Аннотация: Напечатан в журнале Роман - газета, 2014 No 15
Утром, в понедельник выписали Евгению Васильевну, старушку с трофической язвой на ноге, бывшую медсестру этой больницы.
Она лежала у самой двери, в отдалении от нас. Место ссылки, но она сумела стать центром, вокруг которого все вращались. Все - это мы, три женщины, ее соседки по палате. У окна полная, еще молодая, но немолодо выглядевшая, повар Людмила, с больными ногами и сердечными приступами. Ее бы в кардиологию, но там нет мест.
Людмиле тяжело долго лежать, и она, даже ночью, садилась на кровать, сложив голые ноги на стул рядом. Ноги белые, гладкие, под стать размерам груди и бедер.
Моя кровать от Людмилы на расстоянии протянутой руки. Я была рада, что ее широкое тело закрывало окно. Яркий свет раздражал меня.
Я уже давно не отдыхала, даже на каникулах. То ремонт в квартире, то надо было ухаживать за матерью. Когда она умерла, тяжело заболела одинокая тетя. В начале лета ей сделали операцию, и я жила на два дома, пока не начался учебный год. Хорошо, что тетя поправилась.
Муж, конечно, злится, что я занимаюсь чем угодно, только не домом. Приходится терпеть и угождать ему, может, он, наконец, бросит пить и займется чем-нибудь полезным. Когда я об этом ему говорю, он впадает в истерику и долго не успокаивается. Я уже давно его не слушаю, а раньше очень обижалась, когда он мне доказывал, что профессия учителя самая бесполезная, если не вредная. Никого невозможно ничему научить, люди учатся сами. Поэтому их надо оставлять в покое, а не лезть со своими представлениями.
После очередного скандала, из-за какого-то пустяка, слово за слово, и уже не помнишь, с чего началось, лезут накопившиеся за долгую совместную жизнь обиды, мне стало плохо. Приехала скорая, меня привезли сюда, быстро сбили высокое давление. Но выписывать не спешили, и я наслаждалась покоем.
Рядом с моей кроватью, с другой стороны, лежала очень худая и немощная на вид Татьяна. Она мало ела, мало двигалась и быстро уставала. Жаловалась: долго не хотели класть в больницу, не могли поставить диагноз, и в таком беспомощном состоянии ей приходилось работать. По профессии она маляр.
Татьяну мучили непрекращающиеся маточные кровотечения. Но она не говорила врачу - терапевту, милой Светлане Владимировне, боялась гинекологического кресла сильнее смерти. Мы с Людмилой не могли ее убедить, что слабость и маточные кровотечения связаны. Она кивала и заваривала крапивный чай.
У Евгении Васильевны, которую выписали в понедельник, была трофическая язва. Она полвека проработала в этой больнице. Никогда не выходила замуж, так и осталась старой девой.
Если в старости болезни неизбежны, на то она и старость, трофическая язва самая удачная, так мне казалось: от нее не умирают, и не вылечиваются. Старушка по праву лежала в больнице, и свое пребывание здесь доводила до высочайшей степени удовольствия.
К ней приходили медсестры и нянечки, заглядывал заведующий отделением, а один раз ее посетил главный врач, высокий, седой мужчина. После его ухода она долго пребывала в блаженном состоянии.
Потоком посетителей старушка управляла умело. Обсудив с очередной медсестрой ее семейные дела и состояние своей язвы, она обессилено валилась на подушку, смотрела в потолок, сложив руки на груди, и тихо, почти шепотом произносила: "Что-то Веры из хирургии я давно не видела, а хотелось бы, бинты кончаются".
И мы знали, что ее тихий голос услышан, что Вера скоро явится.
До появления медсестры Евгения Васильевна посвящала нас в историю ее жизни, привычно несчастливую: муж выпивает.
Прибегала Вера, бесцветная, как чахлая трава на скудной земле, и совала старушке бинты, яблоки, конфеты.
Если у старушки получалось умело управлять медперсоналом, то с нами, ее соседками по палате, еще легче. Допустим, она просила Людмилу подать воды, и протягивала ей свой стакан. Людмила послушно споласкивала его кипяченой водой, но забывала протереть. Нам долго приходилось слушать старческое ворчание о том, что в прошлый раз Ира, то есть я, подала сухой стакан, а тут вода накапала на простыню, так хочется полежать, но приходится ждать, когда высохнет такое большое пятно.
Доставалось всем, но Людмиле больше, потому что она работала поваром, и в иерархии профессий, по мнению Евгении Васильевны, находилась ниже маляра Татьяны. Я как учительница, помещалась высоко, на одной ступени с врачами.
Муж Людмилы, такой же полный, как и она, приносил продукты, и она делала салаты: резала, терла на терке, - угощала всех. Старушка не отказывалась, тщательно пережевывала вставными зубами и была недовольна: в ее возрасте еда лучше несоленая.
Иногда Евгению Васильевну посещал сын племянницы, приносил кефир и творог, и еще пирожки с повидлом, старушка нас всех угощала. Молодой человек, только что вышедший из подросткового возраста, сидел безучастно на стуле у бабусиной кровати, пережидая ее долгий монолог о своей болезни. Потом со скучающим лицом выслушивал инструкции, как наводить порядок в ее квартире, пока она лежит здесь. Ни в коем случае нельзя путать тряпки для пола в комнате с тряпками для кухни и подсобных помещений,- она так называла туалет и ванную. И еще много особых тряпок: для полированного стола, для кафеля в ванной и прочее.
Когда родственник уходил, она жаловалась: чует сердце, придется старые тряпки выбрасывать и обзаводиться новыми.
Лицо ее было белым, невыразительным, будто стертым после многочисленных стирок, но голос сильный, - говорить она не уставала. Эти разговоры о чистоте и порядке утомляли меня.
Утром, перед выпиской, у нее поднялась температура, видимо, тягостно возвращаться в одинокий мир стерильной чистоты.
Кроме тряпок у нее ничего не было, даже бога. Она была атеисткой, и ничто не могло сбить с этих позиций.
А мы, трое, верующие. Татьяна призналась, что просит защиты у бога. Очень боялась заболеть раком, молилась, и, тьфу-тьфу, рака не обнаружили.
У Людмилы свои отношения с богом. Она считала, что он всегда отомстит ее врагам, самой не надо даже стараться.
Я иногда захаживала в церковь, выпрашивала здоровья для сына и мужа, чтобы, не дай бог, не пережить их. Ставила свечки за здравие, потом за упокой родителей.
После ухода Евгении Васильевны мы немного посплетничали. Удивительно, Людмила ничего плохого не заметила, бабка как бабка, немного занудливая, но и болезнь у нее страшная. Я напомнила ей, что у старухи нет дома ничего живого: ни кошки, ни цветка в горшке. Людмила испугано посмотрела на меня и сказала: "Не греши на бабку, не дай бог такую болезнь себе подхватить".
Татьяна сокрушалась, как бабка с такой болячкой одна живет, наверное, все же придется непутевого племянника прописывать, терпеть то, что он в ее тряпках путается.
Вроде мы ничего особенного не имели против старушки, пусть живет. Разве жалко, но когда она, собрав вещи, ушла, мы повеселели.
Нам теперь никто не мешал вести разговоры о беременностях и родах, хамстве мужей, неблагодарности детей и бесконечных обидах на тяжелый быт.
Дни проходили однообразно. Утром процедуры, а после обеда и до позднего вечера мы перебирали и перетряхивали свои похожие судьбы. У каждой своя трофическая язва, - собственный, не один десяток лет муж. Серия предательств, подлостей, измен. Повторяющиеся сюжеты: я с маленьким ребенком на руках, а он..., я вся в работе, а он..., я вся для них, а от него грубость, пьянство и унижение женского достоинства.
Мы даже не выходили в вестибюль смотреть вечерние телесериалы. Что там чужая, придуманная семейная драма, у нас еще круче. К нам присоединялась Галина из соседней палаты, мать троих детей, ей было что порассказать.
Когда нас посещали мужья, мы выходили в вестибюль, пристраивались с ними где-нибудь, в укромном уголке, а потом, когда они уходили, делились своими впечатлениями.
Если я и Людмила придирались к мелочам: опять забыл принести кефир или принес немытые яблоки, то Татьяне везло больше, ее муж приходил в подпитии и голодный, старался явиться к ужину. Ей приходилось отдавать ему свою порцию каши. После его ухода она плакала в подушку. Мы совали ей конфеты и фрукты и советовали бросить его.
В субботу утром медсестра привела в палату женщину в теплом халате болотного цвета с мелким розовым рисунком. Новенькая несла тугой полиэтиленовый пакет, прижав его к большому животу, как у беременной, но, судя по лицу, возраст для этого не подходящий.
Она поздоровалась, сложила вещи в тумбочку и легла, укрывшись с головой. Я подумала, еще одну жизнь доконали, или семья или одиночество.
Мы с Татьяной продолжили слушать Людмилу. Она, в какой уж раз, вспоминала, как вышла замуж за своего мужа в шестнадцать лет. Пришлось лезть из окна, благо жили на первом этаже, потому что мать не отпускала, а ей очень хотелось замуж. Неизвестно, по какой причине, может быть, из-за полноты, Людмила долго не беременела, сын родился, когда ей было уже под тридцать. Жили они с мужем уже плохо.
Пришел дежурный врач, посидел возле новенькой, помял ее большой и вздутый живот. Я ему посочувствовала, такой молодой, ему бы на красавиц любоваться.
Сама я горжусь тем, что живот у меня чуть выпуклый, в одежде совсем незаметный, не стыдно с такой фигурой перед врачами обнажаться.
Когда мы шли на обед, новенькая присоединилась к нам, я ее лучше разглядела. Да, нехороша. Даже очень. Широкие плечи, большой живот, узкие бедра. Немодные мелкие кудряшки из потерявших блеск пегих волос. Нам бы кудри закрутить, - вот и все заботы о красоте, - вспомнила я слова женщины в парикмахерской, ожидавшей своей очереди. Ведь понимаем, но ничего менять не хочется.
После тихого часа, под вечер, я читала, Людмила ворочалась, не могла устроить свои больные ноги, Татьяна лежала на спине с закрытыми глазами, непонятно, спала или нет, а новенькая отвернулась к стене и укрылась с головой. Татьяна шепотом спросила:
- Может, ей плохо?
- Кому хорошо, в больницу не попадают, - ответила я.
Неожиданно дверь палаты распахнулась, и без стука, стремительно вошел мужчина, как мне показалось, лет тридцати. Высокого роста, стройный, мускулистый торс обтянут тонким свитером. Он остановился возле кровати новенькой. Я бы не поверила, если бы сама не увидела, с какой любовью он взирал на фигуру, с головой укрытую одеялом. На нас не посмотрел, никакого интереса, даже к голым ногам Людмилы.
- Тома, - шепотом позвал он новенькую.
Одеяло мгновенно откинулось, появилось улыбающееся лицо. Женщина потянулась к мужчине. Ее щеки разрумянились, она теперь выглядела ничуть не старше его.
Мужчина сел на стул спиной к нам и склонился над ней. Он ее целовал в губы. Людмила, рывком села, обнажив ноги до панталон, и уставилась на пару. Увидев, что я смотрю на нее, смутилась и стала чистить ножом яблоко. Голова моя повернулась в сторону двери. Рука мужчины, уже под одеялом, гладила женщину примерно в том месте, которое называется бедром.
Я повернулась к Людмиле и поразилась, как сильно побледнело ее лицо, расширились и потемнели глаза. Нож замер в руке, потом задвигался: она стала чистить яблоко по второму кругу.
Я услышала мужской тихий голос:
- Все, маленькая, в кочегарку тебя больше не пущу, хватит надсаживать печень.
Скрип кровати, я оглянулась, он пересел со стула, стал ласкать ее лицо, уши, шею, вот он и до груди добрался. Людмила наклонилась в мою сторону и прошипела: "Еще чуть-чуть, и он в постель к ней завалится". Ноздри ее раздулись.
Татьяна лежала все также на спине, но голова ее была повернута в тот угол. Как цветок тянется к солнцу, так и мы потянулись в ту сторону и во все глаза, не скрываясь, смотрели на них. Было ясно, что они никого из нас не замечают, и вряд ли мы им интересны. Они отгорожены надежной стеной из собственных приятных ощущений.
Людмила протяжно вздохнула, сползла с кровати и тяжело встала на ноги:
- Пойду, прогуляюсь, может, легче станет.
Я пошла за ней, за мной следом поднялась Татьяна. Угол никак не прореагировал.
Когда мы вышли в коридор, первой заговорила Людмила:
- Я в постели с мужем так никогда не ласкалась, а они ничего не стесняются.
Чем же она с шестнадцати лет занималась в постели, - подумала я. Правда, если покопаться в памяти, у меня с мужем подобные ласки были давно, в молодости. Что ж, молодая и красивая жена могла себе позволить. Но эта каракатица, даже не женщина, - кочегар.
Мы подошли к медсестре. Она подтвердила, что больная работала кочегаром, замужем, есть сын, ей тридцать восемь лет.
Татьяна вернулась в палату, а мы с Людмилой подсели к телевизору. Немного погодя Татьяна снова появилась и попросила у медсестры на посту таблетку от болей в желудке.
- Ну, что там? - нетерпеливо спросила Людмила.
- Он ее в губы целует. В постель еще не завалился, сидит пока на краю. Меня они не заметили.
Мы втроем стали прогуливаться по длинному коридору. Многодетная Галина сделала удивленные глаза, увидев, что изменился распорядок, и мы не сидим в своей палате, ожидая ужина, - и присоединилась к тем, кто смотрел телевизор.
Наконец, они появились и направились к выходу. Он обнимал ее за предполагаемую талию. Она шла рядом и никакой неловкости не испытывала. Видимо, привыкла так ходить.
После ужина Людмила сидела на кровати и жевала яблоко. Ее ноги обнажились до розовых панталон, но она не замечала. Татьяна ворочалась на постели. Она отдала свой ужин мужу, пришел, как обычно, в подпитии, и, видимо, надеялась, что Людмила ее угостит чем-нибудь, как это уже вошло в традицию. Но та сидела, задумавшись, и никого не замечала.
Я была в растерянности. Кого сейчас можно удивить любовными сценами? Каждый вечер по телевизору целуются герои и не только целуются. Дома у меня две полки переводных женских романов. А я, почему-то испытала потрясение от того, что у меня на глазах поцеловались муж и жена.
Конечно, неформат, влюбленную некрасивую женщину - кочегара, кажется, еще ни разу не описали и не показали в кино. Молодежь целуется на каждом углу. Но по их лицам и даже затылкам читается, что они стараются для публики. А эти вели себя так, как им хотелось.
Татьяна, задремала, Людмила грызла яблоко и молчала. Тамара ненадолго вышла, вернулась и стала возиться в тумбочке, потом сняла халат и аккуратно повесила на спинку кровати.
- Между прочим, вы здесь не одна, - не выдержала Людмила. - Тут еще и мы есть. Так что в следующий раз находите другое место для свидания, тут лежат тяжелобольные. - Она почему-то кивнула на меня.
Тамара не ответила, и стала протирать лицо жидкостью из флакона. До меня донесся приятный запах. Наконец, она отставила на тумбочку флакон, произнесла: "Не жалейте себя, женщины, и вас тоже будут любить", - и легла, завернувшись в одеяло с головой.
Наступила непривычная тишина.
Немая сцена как в театре. Момент, когда зритель должен почувствовать катарсис, озарение, разрядку или прилив энергии. Каждый выбирает свое.
Я же обиделась. Люби другого как самого себя и еще храни очаг, обшивай и обувай, и все это совмещай ежедневно, но все равно, награды не получишь. В муках рожай, или не рожай, будь лилией на болоте, будь болотом, хоть кем или никем, неважно, в жизни нет справедливости, счастье случайно. Случай обошел меня стороной. Светлое будущее, где ты? Не дает ответа. И обнажилась суть явлений, скорбь легла на душу. Из глаз потекли слезы, я старалась не всхлипывать.
Пришлось встать и пойти к медсестре за снотворным, за мной потянулись Людмила и Татьяна. По их лицам я поняла, что они тоже плакали.
Утром я долго просыпалась, с трудом выныривая из сна с искривленными силуэтами деревьев на заснеженном поле. Не видно, где кончалось поле и начиналось белесое небо без солнца.
Кочегар - Афродита спала, с головой укрывшись одеялом. Лучше бы старушка Евгения Васильевна лежала на ее месте, и я бы просыпалась под ее недовольный голос, выговаривающий уборщице, что пыль в углах так и осталась.
Зоркий глаз у старушки. При ней уборщица долго возила тряпкой по полу, потом пятилась к двери, чуть не кланялась нам, и исчезала вместе с ведром и шваброй. Теперь уборка упростилась: широкий взмах тряпкой, с порога и все. Никому ничего не надо.
Новоявленная Афродита проснулась, откинула одеяло и с трудом села на кровати. Наконец поднялась, постояла в своей ночной рубашке, ситцевой, в мелкий цветочек, медленно натянула халат, и грузно двинулась к двери, неся тяжелый живот.
Вся ее внешность - насмешка над современной культурой соблазнения. Неужели ее муж не видел эротических фильмов? Фотографий моделей? Не видел по телевизору демонстраций высокой моды? Порнофильмов, наконец!
Современная женщина, чтобы нравиться мужчине, должна быть... И какой она должна быть? Красивой, ухоженной, молодой, доброй и мудрой. Неважно, что молодость и мудрость не сочетаются. Должна, и все тут.
- Ой, девочки, ну, и уродка же она. Вы видели ее ноги? Кривые и бугристые, - возмущенно произнесла Людмила.
Она тоже не спешила подниматься с постели.
- Может, она хороший человек, вкусно готовит, может, она его спасла, и он ей благодарен.
- Ты, Ир, подумай, у мужиков встает ведь не на хороших людей. Если бы так, все хорошие женщины были бы счастливые, - не согласилась Людмила.
- Раньше считалось, что девушка должна быть порядочной, - возразила Татьяна.
- Ага, - иронически поддакнула Людмила, - я вот своему не изменяла, а толку. Давно бы ушла от него, да некуда.
Она накинула халат и вышла из палаты. Следом удалилась Татьяна.
Мне было плохо, очень. Может, под влиянием зимнего пейзажа в сне, вся моя семейная жизнь представилась скольжением по льду. Каждый шаг нужно контролировать. Только зазеваешься, лишнее движение - ноги разъезжаются, тело взлетает независимо от воли и падает, норовя стукнуться затылком. Со стороны все происходит мгновенно, но для падающего между полетом и ударом проходит вечность, заполненная страхом боли.
Удар, теряешь сознание, приходишь в себя и ползешь на четвереньках, пока не ухватишься за что-нибудь. Никуда не деться от такой жизни, лед промерз до самого дна.
Когда жаром полыхнула моя болезнь, муж ненадолго разморозился, забегал, заволновался. Но понял, что жить буду, и быстро успокоился.
Ничего ему не надо. А ведь было время, когда он уверенно вел меня в семейную жизнь, хотел этого, потому что я ему очень нравилась. Подали заявление в ЗАГС. Накануне регистрации он вдруг засомневался, отстраненно посмотрел на меня, будто боялся чего-то. Вспомнил отца, кинувшего их, когда он был еще младенцем. Даже сам удивился, никогда отца не вспоминал, и вдруг захотел с ним поговорить.
- О чем? - спросила я его.
Я заволновалась, все уже было готово к свадьбе, а праздник мог не состояться.
- О жизни, - ответил он.
Уверенным своего мужа я больше не помню.
Тамара вернулась умытая, порозовевшая и даже симпатичная.
- Доброе утро, - сказала она мне.
Я подумала, что у нее приятный голос.
- Тамара, как понимать, не жалейте себя? - не выдержала я. - Мне всегда некогда жалеть себя, поэтому и лежу тут.
- Я тоже тут лежу.
- Но вас муж любит.
- Как иначе. Если бы не любил, я бы прогнала его.
Тамара села на кровать и стала в руки втирать крем.
- Все-таки, хотелось бы знать, такая редкость, сохранить любовь...
- Любви с избытком не бывает, вот я о чем, - устало произнесла Тамара, сняла халат и легла, укрывшись с головой. Отстранилась, отдалилась, ушла в себя, как уходят монахи.
Что слова, что крылатые фразы, я ведь тоже могу вспомнить, хотя бы это: человек кузнец своего счастья. Тамара убедительна не речами, а тем, что не жаловалась на жизнь. И еще, мы ей были не интересны. Она ждала мужа и хотела быть только с ним.
У нас с мужем тоже было что-то хорошее, если мы захотели вместе жить. Вот и живем. Только пространство, где мы вместе, сузилось до дивана. Второй диван поставили бы, но некуда. С годами мы научились как можно реже пересекаться. Даже в праздники расходимся: он к своим родственникам, я отдыхаю дома. Привыкли уже так.
Но почему-то не могу забыть, как незадолго до болезни, он сидел в интернете, я близко подошла к нему, не помню, зачем, увидела его седую, лысеющую голову, и мне захотелось положить на нее свою ладонь, погладить его, как в молодости. Но я колебалась, так много плохого было между нами, что опасалась не той реакции. Все же осмелилась, прикоснулась, он резко качнулся ко мне, и я руку отдернула. Почувствовала себя неловко и все, больше никаких попыток не делала.
День прошел в тишине. Татьяна долго копалась в своей тумбочке, Людмила смотрела в окно, я погрузилась в невеселые мысли.
Наконец, наступило время сна. Тамара давно уже спала. Людмила и Татьяна, молча, разделись и легли, укрывшись одеялами с головой.