё слабее; порой он бредил и говорил несуразицу. От приступов сильного кашля
и полного отсутствия аппетита Мартын таял с каждым часом.
Тяжело приходилось в эти дни Анюте: днём на работе, а ночью - начеку возле умирающего мужа.
Однажды Анюта, сидя у постели Мартына, смотрела на его бледное лицо, впалые щёки и большие воспалённые глаза; и такая душевная боль её вдруг охватила, что она с трудом удержалась от рыданий.
"Не плачь, Анюта, - сказал Мартын, заметивший её душевное состояние. - Конечно, я не хочу вас покидать, но, понимаешь, время моё пришло.
И моя мать, и мой отец, и мои братья, и моя сестра - все они умерли рано;
и я, конечно же, среди них не исключение. Видимо, какое-то проклятие висит над нашей семьей. Хотелось бы надеяться, что оно не распространится
на наших детей". "Но, Мартын, если бы не революция, уничтожившая твоих родителей; если бы не голод, уничтоживший твоих братьев и сестру; если бы, наконец, не буран... - то все были бы живы...", - попыталась возразить Анюта.
"Да, конечно, - продолжил Мартын свою мысль, - беспричинных вещей
не бывает. Но в нашем случае причины совершенно разные приводят
неизбежно к одному результату: преждевременной смерти".
Мартын закашлялся, испарина выступила на его бледном лбу.
"Мартын, если ты будешь много говорить и волноваться, то ты совсем ослабеешь, - сказала Анюта ласково мужу. "Не только дни, но и часы мои сочтены, - сказал Мартын, - а потому я должен говорить, если имею
что сказать, и говорить сегодня... Завтра может быть поздно".
"Анюта, - продолжил Мартын после небольшой паузы и посмотрел жене прямо в глаза, - я знаю, что тебе будет очень трудно: вдова, старые родители, малолетние дети да ещё этот проклятый колхоз. Но... я... знаю и другое... - добавил он, как бы задумавшись. - Я знаю, что ты женщина не только добрая, но также умная, сильная и смелая. Один раз ты меня от смерти спасла, другой раз из тюрьмы вытащила. Рискуя своей жизнью, ты прыгала на ходу с поезда ради спасения от смерти своих родителей и детей. Ты спасла жизнь Вите, когда он был смертельно болен... Спасибо тебе за всё! И прости меня, если можешь, тоже за всё! Ты остаёшься единственной опорой семьи. Береги себя: ты в этом мире ещё очень нужна!"
Обессиленный от всего сказанного, больной заснул; а Анюта, выйдя
в сарай, упала на кучу тальника и предалась потоку горчайших слез...
На другой день Мартын подозвал к себе старшего сына. "Рафуша, - сказал он тихо и ласково, - садись и послушай, что я тебе скажу на прощание".
"Но разве Вы уезжаете, папа?" - спросил мальчик.
"Да, мой сын. Я уезжаю туда, откуда уже никогда не возвращаются", - сказал больной и закашлялся.
Отдышавшись, Мартын продолжил: "Ты, конечно, ещё мальчишка,
но жизнь наша, горькая, заставит тебя раньше времени стать взрослым.
Чтобы делать в жизни поменьше ошибок, надо иметь мужество всегда смотреть правде прямо в глаза. Не всем это удается, и тем хуже для них".
В напряженном волнении Рафуша слушал предсмертные слова своего отца; его ещё детская душа трепетала от страха; ему хотелось плакать, рыдать;
он даже подумал вдруг, что это лишь дурной сон... А больной продолжал:
"Матери будет очень трудно с вами да и вообще... Будь ей помощником
и защитником. Как старший из моих сыновей ты обязан заботиться о своих младших братишках".
Помолчав немного, Мартын устремил пронзительный взгляд на сына
и спросил: "Ты всё понял? Ты обещаешь?"
"Да, папа, я всё понял и обещаю..." - ответил мальчик сдавленным голосом, готовый с рыданиями броситься отцу на шею. "Ну вот и хорошо, - сказал Мартын успокоительно. - А слезы... мой мальчик... они, конечно, облегчают душу, но не помогают делу".
Сказав всё это, больной успокоился и вскоре заснул. А Рафуша подумал, что отныне на нём лежит обязанность быть, насколько это возможно, взрослым. Здесь и закончилось его непродолжительное детство и началась...
иная жизнь. Но это тема особого рассказа.
Страданья и надежды
Сплелись в один клубок,
И смежил... твои... вежды
Неумолимый... рок.
Пошли восемнадцатые сутки со дня возвращения Мартына домой. Земля была накрепко скована суровыми февральскими морозами.
Несмотря на дневную усталость Анюта не могла ночью крепко спать; и, как чуткая мать у постели ребенка, так и она у постели больного мужа, была ежеминутно готова прийти на его призыв. Вот и в эту ночь... Вся семья спала. Горела керосиновая лампочка-коптилка. Анюта задремала. Вдруг... ей привиделись огромное зеркало и чья-то рука... затягивавшая зеркало чёрным занавесом. Анюта тут же проснулась... вскочила... Взглянула в лицо больного... Его глаза смотрели в одну точку... Мартын умирал... Вся семья тут же была
на ногах. И, как бывает в таких случаях, начались слезы, молитвы... Бабушка Альбертина даже обратилась к умирающему с вопросом: "Мартын, неужели ты хочешь умереть и оставить своих деток сиротами?" И, как она утверждала,
получила от него отрицательный ответ.
Да. Мартын не хотел умирать, не хотел оставить свою семью
на произвол судьбы. Всеми своими слабыми силами он ещё сопротивлялся смерти, и лишь только на рассвете его душа покинула этот бренный мир, и его тело освободилось от земных страданий.
Дополнительные складки легли на высокий лоб старого Гофа. С горем пополам он раздобыл несколько досок и теперь вместе с двумя другими
стариками сколачивал последнее жилище для Мартына. Ему ли, старому Гофу, хоронить своего зятя?! Да ведь судьбу не выбирают.
"Эх, и надо же было такому случиться! - сказал один из стариков. -
А ведь какой человек был: и умный, и добрый, и трудолюбивый... и так быстро скрутило..." "Человек - что муха: сегодня живой, весёлый, а завтра -
уж и отпевают", - заметил второй старик. "Гм, в наше время и отпевать-то некому: ведь немецких священников... одних расстреляли, других в тюрьмах сгноили", - продолжил первый. "Да-а, - заметил старый Гоф, - мой старший брат был тоже священником... Исчез бедняга бесследно".
Пасмурным февральским днём сорок третьего года мужики, нанятые Анютой, разумеется, за плату, копали могилу. Земля была мёрзлая, копать было очень трудно. Но вот подвезли и гроб. Сопровождала его семья Мартына
и ближайшие родственники. Когда гроб опустили и могилу начали зарывать, появился неожиданно гонец от председателя Недайхлебова с приказанием могилу не закапывать. "Сейчас привезут того немца, что повесился, - сказал гонец. - Его тоже туда кинут".
"Но этого же нельзя делать, - возразила Анюта. - Ведь не положено повешенного в одну могилу с..." "Глупости! Предрассудки! - сказал председательский гонец. - Мы не станем тратиться на рытьё другой ямы,
когда есть уже готовая".
Привезли тело деда Гана, пролежавшее сорок дней в колхозном подвале. С застывшего в ледяном подвале тела содрали всё, за исключением собственной кожи. При этом при снятии рубашки и сапог с трупа мародёры были вынуждены выкручивать у него руки и ноги, так что они теперь торчали вверх. Когда могила с гробом Мартына была до половины засыпана, двое мужиков бросили в яму голое тело деда Гана. Оно упало на спину,
а выкрученные и застывшие в этом положении руки и ноги торчали вверх.
Уже вновь полетели комья мёрзлой глины вниз, уже голое тело несчастного исчезло под глиной, а руки и ноги упорно продолжали торчать вверх, будто
о чём-то прося или, быть может, о чём-то предостерегая...
Какое существо может сравниться (нет, не по своему уму, а по своей изощрённой жестокости) с человеком? Анюта понимала, что никакие её возражения и никакие её просьбы не изменят решения председателя. Поэтому, глядя на всё это гнусное беззаконие, она лишь умывалась слезами и думала:
"Придёт и на вас, извергов, справедливая Божья кара!"...
Так закончился непродолжительный и нелёгкий жизненный путь Шнеля Мартына Михайловича; путь напрасных надежд, бесполезных стараний
и преждевременной мучительной смерти. Это был тот путь, на который были обречены сотни тысяч мужчин, женщин и даже подростков немецкой
национальности. Да будет всем им земля пухом! И да упокоятся с миром
их многострадальные души в царствии твоем, Отец небесный! Аминь!..
Замучен советской неволей,
Ты жертва судьбы роковой...
Не знал ты ни счастья, ни доли,
Испивши всю чашу юдоли,
В земле похоронен чужой...
В степи похоронен глухой.
Потомки тебя не забудут...
Горючие слезы прольют,
Свободное слово добудут,
Прошедшего память разбудят...
И имя твоё назовут...
И имя твоё вознесут!..
И пусть лихолетья промчались,
Минули те страшные дни,
В сознаньи народа остались
И в песнях не раз воскрешались
Страданья и муки твои...
О, тяжкие муки твои!..
На сём закончу я свиданье
С родными душами семьи...
Добавлю лишь для поясненья,
Коль мы расстались в той степи...
Я встретил Их в иное время,
Но не в заоблачной дали...
Здесь, на земле, где наше племя;
Где Их потомок сбросил бремя
Рабовладельческой цепи...
Прости меня, мой друг-читатель,
Коли наскучил сей рассказ...
Я не страданья обожатель,
Не раболепства подражатель -
Той горькой доли... скромный глас.
Последняя редакция работы 18.01.2014
Л.М. Шнель
3