Леви Геннадий
Я помню их имена

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Это русский перевод английского оригинала. Я буду рад если кто-то пожелает издать его отдельной книгой. У меня к нему есть интересные фотографии, которые я не смог здесь опубликовать. И вообщем, печатныый вариант предтавляется мне гораздо более привлекательным. Дайте мне знать.
   Глава 1
  
  Не приходилось ли вам когда-нибудь разбирать вещи недавно умершего, близкого вам человека? И просматривая пожелтевшие старые фотографии, письма, сувениры, безделушки и другие предметы, неизвестно зачем сохранённые этим человеком, не думали ли вы тогда о том, что это вот и есть все, что от него осталось, что вся его жизнь, мысли, переживания, надежды, мечты и разочарования сумели уместиться в эти несколько картонных коробок?
  И может быть, одновременно, вас также беспокоила мысль, что вы можете случайно наткнуться на что-нибудь такое, чего вам не следовало бы знать, на какую-нибудь глубоко спрятанную тайну или на какое-нибудь щекотливое обстоятельство, и что это невольное открытие может напрочь изменить ваше мнение как о покойнике, так и о самом себе.
   Примерно, такие вот мысли вертелись у меня в голове, когда я разбирал вещи моего покойного отца. Они лежали у нас дома, в подвале, в двух картонных коробках, нетронутыми, почти четыре года. Да, именно столько времени прошло со дня его смерти. Незаметно все-таки бежит время.
  К сожалению, я редко видел своего отца при жизни, и ни разу не навестил его могилу. Такое, я бы сказал, бессердечное отношение вероятнее всего сложилось у меня под влиянием матери, хотя, возможно, это было связано просто с неудобством.
  Дело в том, что последние свои годы он жил в маленькой, субсидируемой государством квартирке в Бруклине, Нью-Йорк, недалеко от Брайтон-Бич, более чем в трехстах километрах от меня. Не так уж просто было приехать к нему в гости.
  Его жилище состояло из одной комнатушки с электрической плитой и холодильником и еще меньшего размера туалета. Мебели у него почти не было, личных вещей - тоже, так только - что кот наплакал: несколько рубашек, потрепанный костюм, радиоприемник "Грюндиг", который он слушал, ловя "Голос Америки" на русском языке...
  Мы выбросили большую часть его вещей в мусорник, кое-что пожертвовали на благотворительные нужды, а остальное я сложил в две большие коробки, которые нашел в коридоре, и приволок к себе домой, в подвал, туда, где хранились другие никому ненужные вещи. Там-то они и пролежали все это время - я постоянно был чем-то занят и у меня не доходили руки. А может быть просто не хотелось.
  Но несколько недель тому назад, когда мы подписали последние бумаги о покупке нашего нового дома в Вест-Ньютоне, рядом с рекой Чарльз, и начали готовиться к переезду, моя жена Люси сказала мне:
  "Послушай Джин, у нас есть отличная возможность избавиться от старого хлама. Загляни-ка ты в подвал и посмотри, можем ли мы что-нибудь выбросить".
  Вот так, после незаметно пробежавшего, четырехлетнего перерыва, я снова прикоснулся к этим старым картонным коробкам.
  В первой из них, в той, что побольше, не было ничего, кроме альбомов с почтовыми марками.
  Мой отец был страстным коллекционером. Несмотря на его пристрастие к алкоголю и скудные заработки, ему каким-то образом удавалось откладывать по несколько долларов каждый месяц чтобы пополнить свою коллекцию. Иногда он обменивался марками с коллегами-коллекционерами, иногда отклеивал их с использованных конвертов. Некоторые марки ему удалось привезти из России, заплатив таможенникам немалые взятки на пограничном пункте, когда наша семья эмигрировала в США в 1970-х годах.
  Однажды он сказал мне:
  "Мой дорогой сынок, родители обычно что-то оставляют своим детям. Я оставляю вам свои марки. Я собирал их всю свою жизнь, и мне будет очень приятно если ты, и может быть мои внуки, продолжат начатое мной дело".
  Ничего более существенного, конечно, оставить он не мог - ни дома, ни фермы, ни даже старинного автомобиля, то, что, как правило, унаследовали от своих родителей мои друзья. Он был бедным человеком, изо всех сил пытавшимся удовлетворить обычные человеческие потребности. В Америку он приехал в самом неподходящем возрасте, недостаточно молодым, чтобы пойти учиться на курсы программирования и недостаточно старым, чтобы получать социальное пособие, а найти работу по своей старой специальности инженера-строителя ему не удалось из-за плохого знания английского языка. А поскольку у него никогда не было водительских прав, то он не смог стать даже таксистом и вынужден был зарабатывать себе на жизнь уборкой зданий и мытьем посуды в китайских ресторанах. Вдобавок ко всему, как я уже отметил ранее, у него было пристрастие к алкоголю.
  "Твой отец - закоренелый лузер", заклеймила его моя мама, когда я спросил ее о причинах развода, "лузер и пьяница. Моя мама, дай Бог ей памяти, говорила мне: не выходи замуж за русского мужика, он не обеспечит тебя всем необходимым, и ты всю жизнь будешь нищей. К сожалению, я была слишком молода, чтобы прислушаться к ее мудрым советам".
  Учитывая все эти обстоятельства, я могу считать себя счастливчиком - я получил, по крайней мере, хоть какое-то наследство. К сожалению, ни у меня, ни у нашего сына Бенджамина нет никакого интереса к отцовскому хобби. Более того, я считаю это глупым и бессмысленным занятием, которое отнимет у людей их драгоценное время. А Бен... Ну, а у Бена в голове совсем другое: музыка, девочки, футбол... Какие там еще марки?
  Пролистав несколько страниц, я положил альбом обратно в коробку.
  "Надо будет зайти как-нибудь в филателистический клуб и узнать сколько эти марки могут стоить" - подумал я - "сейчас, в связи с переездом, наш бюджет сильно пострадал и нуждается в пополнении, а марками у нас все-равно никто не интересуется."
  И отложив первую коробку в сторону, я перешел к следующей. В ней лежали фотокарточки, несколько писем и записная книжка.
  Фотокарточки меня заинтересовали. И хотя на многих из них были изображены незнакомые мне люди, но были и такие, от которых щемило сердце. Вот, например, вся наша семья: мама, папа и я. Еще в Советском Союзе, еще до развода родителей. Мне года два-три, не больше. Я сижу на руках у отца, и мы все втроем улыбаемся, счастливые. А вот еще одна: мы в каком-то парке вместе с семьей моего отца - его мамой, бабой Клавой, и его отцом, дедом Трофимом. Я до сих пор помню их, смутно, но помню, особенно своего деда. Он потерял одну ногу во время Второй мировой войны, летая на истребителе Як-1. Меня всегда поражало с какой ловкостью он передвигался на своих костылях.
  С ними мы не общались с момента нашего отъезда из СССР. Они оба были убежденными коммунистами, оба официально отреклись от своего сына и прокляли нашу семью за, как они выразились, предательство Родины. Я даже не знаю, живы ли они до сих пор.
  А это кто? Вот так неожиданность! Среди прочих фотографий лежала фотокарточка бабушки Ревы, папиной тещи. В отличие от родителей отца, я помню ее достаточно хорошо; она умерла уже после того, как мы иммигрировали в Америку. Мне было тогда лет шесть, наверное.
  Бабушка Рева была тяжелым человеком, вечно недовольным и вечно брюзжащим. Иногда она казалась мне тихой и робкой, а иной раз - наоборот, раздражительной и крикливой. Было время, я думал, что она не совсем в своем уме.
  Почему мой отец хранил ее фотографию? Странно. Насколько я помню, она ему никогда не нравилась.
  Кстати говоря, я никогда не видел ее мужа, моего другого деда. Я знал, что его звали Пранас. Бабушка Рева немного рассказывала о нем. По ее словам, вскоре после Второй мировой войны он был арестован КГБ, отправлен в ГУЛАГ и там бесследно исчез. Я даже не имею понятия как он выглядел - не сохранилось ни одной его фотографии.
  А вот фотки каких-то школьников, наверно одноклассников моего отца. Ну да, конечно, вот и он - второй слева в верхнем ряду. Нахмуренный и сердитый, как всегда. А вот еще одна с какими-то незнакомыми мне людьми. По-видимому, его сослуживцы по работе. А вот он "на картошке." А вот... А это кто еще такой?
  С поблекшей, выцветшей, надорванной в углу фотографии на меня смотрел белобрысый, одетый в форму немецкого офицера, мужчина.
  "Наверное какой-нибудь актер после любительского спектакля" - подумал я и взглянул на обратную сторону фото, чтобы убедиться, нет ли там какой-либо объяснительной записи.
  Неровным почерком моего отца было написано одно слово: "Шимкус".
  Шимкус. Хм. Само слово мне не говорило абсолютно ни о чем, хотя где-то в глубине моей памяти что-то такое все-таки екнуло: где-то я его, возможно, и слышал. Или не слышал? Может быть, то было другое слово, которое звучало примерно также?
  Я отложил фотографию в сторону и стал рассматривать другие. Не очень долго, однако. Что-то в этом человеке продолжало смущать меня, что-то в нем было не такое, каким оно должно было быть, что-то неестественное, несуразное, но я никак не мог понять, что именно и почему оно меня так беспокоило. То ли это была его фашистская форма, то ли что-то другое? Меня охватила какое-то странное чувство тревоги, как будто я что-то пропустил, что-то недосмотрел, что-то очень и очень важное. Такое ощущение бывает, когда, например, проскочив притаившийся между кустами на шоссе полицейский патруль, вам приходит в голову что вы не обратили внимания на свою собственную скорость.
  Я снова разыскал злополучную фотографию среди горки уже просмотренных и стал внимательно ее изучать, стараясь не упустить, ускользнувшую от меня ранее деталь и попытаться понять, что же меня в ней так беспокоит. Что в ней такого необычного, странного? Фотография как фотография, мужик как мужик, только почему-то одет в немецкую форму. Вот и все. Ничем он ни примечательный, ничего в нем нет особенного. Такой же, как и все.
   Но постепенно, вглядываясь в его осанку и в черты его лица, я наконец догадался в чем было дело - ну да, конечно... Почему я раньше не сообразил? Мужик этот был мне знаком. Да, да, я его где-то встречал. В этом у меня теперь не оставалось никаких сомнений. Но где, когда, при каких обстоятельствах? Кто-то из друзей моего отца? Но ведь я почти никого из них не знал. А может быть это какой-нибудь знаменитый артист кино? Я стал перебирать в памяти всех знакомых мне артистов, которые когда-либо играли немцев...
  "Джин" - раздался из кухни недовольный Люсин голос - "Сколько раз я тебя должна звать? Уже все остыло."
  За ужином она меня спросила:
  "Нашел ты что-нибудь интересного в подвале?"
  "Нашел. Марки отца. Целых шесть альбомов."
  Люся задумалась:
  "Надо бы узнать сколько они могут стоить. У нас сейчас туго с деньгами, а они лежат там мертвым грузом. Ни тебя, ни Бена они не интересуют."
  "Отец собирал эти марки всю свою жизнь" - робко возразил я
  "Ну да, конечно..." - замямлила Люси - "Что-нибудь еще?"
  "Фотки разные..."
   Мне почему-то не хотелось рассказывать ей про фотографию белобрысого мужика в немецкой форме. Но мне она не давала покоя. Как какая-нибудь мелодия - привяжется иногда настырная, ты ее бубнишь, бубнишь, от нее уже и оскомина и тошнить хочется, а она все никак не отвяжется. Так вот и с этой фотографией. Я долго ворочался в кровати, перебирая в памяти всех, кого я только знал, стараясь найти хоть у кого-нибудь сходство с белобрысым мужиком. Никто, однако, не приходил на ум.
  Дождь, который уже почти неделю моросил за окном, внезапно остановился - я уже не слышал его монотонный стук, и в наступившей тишине на какое-то мгновение, может быть всего лишь на долю секунды, у меня возникло странное ощущение: мне показалось, будто ответ на сводящий меня с ума вопрос находится где-то здесь, рядом, в моем доме. Это чувство появилось и сразу же исчезло, но оставило сильный отпечаток, и какое-то время я лежал, пытаясь сообразить было ли оно плодом моего воображения или каким-то сверхъестественным магическим откровением, которое, как я слышал, иногда посещает людей в поворотные моменты их жизни.
  Поэтому, чтобы убедиться (или наоборот - разубедить себя) в подобной возможности, я встал с кровати и некоторое время блуждал по дому, натыкаясь в темноте на закрытые двери и предметы мебели, пока в конце концов не нащупал на стене выключатель.
  Когда я включил свет то сообразил, что нахожусь в нашем туалете, напротив косо висящего зеркала, которое я обещал Люси выправить несколько месяцев тому назад. Вид мужчины средних лет с обрюзгшим лицом и округленным животиком вернул меня к действительности:
  "Какой же я все-таки был дурак! Ведь даже если бы я действительно получил какое-то телепатическое сообщение, мне все равно нужно было быть совершенным идиотом, чтобы поверить, что ключ к личности этого человека может быть в моем доме. В нем живут только три человека: я, моя жена и мой сын. Больше никто. Здесь никто не прячется, и никто не прятался, когда мы переехали сюда семь лет назад. Даже рассматривать такую возможность было с моей стороны до смешного глупо. Я должен забыть об этом как можно скорее".
  И все еще продолжая смотреть на свое отражением в зеркале, я, с горечью, подумал:
  "Ну, а на кого я сам-то стал похож? А? Люси права: надо есть побольше витаминов и пить поменьше водки. И заниматься по утрам спортивной гимнастикой. А то так скоро я превращусь в столетнего старца."
  Желание возвращаться назад, в постель, у меня пропало, и я стал рассматривать две альтернативы: включить телевизор или покушать. И после недолгих размышлений выбрал второе.
  В кухне, на дверях холодильника, среди множества открыток и записок, я заметил и ту, которую написал недавно я сам:
   "Ты на самом деле хочешь жрать, обжора?"
  Поскольку ответ на этот вопрос был сугубо отрицательным, я открыл шкаф над холодильником и попытался дотянуться до баночки с кофе, одновременно думая, что употребление этого зелья вряд ли сможет помочь мне улучшить мой имидж. И вот в тот самый момент, когда я дотронулся до банки, что-то оглушительно яркое, словно атомная бомба, разорвалось в моей голове. Я вдруг вспомнил, где я видел блондина с фотографии.
  Я видел его в зеркале. Две минуты назад.
  Вне себя от своего открытия я помчался обратно в туалет и долго стоял перед перекошенном трюмо изучая свое лицо. Потом нашел в подвале вчерашнюю фотокарточку, принес наверх и начал нас сравнивать. О том, что я похож на чувака с фотографии уже не могло быть сомнений: и тот же нос, и те же глаза, и тот же подбородок, и даже бородавка с левой стороны точно такая же. Но почему? Как может этот, совершенно незнакомый и посторонний мне человек, быть настолько похожим на меня?
  Я, конечно, слышал о "двойниках" - о людях, которых некоторые диктаторы используют для защиты от убийц. Неужели это один из таких редких случаев?
  Да, кстати, а откуда у моего отца взялась эта фотография? И почему этот человек одет в нацистскую форму? И по какой причине мой отец хранил ее в своем фотоальбоме? Может быть, он хотел меня удивить? Может быть, он хотел однажды показать ее мне и сказать: "Посмотри сын, кого я случайно нашел. Я был крайне удивлен, когда увидел эту фотографию, и захотел показать ее тебе, чтобы ты сам увидел, как два совершенно незнакомых человека иногда могут быть так похожи друг на друга".
  А почему ж тогда он мне ее не показал? А что, если мы совсем не чужие? Почему я не подумал раньше о такой возможности? Что, если мы... Что, если мы как-то связаны друг с другом? Ну, например, что, если этот человек - мой единокровный брат и нас разлучили после рождения? А? Брат? А может быть... он мне вовсе не брат!
  Ужасная мысль внезапно ужалила меня, как пчела: "А что, если мой отец вовсе не мой отец? Что, если мой настоящий отец - это блондин с фотографии? Это было бы... кошмаром. Но как я могу об этом узнать?
  Самым компетентным человеком, способным ответить на эти вопросы, несомненно, была бы моя мама. За исключением того, что она этого сделать не могла. Моя мама в последнее время была не очень здорова. Она жила в доме престарелых в Брайтоне под круглосуточным присмотром медицинского персонала, благодаря стараниям дяди Лиама, и врач предупредил нас не подвергать ее стрессу. Поэтому я должен оставить этот вариант на самый крайний случай.
  Но есть ли у меня выбор? Может это и есть "крайний случай"?
  Мне нужно было выяснить, кто этот человек. Во что бы то ни стало.
  Я снова прочитал слово на обратной стороне фотографии. Шимкус. Хм. Почему мой отец написал это слово? И что оно значит? Скорее всего это имя человека. Шимкус. Знаю ли я кого-нибудь под таким именем? "Думай, - сказал я сам себе, - сильно думай.
  Я вспомнил, что во время первого осмотра папиных вещей у меня возникло подозрение, что я слышал это имя раньше. Тогда я был почти уверен. Но где? Когда? Оно звучало как русское имя. Или, может быть... литовское?
  Литовское?
  Ну конечно! Во время моей поездки в Литву много лет тому назад я действительно мог столкнуться с этим или подобным именем. Похоже, что оно литовское. Я должен проверить. И без промедления.
  Я пошел к себе в кабинет. В коробке, где я хранил компьютерные диски, книги по бухгалтерии и прочее, я нашел старую дискету с надписью "моя поездка в Литву" и вставил ее в компьютер. Много лет прошло с тех пор, когда я просматривал ее в последний раз. Так же, как и с вещами моего отца. Разве это не признак надвигающегося открытия?
  За приоткрытым окном осенний дождь снова завел свою нудную песню. В соседней комнате Люси мирно наслаждалась сладким сном. Часы с кукушкой на стене пробили дважды: два часа ночи.
  И я погрузился в свои записи, чтобы найти ответ на тревожащую, но захватывающую загадку.
  
   Глава 2
  Я допустил конечно большую ошибку, что не взял с собой в дорогу почитать что-нибудь интересное, как, например, новый роман ужасов Стивена Кинга или последний номер журнала "Trends in Cars and Trucks". Единственную книжку "Краткий справочник путешественника по Литве", которую я захватил с собой уже выходя из дома, я прочел прошлой ночью, когда мы пролетали над Атлантическим океаном, и сейчас я об этом очень сожалею поскольку у меня болит голова, я не выспался, и мне абсолютно нечего делать. С тех пор как мы вылетели из Франкфурта экипаж самолета литовской авиакомпании не предложил нам никаких развлечений кроме, разве что, этой ужасной музыки, которую непрерывно передают по первому каналу. Ни хорошего фильма, ни какого-нибудь журнала на английском языке... Литовцы, по-видимому, не знают, что такое сервис и мне не остается ничего другого, как записывать свои впечатления о поездке в Литву в этот вот лэптоп - подарок от дяди Лиама к моему дню рождения. Впрочем, впечатлений пока тоже нет никаких. Что же я буду писать?
   "Пиши все" - напутствовал меня перед отъездом мой дядя - "иначе ты что-нибудь забудешь или пропустишь, а нам нужно знать обо всех обстоятельствах твоей поездки в мельчайших подробностях".
   Это он снарядил меня на экспедицию.
   "Я тебе доверяю" - сказал он мне перед отъездом - "это ответственное поручение отчасти потому, что ты единственный человек в нашей семье, который умеет говорить по-литовски."
   "Вы забыли, дядя, что я умею говорить по-русски, а не по-литовски" - напомнил я ему.
   "Данное обстоятельство не играет особой роли" - успокоил меня дядя Лиам - "Литовский и русский очень близкие языки. Они оба славянские. Я уверен, что если ты понимаешь по-русски, то поймешь и по-литовски"
   Вот так он напутствовал меня в дорогу.
   Подготовка к путешествию началась где-то пару месяцев назад, как раз в тот момент, когда мы с Люси поссорились и наши пути разошлись. Впрочем, если быть честным и откровенным, то она бросила меня. Бросила ради чванливого обормота - ее троюродного брата из Кентуки. Он тут, в Бостоне, канючил лет шесть, наверное, учась на медицинском факультете Гарвардского университета, и все время подмазывался к Люси пока, наконец, она не польстилась на его докторскую степень. У-у, эта.... Я долго не мог прийти в себя.
   "Перестань переживать, мой дорогой племянник" - сказал мне тогда дядя Лиам - "Она у тебя не первая и не последняя. С женщинами нужно обращаться как с машинами: старый Олдсмобиле, скрепя сердце, выбросить и купить вместо него новую Феррари. Слушай лучше, у меня есть к тебе одно серьезное дело. Много лет тому назад предки наших родителей имели в Литве, в местечке Тельшяй, огромный дом. Потом пришли коммунисты и его у них отобрали. Покамест коммунисты были у власти, у нас не было никаких шансов заполучить нашу собственность обратно. Но вот недавно я прочел в газете, что в Литве вышел новый закон, восстанавливающий права бывших владельцев. Я позвонил в литовское посольство, но ничего толком не добился - там сплошная бюрократия и левая рука не знает то, что делает правая. После этого я навел еще кое-какие справки... Короче говоря, мне посоветовали вот что: поехать самому в Литву, порыться в архивах, найти на месте необходимые документы, доказывающие наше право на эту собственность, и там же все устроить и получить обратно нашу собственность. Если бы разговор шел о нескольких сотнях долларов, то, наверное, это не стоило бы делать, но, я думаю, что речь идет о десятках, а, может быть, даже и о сотнях тысяч. У меня сейчас нет времени этим заниматься - у меня на носу два серьезных процесса: суд над членом организации "Хезбалла", которого хотят обвинить в предумышленном убийстве еврейского фашиста и группы мексиканских нелегалов обвиняемых в групповом изнасиловании. Поэтому придется поехать тебе. Тем более, что ты знаешь литовский язык и тебе будет легче общаться с местными представителями власти. Так что - в добрый путь!"
   Вот так он мне сказал.
  Дядя Лиам! С тех пор, как мои родители развелись пятнадцать лет назад, он заботится о нашей семье и особенно обо мне. Он оплатил мое обучение в Беркли, помог мне устроиться на летнюю работу в юридическую контору в центре Бостона, попросив своего старого товарища по колледжу. И так далее. И сделал много других замечательных дел. Прошлым летом, например, он взял меня с собой в поездку на Бермуды на борту своей новой прекрасной яхты "La Belle Lisette". Из Бостона на Бермуды мы плыли два дня, потом неделю провели на вилле одного из его бывших клиентов: рыбачили, купались, загорали на пляже, занимались подводным плаванием, проделали все эти замечательные занятия и потом вернулись в Бостон. В общем, я отлично провел время, само собой разумеется. Это был, наверное, лучший летний отпуск в моей жизни. Даже постоянное брюзжание Лизетты, третьей жены моего дяди, самой молодой, но и самой глупой из всех его жен, не испортило мне отпуск.
  Или возьмите его подарок на мой день рождения - этот новый ноутбук Mac! Я очень ценю и уважаю своего дядю...
  Но... Подождите... Я почувствовал чудесный запах. Что-то запахло даже очень аппетитно! Я думаю, что экипаж решил предоставить нам завтрак. Ну хоть какое-то развлечение!
   ...
   Ну что я могу сказать о завтраке? Еда, конечно, дрянь, еще хуже, чем в Мак-Дональде. Но зато какие стюардессы! Ну и ну. Каждая из них заткнула бы за пояс мою любую знакомую. О Люси и говорить нечего. А та, что обслуживала меня (ее зовут Лайма, между прочим) ну просто настоящая мисс Универс: волосы золотого цвета и огромные глаза, а грудь... А грудь как у Джины Лоллобриджиды. И неподражаемые ноги! Более сексуальных ног просто не бывает. И походка, и губы, и улыбка...Я такой красивой улыбки не видел даже в кино. И еще я заметил, что у нее нет обручального кольца.
   "Как вам понравилась наша литовская еда?" - спросила она меня на хорошем английском языке (какой у нее очаровательный акцент!) в тот момент, когда убирала с моего столика использованную посуду.
   "По правде сказать - не очень" - признался я.
   "Ха-ха- ха" - рассмеялась она, показав два ряда жемчужных зубов - "это потому, что это не совсем литовская еда. Как вам это сказать? Это коммерческая еда. Понимаете? Вам обязательно нужно попробовать настоящую литовскую домашнюю кухню. Вы когда-нибудь ели ципелины? Нет? Вот, когда будете в Литве и остановитесь у кого-нибудь в гостях, то обязательно попросите, чтобы вам их сделали"
   "Как вы сказали эта еда называется?"
   "Ципелины"
   "Ци... что?"
   "Ципелины. Ци-пе-ли-ны. Ну, как дирижабль, понимаете? Летательный аппарат есть такой. Ципеллин называется"
   "Нет. Это очень трудное слово. Я его все-равно не запомню"
   "Не волнуйтесь - я вам напишу его на бумажке. Обязательно попробуйте"
   Она улыбнулась и сделала движение отойти.
   "Э-э, одну минуту" - я старался придумать, что мне еще такое сказать - "у меня к вам есть один вопрос... Да... Очень важный, кстати говоря, вопрос... Исключительно важный. Я хотел вас спросить... А вот скажите, пожалуйста, а не могли бы вы посоветовать мне куда стоит сходить или на что посмотреть в Литве? Да, да, у вас ведь какие-то достопримечательности?"
   "О да, у нас есть много достопримечательностей. В Вильнюсе, в Каунасе, в Тракае... Средневековые замки, например. Вы раньше бывали где-нибудь в Европе?"
   "Нет. Не совсем. То есть, я не знаю. Я родился в Европе. Правда прожил там я меньше пяти лет и ничего не помню. А прошлым летом я побывал на Бермудских островах, но я не уверен - они в Америке или в Европе."
   "На Бермудских островах! Ах как интересно! Я всегда мечтала побывать на тропическом острове. Это так романтично. Но, к сожалению, наша авиалиния туда не летает. У нас, в Литве, по телевизору показывали американский сериал "лав боат". О круизе на тропические острова. А вы тоже были на круизе?"
   "На круизе? Вы имеете в виду - на большом корабле? О, нет, нет, мы плыли на нашей яхте."
   "По океану? На своей яхте? У вас должна быть очень большая яхта чтобы плыть по океану."
   "Ну, не такая большая как у Трампа, конечно, но и не маленькая"
   "Вот это да! На тропический остров, на своей собственной яхте..."
   "А где вы проводите свой отпуск?" - спросил я ее в свою очередь.
   "Обычно я проводила его у нас, в Литве, в курортном городке Паланга. Но в этом году я вряд ли туда поеду. Я не хочу отдыхать в одиночестве."
   Она как-то очень грустно посмотрела на меня своими волшебными серыми глазами и мне стало ее очень жалко. Но тут, сидящий справа от меня, старый хрыч из Австрии заныл о помощи, и она должна была пойти к нему.
   Вот так черт! Я не успел сказать ей даже ни полслова.
   "Я не хочу отдыхать в одиночестве..." Почему она так мне сказала? Наверняка, у нее нет ни мужа, ни бойфренда. Может быть, они поссорились. Кто его знает? Но вот если мне опять представиться возможность поговорить с ней, то ее ни в коем случае нельзя упускать.
   ...
   В последние полчаса произошло некоторого рода событие, о котором я хочу сейчас подробно рассказать.
   Слева от меня сидят две женщины - мать и ее дочка. Матери лет под пятьдесят, ну а дочка примерно школьного возраста. Они обе тоже из Массачусетса, из Броктона. Летят в Литву на какое-то празднество, по приглашению какого-то там комитета. Я подметил их сразу, как только мы сели в самолет, поскольку они смотрели на меня так, будто мы встречались где-то раньше. Но я не помню, чтобы я когда-нибудь видел кого-нибудь из них.
  После завтрака я заметил в руках у девушки вчерашний выпуск газеты "Бостон Глоб" и уже собирался попросить одолжить ее, почитать спортивную секцию, как вдруг она громко сказала:
   "Мам, посмотри, тут опять статья о Лиаме Кохански и опять его критикуют."
   Мать, пробежав глазами по странице и воскликнула:
   "Ну что это за люди такие, эти корреспонденты!? Так несправедливо и бесцеремонно клеветать на хорошего человека! Жаль, что мы не знаем его адреса; мы бы послали ему открытку, чтобы поддержать его. Это абсолютно необходимо во времена вот такой травли, которая ведется сейчас против него в газетах."
   "Я вам могу помочь" - сказал я им.
   Они обе уставились на меня широко раскрытыми глазами. Я уже не помню, когда в последний раз кто-нибудь, кроме нашего кота, так смотрел на меня.
   "По счастливому стечению обстоятельств - я племянник мистера Лиама Кохански" - пояснил я им, упиваясь свалившимся на меня вниманием - "и знаю его адрес"
   Обе женщины сидели ошеломленные. Они долго не могли прийти в себя.
   "Вот как!" - сказала наконец старшая - "мы конечно воспользуемся вашим предложением. Это так неожиданно! Да, да, мы, конечно, воспользуемся - еще раз выразить благодарность такому человеку, как ваш дядя."
   "А за что вы ему так благодарны?" - пришла моя очередь удивляться - "И откуда вы его знаете?"
   "Ах, извините пожалуйста, что я не успела представиться" - опять заговорила старшая - "Но ваше предложение оказалось для нас таким неожиданным и приятным сюрпризом! Мы и не предполагали, что будем лететь в одном самолете с племянником Лиам Кохански. До сих пор мы все еще никак не можем прийти в себя. Это все так неожиданно. Ну вот, чтобы не забыть, меня зовут Рута. А как вас зовут?"
   "Меня - Джин"
   "Очень приятно, Джин. А это моя дочка - Мэри."
   "И мне очень приятно"
   "Вы спросили - откуда мы знаем вашего дядю? Он нам однажды очень-очень помог. Вернее, не нам, а моему отцу. Ну, поэтому и нам тоже. Что он сделал? Он спас его от верной смерти."
   "Каким образом?"
  И она рассказала мне следующую историю:
  "Перед Второй мировой войной, когда Литва была еще свободной страной, мой отец учился в военном училище и стал офицером литовской армии. Потом русские вторглись в Литву, потом немцы, потом снова русские, и он присоединился к партизанам, "лесным братьям", как их тогда называли, чтобы бороться за независимость своей родины. Он часто рассказывал нам о тех временах: о засадах и облавах, о сельчанах, которые рисковали всем, чтобы скрыть их от КГБ, поделиться едой или сообщить ценные новости о передвижениях врага. Какое-то время у партизан была надежда, что Соединенные Штаты придут им на помощь. Но эта помощь так и не пришла. В 1948 году предатель выдал их отряд КГБ. Мой отец спасся только по милости судьбы, он ускользнул из конспиративной квартиры за несколько минут до прибытия русских солдат. Почти неделю он бродил по лесам и полям, пока не добрался до берега Балтийского моря. В рыбацкой деревушке под Клайпедой он рассказал, кто он такой. Его имя было хорошо известно; у литовцев он уже был символом. С большим риском для себя рыбаки тайно переправили его через море в Швецию, где ему было предоставлено политическое убежище.
  Там же, в Стокгольме, он встретил мою маму - она тоже убежала из Литвы, только годом ранее. И она также много страдала.
  Ей было всего четырнадцать лет, когда пришли Советы. 15 июня 1941 года она и ее родители были выгнаны из своего дома и отправлены в товарном вагоне в Сибирь. Она не знает точно, почему была выбрана именно их семья, хотя подозревает, что их выдала еврейская соседка, услышав, как ее отец критиковал большевистских комиссаров. Их выпустили из поезда посреди поля и поселили в хлеву - по десять семей на каждый, с коровами и свиньями. Их задачей был уход за домашним скотом. Они спали на полу, на сене, рассыпанном на навозе, всегда голодные и измученные двенадцати-четырнадцатичасовым рабочим днем. Это была жизнь, сведенная к выживанию.
  Один из охранявших их офицеров влюбился в мою маму, хотя ей было тогда всего шестнадцать лет. Когда война закончилась, он взял ее (против ее воли) с собой на новое место службы, в Польшу. Находясь в Польше, она вступила в контакт с польской антикоммунистической Армией Крайовой и с их помощью бежала в Швецию.
  Вот так они оба туда попали - две жизни, отмеченные страданиями и выживанием. С самой первой их встречи любовь пустила корни. Через год они поженились. Вскоре после этого тетя моей мамы в Америке пригласила их присоединиться к ней. В 1950 году они уехали в город Броктон, штат Массачусетс. И вскоре родилась я".
  Рута сделала паузу, вздохнула и продолжила:
  "Вот так мы и жили, худо, бедно, как могли. Отец работал по приобретенной в Швеции специальности: автомехаником, а мама оставалась дома - она была домохозяйкой. Но вот десять лет тому назад, нет - не десять, восемь лет тому назад, свалилась на нас большая беда: моего отца вызвали в федеральное бюро расследований для дачи показаний. Оказывается, Советский Союз подал Америке официальное требование о его выдаче как участника и исполнителя массовых убийств на территории Литвы во время второй мировой войны. Конечно, это было вранье - никого он не убивал. Воевал - да, но убивать невинных людей... Ну нет, мой отец никогда такого бы не сделал. Русские хотели расквитаться с ним, отомстить ему за то, что не смогли поймать его раньше, в Литве. Они часто так делали. Дело скоро перешло в федеральный суд. Ему грозило лишение американского гражданства и, как следствие этого, высылка из страны в Советский Союз. Моя мама была в истерике. Я думаю, что это послужило причиной резкого ухудшения ее здоровья. Мы ведь люди небогатые, нам было не по карману нанять хорошего адвоката, а от этого зависела судьба дорогого нам человека: уж мы-то знали как в КГБ расправляются с инакомыслящими. И тут нам кто-то посоветовал обратиться за помощью в "American Civil Liberties Union". Это было самым верным нашим шагом. Защищать моего отца взялся Лиам Кохански, взялся добровольно, не требуя ничего взамен. "Ради справедливости", так он выразился. Вот какой он благородный человек! Вы бы послушали как, с каким пафосом и с какой силой он защищал моего отца! Он привел многочисленные доказательства того, как КГБ, чтобы отомстить своим бывшим противникам, подделывало документы, обвиняя их в самых страшных преступлениях. Было немало случаев, когда русский суд приговаривал к смертной казни совершенно невиновных людей. Слышали ли вы когда-нибудь о презумпции виновности?"
   "Боюсь, что нет. Такого я еще не слышал"
   "Я тоже не слышала... до начала судебного разбирательства над моим отцом. Оказывается, что в отличие от нас, в советском союзе подозреваемый считался виновным пока он не доказывал свою невиновность. Представляете? Как мы можем, говорил ваш дядя на суде, доверять советским органам вершить правосудие, если у них узаконено беззаконие? Полиция может приехать ночью, зайти в дом, арестовать, ни за что, ни про что, невинного человека и потом он пропадает бесследно; даже близкие родственники не могут ничего о нем узнать."
   "Ужас. Как хорошо, что мои родители вовремя увезли меня оттуда!"
   "Откуда? А вы что - родились в России?"
   "Нет, не совсем. Я родился в Литве. Но тогда это еще был Советский Союз. Мы уехали, когда мне не было пяти лет"
   "Ах, так вы тоже из Литвы? Как я вас отлично понимаю! Я вам так скажу: очень часто мы, те, кто родились и всю жизнь прожили в Америке, не осознаем, какие мы везучие люди. Понимаете? Мы принимаем это как должное. Во всяком случае, у меня было такое чувство покамест не начался процесс над моим отцом"
   "По вашему рассказу я предполагаю, что он закончился для вас положительно."
   "Да, да, ваш дядя был просто бесподобен. Он спас моего отца. Он доказал, что произошла ошибка в идентификации личности. Он представил суду фотографию человека, обвиненного русскими в военных преступлениях, и это был совсем другой человек с похожей фамилией. Моего отца не экстрадировали. Я не знаю каким был бы результат если бы вместо вашего дяди был бы другой адвокат. Мы ему очень-очень благодарны. Я считаю, что моему отцу исключительно повезло."
   "А как он сейчас?"
   "Кто - мой отец? К сожалению, он умер. Три месяца тому назад. Да. Но у себя дома, в своей постели, окруженный любящими его людьми. Это совсем иное дело. Не будь вашего дяди, он мог бы умереть на виселице, или под пытками в темной и вонючей камере, одинокий и беспомощный, и, к тому же, намного раньше. Нам очень повезло, что этого с ним не случилось, и все - благодаря вашему дяде. Поэтому дайте мне, пожалуйста, его адрес - мы ему обязательно напишем."
   "Мне только-что пришла в голову одна идея. Через день-другой я буду звонить своему дяде из Литвы по телефону. Я могу на словах передать ему ваши пожелания. Он, и я в этом совершенно уверен, вас все еще хорошо помнит. Как звали вашего отца?"
   "Ой - какая это замечательная идея! Мы, конечно, все равно напишем вашему дяде, но уже когда вернемся назад домой, в Америку. А сейчас, и я вам в этом очень признательна, передайте ему на словах наши наилучшие пожелания. Фамилия моего отца, как и моя-девичья, Джодикис. Брюс Джодикис. Так его звали. А меня ваш дядя возможно помнит по фамилии моего бывшего мужа - Смит. Вы запомните? Нет, нет, пожалуйста запишите. Джодикис. Записали? А... скажите пожалуйста ... я просто из любопытства спрашиваю: вы случайно летите в Литву не по каким-то похожим обстоятельствам? Другими словами - не послал ли вас ваш дядя в Литву собирать материал для защиты какого-нибудь другого литовского патриота?"
   "Нет. Почему? Я лечу семейным делам. Правда, послал меня именно мой дядя. А почему вы спросили?"
   "Дело в том, что мы летим на церемонию открытия памятника посвященного борцам за свободу и независимость Литвы. Приглашение, правда, получил мой отец, но вместо него летим мы. И с нами должен был лететь еще один литовец, владелец гостиницы из Чикаго по фамилии Свилис, который убежал когда-то, как и мой отец, от русских. Несколько месяцев тому назад Израиль запросил о его выдаче, и он боится, чтобы в Литве его не похитили агенты Моссада, а в Америке не лишили американского гражданства. Я с ним недавно говорила по телефону и посоветовала обратиться в "American Civil Liberties Union". Я подумала, что может быть ваш дядя взялся его защищать."
   "Нет, ничего подобного я от дяди не слышал. А вы летите в Литву специально на открытие памятника?"
   "Да, но не совсем. Нас пригласило литовское правительство. Представьте себе - оно оплатило все наши расходы: и билеты на самолет и гостиницу. Плюс, организовало для нас экскурсию по стране. Кроме Вильнюса мы посетим еще Тракай, Каунас, Палангу, ну и родину наших предков - маленький городок Тельшяй.. Мы ждем хороших и ярких впечатлений от нашей поездки, ведь отец рассказывал нам столько чудесных вещей о своей стране - Литва должна быть замечательным местом."
   "Вы глубоко ошибаетесь, мадам" - вдруг неожиданно проскрипел со своего места мой сосед справа - старик-австриец.
  Он тот еще фрукт! До пенсии он работал водителем такси в Вене, а сейчас летит в Вильнюс к одному из своих сыновей ("к самому умному из них", как он выразился) который перепродает в Литве подержанные автомобили, купленные за бесценок на блошиных рынках в Мюнхене и во Франкфурте и, я как думаю, за хорошие деньги. Старик, в общем-то, этого и не скрывает.
   "Мой сын мог бы быть миллионером" - подтвердил он мою догадку какое-то время тому назад - "если бы не налоговый инспектор и не полиция, которая вымогает деньги, и не наглый судья и ни все другие мошенники, которым нужно давать взятки в этой варварской стране."
   Высказав, в такой форме, свое отношение к представителям власти в Литве, он затем долгое время сидел молча, убаюканный разговором между мной и Рутой, но при слове "моссад", вдруг очухался, встрепенулся, воспрянул духом и встрял в нашу беседу без всякого на то приглашения:
   "В ошибаетесь, мадам, если думаете, что это замечательное место." - повторил он свое мнение, не дав нам времени возразить - "Это варварская страна. Азиатская".
   "Что?" - у Руты от удивления вытянулось лицо - "Азиатская? Мне все время казалось, что Литва находится в Европе."
   "Что? Я вас плохо слышу, мадам"
   "Я говорю: разве Литва не в Европе?" напрягая свой голос чтобы перекрыть шум мотора, прокричала Рута.
   "В Европе, в Европе. Очень-очень примитивная страна. Нецивилизованная."
   "Нецивилизованная? Почему...? Откуда вы знаете?"
   "Что? Я там был во время войны."
   И сделав короткую паузу, он громко застучал искусственной челюстью:
   "И мой сын, мадам, тот, который сейчас живет в Вильнюсе, он меня тоже информирует. Он очень умный сын, мадам, самый умный из всех моих сыновей. Он продает местным жителям старые американские "форды", и они платят ему за них как за мерседесы. Ха-ха-ха. Вот какие они глупые и примитивные люди! Ха-ха-ха. Платят как за мерседесы!"
   "Ну, это еще ничего не доказывает."
   "Что? Я плохо слышу, мадам. Мой сын меня все время информирует. Он делает в Литве большие деньги и получает хорошую прибыль. Она была бы еще больше, но в этой азиатской стране нужно давать взятки налево и направо: и налоговому инспектору..."
   "Так, о чем же он вас информирует?"
   "А? Что? Я плохо слышу вас, мадам."
   "Я спрашиваю - о чем он вам пишет?"
   "О да, да, он пишет. Другие дети не пишут. Они глупые и не умеют делать деньги"
  "Так, о чем же он вам пишет?"
  "О Литве, мадам, о Литве. О том, какая это варварская страна. Он пишет, например, о своём отеле, мадам. Он делит комнату с незнакомым шведским геем. И шведский гей пердит всю ночь. Мой сын пишет мне, что не может спать из-за шведского гея. И утром он не может привести себя в порядок, потому что в его комнате нет душа. На все двадцать комнат есть только один душ. И ещё у них в отеле много клопов."
  "Клопов? Я слышала о них, но еще не видела ни одного! Кто они такие? Как они выглядят?"
  "О, это такие животные, мадам. Наподобие тараканов, только маленькие. Они приходят ночью к людям в кровать, чтобы сосать у них кровь."
  "О, как это ужасно! Как противно! Тараканы! Сосут кровь у людей! Разве в Вильнюсе нет отелей без клопов?!"
   "И еще он пишет мне о том, что на улицах в Вильнюсе стоят автоматы с сельтерской водой. Это такие огромные железные ящики, а в них есть сельтерская вода. И везде, возле каждого автомата, есть привязанный к нему стакан. Его привязывают чтобы никто не украл, потому что в Литве все люди мошенники и воры. Они воруют стаканы из автоматов с сельтерской водой. Так информирует меня мой сын. А другие люди, те, которые идут по улице, они все пьют из этого одного стакана. Все! Из одного стакана! Ха-ха-ха. Они ничего не знают о гигиене. Это нецивилизованные люди, мадам. У них нет никакой культуры. Я видел все это сам, своими глазами во время войны. У них не было туалетов в домах, и мы справляли свои надобности во дворе. Или прямо на улице. Это было ужасно - никакой гигиены."
   "Ну, во-первых, я думаю, что многое изменилось с тех пор..."
   "А? Что вы сказали? ... Изменилось? В худшую сторону, мадам, только в худшую сторону. Вы должны знать, мадам: много лет коммунисты и комиссары управляли этой страной и научили местных жителей, которые сами есть большие лодыри делать ужасные вещи. Я все это видел во время войны. Коммунисты творили такие страшные изуверства, что я не могу вам даже рассказать потому, что вы упадете в обморок. А потом обучили этим вещам местных азиатов..."
   "Но почему же коммунисты такие плохие люди?" - вдруг, не с того, ни с сего, словно фурия, вмешалась в наш разговор дочка Руты Мэри. Она до сих пор сидела молча и смотрела на нас широко открытыми глазами. А тут вдруг встряла:
   "Почему коммунисты творят в мире столько много зла?"
   Мы все уставились на нее.
   Она покраснела.
   "Я извиняюсь." - залепетала девушка, стараясь спрятаться от нас за спину своей матери - "Я очень, очень извиняюсь.... Я не должна была говорить... Но мой дедушка мне столько рассказывал про коммунистов...столько много плохих вещей. Я не могу понять: ведь все люди по сути своей рождаются хорошими. Почему же некоторые из них становятся коммунистами?"
   Бедная Мэри! Я мигом вспомнил своего профессора из университета в Беркли, с его взъерошенными седыми волосами и с выражением экстаза на лице, когда он диким голосом, забыв про все на свете, приводил цитаты из Марксовского "Манифеста" и тому подобную белиберду и уже собрался было ей ответить, как старый пердун опередил меня:
   "Все очень просто, мадемуазель." - сказал старик-австриец, почему-то на этот раз, хорошо расслышав заданный вопрос - "Здесь нет ничего непонятного. Большевики и комиссары учат глупых азиатов делаться коммунистами"
   "Что? Большевики?" - опять удивилась Рута - "А разве большевики и коммунисты не одно и тоже?"
   "О нет, нет, ни в коем случае, мадам." - старик был на коне - "Многие делают эту ошибку. Большевики - это вожди коммунистов. Понимаете? Они одурачивают невежественных людей - этих глупых азиатов и те становятся коммунистами. Понимаете? Очень легко одурачить нецивилизованных и глупых азиатов"
   "А зачем они это делают?"
   "А? Что вы сказали? Я плохо слышу"
   "Большевики! Зачем они одурачивают людей?"
   "Зачем? Ради прибыли, мадам, только ради прибыли. Потому что большевики - это евреи. А у евреев всегда должна быть прибыль - это у них такая натура. Они не могут жить без прибыли."
   "Мой отец мне тоже говорил, что все большевики - это евреи, но я ему не верила"
   "Напрасно, мадам, очень напрасно. Ему надо верить - ваш отец очень умный человек и он говорит правду. Все большевики - евреи, это правда: Троцкий был еврей, и Сталин был, и Каганович, и Мао Цзе Дун ... все они были евреи. Я сам это видел, когда был в Литве."
  "Сталин?" Настала моя очередь удивляться
  "Конечно." Старик зашамкал искусственными челюстями: "Вы, молодой человек, наверное, не знаете, но его настоящая фамилия была Джугашвили. Он придумал имя Сталин для того, чтобы, как все евреи, скрыть свою национальность. "Джу" - означает еврей. А "швили" - это сын. Сын еврея."
   "Я извиняюсь, конечно, но это звучит как-то немножко..." - замямлила Рута - "ну как бы это вам сказать? Ну...немножко по-расистски, что ли. Не могут же все евреи быть плохими людьми. А вы случайно, ну..., извините за вопрос, не антисемит?"
   "Антисемит? О нет, нет, ну что вы, мадам. Ни в коем случае. Наша страна очень цивилизованная. У нас нет антисемитизма. Понимаете? Мы ведь не какая-нибудь азиатская примитивная страна. У нас однажды даже канцлер был еврей. Крейский его фамилия. Вы, наверное, слышали о нем. Ни в одной стране мира не было еврейского канцлера; только у нас, в Австрии он был. Он был социалистом, как и я. Очень, очень хороший был канцлер, я его глубоко уважаю: он нам, ветеранам войны, поднял пенсии. Поэтому я могу теперь много путешествовать. Я ему за это очень благодарен. Правда он был австрийский еврей, а не литовский."
   На мой вопрос - почему же он сам едет в такую варварскую и нецивилизованную страну, как Литва, старый хрыч ответил: "ностальгия". Оказывается, во время второй мировой войны он служил в Литве в карательном отряде СС и, получив недавно кучу денег в счет своей пенсии, решил навестить места своей молодости:
   "Там, где я стрелял большевиков. Та-та-та-та. Из пулемёта."
   Ужасно неприятный тип - этот мой сосед справа.
   .......
   Ну вот, я опять упустил возможность поговорить с Лаймой. Она подошла ко мне несколько минут тому назад и подала завернутую, в несколько изгибов, бумажку и сказала:
   "Не потеряйте. Это рецепт той еды, про которую мы с вами говорили. Когда будет у вас время..."
   Опля! Что такое? Сейчас только что первый пилот передал по громкоговорителю, чтобы мы выключили все электронные приборы. Мы идем на посадку, мы приземляемся в Вильнюсе, на земле моих предков. Как-то она нас встретит?
  
   Глава3
  Мои глаза оставили экран компьютера и переместились на настенные часы. Их стрелки показывали половину третьего ночи. За окном стояла такая непроглядная тьма, что казалась обиталищем злых духов, а дождь все еще продолжал настукивать в окна свою нескончаемую песню. Через полуоткрытую форточку в комнату проник запах разлагающейся листвы и принес с собой ауру ностальгии и меланхолии.
   Многие подробности моего визита в Литву вспомнились мне: любопытство и волнение, охватившие меня, когда я ступил на бетонное покрытие Вильнюсского аэропорта, и чувство, будто я вернулся в свое детство, в то чудесное время, когда каждый день был наполнен открытиями. Я помню, как пело мое сердце, когда я шагал по извилистым мощеным улочкам старого города и когда я ехал в такси, глядя на деревья, здания и скульптуры, пытаясь восстановить в своей памяти картинки из беззаботного прошлого. Никогда раньше у меня не было такого неординарного чувства.
  Вот и сейчас, после долгих лет перерыва, вернулись ко мне давно забытые эмоции и сжали сердце. В самом деле, как я мог забыть все те находки и потери, которые я сделал во время своего визита?
  Я отправился в Литву с важным заданием, данным мне моим дядей Лиамом, и закончил свое путешествие без особого результата, к его полному разочарованию.
  Ох, дядя Лиам, дядя Лиам... Я тогда очень гордился им. В моих глазах он был безупречным человеком, проницательным и умным, неспособным сделать даже малейшую ошибку или высказать неверное суждение. Он был образцом для подражания. Я до сих пор вспоминаю о нем с уважением, не поймите меня неправильно, но в последнее время я смотрю на многие вещи немного под другим углом. Годы меняют людей и меняют их восприятие.
  В то время мой дядя все еще работал в Американском союзе гражданских свобод. Он был известным и хорошо зарекомендовавшим себя юристом. Он защищал тех несчастных мужчин и женщин, которые подвергались преследованиям со стороны государства и не могли позволить себе адвокатское представительство из-за нехватки денег или по какой-либо другой причине. Среди этих людей были нелегальные иммигранты, рабочие без документов и другие подобные изгои. Работа моего дяди была смелой и благородной. Именно поэтому у него было так много друзей, людей, которых он спас от высылки или тюремного заключения и которые были ему искренне благодарны. Он был довольно популярен и среди медии. Газеты часто писали о нем в статьях, посвященных правопорядку, и он был нередким гостем во многих телевизионных программах и шоу.
  Но добра, к сожалению, без зла не бывает. Время от времени консервативные СМИ критиковали его за то, что он защищал подстрекателей и террористов, как будто террористы и подстрекатели нелюди и не нуждаются в легальной защите.
  Я помню один случай, когда ведущий телеканала FOX News достал его вопросами о его неприятии методов допроса практикуемых ЦРУ под названием "пытка водой", которая применялась тогда к террористам. (И, вероятно, до сих пор используется). Ведущий спросил его:
  "Что, если бы ваш сын был среди зрителей на футбольном матче, а террористы заложили бомбу под одну из скамеек? Вы бы предпочли эти методы допроса или позволили бы террористам взорвать вашего сына?"
  "У мена нет с этим никаких проблем", - ответил ему мой дядя, - "я бы никогда не одобрил методы ЦРУ. Моральные принципы и права человека для меня важнее всего. Я бы никогда не допустил применения пыток и нарушения основных прав человека".
  У него, правда, не было и нет сына (у него нет детей), но тем не менее...
  Сейчас это его заявление звучит для меня чересчур бравурным и претенциозным, но тогда я был очень горд им.
  Помню также, как в ответ на его заявление, его оппонент по шоу, хитрожопый ведущий, напомнил аудитории похожую историю. Он рассказал, как во время Второй мировой войны сын Сталина летчик Яков попал в плен к немцам. Они предложили его в обмен на недавно захваченного русскими генерала Паулюса. Сталин ответил: "Я генералов на лейтенантов не меняю" (его сын Яков имел воинское звание лейтенанта).
  Потом ведущий спросил моего дядю: не напоминает ли ему эта история о его собственном отношении к сыну?
  Но мой дядя держался стойко и не поддался на провокацию журналиста.
   Сам он часто писал статьи о нарушениях прав человека в прогрессивный еврейский журнал "Тиккун Олам". Помню одну из них. Речь шла о празднике "День Колумба". В своей статье мой дядя напомнил читателям о том, как белые европейские колонизаторы украли землю у коренного американского населения и как жестоко с ними обращались. Он назвал это величайшим, из известных человечеству, геноцидов и потребовал от правительства отменить этот расистский и несправедливый праздник.
   Даже сейчас, по прошествии многих лет, я разделяю его мнение о том, что государство сильно и могущественно, а отдельные люди, по сравнению с ним, слабы и бессильны и поэтому постоянно нуждаются в помощи. У дяди было достаточно денег, чтобы уйти на пенсию задолго до того момента, когда ему должно было исполниться 66 лет, но нескончаемые случаи несправедливости по отношению к так называемым "врагам государства" были настолько вопиющими, что они, по его утверждению, помешали ему отправиться на заслуженный отдых вовремя.
  Вот каким человеком он был.
  Кстати говоря, формально он не был моим дядей; он был дядей моей матери, но небольшая разница в их возрасте и тот факт, что у них обоих не было других близких родственников, сделали создавшуюся ситуацию практичной и удобной. Она проявилась спонтанно в первый же день нашего знакомства. Мой дядя приехал навестить нас в Италию, в городок Остия, где мы ждали американскую визу. Моя мама и он никогда раньше не встречались друг с другом, и они начали общаться между собой, как брат и сестра, не оставив мне другого выбора, кроме как называть его "дядей".
  Изначально мы планировали поселиться в Калифорнии, недалеко от него, но произошла ссора между ним и моей бабушкой Ревой (его сводной сестрой). Зная ее сварливый характер и нетерпимость к людям, их стычка никого не удивила. На самом деле, меня больше поражало то, как мои родители могли так долго жить и общаться с ней. Просто уму не постижимо.
  В общем, так или иначе, но мы оказались в Массачусетсе и сняли небольшую квартиру в городе Линн. Позже, когда умерла бабушка и мои родители развелись, отношения между нами и дядей Лиамом стали налаживаться, и мы переехали в его дом в Ньютоне. (Он достался ему в результате урегулирования юридического спора с его первой женой, и до нашего переезда, пустовал). (Помимо этого дома, у дяди было еще два: один в Сан-Диего, огромный особняк с видом на Тихий океан - его главная резиденция, и другой, маленький, на острове Марта-Виньярд - его летняя дача).
  Примерно в то же самое время он решил позаботиться и обо мне. Он оплатил мое обучение, сначала в Latin School в Бостоне, а затем в Калифорнийском университете в Беркли. Он надеялся, что я тоже стану юристом, как и он, но летняя работа в одной из юридических контор в Бостоне убедила меня, что это не по мне. И я переключился, к его разочарованию, в сферу финансов.
  Тем не менее, это все еще не та специальность, которой я хотел бы себя посвятить. Я мечтаю стать историком. Вы, конечно, можете смеяться, но это именно так. Сейчас занятия историей являются для меня простым хобби, то, чем я занимаюсь, когда хочу отдохнуть или расслабиться, но я надеюсь, что со временем они станут моей новой профессией.
  История, как вы знаете (или не знаете), является достаточно разносторонней дисциплиной: она исследует различные географические места и эпохи, имеет дело как с целыми народами, так и с конкретными личностями, включает в себя биографии, повествования и народные сказки, требует глубоких знаний в археологии, философии, психологии и лингвистике, а также сама влияет на смежные науки, такие как социология и экономика. Иными словами, вопреки распространенному мнению, это достаточно сложная наука.
  Я еще не решил, на какой из исторических эпох и в какой части мира мне стоит сосредоточить свои усилия, но после прочтения моих заметок о поездке в Литву мне пришла в голову интересная идея. Может быть, мне стоит более внимательно изучить историю моих предков и проследить их жизнь? Они жили в неспокойные времена в неспокойных местах. Почему бы мне не взглянуть глубже на судьбу родителей моего отца или бабушки Ревы и ее родственников? Помимо расширения знаний о моем собственном наследии, данное исследование может привести к неожиданным результатам и к удивительным историческим открытиям в целом. И, кстати говоря, раскрытие личности этого таинственного Шимкуса может помочь лучше понять ту часть человеческой истории, о которой мы имеем лишь поверхностные знания.
  И, окрыленный перспективой новых и, возможно, неожиданных открытий, я вернулся к своему компьютеру.
  
   Глава 4
  Прошло несколько дней с тех пор, когда последний раз я прикасался к моему лэптопу. Я был слишком занят и у меня не было времени делать какие-либо заметки. Многое произошло, и я постараюсь быть достаточно дотошным, чтобы все вспомнить и, тем самым, оправдать ожидания дяди Лиама.
   Я поставил своей первоочередной задачей найти человека, который мог бы мне помочь получить побольше сведений о нашей бывшей недвижимости или, по крайней мере, дать мне хороший совет. Поэтому первое, что я сделал я обратился в американское посольство в Вильнюсе.
   Дружелюбная секретарша дала мне список рекомендованных переводчиков и гидов. Борис Шмуцкис был в ней не первым. Не был он и вторым. Даже не третьим. Видимо, приветливая секретарша была приветлива не только со мной. (Вопреки впечатлению, которое сложилось у меня во время нашей короткой встречи.)
   "Я бы порекомендовала вам нанять профессионального гида," - предложила она мне, как только я попросил у нее совета, - "Эта страна полна скрытых мин. Особенно для тех из нас, кто не знаком с местными обычаями и с советскими нормами поведения. Они до сих пор широко распространены среди местного населения, несмотря на распад Советского Союза. Ваша идея арендовать автомобиль и водить его самостоятельно на мой взгляд не является хорошей. Начнем с того, что мы, в посольстве, не можем рекомендовать ни одно агентство - все они достаточно сомнительные и проблемные. Дорожные знаки несколько отличаются от наших, а полиция использует методы, унаследованные с советских времен, и до сих пор она основательно коррумпирована. Например, если вас остановит полицейский, то нельзя оставаться в машине и ждать, пока он подойдет. Нет, вы должны, взяв водительские права, мчаться к нему навстречу. Промедление может привести к вашему аресту и обвинению в неуважительном отношению к властям. Это лишь одна из многих потенциальных ловушек. С другой стороны, цены на рабочую силу здесь вполне доступны, а квалифицированных специалистов предостаточно. Почему бы не нанять гида?"
  Что и сказать - она меня основательно напугала. Прямо как тот австрийский пердун в самолете. К счастью, он, оказался неправ насчет клопов. В отеле, в котором я остановился ("Lietuva"), их нет. Душ, однако, действительно всего один на все двадцать комнат на этаже, что создает массу неудобств.
  Еще одна вещь, которую я обнаружил сразу после приезда, это то, что мое знание русского языка здесь почти бесполезно. Во-первых, он не так уж хорош, как я думал. Да, я распознаю многие слова, но мне редко удается уловить смысл всего предложения, особенно когда говорят достаточно быстро. Кроме того, большинство местных жителей вообще не говорят на русском, либо потому, что они не понимают языка, либо потому, что не хотят его понимать.
   Позже я догадался, что допустил ошибку, когда попытался общаться с Борисом по телефону на русском языке:
  "Ало! Я хочет говорит с Борис Шмуцкис"
  "Ну, я Шмуцкис. Кто вы такой? И что вам от меня надо?"
  "Я Джин. Мой имя Джин. Я хочу тебя иметь..."
  "Чего!? Не понял. Кого ты хочешь иметь?"
  "Я не так говорил. Я хочу тебе забирать."
  "Куда забирать? На каком языке ты говоришь?"
  "На русскому"
  "На русскому ты мелишь. А на каком языке ты говоришь по-человечески?"
  "Я говорю по-человечески на английский"
  "Ну и говори по-человечески"
  После того, как я на английском языке объяснил ему, что мне нужно, Борис ответил мне с сильным русским акцентом:
  "Кто дал вам номер моего телефона, приятель? Что? Консульство США в Вильнюсе? Разве вам не сказали, что я не выезжаю за пределы города? Что? Потому что я уже не молодой человек. У меня медицинская проблема: козья болезнь (goat). (подагра - gout, не goat, я его поправил). И у меня нет транспортного средства. Но даже если бы у меня оно было, я все равно не смог бы им управлять. Почему? Потому что у меня нет водительских прав, приятель. Именно поэтому. Вашему консульству не понять. Америка... чего от них хотеть? Дай мне, однако, подумать секунду."
  И, помолчав с пол минуты, он добавил:
  "Считайте себя счастливым геем. ("Парнем, ты хотел сказать "счастливым парнем", - поправил я его.) У моего друга есть права и есть транспортное средство, и он, к тому же сейчас без работы. У него есть, однако, один недостаток - он не говорит по-английски".
  "М-м-м. Как же я буду с ним общаться?" - осторожно спросил я.
  "Нет проблем, приятель; Я буду общаться вместо него. Я владею и русским, и английским языками. Я решил, что тебе надо нанять нас обоих, его и меня. За дополнительную плату, конечно, в связи с моим плохим здоровьем. Ты сегодня счастливый педик (парень). Куда нам нужно ехать, босс?"
  "В местечко Тельц".
  "Тельц? Никогда не слышал такого названия. В Литве его точно нет".
   "Моя семья по материнской линии родом оттуда. Это в Самотгии. Так мне сказал мой дядя".
  "Самотгия? Что такое Самотгия? Никогда не слышал... Ты имеешь в виду Жемайтию? Когда ты начнешь нормально разговаривать? Каждый язык для тебя - проблема. Не мог бы ты еще раз повторить мне название твоего месзтечка?
  "Т-е-л-ц. Тельц".
  "Telz. Telz... , не знаю. Может быть Тельшяй?"
  "Не знаю."
  "Американец. Что с тебя взять? Хорошо. Не волнуйся и будь счастлив. Я найду его. За дополнительную плату.".
  Таким образом, вместо одного человека мне пришлось нанять двух. Впрочем, это не так уж плохо, так как платить им обоим нужно всего по два доллара в день, даже с "дополнительной платой". Я тогда не понимал, что бензин обойдется мне в десять раз дороже, чем их зарплата.
  Одно я могу сказать: Литва - странное место.
  На следующее утро оба моих сотрудника прибыли в отель с опозданием на два часа. Я был очень недоволен, потому что нам нужно было многое успеть сделать. Согласно их объяснению, их машина сломалась по дороге.
  Позвольте мне описать вам обоих.
  Борис Шмуцкис - это сорокалетний, а может быть, даже пятидесятилетний мужик, толстый, невысокий и лысый, с глубоко сидящими карими глазами, которые смотрят одновременно в две противоположные стороны. Когда он говорит, трудно догадаться, к кому он обращается: к вам или к стене за вашей спиной. В начале наших отношений у меня была проблема с тем, чтобы попасть к нему в фокус, но набравшись немного опыта, я научился это делать.
  Его приятель Сергей - полная противоположность. Он худой и высокий человек, с лицом аскета из романов Достоевского и несвежим запахом грязного тела; его голову украшает копна взъерошенных седых волос, которые он, вероятно, не мыл со дня своего рождения. Не так давно он был учителем русского языка и литературы в одной из средних школ Вильнюса, но с момента обретения Литвой независимости спрос на его профессию резко упал, и директор школы, который ненавидел и русских, и коммунистов, но больше всего - русских коммунистов, уволил его без какой-либо компенсации и средств к существованию. Не найдя никакой работы, Сергей переделал в такси свой потрепанный автомобиль "Запорожец" (в народе его метко называют "Запор"), который он купил в советское время в рамках своих привилегий как член коммунистической партии. Удивительное превращение борца за права трудящихся в жалкого капиталиста позволило Сергею спасти семью от голодной смерти.
  Его первые слова, которые он произнес при встрече, были такие:
  "Спикаешь Инглиш?"
  "Да. А вы?"
  "А я не спикаю," - признался он, - "я говорю на только по-русски".
  О его автомобиле "Запорожец" нужно рассказать отдельно, потому что он представляет собой образец технологического чуда. С одной стороны, это крайне маленькое и крайне некомфортное транспортное средство, с ручным переключением передач и слабым двигателем. Один двенадцатилетний подросток мог бы комфортно поместиться в ней, но не трое взрослых мужчин. С другой стороны, машину можно было бы демонстрировать на автовыставках как иллюстрацию человеческой изобретательности: как из простой жестяной банки можно сделать автомобиль. Только Бог и водитель знают, каким образом она движется. Неудивительно, что машина сломалась, как только мы отъехали всего пару сотен метров от отеля.
  Сергей, на ломаном английском, объяснил мне, что ему срочно нужны восковые свечи (candles) и попросил двадцать долларов наличными.
  "Зачем тебе нужны восковые свечи?" - удивился я.
  "Они нужны не ему, а его машине". объяснил мне Борис.
   Машине? Шокирующая мысль о том, что они планируют поджечь проблемный "Запорожец", пришла мне в голову. Может быть они члены какой-нибудь организации колдунов?
  "А для чего они нужны машине?" Я переспросил Бориса: "Для отпевания?"
  "Для какого еще отпевания? Какие же вы все-таки невежественные, американцы! Транспортному средству нужны восковые свечки чтобы двигаться. Понятно?"
  "Нет, не совсем. То есть, совсем не понятно. Зачем они им нужны чтобы двигаться?"
  "Да что ты в самом деле заладил - зачем, зачем? Сколько раз можно отвечать на один и тот же глупый вопрос? Машины не могут двигаться без восковых свечек. Все. Понятно? Разве ты этого не знал?"
  Не то, чтобы я был слишком невежественным в отношении автомобилей. Я хорошо знаю, как они работают. Но я никогда не слышал, чтобы им нужны были восковые свечки для того, чтобы двигаться. Мне трудно было себе представить с какой целью они могут быть использованы.
   "И всем советским автомобилям нужны восковые свечки чтобы ехать или только для машины Сергея?" - осторожно спросил я Бориса.
  "Конечно, всем. Автомобили не могут ехать без них. Почему ты такой невежественный?"
  После этого я решил больше не расспрашивать. Я просто дал Сергею двадцать долларов, и тот мгновенно исчез в лабиринте городских улиц.
  Борис в течение некоторого времени смотрел в направлении своего исчезнувшего друга, а затем перевел взгляд на меня.
  "Зачем тебе, босс, ехать в такую дыру, как Тельшяй (Тельшяй, а не Тельц - помните)?" спросил он, "Мне трудно тебя понять. Я буду искренне удивлен если там есть хоть один приличный бар. Здесь, в Вильнюсе, гораздо больше развлечений..."
  "Я еду в Тельшяй не для развлечений", - перебил я его.
  "Нет? Зачем же тогда?"
  И после того, как я объяснил ему цель своего визита в Литву, он сказал:
  "Тем не менее, я не рекомендую тебе ехать в такое отдаленное место, шеф. Гораздо большая вероятность успеха в поиске документов у тебя будет если ты заглянешь в архивы центральной библиотеки Вильнюса. Правда, в любом случае, твои шансы вернуть свое имущество я расцениваю ниже нуля, если ты позволишь мне высказать мою мысль в более-менее мягкой форме."
  Зная нежелание Бориса путешествовать, я отмахнулся от его слов как от неуклюжей попытки удержать меня в Вильнюсе. Спорить с ним у меня не было никакого желания, но, с другой стороны, я не хотел быть грубым, и решил поэтому сказать ему что-нибудь приятное:
  "Вы неплохо говорите по-английски, Борис. Где вы научились?"
   "В колледже, босс. Английский язык был у нас обязательным предметом, хотите верьте, хотите нет. Мы готовились ловить американских шпионов. Но что мне действительно помогло, так это моя практика. Я был в США в качестве студента по обмену. К сожалению, только в течение нескольких месяцев. Очень печально".
  "А где вы останавливались в США, позвольте вас спросить?"
  "Где я останавливался, босс? М-м, вначале я был в плачевном состоянии ..." (I lived in the state of misery)
  "Что случилось? Жаль это слышать от вас, Борис. Неужели все было так плохо?"
  "Что было плохо? Ничего не было плохо. Напротив, было очень даже неплохо, жаль только, что мало. Я жил в нищете только первый месяц (I lived in misery only the first month), а затем меня перевели в штат Огайо..."
  "Одну минуту, Борис. Вы хотели сказать, что вы жили в штате Миссури (state of Missouri, not state of misery)?
  "Ну да, конечно, я так и сказал: я жил в Миссури. Ты что, босс, по-английски не понимаешь? Потом я переехал в штат Огайо и пробыл там еще два месяца. Получил большой опыт, мой друг. Мне Америка понравилась. Тебе, босс повезло"
  В этот момент вернулся Сергей. Он принес пачку новых свечей зажигания.
  "Вот новые восковые свечи, - объяснил мне Борис, - Наконец-то. Сергей их поменяет, и мы сразу двинемся".
  "Это свечи зажигания (spark plugs), а не восковые свечи (candles)", - поправил я его английский, поняв в чем суть нашего замешательства.
  "Свечи зажигания?" - воскликнул удивленный Борис, - "Ты называешь их свечами зажигания (spark plugs)? Мы называем их восковыми свечами (candles). Это так по-русски называть вещи, Спарк плаг это искровая затычка, а не свечка".
  На ремонт машины у Сергея ушел почти целый час, но к одиннадцати утра мы были готовы к поездке. Однако, после короткой беседы между двумя моими работниками, Борис сказал мне:
  "Послушай, шеф, маленькая поправка. По дороге в Тельшяй нам нужно заехать в Каунас, чтобы навестить тетю Сергея".
  "Что? Почему в Каунас? А это на пути в Тельшяй?"
  "Да, почти" - замешкался немножко Борис, "Маленький крюк. Очень маленький. Займет нам не больше часа. Даже полчаса, если быть точным. Смотри, шеф, Сергей не видел свою тетю уже много лет. Понимаешь ли ты, насколько важно увидеть тетю после стольких лет разлуки?"
  Мне было трудно понять, почему это так важно, но, тем не менее, я кивнул ему.
  "Сергею очень трудно видеться с тетей, - продолжал пояснять мне Борис, - у него нет средств, чтобы купить билет на поезд, и нет других средств, чтобы купить бензин. Ты это понимаешь, босс? Поэтому у него сейчас появилась уникальная возможность, я имею в виду нас с тобой, навестить свою любимую тетю. Мы побудем у нее очень недолго. Кроме того, нам нужно ведь что-то кушать, не правда ли? Мы не можем ехать голодными весь день. А его тетя замечательная кухарка. И это будет бесплатно. Ни копейки не стоить. Представь себе! Понимаешь, как это здорово? Ты сэкономишь массу денег, босс, если мы поужинаем у нее."
  Последнее предложение привлекло мое внимание.
  "Интересно, а знает ли тетя Сергея как готовить литовские блюда?" - спросил я Бориса.
  "Конечно, знает. Это ее "конек". ("Конек" в переводе на русский означает "маленькая лошадка". Я не мог понять конкретное значение этого слова в содержании его предложения, но предположил, что оно не имеет никакого отношения к лошадям.)
  "Мне недавно посоветовали попробовать вкусную литовскую еду, - сказал я Борису, - интересно, сможет ли тетя Сергея ее приготовить?"
  "Как называется эта еда?".
  "Сейчас, одну минутку, у меня название этого блюда записано вот здесь, на бумажке".
  Я порылся в кармане, нашел записку Лаймы и открыл ее.
  И... Что я увидел? Вместо замысловатого названия литовского блюда я увидел ряд цифр, видимо, номер телефона, и рядом сними - имя Лаймы.
  Вот так сюрприз! Вот так шок! Ожидал ли я этого? Конечно, нет! Я сидел остолбеневший и недвижимый, как эскимос в своем иглу.
  "Ну, что?", Борис с нетерпением спросил меня, "Дай сюда твою записку, начальник - я сам ее прочитаю. Я знаю названия всех литовских блюд".
  Он вырвал ее прямо из моих рук.
  "А?! Что это такое?! - вдруг закричал он диким голосом, как только поднес записку поближе к своим косым глазам, - Что это такое?! Откуда у тебя телефон Лаймы?"
  "А?! Что?!" - закричал я в ответ еще громче чем он, - "Ты знаешь Лайму? Откуда ты ее знаешь?"
  "А откуда ты ее знаешь?" - был короткий ответ.
  "Я встретил ее в самолете."
  "В каком самолете? Где?"
  "Что значит - где? По пути в Литву. Она была моей стюардессой".
  "Ах вот оно что! Ну, теперь для меня все понятно. Она хочет поймать тебя, как рыбу. И она дала свой телефон для приманки".
  "Какая еще приманка? И какая рыба?
  "Ты, босс, рыба. Она хочет поймать тебя."
  "Откуда ты знаешь, чего она хочет?"
  "Я знаю, поверь мне. Она хочет уехать в Америку и хочет подцепить какого-нибудь осла. Такого как ты, например. С другой стороны, почему я должен беспокоиться? Позвони ей, и ты получишь такой секс, какого у тебя никогда не было. Она исключительно сексуальная чувиха".
  "Откуда ты знаешь, сексуальная она или нет?"
  "Как мне не знать? Она была моей женой".
  Что? Я не мог поверить, что такая красивая женщина могла быть замужем за таким уродливым мужиком. И намного старше ее.
  "Мы развелись, - немного успокоил меня Борис, - давно уже. Я исключил ее из своей жизни. Я устал от поиска в ней каких-либо качеств, кроме, конечно, ее склонности к беспорядочным половым связям".
  Врет, конечно. Наверняка именно она "исключила" его из своей жизни, а не наоборот. Ему стыдно в этом признаться. Я встречался с несколькими разведенными людьми, и каждый из них говорил одно и то же о своем бывшем партнере.
  "У вас есть дети?" - спросил я Бориса желая перенести наш разговор в другое русло.
  "Слава Богу - нет. Лайма была дурочкой, но не глупой. А я... Ну, а у меня была другая проблема. Дети мешали бы моей работе".
  "В качестве туристического гида?"
  "Ты что, тоже глупый? Как дети могли бы помешать мне быть дурацким экскурсоводом, шеф? Это не является моей основной работой; Я занимаюсь экскурсиями только для своего пропитания. Я называю это "работой на стороне".
  "В чем же тогда состоит твоя основная работа?"
  "Я - ученый".
  "В самом деле? В какой области?"
  "Во многих областях. У меня нет конкретного интереса. И поскольку я не зарабатываю деньги своей научной деятельностью, я должен зарабатывать их каким-нибудь другим способом. Гидом, например. Все очень просто, начальник. Иначе как бы я выжил? Ответь мне"
  "Я думаю, ты прав. Но я все-равно не понимаю, Борис. Почему ты не зарабатываешь достаточно денег на своей основной работе? В каком институте или организации ты работаешь? Сколько там тебе платят? Зачем тебе работать гидом?"
  "Я отказался работать в каком-либо учреждении, мой друг. Ты хочешь спросить меня - почему? Изволь, я объясню тебе причину. Смотри сюда. Если ты работаешь в каком-либо учреждении, ты скован задачами, которые тебе поручает начальник. Согласен? Они могут совпадать или не совпадать с твоими научными интересами. Это вопрос удачи. Но даже если тебе повезет, даже в таком редком случае, помимо твоих основных забот, ты также должен взять на себя множество второстепенных обязательств: например, канцелярскую работу, очковтирательство и так далее. Это отнимет у тебя драгоценное время, которое ты мог бы потратить на решения научных проблем и совершить грандиозные открытия. Но главное это свобода, батенька. Свобода творчества! Чтобы открыть что-то новое, ученый должен быть освобожден от цепей, которыми его душит администрация. А если к тому же начальник еще и олух, то, что с ним делать? Нет, друг мой, научные открытия нуждаются и в том, и в другом - в свободе ума и в свободе действий. Это является достаточным и необходимым условием для того, чтобы совершить открытия".
  "Но как можно что-то открыть без экспериментов и научных исследований?"
  "Кто сказал? Прежде всего, многие эксперименты можно провести самостоятельно. А во-вторых: зачем? Журналы публикуют научные статьи; читайте и делайте выводы. Как это сделал когда-то Эйнштейн. Представь себе, чтобы было если бы он работал в каком-нибудь научном институте профессором, а не сотрудником патентного бюро. Он бы никогда не стал Эйнштейном. Понимаешь? Повседневная рутина проглотила бы его. И Ньютон тоже открыл свои великие законы, когда сидел дома по случаю карантина. Знаешь ли ты об этом? О чем это тебе говорит?"
  Борис, должно быть, воображал себя новым Эйнштейном или Ньютоном, поэтому я спросил его очень осторожно:
  "Вы тоже что-нибудь открыли?"
  "Разумеется. Я сделал много открытий".
  Его ответ удивил меня.
  "Что именно, если не секрет?"
  "Нет, не секрет. Например, я придумал, как математически рассчитать величину интеллекта".
  "Разве тест на IQ не существует уже сотню лет?"
  "Ты опять несешь чушь, шеф. Тест на IQ - это шарлатанство. Не путай его с наукой. Оно не имеет никакого отношения к моему открытию."
  "И что вы нашли новое?"
  "Ты знаешь, шеф, что такое энтропия?"
  "Боюсь, что нет. Что это?"
  "Это такая физическая величина..."
   "У меня всегда были проблемы с физикой".
  "Ладно, не будем больше говорить об интеллекте. Для тебя это серьезная проблема. Давай поговорим о том, что тебе будет легко понять. Например, об экономике."
  "М-м"
  С этого момента я не буду повторять рассуждения Бориса дословно. Я опишу его "теорию" так, как я ее понял, оставив лишь очень немного места для его замечаний.
   "Тогда ответь мне на такой вопрос, - сказал он мне, - откуда берутся товары, разные автомобили, дома, одежда...? Или что важнее: как ты думаешь, почему с каждым новым поколением у нас появляется их все больше и больше, почему мы становимся богаче?"
  После того, как я заметил, что, по моему мнению, это происходит в результате истощения природных ресурсов, он сказал:
  "Объяснение, которое ты предложил, - накопление богатства за счет природных ресурсов, для недалекого ума действительно представляется рациональным и логичным. Большинство людей совершают эту ошибку; Ты не одинок, не расстраивайся". (Это были его точные слова).
  А когда я спросил его: "В чем же тогда проблема?", он продолжил:
  "Я объясню. Мне нужно тебя немного просветить, приятель. В ходе нашей практической деятельности мы, безусловно, истощаем природные ресурсы - в этом ты прав на все сто процентов. Но этот процесс не приводит к накоплению богатства; Он просто переводит материю из одного состояния в другое, более приемлемое и удобное для нас. Это всё. То, что существовало, существует и дальше. Ничего нового не накопилось - вещи просто изменили свою форму и качество. Так в чем же была ошибка в твоей логике, когда мы предположили, что наше богатство накапливается за счет природных ресурсов?
  Позволь мне помочь тебе в этом разобраться. Наша ошибка заключалась в том, что мы поменяли местами причину и следствие. Мы становимся богаче не потому, что можем купить машину, как раз наоборот: мы можем купить машину, потому что стали богаче. Видишь разницу? И мы истощаем ресурсы все более быстрыми темпами не для того, что стать богаче, а потому, что мы уже разбогатели и теперь используем это богатство для преобразования природных ресурсов в формы, которые будут служить нашим потребностям. Наличие материальных благ является результатом накопленного богатства, а не его причиной.
  А вот еще один веский аргумент, если желаешь. Мы, люди, не единственные, кто использует природные ресурсы. Другие обитатели планеты - птицы, насекомые, млекопитающие - они также используют их, строя гнезда, норы или плотины. В гораздо меньших масштабах чем мы, но тем не менее. Только в отличие от нас, эти животные не накапливают никакого богатства. Понимаешь? Их каждое новое поколение не богаче предыдущего. Это говорит о том, что простое, даже постоянное использование природных ресурсов и их истощение животными не может само по себе привести к увеличению богатства.
  А это значит - что? А то, что должно быть что-то еще, другое, уникально человеческое, что позволяет нам, в отличие от животных, улучшать свое благосостояние из поколения в поколение.
   Что же тогда является причиной нашего богатства?
  В наших отношениях с природой есть несколько фундаментальных принципов, на которые мы опираемся. Один из них называется "непрерывность и сохранение материи". Ты, наверное, слышал о нем? Нет? Ну, неважно... Этот принцип гласит, что ничто в нашем окружении просто так не исчезает, и ничто не материализуется из ничего.
  Есть законы физики, к примеру законы сохранения энергии и импульса. Они основаны на этой идее. Но мы также можем применять его в нашей повседневной жизни. Суть принципа такова: чтобы что-то появилось в одном месте, что-то другое должно исчезнуть в другом. Точно так же, если ты получаешь что-то в одной области, то обязательно теряешь эквивалентную сумму в другой. Общее количество остается неизменным. Это явление позволяет природе сохранять равновесие. Это помогает нам понять мир природы, и оно нас никогда не подводило".
  Короче, идея Бориса заключалась в том, что где-то за пределами нашей материальной реальности, возможно, во владениях Бога, существует совокупность знаний. Из этой совокупности мы, люди, черпаем информацию и просвещаем себя. Общее знание, которое мы таким образом приобретаем, становится нашим истинным богатством. Мы получаем его, истощая этот резерв знаний. Данная концепция согласуется с ранее выведенным нами принципом сохранения. И мы используем эти знания для строительства самолетов, электрогенераторов, автомобилей, для написания эссе, сочинения музыки и всего остального, того, что мы ошибочно считаем нашим богатством, но на самом деле то, что является лишь его отражением.
  Я возразил ему, что автомобили, самолеты и т. д. являются материальными предметами. В отличие от знаний.
  На это Борис мне ответил:
  "В этом-то и есть вся идея, Джин. Смотри, закон сохранения порождает симметрию. А симметрия приводит к инвариантности времени, которая противоречит действительности. Мое предложение устраняет это противоречие. Понимаешь? Материальный мир ассиметричен, и поэтому он позволяет времени течь в одном направлении. Но его сочетание с нематериальным миром "знаний" по-прежнему придерживается принципа сохранения. Теперь ты понимаешь основу моего открытия?"
  "Не совсем", - ответил ему я.
  Сказать по правде, меня оно мало волновало. Для меня было гораздо важнее то, что он забыл о Лайме.
  
  Глава 5
  Шоссе между Вильнюсом и Каунасом было прямым и гладким, но нам понадобилось более двух с половиной часов, чтобы преодолеть около девяносто километров и добраться от отеля в Вильнюсе до квартиры тети Сергея в Каунасе. "Запорожец" отказался двигаться быстрее шестидесяти километров в час даже на участках, где дорога шла вниз.
   "Нет худа без добра, - философски заметил Борис, повторяя старую пословицу, - зато мы были застрахованы от штрафа за превышение скорости".
  Тетя оказалась видной высокой блондинкой, выглядевшей гораздо моложе Сергея, и это обстоятельство показалось мне несколько странным. Она категорически отказалась готовить цепелины, сказав, что это долгий и кропотливый процесс, и нам пришлось заказать пиццу с пепперони в ближайшей пиццерии, за что я заплатил больше десяти литов, так как денег ни у кого, из моих попутчиков, не было.
  После обеда, когда Борис удалился в туалет, чтобы поразмышлять в спокойном одиночестве, я спросил у Сергея, как я могу позвонить в Вильнюс.
  "Почта, - ответил он мне, - иди на почту, мой американский друг, Ферштейн?".
   "Мне не нужен почта" - я попытался объяснить ему по-русски - "I just need to make a phone call. Понимаешь? Just a phone call. From here. Отсюда. Do you understand, Sergey? How may I do that? "
   "Ни хрена я не андерстанд. Чего ты хочешь? Если хочешь звонить в Вильнюс - то иди на почту"
   "Но я не хочу почта. Я хочу звонить телефон."
   "Вот тупой какой! Ладно, я скажу Борису. Он тебе все объяснит"
  "Нет, не говори Борису. Ничего ему не говори..."
  Но Сергей не внял моим просьбам и как только Борис вернулся с места своей медитации, он обратился ко мне с вопросом:
  "Кому вы хотели позвонить, шеф? Дайте мне номер телефона, и я это сделаю за вас".
  "Никому я не хотел звонить," ответил я ему, "Сергей меня неправильно понял. Я хотел узнать у него, когда мы собираемся отсюда уезжать?"
  "Когда?" - Борис подозрительно посмотрел на меня, - "Скоро. Наверно. Куда вы так спешите, босс?"
  "Спешу? Я надеялся, что мы сможем добраться до Тельшяя до наступления темноты. Вы забронировали там отель?"
  "Нет, конечно".
  "Почему?"
   "Потому что там нет отелей, босс. Я же вам много раз говорил Тельшяй- это дыра. Деревня.".
   "Деревня? Мой дядя мне сказал, что это местечко. В любом случае, что мы теперь будем делать?"
   "Самая лучшая стратегия для нас в настоящий момент - это переночевать здесь, в Каунасе, а завтра рано утром отправиться в Тельшяй. Возможно, мы успеем завершить ваши дела в течение дня и вернуться в Вильнюс до наступления темноты. Такой вот у нас план".
   "А где мы будем ночевать?"
   "Мы? Мы с Сергеем будем ночевать в квартире у тети Сергея. И ты, босс, можешь заночевать в гостинице".
   Короче говоря, мы нашли разукрашенную граффити, давно мечтающую о капитальном ремонте, гостиницу в самом центре города, рядом с домом тети Сергея, и в одном квартале от центральной улицы "Laisves Alleya" (что означает "Аллея Свободы"), которая представляет собой усаженный липами бульвар длиной в километр, самый длинный пешеходный торговый центр в Европе, по объяснению Бориса.
   К моему крайнему удивлению, в холле отеля я столкнулся с Рутой и ее дочерью Мэри, с теми людьми, с которыми я познакомился в самолете. Они только что вернулись со встречи с ветеранами Великой Отечественной войны - литовскими партизанами, которые воевали против советской власти и также, как и мы, не знали, чем заняться сегодняшним вечером. Мы решили провести его совместно в рекомендованном Борисом грузинском ресторане "Генацвале" на углу улиц Гедимино и Кестучё.
   До этого случая я никогда еще не пробовал грузинскую еду и был приятно удивлен разнообразием блюд, деликатностью их вкуса и ароматом приправ. Еще большим сюрпризом для меня стало откровение Руты, что завтра утром они планируют отправиться в Тельшяй, в тот самый город (или деревню), куда я должен был ехать сам.
   "Мы можем поехать вместе в нашей машине", - предложила Рута.
   Судя по всему, литовское правительство предоставило им просторный комфортабельный микроавтобус, личного шофера и даже профессионального переводчика.
  "В нашей машине есть достаточно места для всех, - заверила она меня, - и мы сможем использовать ее также в пункте назначения. Я не вижу больших неудобств в таком раскладе."
  Ее предложение особенно обрадовало обоих моих работников, так как освободило их от обязанности сопровождать меня.
  "Не беспокойтесь о нас, босс, - заверил меня Борис, смакуя сочный кавказский шашлык и запивая его пикантным кахетинским вином, - мы будем ждать вас здесь, в Каунасе. Оставайтесь в Тельшяе столько, сколько вам потребуется. Не забудьте только включить это время в наш чек. Вы когда-нибудь пробовали вино марки Саперави, босс? Нет? О, вам обязательно стоит попробовать. Определённо. Или вы упустите самое большое удовольствие в своей жизни".
  Насытившись вкусной едой и опьянев от чудесного вина, мы расстались в полночь в хорошем настроении, в предвкушении предстоящего путешествия.
  На следующее утро мы все впятером (Рута, Мария, их переводчик, шофер и я) отправились в город Тельшяй.
  Во время нашей трехчасовой поездки мы все пришли к выводу, что идея Руты поехать вместе оказалась практичной и мудрой. Вместо того, чтобы обозревать однообразный ландшафт за окнами автомобиля - бескрайне раскинувшееся сельскохозяйственные поля со стадами ленивых коров, редкие сосновые рощи и маленькие деревушки, мы провели время в милой беседе, вспоминая знакомые места в Соединенных Штатах, обсуждая любимые сцены из кинофильмов и биографию кинозвезд.
  Когда мы проезжали мимо интересных объектов, наша переводчица, молодая и привлекательная женщина по имени Ванда, заостряла наше внимание на них, рассказывая нам разные истории.
  Так, например, когда мы проезжали мимо печально известного девятого форта на окраине Каунаса, она рассказала нам, что это малопривлекательное серое сооружение было построено в конце девятнадцатого века как опорный пункт для защиты города от врагов. После Первой мировой войны оно было преобразовано в тюрьму для политических заключенных. Во время нацистской оккупации форт использовался как место массовых расстрелов евреев, привезенных сюда из таких отдаленных мест, как Австрия и Германия, а также из Каунасского гетто. После Второй мировой войны он снова стал тюрьмой, но уже советской. Недавно он был преобразован в музей, содержащий коллекции исторических артефактов, связанных как с советскими зверствами, так и с нацистским геноцидом, а также материалы о более ранней истории этой местности.
  Когда мы проезжали мимо живописных городков Кедайняй и Расейняй, она нам рассказала много интересных фактов о обоих местах, а когда мы были почти в Тельшяе, в лесу Райняй, она нам показала место массовой казни семидесяти двух литовских патриотов советской тайной полицией НКВД в июне 1941 года.
  Большинство жертв, по словам Ванды, были местными литовцами, арестованными за борьбу за независимость Литвы или за свои общественные работы, которые они выполняли перед советским вторжением в 1940 году (это были такие люди, как политики, юристы, полицейские и государственные служащие). Другие заключённые были, так называемыми, "врагами революции": это были бизнесмены, землевладельцы, националисты, или люди хранившие дома антикоммунистическую литературу (например, библию или книги, написанные авторами, которых советские власти считали врагами), а также те, кто выставлял литовский флаг, кто отказывался отдавать свои урожаи советским властям и т.п.
  В НКВД приняли решение о проведении убийства в ответ на "Июньское восстание" против советской оккупации, возглавляемое националистической организацией "Литовский активистский фронт" в начале вторжения нацистской Германии в Советский Союз 22 июня 1941 года.
  Власти, по-видимому, не смогли эвакуировать заключённых из тюрьмы Тельшяя, но и не хотели их оставлять, так как их могли освободить либо немцы, либо местное население. Поэтому был вызван карательный отряд Красной армии под командованием майора Донцова. В ночь на 24 июня заключённых посадили в грузовики и доставили в лес Райняй, где их жестоко пытали и убивали. Многие жертвы были настолько изуродованы, что удалось опознать только двадцать семь тел после эксгумации всего через три дня.
   Мне была непонятна причина такой жестокости, но Ванда объяснила, что это было нормальным поведением сотрудников НКВД, и было бы наивно предполагать, что они могли поступить иначе.
  "Само собой разумеется", - уверяла она, - "советские апологеты не согласны с такой интерпретацией. Они утверждают, что до еще резни, заключённые, узнав о немецком вторжении, подняли восстание и жестоко убили нескольких охранников. По их мнению, казнь заключённых была лишь актом возмездия."
  "Но кто может поверить их пропаганде? У нас есть доказательства, противоречащие их лжи. Оперативники НКВД были жестоки и бесчеловечны - именно такими, какими они и должны были быть.", заключила она
  
  Впечатляющий обелиск с крестом был установлен на месте их казни.
  "Местные жители", - продолжила объяснение Ванда, - "в 1942 году планировали построить часовню в память о жертвах резни. Однако, когда советские войска вновь заняли этот район в 1944 году, они временно отказались от своей цели. Во время советской оккупации любые обсуждения резни подавлялись. Не разрешалось проводить никакие поминальные службы в его память. Несмотря на эти ограничения, местные жители, под угрозой ареста, продолжали строить кресты на этом месте. Советские власти периодически их разрушали, но они их вновь возводили. После восстановления независимости неподалёку была построена часовня, спроектированная Алгирдасом Жебраускасом в 1991 году. Она стала одним из первых памятников, возведённых в память о людях, убитых советскими властями во время оккупации Литвы"
  Когда мы отошли от обелиска, посвящённого жертвам резни, невдалеке от него, я заметил нечто менее впечатляющее, но всё же напоминающее что-то вроде мемориала - гранитное надгробие и небольшой травянистый участок за ним, и я спросил Виргу, связано ли это место с тем, которое мы только что посетили.
  
  
  
  "О, нет, не совсем", - сказала Ванда, почему-то нахмурившись, - "Это другое. Это место, где были казнены несколько тысяч местных евреев. Это произошло через три-четыре недели после первой казни."
  Но поскольку мне показалось странным, что оба места находятся на таком близком расстоянии друг от друга, я поделился своим любопытством с Вандой, и она объяснила, что в день, когда местные жители обнаружили братскую могилу литовских патриотов, мстители привезли сюда около сотни евреев из Тельшая, чтобы наказать их.
  "Мстители? Кто они были?"
  "Бывшие заключенные. Советские власти по неизвестным причинам освободили нескольких заключённых за день или два до казни остальных. Одним из них был отец Руты, Бронюс Йодикис. Эти бывшие заключённые, после того как повстанцы освободили город, по-видимому, узнали среди местных евреев некоторых из своих прежних мучителей. Они привезли их сюда и приказали эксгумировать тела, а затем выкопать могилы для себя. Три недели спустя нацисты привезли в это место оставшихся мужчин-евреев из Тельшяя и расстреляли их тоже. Похоже, они хотели использовать подготовленный ранее карьер."
  "А что случилось с женщинами?" Я спросил её.
  "Женщин оставили жить до поры, до времени. Видите ли, через несколько дней после казни мужчин тонкий слой земли, покрывавший трупы, треснул, и появилась ужасная вонь. Местные крестьяне начали жаловаться немецким властям. Вероятно, именно поэтому нацисты перевели женщин в другой лагерь - в Геруляй, примерно в десяти километрах отсюда. Они оставались там до конца лета из-за нехватки рабочей силы. Местные фермеры попросили немцев одолжить несколько женщин для сбора урожая. Я слышала (хотя и не уверена, что это правда), что некоторых молодых девушек насиловали работодатели. В конце концов, в декабре, всех женщин также пригнали к подготовленному заранее карьеру, приказали раздеться и выстроиться в линию вдоль края ямы. После чего их расстреляли с близкого расстояния. Тем не менее, около сотни из них сумели сбежать."
  "А остались ли ещё евреи в Тельшяе?" - спросил Рута.
  "Очень мало. Кто пережил Вторую мировую войну, тот позже уехал в Израиль. Когда-то в Тельшяе была очень известная ешива. Я слышала, что, когда в 1940 году русские захватили нашу страну и превратили её в одну из "советских социалистических республик", они распустили частные еврейские организации и школы, и закрыли ешиву. Большинство студентов разъехались, осталось всего около сотни. В то время руководители ешивы находились в Соединённых Штатах с благотворительной миссией. Они решили восстановить ешиву на американской земле и сделали это в Кливленде, штат Огайо. Позже, в октябре 1940 года, группа студентов также смогла сбежать в США через Россию. Однако те, кто остался в Тельшяе, все погибли во время Холокоста. До войны в городе проживало более десяти тысяч евреев, почти треть всего населения."
  (Кстати, позже, гуляя по улицам Тельшяя, я наткнулся на бывшее здание ешивы и сфотографировал его. Вот как оно выглядит сейчас):
  
  
  "Какая это трагическая судьба - не так ли?" - вздохнула Рута.
  "Да, да, конечно", - согласилась Ванда, - "Вроде этого. Но то же самое случилось со всеми ешивами. Тельшяйская не была исключением. Например, ешива в Каунасе, под названием "Слободка Ешива", пострадала ещё больше. Она была не менее известна, чем эта в Тельшяе. В 1920-х годах она переехала из Литвы в Палестину, в город Хеврон, чтобы не допустить призыва студентов в литовскую армию. Таким образом, они избежали зверств нацистов, но были зарезаны палестинцами в 1929 году. Разве это было лучше?"
  Мы все с ней согласились, что нет.
  Вскоре после нашей остановки в лесу Райнай, мы разошлись в разные стороны: Рута и Мэри занялись своими делами, а я - своими. Опять мы встретились только через шесть часов. Но прежде, чем я расскажу, что я нашел в отношении нашего утраченного имущества, я хочу закончить свой рассказ о путешествии в Тельшяй.
  В конце того дня, когда я снова увидел Руту и Мэри, меня очень поразило странное изменение в их поведении. Разговорчивые и веселые по пути в Тельшяй, теперь они явно избегали моего взгляда и смотрели друг на друга и на меня со каким-то странным выражением. Казалось, они подозревают меня в двуличии или в каком-то другом нехорошем поступке. Через некоторое время атмосфера в машине стала накаленной и неприятной.
  Чтобы разрядить обстановку, я попросил Ванду рассказать нам побольше о июньском восстании, уделяя особое внимание роли отца Руты.
  "Во время восстания", - сказала она, - "Бронюс Йодикис играл ключевую роль. Он был освобождён из тюрьмы накануне немецкого вторжения и сразу же присоединился к "лесным братьям" в Райнай. Два дня спустя он сам возглавил отряд этого подразделения, предназначенный для освобождения Тяльшяйской тюрьмы. К сожалению, было уже поздно - к тому времени русские уже вывезли всех пленных в лес и казнили их. Позже он возглавил импровизированный "народный" трибунал, который судил захваченных советских чиновников и бывших боевиков НКВД, причастных к этой резне.
  Когда пришли немцы, они реорганизовали литовские отряды, и господин Йодикис был назначен командиром батальона, которым ранее командовал капитан Шимкус, уволенный за неповиновение начальству ... "
  
  Глава 6
  Шимкус! Вот оно - то слово, которое я так долго искал. Буква ";", по-видимому, означает звук "Ш". Уверен, что это имя человека. Начальника Йодикиса или Джодикиса (отца Руты) в разное время. Я нашёл его! То, что я искал всю ночь.
  Я просмотрел остальную часть моего файла, но больше нигде не заметил слова "Шимкус".
  Ладно, я нашёл имя - и это главное. Но имя ли это человека на фотографии? К сожалению, я не мог быть на все сто процентов уверен, так как мужчина на фото был одет в нацистскую военную форму, а Ванда, если мне не изменяет память, утверждала, что Шимкус служил в литовском полицейском батальоне и участвовал в Июльском восстании. Может ли её Шимкус быть моим Шимкусом или он какой-то другой Шимкус?
  Дождь перестал стучать в окна, и темная завеса ночи начала медленно сдвигаться к западу, освобождая место робким проблескам рассвета. Стали заметны очертания соседних домов и окружающих их деревьев, в сильно поредевшем, осеннем наряде. И хотя запах гниющих листьев всё ещё проникал через форточку в дом, но теперь, вместо ностальгии и тоски, он нес с собой свежесть омытой дождем природы и восторженное ожидание надвигающегося бабьего лета. Мое настроение заметно улучшилось, и я замечтался в предвкушении нового и захватывающего периода в моей жизни. Я почувствовал себя реинкарнацией Шерлока Холмса, готовым начать расследование глубоко скрытого секрета, возможно, связанного с моей семьёй. Что я найду? И с чего я должен начать?
  Первым делом..., первым делом мне нужно позвонить на работу и сказать своему начальнику, что я сегодня не приду. Почему? Ну, придумать причину не должно быть слишком сложным. Потом...
   Потом мне нужно будет найти номер телефона Бориса Шмуцкиса (он у меня где-то есть) и позвонить ему - возможно, он может добыть кое-какую информацию связанную с загадочном Шимкусом. Если этот человек действительно был одним из лидеров Июньского восстания, то в литовских архивах должны быть о нем какие-то записи, возможно даже его фотографии. Потом я попробую связаться с Рутой Смит. Поскольку он был командиром её отца, и поскольку она интересовалась прошлым своих предков, возможно, она тоже что-то знает о Шимкусе. Я помню, что где-то записал её адрес. Это предварительный план. Что делать дальше - разберусь позже: будет зависеть от результатов моего первоначального расследования.
  Прозвенел будильник на моем ночном столике. Значит, уже семь утра. Я слышал, как Люси проснулась и пошла принимать душ. Пока ничего ей не скажу, сначала посмотрим, как пойдёт моё следствие и к чему оно приведет. По какой-то причине я был уверен в успехе, но не хотел торопить события.
  После трех чашек крепкого колумбийского кофе и расспросов Люси о моём нежелании как можно побыстрее вклиниться в утреннюю пробку, после того, как я предоставил ей самой такую возможность, после того, как я выдворил сонного бедолагу Бена к школьному автобусу, и позвонил моему начальнику, напугав его тем, что он, возможно, уже заразился от меня болезнью под названием опоясывающий лишай, я наконец-то смог вернуться к заранее разработанному плану.
   Относительно легко я нашёл номер телефона Бориса среди своих старых записей, но сразу же столкнулся с проблемой. Вместо привычного ломанного английского я услышал мелодичный женский голос:
  ""Кas? Boris? Boris ;ia jau ne givena." (Кто? Борис? Борис здесь больше не живёт)
   "Извините. Я не понимаю литовски. Можно русски?"
  "Можно. Борис здесь больше не живет."
  "Где она есть?"
  "Она? ... Oн уехал в Израиль"
  "Он переехал жить в Израиль?"
  "Да, да, он уехал в Израиль? А зачем он вам?"
  "Я хочешь говорит. Я... I wanted to ask him something. Я говорю из Америка".
   "Одну минуту. Я сейчас найду. Он как-то тут раз звонил и оставил свой номер телефона. На всякий случай. Сейчас. Ага, вот я нашла"
  Я поздравил себя с тем, что смог понять её ответ, не понимая большинства слов. Сперва я чувствовал себя счастливчиком, но потом сообразил, что даже если найду Бориса в Израиле, он, скорее всего, не сможет мне помочь. К сожалению, архивы находились в Литве, а не в Израиле. Тем не менее, я решил позвонить ему.
  "Алло", - услышал я знакомый голос в трубке, - "ми ze?" (кто это?)
  "Привет, Борис! Это ты?"
  "Я. А ты кто такой?"
  "Я - Джин. Ты меня помнишь?"
   "Джин? Какой еще Джин? Тот, которого выпустили из бутылки? Старик Хоттабыч? Что... Ах, так это ты... Джин!? Ну конечно, конечно, я тебя помню! Как я мог тебя забыть? Где ты прятался все это время? Рад снова тебя слышать, приятель! Что привлекло твоё внимание к моей персоне? Как ты меня нашёл?"
  "Я позвонил по старому номеру тебе в Вильнюс. И женщина мелодичным голосом объяснила мне, что ты переехал в Израиль и дала мне этот номер телефона."
  "Она говорила по-английски?"
  "Нет. Сначала она говорила по-литовски, потом мы перешли на русский. Представь себе, с моими ужасными знаниями русского я смог её понять!"
  "Поздравляю! Скорее всего, это была Наташа, моя последняя любовь. Не женщина, а демон. Ну а как у тебя дела? Зачем звонишь?"
  "У меня? У меня все в порядке. Я...? Я женился. На девушке, о которой я тебе рассказывал. Помнишь?"
  "На Лайме? Шутишь!?"
  "Нет, не на Лайме. На другой. На той, что была моей девушкой до поездки в Литву. Ее зовут Люси. Помнишь? Я тебе рассказывал о ней. У нас есть сын, подросток. Сейчас он учится в старшем классе и скоро ему надо будет поступать в колледж. Ну, а как ты?"
  "Что я?"
  "Ну... Как ты? Вообще, я имею в виду... Женат? Чем ты занимаешься? Как со здоровьем? Ты переехал в Израиль, верно? В такое тревожное и опасное место. Зачем?"
  "Это долгая история. Я расскажу тебе, когда ты приедешь навестить меня в Израиль."
  "Боюсь, что тебе придется долго ждать. У вас там война. И к тому же это не та причина, по которой я тебя звоню."
  "Тогда зачем же ты звонишь? Чтобы узнать о моём состоянии здоровья или семейном положении?"
  Я заметил, что английский Бориса значительно улучшился с тех пор, как я общался с ним последний раз в Литве. В отличие от его высокомерия.
  "Я не уверен, сможешь ли ты мне помочь", - ответил я нерешительно.
  "Тогда зачем ты мне звонишь, если не уверен? Ладно, Джин, не прикидывайся дураком."
  "Вот в чём дело, Борис. Я наткнулся на одного человека и хочу узнать о нем кое-какие подробности. "
  "Кто он, этот человек?"
  "Его зовут Шимкус (я надеюсь, что я правильно произнес его имя). Но я не уверен."
  "Скажи по буквам"
  "Ш-и-м-к-у-с. Шимкус. Литовец."
  "Шимкус довольно популярное имя в Литве. Почти как Смит в Англии. Это то же самое, что найти иголку в стоге сена. Не можешь ли ты мне дать более подробную информацию? Сколько ему лет, чем он занимается, где живёт...?"
  "Честно говоря, я знаю о нем совсем немного. По-видимому, он был одним из лидеров восстания в Литве во время Второй мировой войны. Он возглавлял группу партизан в окрестностях города Тельшяй. Это почти всё, что я о нем знаю."
  "Да, немного, конечно. А зачем он тебе нужен?"
  "Я объясню, если ты сможешь о нём хоть что-нибудь разузнать. Я понимаю, что ты сейчас не в Литве и не можешь добраться до архивов... но я не имею никого, к кому могу обратиться за помощью. Я подумал, возможно, ты знаешь кого-то в Литве, кто мог бы это сделать..."
  "Снова секреты? Ладно, я посмотрю. Сейчас здесь, в Израиле, поздний вечер, почти ночь. Маловероятно, что я смогу до кого-нибудь добраться до завтрашнего утра. Но завтра я попробую что-то сделать. Тебе повезло, как обычно - я сейчас в отпуске. Больше мне нечем заниматься. Я перезвоню, если что-то найду. Какой у тебя номер телефона?"
  Закончив с ним разговор, я несколько минут сидел неподвижно, обдумывая следующий шаг. Может, попробую сейчас найти Руту Смит? Она жила в Броктоне, здесь, в Массачусетсе. Может, это не слишком сложно...
  Неожиданно я услышал громкий стук входной двери, и через несколько секунд в комнату вошёл Бенджамин. Я вспомнил, что сегодня его должны были отпустить раньше из-за собрания учителей.
  Он был очень удивлён, увидев меня дома:
  "Папа, почему ты не на работе? Что-то случилось? Ты заболел?"
  "Я чувствую себя хорошо, Бен..."
  "Сегодня какой-нибудь праздник, о котором я ничего не знаю?"
  "Нет, нет, сегодня обычный рабочий день. Ты ничего не пропустил."
  "Тебя уволили с работы?"
  "Слушай, Бен, почему бы тебе не приготовить обед для нас обоих? А? Я очень голоден. И, наверное, ты тоже."
  Бенджамин был очень горд тем, что я попросил его что-то сделать для меня. Не так часто это случается.
  "Я приготовлю нам яичницу с сыром." сказал он: "И пончики с кофе на десерт."
  "Я не могу представить себе ничего лучше."
  "О, нет", - услышал я через минуту его голос с кухни, - "Мама забыла купить хлеб, когда вчера ходила за покупками. Ты будешь есть без хлеба?"
  "Без проблем... Но... Слушай, сколько раз я говорил твоей маме чтобы она записывала то, что ей нужно купить. Много раз я ей говорил... Я даже купил специальный гаджет, который должен был заменить ей блокнот..."
  "Папа, куда ты? Еда будет готова через минуту!"
  "Оставь ее на столе, Бен. Я разогрею потом в микроволновке", - ответил я, спускаясь в подвал.
  Блокнот! Как я мог забыть о нем? Тот, что я нашёл среди фотографий. У отца, возможно, есть заметки по поводу той злосчастной фотографии. Мне определённо нужно сначала исследовать этот вариант, прежде чем перейти к другим.
  Я спустился в подвал и снова начал осматривать вещи моего отца: фотографии, фотографии, опять фотографии. A, вот и блокнот.
  Я с нетерпением начал перелистывать страницы, исчерканные неуклюжими каракулями - буквами русского алфавита, которые я знал лишь поверхностно. Отец сокращал, размазывал или попросту пропускал буквы, что делало чтение его заметок трудным и утомительным занятием. Кроме всего прочего, мне приходилось периодически заглядывать в русско-английский словарь, чтобы понять большинство слов. Поэтому я быстро утомился, и мой первоначальный пыл постепенно угас. Я начал думать о том, что у меня никогда не было близких, тёплых отношений с моим отцом. Возможно, причиной этому была моя мама. После развода она постоянно обвиняла его в распаде нашей семьи, и я пришёл к выводу, что он был эгоистичный человек и возможно даже негодяй.
  Но теперь, пытаясь понять его заковыристый почерк, меня внезапно охватило неудержимое чувство жалости к нему. Ну, на самом деле, какова была его жизнь в маленькой квартирке, вдали от всех, окружённый постоянно ссорящимися и драчливыми соседями? Конечно, он был несчастным человеком, особенно после приезда в США. В России он оставил пожилых родителей и своих друзей. О чём он все это время думал? На что надеялся? Возможно, он мечтал, что я когда-нибудь приеду к нему без особой на то причины, просто так, чтобы сыграть партию в шахматы? Или, может быть, он хотел показать мне свою новую коллекцию марок? Теперь у него никогда не будет такой возможности.
  Тяжёлое чувство вины сжало мне сердце. Я вздохнул и положил блокнот обратно в стопку:
  "Займусь-ка я этим как-нибудь в другой раз", решил я, "Что с того, если я узнаю, кто этот загадочный человек на фотографии? Что от этого измениться? Если он был военным командиром Джодикиса - то его больше нет. Вот и все. Лучше подняться наверх и посмотреть, что делает Бенджамин. Может быть, мы сыграем с ним партию в шахматы. Мы уже давно не играли."
  Но как только я собрался встать, мой взгляд упал на несколько открытых конвертов в дальнем углу коробки. Они вызвали у меня любопытство.
  "Что это за письма?" - подумал я.
  Я взял одно из них наобум. Письмо было адресовано моей маме и напечатано на дешёвом жёлтом листе бумаги. Мне снова пришлось использовать русско-английский словарь.
   "Уважаемая Мария Прановна, - говорилось в документе, - по вашему запросу о действиях предателя нашей советской родины и нацистского приспешника К.П. Шимкуса мы хотим сообщить вам, что упомянутый выше преступник летом 1941 года служил командиром первого батальона TDA (Таутино Дарбу Апсаугос). Позже, с октября того же года до лета 1944 года, он был командиром тринадцатого батальона вспомогательной полиции Литвы и активно участвовал в массовых убийствах советских граждан в Литве и Белоруссии. Во время наступления войск Красной армии он бежал на запад. Его нынешнее местонахождение неизвестно. С уважением, директор Национального архива Литвы доктор Бразаускас"
  Несколько минут я с удивлением смотрел на неравномерно напечатанные буквы русского алфавита, неуверенный в том, правильно ли я понял текст. Всё ещё сомневаясь, я перечитал его, на этот раз еще внимательней и тщательней, чем в первый, но пришёл к тому же тревожному выводу: в письме однозначно говорилось, что некий человек по имени Шимкус был нацистским коллаборационистом, преступником и, скорее всего, убийцей.
  Военная форма изображённого на фотографии человека, на той, которую я нашёл среди вещей моего отца, с большой вероятностью свидетельствовала, что письмо относится именно к нему. Она также развеяло сомнения в подлинности самого письма.
  Тем не менее, оставалось еще много вопросов. Позвольте мне их перечислить: во-первых, почему моя мама заинтересовалась биографией этого человека? Во- вторых, каким образом адресованное ей письмо попало к моему отцу? И в-третьих, откуда у него взялась фотография человека, версия судьбы которого, описанная в письме, существенно отличается от той, какую я услышал от Ванды, нашего литовского гида? Если, конечно, это не были два разных индивидуума.
  Но на вопрос, который меня больше всего мучил, был наконец получен конкретный ответ. Если моя гипотеза верна (а я был абсолютно уверен - что это именно так), то человек в нацистской форме не мог быть ни моим братом, ни моим отцом. И поэтому это делало моё сходство с ним ещё более загадочным.
   В результате последних событий моя решимость обратиться к маме с, возможно, неприятными для неё, вопросами значительно возросла. Теперь я был уверен, что они не вызовут у нее слишком сильных эмоций.
  Было, однако, странно, что несмотря на новые и важные находки, я не чувствовал удовлетворения. По сути дела, я испытывал ту самую тревогу, какая была у меня тогда, когда я старался вспомнить, где я видел человека на фотографии. Как и раннее, внутренний голос шептал мне, что я опять упускаю какую-то важную деталь, какое-то неучтенное обстоятельство, которое имеет критическое значение для определения его личности, но, как и раньше, я не мог ткнуть пальцем, какое именно.
  Я попросил Бена сказать Люси, когда та вернётся с работы, что у меня очень важная деловая встреча и что я буду дома только к ужину. Затем я спустился в гараж и сел в машину.
   Глава 7
  Направляя свой новый "Гранд Чероки" в сторону дома престарелых под названием "Evans Park Retreat", расположенный на Брайтон Корнер, я размышлял о том, как мне лучше всего начать разговор с мамой.
  Машины двигались медленнее чем сонная черепаха, и моё нетерпение росло с каждой минутой, а чрезмерная умственная нагрузка причиняла головную боль. В левом кармане моего пиджака жгла и давила на сердце фотография белобрысого мужика. Кто он такой? Откуда он взялся? Какое он имеет отношение ко мне? Что скрывали от меня мои родители? Вопросы лезли один на другой, и ответов на них пока-что не было. Они должны были прийти в скором времени. Нетерпеливо перебирал я в уме всякие варианты, рассматривал все возможные сценарии, разыгрывал каждый шаг нашей предстоящей с матерью беседы: как мне лучше всего приступить к ней, какими словами начать, как подойти к главному пункту и как избежать стихийных и непредусмотренных последствий. И только уже перед самым пансионатом, на последнем перекрестке, я принял твердое решение "брать быка за рога".
  Поэтому, как только я увидел маму в просторном фойе главного здания, с распростертыми руками идущую мне навстречу, то вместо привычного приветствия и объятий, я достал из внутреннего кармана куртки роковую фотографию и показал ее ей:
   "Мама, кто этот мужчина?"
   Удивленная моим странным поведением, мама пристально и тревожно посмотрела мне в глаза, затем перевела взгляд на фотографию, а затем снова посмотрела на меня:
   "Джин, кто это?" спросила она.
  С минуту мы стояли, молча глядя друг другу в глаза, как два завороженных кота, пока мама наконец не прервала молчания.
   "Кто этот немец, Джин?" - повторила она свой вопрос, - "Почему ты показываешь его мне? И почему он так похож на тебя?"
   "Всё нормально, мама", - я вспомнил указания врача, - "Он никто. Не обращай на него внимания. Никто. Я, Люси и Бенджамин, мы приедем навестить тебя на выходные."
   "Ты уже навещаешь меня. Что происходит, Джин?"
   "Я? ... Слушай, ты когда-нибудь слышала имя Шимкус?"
   "Шимкус? Ну, конечно, слышала. Почему ты спрашиваешь? Это же фамилия моего отца и твоего деда. Фамилия твоей бабушки Ревы была Шимкене. Разве ты не знал? В Литве замужние женщины должны иметь измененную фамилию мужа."
   "Ах вот оно что! Значит загадочный мужик на фотографии - мой дед? Вот почему я на него так похож! Как же я сразу не догадался? Всё ведь так просто. И моя мама знала всё это время!"
  "Я всегда думал, что фамилия моей бабушки - Пупсас", ответил я после того, как первоначальный шок от услышанной новости немного прошел, "Так было написано во всех её документах. Я сам их видел."
  "Это была её девичья фамилия, Джин. Она сохранила ее, чтобы избежать проблем с властями. Её муж (твой дедушка Пранас), как ты знаешь, был арестован КГБ и отправлен в Сибирь. Было разумнее всего вообще не упоминать его, будто он к нам не имел никакого отношения. Таким образом она могла избежать множества неприятных последствий. Понимаешь? Она подкупила некоторых чиновников, чтобы убрать имя мужа из своих документов. Я была уверена, что ты знаешь об этом."
  "А почему его арестовали?"
  "Кого?"
  "Деда Пранаса."
  "Никто не знает, Джин. В то время всех арестовывали. Особенно в балтийских республиках. Я слышала, что русские часто применяли аресты как меру предупреждения, чтобы напугать литовцев и заставить их отказаться от борьбы за независимость. Твой дед был несчастной жертвой советского режима."
  Если это правда - то тогда зачем она запрашивала информацию из правительственных архивов?
  "А ты его сама помнишь?"
   "Нет. Я была слишком маленькой. Почему ты задаешь столько вопросов? Что-то случилось?"
  "Нет, нет, ничего не случилось. Мне просто стало интересно. Вот и всё."
  Она посмотрела на меня с подозрением, и у меня сложилось впечатление, что она мне не очень-то верит.
  По дороге домой у меня было достаточно времени, чтобы обдумать наш разговор, и я пришёл к следующим выводам:
  Во-первых, как я уже упоминал раньше, мужчина на фотографии, скорее всего, был моим дедом - преступником, нацистом и наверняка убийцей. И не только это: ко всему прочему я был его внуком. Но самым ужасным было то, что я был похож на него как две капли воды, почти вылитая его копия.
  Этот факт, немилосердный и неопровержимый, явился для меня ошеломляющим откровением, свалившись мне на голову словно снег посреди лета. Вся ситуация напомнила мне мое путешествие на Бермудские острова, когда приходилось переходить там улицы. Я смотрел по левую от себя сторону, а машины, визжа тормозами, подъезжали с правой. Так и здесь. Ах, если бы я был чуть-чуть более внимательным, чуть-чуть более проницательным, я бы, вероятнее всего, заранее разглядел бы такую возможность, и неприятные новости были бы не такими уж разрушительными. Все признаки были налицо.
  Ещё один вывод, который я сделал из нашего разговора, была уверенность в том, что мой отец никогда не показывал фотографию деда моей маме. Он держал ее при себе. Почему? Почему он не хотел показать ее? Понимал ли он, кто этот человек? Судя по имени, записанному на обратной стороне фотографии его рукой, ответ на этот вопрос должен быть положительным. Он, конечно, знал, но держал это в секрете. Почему?
  И ещё одним загадочным результатом нашей встречи стало то, что мама не узнала своего отца. Было очевидно, что она никогда его не видела. Хорошо; его арестовали и отправили в Сибирь, когда она была ещё маленькой девочкой. Поэтому она его не помнит. Но разве она не видела ни одной из его фотографий? Хоть какой-нибудь? Даже в Литве?
  Так, размышляя обо всех этих странных вещах, мне вдруг пришло в голову, что в настоящий момент я единственный человек в мире, который знает, как выглядел мой дед. Более того: он выглядел как я. Этот факт меня бесил больше всего. Я чувствовал себя как бы причастным к его позорным преступлениям. И всё время я задавался вопросом, почему у меня такие ужасные предки. Действительно, кроме дяди Лиама, неустанного борца за равенство и социальную справедливость, в моей семье не было никого, кем бы я мог гордиться. Я вряд ли смог бы найти хорошие слова о моём неудачливом отце-алкоголике или о моей постоянно раздраженной и вечно проклинавшей всех и все на свете бабушке Реве. Мои другие бабушка и дедушка, те, что по отцовской линии, были ревностными большевиками и умилялись Сталиным. Ещё меньше причин у меня было хвастаться моим дедом по материнской линии. Да, да, он был одним из лидеров литовского восстания против российской оккупации. Это правда. Но уравновешивает ли этот факт его другие, не слишком гламурные поступки?
  И, поразмыслив над этими вопросами, я пришёл к выводу, что я завидую другим людям. Действительно, как им повезло! В отличие от меня, они чтят своих предков и хотят быть похожими на них; в отличие от меня, они оставляют надписи на их надгробиях, пишут душераздирающие некрологи, упоминают их имена детям и друзьям, пересказывают их поступки, увековечивают их память и подчёркивают их достижения. Я же, напротив, пытался как можно скорее забыть своего деда Пранаса. Как же это несправедливо!
  Позже вечером, поговорив с мамой по телефону, я попытался прояснить несколько оставшихся проблем. Если до нашего с ней разговора у меня были еще некоторые, возможно, мизерные и хрупкие, но всё же сомнения относительно правдивости письма из Литовского национального архива, то после звонка мой скептицизм полностью исчез.
  Мама сказала, что никогда не видела фотографии своего отца, даже когда мы жили в Литве. Почему? Разве она не спрашивала у своей мамы, бабушки Ревы, причину их отсутствия? Нет, она приняла это как само собой разумеющее. Скорее всего, аппаратчики КГБ забрали их вместе с другими его вещами, когда обыскивал их квартиру после ареста.
  "Однако", - добавила мама, - "теперь, раз ты упомянул о фотографиях, я вспоминаю один любопытный случай."
  После смерти бабушки Ревы она попросила моего отца (этого недотепу) просмотреть тещины вещи, и решить, что с ними делать. Мама утверждала, что она была слишком опустошена трагедией, чтобы сделать это самой. Через несколько дней отец рассказал ей, что среди вещей бабушки он нашёл любопытную фотографию незнакомца, который, по его словам, вероятно, был отцом мамы. Он не объяснил ей, что заставило его прийти к такому выводу.
  "Я попросила его, - продолжила мама, - принести фотографию; Я сказал ему, что хочу ее увидеть. Не то, чтобы я могла подтвердить или опровергнуть его предположение, потому что я всё равно не помнила, как выглядел мой отец, но просто из любопытства."
  "И что случилось?" Я перебил ее.
   "Твой отец никогда так и не показал мне эту фотографию. Я не знаю - почему."
   Ну, теперь-то я знаю - почему.
  После этого разговора я потерял всякое желание продолжать расследование, копаться глубже в позорном прошлом дедушки Пранаса. Всё было более-менее ясно, и я не хотел знать ничего больше.
  Вот почему звонок от Бориса через две недели меня очень разозлил - к тому времени я почти забыл о своём незавидном предшественнике.
  "Эй, чувак", - пропел Борис в трубку, - "у меня для тебя новости."
  Я не хотел слушать его новости. Особенно учитывая, что всё, что он мне рассказал, я уже знал, кроме одной вещи - что предполагаемый Шимкус, вместо того чтобы погибнуть в сибирской тайге, каким-то образом очутился в Австралии и жил там с женой и детьми до своей смерти в 1980-х годах.
  "А ты уверен в этом?" Я спросил Бориса, повторив свой вопрос дважды.
  "Более чем уверен", - ответил он, и я уловил в его голосе раздражение, - "Это информация, которую я получил из института Визенталя в Вене. Ты знаешь, кто они? Они нашли Эйхмана и Штангля, приятель. Вот, я сейчас зачитаю тебе: "По вашему запросу (это был мой запрос) о местонахождении одного из лидеров литовского восстания 1941 года и печально известного нацистского коллаборациониста, совершившего многочисленные военные преступления, Казиса Шимкуса..."
  "Стой! Стой! Одну минуту! Как ты сказал, как его зовут?"
  "Кого? Его - Шимкус. Ты ведь сам мне это сказал. Не помнишь, что ли?"
  "Разве я тебе сказал - Казис? Хе-хе. Нет, я тебе этого не говорил. Казис! Какой еще Казис? Моего дедушку звали Пранас, а не Казис!"
  "Твоего дедушку? При чем тут он? Какое он имеет отношение ко всему этому делу?"
  Моя небрежность стоила мне дорого: она заставила меня раскрыть Борису причину моего любопытства.
  Он слушал меня внимательно, не перебивая, и в конце сказал:
  "Это увлекательная история, приятель. Замечательная. Спасибо, что поделился со мной. Нужно в ней хорошо покопаться."
  Я, конечно, был не согласен с ним:
  "Нет", - сказал я, - "совсем не нужно в ней копаться."
  "Почему? В чём проблема?"
  "Потому что... Потому что я хочу раз и навсегда забыть эту тему. Меня она больше не интересует."
  "Тебя не интересует история твоей семьи? Не будь дураком. Разве тебе не интересно узнать, кем был твой дед на самом деле?", - взволнованно выспрашивал меня Борис.
  "Я знаю кем он был. Нацистским преступником."
  "Нельзя верить советским документам, Джин. Не торопись с выводами. Мы должны сами провести расследование и выяснить, как все было на самом деле. Сами. В процессе мы можем обнаружить глубоко скрытую тайну. Понимаешь? Беря во внимание все то, что ты мне сейчас рассказал - такой результат вполне-вполне вероятен. Мы сможем заработать на этом огромную кучу денег. Журналы будут бороться за публикацию нашей истории. Действительно..."
  "Это касается моей семьи, Борис. Как ты сказал..."
  "Это даёт нам ещё более вескую причину. В чём я и пытаюсь тебя убедить, приятель. И если мы узнаем что-то такое, о чем ты не захочешь рассказывать другим, мы не обязаны это опубликовывать. Капишь? Всё зависит от нас. Но почему бы нам не попробовать?"
  "Ну.. Я не знаю."
  "Ну, гну... Не думай только о себе. А как насчёт твоего сына? Возможно, ему будет интересно узнать, кем были его предки. Что ты думаешь?"
  "Ну..."
  "Опять ну. Скажи лучше - насколько хорошо осведомлена твоя мама? Как ты считаешь? Есть ли у тебя какие-то дополнительные факты, которые ты знаешь, но мне не рассказал?"
  "Нет... Я уже сказал тебе, что мой дед был одним из лидеров литовского восстания против Советского Союза. Если эта информация верна. Я больше ничего не знаю и не уверен кому и чему мне стоит доверять."
  "Как зовут твою бабушку? Она ещё жива?"
  "Нет, она умерла. Если бы она была жива, мне, наверное, не нужна была бы твоя помощь, Борис. А имя ее было Рева. Но я хотел бы выбросить эту тему в мусорный ящик. Я правда больше не хочу ничего знать."
  "Довольно необычное имя было у твоей бабушки. Ты знаешь, где она родилась и жила с мужем? Я имею в виду - твоего деда. Пранас его имя - не так ли?"
  "Да, я знаю. До Второй мировой войны она жила в городе Тельшяй. Помнишь, ездил туда, когда я был в Литве. Это касалось нашего потерянного имущества."
  "О, да, да, я помню. Ты интересовался правами на имущество своих предков. Я прав? Ну как, ты получил его?"
  "Нет, не получил. Когда я находился в Литве мой дядя получил письмо из литовского консулата. Представляешь, почти через полгода после его запроса! Кстати, я им недавно пользовался. Где же оно? А, вот! Сейчас я тебе прочту, что в нем написали:
   "Мистер Кохански, в ответ на ваш запрос относительно утерянной вашими родителями недвижимости в городе Тельшяе я желаю вам сообщить, что на основании закона принятого в Литве 18 июля 1991 года и озаглавленного "О правах литовских граждан в отношении утерянной недвижимости" вы лишены права им пользоваться. Таким правом обладают только граждане Литвы и только те из них, кто постоянно проживает в стране."
  Письмо было подписано директором государственного управления по возвращению утерянного имущества Б. Голецкене.
  "Хм... Значит ты зря ездил в Литву?
  "Нет. Во всяком случая - я так не считаю. Даже с учетом того, что мы не получили обратно нашу недвижимость "
  "Тем не менее мне все равно жаль это слышать"
  "О, не беспокойся. Меня она не волнует, а мой дядя в порядке даже и без нее."
  "В таком случае, давай перейдем к нашим нынешним делам, если ты не возражаешь. Твоя информация подала мне много идей, приятель. Я думаю, что нам нужно начать с Тельшяя. Возможно, там есть записи о свадьбе твоих бабушки и дедушки и других подобных вещей. Какой была ее девичья фамилия?"
  "Пупсас. Её мама (моя прабабушка) переехала в США с другим мужем до Второй мировой войны. Её сын Лиам живёт здесь. Это мой дядя, я уже рассказывал тебе о нём".
  "Ты хорошо его знаешь?"
  "О, да. Мы довольно-таки близки."
  "В таком случае, почему бы тебе не узнать у него о его сводной сестре? (Она ведь была его сводной сестрой, не так ли?). Возможно, он знает что-то, чего мы с тобой пока еще не знаем. Я также рекомендую тебе пойти в местную библиотеку и поискать информацию о литовском восстании. Возможно, есть записи, в которых упоминается имя твоего деда. Также в библиотеке можно найти определённую информацию о городе Тельшяе, его истории и жителях. Как ты сказал фамилия твоей бабушки - Пупсас?"
  "Да".
  "Ты мне как-то говорил, что она еврейка? Или я что-то путаю?"
  "Это довольно странно, Борис. Она была христианкой. Но моя мать утверждает, что она была еврейка. Я ничего в этом не понимаю."
  "Ладно. Я сам разберусь. Без проблем. Кого ты еще знаешь из своих родственников?"
  "Никого... Возможно еще семью Блох. Они владели тем большим домом в Тельшае, о котором я тебе рассказывал. Мои дальние родственники. Кроме них я никого больше не знаю".
  "Это начало: Пупсас и Блох. Я проведу некоторые расследования здесь, в Израиле. Возможно, есть люди, которые знали их до Второй мировой войны, или те, кто знает тех, кто их знал. В Израиле есть выжившие в Холокосте; кое-кто из них могут быть из Тельшяя. У меня также есть старые знакомые в Литве. Они могут проверить литовские архивы."
  "Один вопрос, который меня до сих пор беспокоит", - продолжил он после короткой паузы, - "Это письмо из института Визенталь. Они редко ошибаются, приятель. Я спросил их конкретно о лидерах Литовского восстания в Тельшяе. И они мне дали только имя Казиса Шимкуса. По их словам, никто иной с такой фамилией в восстании не участвовал."
  "Ну, скорее всего, они что-то там перепутали. Все совершают ошибки. Моего деда звали Пранас. Я уже говорил тебе. Этот Казис должен быть кем-то другим."
  "Наверное, ты прав. Наверное, это один из случаев ошибочной идентификации", - согласился со мной, Борис.
  "Динь-дон", - прозвенело в моей голове.
  Где-то я слышал это выражение раньше. "Ошибка в идентификации"! Кто еще был объектом ошибочной идентификации?
  И снова неприятная тревога сжала мне сердце. Казалось, она предупреждала меня о том, что я упускаю что-то гораздо более важное чем место, где я услышал это выражение, что-то гораздо более существенное. Но что, где и когда? Ах, если бы я знал, я бы не пропустил бы, не так ли?
  "Тем не менее, я всё ещё задаюсь вопросом - кто же все-таки тогда умер в Австралии,", - продолжал рассуждать Борис.
  А затем прибавил более решительно:
  "С другой стороны это не так уж важно, Джин. Надо сосредоточимся на более важных вещах. Ты можешь мне не поверить, но у меня сложилось впечатление, что мы на пороге очень интересных открытий."
  Похоже, у Бориса появился тот же зуд расследования, который был у меня всего пару недель назад. Я не пытался его переубеждать. Напротив. я решил позволить ему делать всё, что он захочет. Пусть развлекается. Я, со своей стороны, даже пальцем не пошевелю в эту сторону.
  Тогда я не осознавал, насколько я недооцениваю его желание и решимость. Он сумел собрать весьма подробную и интересную информацию о моих предках.
  
  Глава 8
  Кто в Тельшяе не знал семью Блох? Это были выдающиеся люди. Старший Йосеф Лейб Блох приехал в Тельшяй где-то в середине XIX века из соседнего Расейняя для того, чтобы изучать Тору в легендарной Тельшяйской ешиве. Он женился на Хасе, дочери своего наставника и тогдашнего директора ешивы, раввина Элиэзера Гордона. А в 1910 году, когда умер его тесть, он сам стал директором ешивы.
   У Йосефа и Хаси было восемь детей. Первый сын, Залман, стал раввином престижной "синагоги мясников". Второй сын, Авраам Ицхак Блох, сменил отца на посту главы Тельшяйской ешивы. Третий сын, Эли Меир Блох, основал новую ешиву в городе Кливленде, штат Огайо, США. И только младший Иске Блох или Иске-дер-Махер, как его звали местные жители, считался в семье "а шварце шоф" - "чёрной овцой". Вместо того чтобы пойти по стопам своего отца: усердно изучать Тору, стать ученым раввином, а затем возглавить какую-нибудь ешиву или синагогу, он выбрал для себя другой путь - путь бизнесмена, торговца и предпринимателя. Харизматичный, учтивый, с галантными манерами и хорошо подвешенным языком, он установил дружеские отношения со своими литовскими партнёрами. Основой его бизнеса был лен, который он покупал у местных фермеров по низкой цене, а затем перепродавал его текстильным фабрикам в Каунасе по значительно более высокой, сумев, таким образом, сколотить крупное состояние.
  Но это была лишь половина его грехов. Их лучшая половина. Худшая состояла не только в том, что он женился на Зельде, дочери Мотла Пупсаса, габбая из непрестижной синагоги "Шнейдер шул", но еще больше в том, что младший брат Зельды, Хаим, был ненормальным: бунтовщиком, бундистом, троцкистом и атеистом. Еретики и неверующие, "франкисты", как их называли тогда благочестивые евреи, никогда не являлись членами семьи Блох. Существование такого, пусть и дальнего, но все же родственника, бросала мрачную тень на ранее безупречную репутацию этого уважаемого семейства.
   На одном из собраний местного клуба "Рабочий круг" этот "Хаим-дер-шлосер" познакомился со своей будущей женой Ривкой. После скромной свадебной церемонии пара провела свой медовый месяц в сельской местности, просвещая невежественных крестьян в марксистской идеологии и подстрекая их к восстанию против эксплуататоров и угнетателей, литовских помещиков и еврейских капиталистов, таких как шурин Хаима, Иске-дер-Махер.
   Их поход за социальную справедливость длился, однако, недолго. Полиция вскоре узнала о нелегальной деятельности молодожёнов, и Иске Блоху пришлось давать крупные взятки местным органам власти, чтобы спасти Хаима и его жену от длительных сроков заключения. Супруги на некоторое время поостыли, переключившись с общественной деятельности на личную, и через год Ривка родила дочь. Счастливые родители дали ей прогрессивное имя Революция, или сокращённо - Рева, несмотря на яростные возражения их родственников.
   "Евреи не дают своим детям такие безумные имена", - умоляли их отцы и матери, - "они называют их в честь умерших предков, чтобы сохранить их, благословлённую Богом, память. Это наша традиция уже тысячи лет. Кто вы такие, чтобы ее менять?"
  Но их слова, как и ожидалось, упали на бесплодную почву. Родители новорождённого ребёнка были решительны и упрямы, как все революционеры.
  Несмотря на своё бунтарское имя, девочка росла мягким и послушным ребенком, предначертанным для счастливой жизни. У неё были волнистые каштановые волосы, стройное гибкое тело, грациозные манеры и необычные для её восточных черт лица, светло-голубые глаза, смотрящие с нежной печалью на окружающий ее мир.
  Всё шло хорошо, пока девочке не исполнилось шесть лет. В один из дней, когда она возвращалась домой от бабушки с дедушкой, с ней произошел неприятный случай.
  В отличие от той части города, в котором она жила со своими родителями, район еврейской бедноты, там где жили ее бабушка с дедушкой, выглядел далеко не привлекательно: несколько десятков облупленных, полуразвалившихся и перекошенных домов ютились на крошечном участке земли, не оставляя места ни для чего иного, кроме луж и темных узких переулков - там не было ни деревьев, ни цветов, не даже увядшей травы. Это было убогое и мрачное место, населённое чрезвычайно крикливыми и нетерпеливыми людьми, которые непрерывно ругались, спорили, сплетничали или просто бесцельно бродили с одного конца в другой, словно ими управлял вечный двигатель. Но Рева находила там то, чего она не могла найти в своем, более обеспеченном и благополучном районе: а именно, тепло и ласку, и она использовала каждую возможность, чтобы навестить бабушку с дедушкой.
  Однако в тот памятный день возвращаясь к себе домой, она обнаружила, что упавшее дерево заблокировало ее обычный маршрут по улице Кално, и полицейский велел ей идти вокруг, мимо психиатрического отделения местной больницы. Проходя вдоль некрасивого темно-серого здания, она увидела в одном из открытых окон первого этажа неряшливо одетого пациента. Тот смотрел на улицу сквозь железную решетку окна как пойманная в клетку лиса, какую недавно показывал ей Брониус Йодикис, непутевый сын соседей. Реве тогда было очень жалко запуганного, затравленного зверя. Вот и теперь она испытывала такое же чувство к душевнобольному пациенту, глазевшему на нее из окна психбольницы.
  Но как только она поравнялась с ним, он тут же начал дико кричать, гримасничать как обезьяна, хохотать и стучать кулаками по решетке. Его буйное, иррациональный поведение напугало Реву до смерти. В ужасе она побежала обратно к бабушке с дедушкой и спряталась в самом отдаленном уголке их квартиры. Прошли часы, прежде чем обеспокоенные родственники нашли её.
  С этого момента её жизнь изменилась. Она стала отстранённым и необщительным ребенком, равнодушным ко всему окружающему. Она редко улыбалась, никогда не пела и постепенно растеряла всех своих друзей. По ночам её будили крики безумца, очень похожего на того, которого она видела в психиатрической клинике. Днём она могла сидеть одна часами, глядя на облака или читая книгу для взрослых.
  Кстати, книги были единственными вещами, которые могли еще сделать её счастливой. Её постоянная печаль нуждалась в комфортном убежище, в то время как богатое воображение и детские фантазии уводили её мечты в вымышленный мир страстной любви и доблестных героев, и ничто кроме книг, не могло удовлетворить её тягу к лучшей судьбе.
  Обеспокоенные бабушка с дедушкой отвезли девочку к медицинским специалистам. Они даже побывали в Каунасе, чтобы показать её знаменитому психологу, практикующему психоанализ Фрейда, доктору Бутману, но все их усилия оказались напрасными.
  Ещё до несчастного случая с безумцем семью Пупсас постигли другие беды. Их второй ребёнок родился преждевременно и умер через несколько дней. После этой трагедии Хаим потерял работу продавца льна (которую ему дал его шурин Иске) из-за ссоры с одним из клиентов. Несчастный, безработный, подавленный, злой на весь мир, он решил вновь вступить в нелегальную политическую организацию - на этот раз в коммунистическую партию.
  К сожалению, он выбрал плохой момент для своих социальных экспериментов. Несколько месяцев спустя группа офицеров литовской армии совершила военный переворот и заменила демократически избранное правительство бывшим журналистом и будущим "президентом на всю жизнь" Антанасом Сметоной. Новые власти немедленно начали безжалостную кампанию террора против своих политических оппонентов. Агенты секретной полиции Сметоны быстро выследили и арестовали несчастного Хаима Пупсаса. Во время допроса его жестоко избили и навсегда отбили почки. После пыток его судили в военном суде, признали виновным в государственной измене и приговорили к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение. На этот раз Иске больше не смог ему помочь. Он сам чуть не нарвался на неприятности, пытаясь подкупить не того человека.
  Все эти трагедии сломали дух Ривки. Какое-то время она все еще ждала мужа, надеясь на помилование, то постепенно её преданность стала угасать, уступая место отчаянию и жалости к себе и в какой-то момент она стала встречаться с другими мужчинами. Сперва это были редкие встречи, без каких-либо обязательств, но со временем её визиты в тюрьму Девятого форта стали становиться всё реже и реже, а её измены мужу - всё более открытыми. В конце концов она нашла человека, которого искала: им оказался американский турист и ярый анархист Сидни Кохански. В 1937 году пара покинула Литву и уехала в Испанию, спасать жителей этой страны от фалангистов Франко и религиозных мракобесов. Ривка, как истинный коммунист, ставила благополучие человечества выше своего собственного и своей семьи. Реву же она оставила на попечение своим престарелым родителей.
   После поражения республиканцев в гражданской войне, Ривка и её ухажер бежали во Францию, а оттуда - в США. Во время этих переездов Ривка родила второго ребёнка - сына, которого назвала Лаймод. (Что сокращенно означало "Анархия - мать порядка" на английском языке.) Ривка была одержима придумыванием новых и прогрессивных имён. (Мой дядя, однако, позже сменил свое имя на более привычное "Лиам"). В начале Второй мировой войны она потеряла все связи с Литвой и умерла в конце пятидесятых, будучи уверенная в том, что все её родственники погибли в Холокосте. Двадцать лет спустя Лиам узнал о местонахождении своей сводной сестры (моей бабушки Ревы) и добился, через Американское посольство в СССР, чтобы ее вместе с семьёй выпустили в Америку.
  Пока Ривка жила в Литве, она упрямо отвергала предложение своих родителей дать дочери традиционное еврейское образование и, вместо этого, записала её в городскую гимназию. Рева училась в гимназии до подросткового возраста. И хотя в Тельшяе находилась также хорошая еврейская школа для девочек под названием "Явне", где ученицы изучали основы иудаизма, иврита и еврейской истории наряду со светскими предметами только после того, как Ривка уехала из страны, "чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать", её родители получили возможность дать Реве хоть небольшое еврейского образования.
   У Ревы была тяжелая жизнь, полная бедствий и страданий. По сравнению с другими травмами, трагедиями и потерями, её время в гимназии было далеко не самым трудным. Но только по сравнению. В школе Рева была изгоем, чужеродным элементом. Все её одноклассники были глубоко верующими христианами и к тому же она говорила на литовском языке с небольшим еврейским акцентом и с ошибками, из-за чего стала объектом злостных шуток и оскорблений.
  Кроме неё, был ещё один ученик, который страдал от похожего обращения. Это был застенчивый и запуганный еврейский мальчик, которого все дразнили "Феликсом-трусом", вонючим евреем, или, просто, жидом. Как и Рева, он не вписывался в окружающую среду, и, как и она, был объектом травли, розыгрышей, а иногда и избиений.
  Как он попал в гимназию?
  Отец Феликса был известным пластическим хирургом, доктором Блатом. После военного переворота 1926 года новые власти объявили его "нежелательным элементом" или "персоной нон грата" и заставили оставить практику в Каунасе и переехать в Тельшяй. Причина их действий заключалась в том, что старик открыто критиковал национализм и националистов всех видов. К сожалению, он громогласно высказывал своё мнение как раз в то время, когда новое литовское правительство продвигало идею литовской исключительности и шовинизма. Разумным решением проблемы оказалась высылка доктора Блата в сельскую местность. Он был слишком известен публике, чтобы его можно было посадить в тюрьму только за его радикальные взгляды, но, с другой стороны, он был слишком опасен, чтобы оставлять в столице.
  Нестандартные взгляды доктора Блата не ограничивались политикой. Например, по его мнению, евреи были просто последователями религии "иудаизм" и ничего больше. Он разделял литовское население на три категории: христианские литовцы, еврейские литовцы и литовские атеисты. Себя он считал представителем третьей группы. В то же время он понимал, что подавляющее большинство евреев, как и большинство литовцев не разделяют его мнение, и поэтому пытался доказать обоснованность своих принципов на практике. Это была одна из причин, по которой он отправил Феликса в государственную школу. Второй причиной было его твёрдое убеждение, что только светское образование может помочь Феликсу в его карьере. Феликс был одарённым, но не профессионально обученным пианистом. Для повышения квалификации ему нужен был хороший преподаватель, которого можно было заполучить только за границей, и за сумму денег доктор Блат не мог предоставить из-за недавней потери клиентов. Наиболее реалистичным вариантом в этой ситуации были государственные гранты, которые он мог получить только через государственные учреждения.
  Если бы он только знал, сколько боли и эмоционального стресса его решение принесло сыну! Он бы этого никогда не сделал.
  Поэтому неудивительно, что оба, Феликс и Рева, нашли понимание и утешение в их взаимной дружбе. Много вечеров они провели вместе, делясь детскими воспоминаниями и историями, обсуждая любимые книги и фантазируя о своих будущих планах. Феликс часто играл для Ревы на пианино и, Рева, вначале неохотно, но постепенно, все более и более увлекаясь, стала страстной поклонницей классической музыки. Особенно ей нравились сентиментальные ноктюрны Шопена. Они питали её мечты жаждой удивительных мест, лишённых жестокости и ненависти, населённых храбрыми и добрыми рыцарями и прекрасными принцессами.
  Невозможно было представить себе, как кто-то из них двоих может общаться с кем-то еще.
  Опекуны с обеих сторон решительно одобряли их отношения. Бабушка и дедушка Ревы были рады видеть внучку с еврейским парнем, надеясь, что их мечта наконец сбудется. Родители Феликса хотя и были равнодушны к этнической принадлежности и происхождению Ревы, любили её за покладистый характер, за грациозные манеры, вежливость в обращении, воспитанность и внимательное отношение к окружающим. Они не могли представить себе лучшей пары для своего сына.
  Всё, казалось, вело к логическому завершению: браку, множеству детей и обыденным семейным делам. Но летом 1939 года, накануне своего шестнадцатилетия, Рева встретила человека, который навсегда изменил её жизнь.
  
   Глава 9
  В последнее время я был занят множеством различных дел, начиная с переезда на новое местожительство и связанных с ним хлопот, и заканчивая жаркими спорами на работе по поводу почти завершенного проекта, школьными проблемами Бенджамина, и прочими делами, и у меня совершенно не было времени на второстепенные вещи, особенно на бесполезное расследование прошлого моих, не слишком привлекательных, предков.
  Поэтому, когда Борис снова позвонил, мне понадобилось несколько минут чтобы понять, чего он хочет.
  Был конец ноября, и у нас шли последние приготовления к ужину в честь Дня Благодарения. Это также был день первой "несезонной" снежной бури (на самом деле она была довольно сезонной, так как почти все первые снежные бури в Новой Англии случаются на День Благодарения или где-то близко). Кроме того, дядя Лиам должен был прийти к нам на ужин. Он находился в Бостоне по своим делам, связанным с бизнесом, и планировал улететь домой, в Сан-Диего, но поскольку из-за снежной бури все рейсы из аэропорта Логан были отменены, у него не оставалось другого выбора, как провести праздник в нашей компании.
  Я заканчивал чистить снег на нашей подъездной дорожке и собирался уже ехать забирать маму из дома престарелых, когда Люси закричала с крыльца:
  "Кто-то звонит тебе из Израиля, Джин! Какой-то, я думаю, русский с сильным акцентом. Я не расслышала его имени."
  "Должно быть, это Борис", - раздражено подумал я, - "Что он от меня опять хочет?"
  "Привет, Джин", - услышал я, берущий за нервы, хорошо знакомый мне голос, - "у меня для тебя есть отличные новости."
  "Борис, я занят. У нас праздник - День Благодарения. Можешь позвонить мне в другой раз?"
  "Aх ты черт! Я совсем забыл. Ну, неважно, я не отниму у тебя много времени - не волнуйся. Но то, что я скажу тебе - это заставит тебя подпрыгнуть до потолка."
  "Что именно ты собираешься мне сказать?"
  "Ты говори первым: есть ли у тебя какая-нибудь новая информация о преступном прошлом твоего деда? Ну, а если у тебя ее нет, то она есть у меня. Ты должен приехать в Израиль, чтобы ее оценить."
  "Что? Ты шутишь. Какой еще Израиль? Почему?"
  "Потому что я нашёл человека, который лично знал твоих бабушку и дедушку. Ха-ха. Можешь в это поверить?! Он жаждет тебя увидеть, Джин. Он старик; ему лет восемьдесят. А, может быть, и все девяносто. Когда ты приедешь?"
  "Что? Слушай, Борис, мне не интересно узнавать больше ничего о моём злосчастном дедушке. Дай мне передохнуть, ладно? У нас праздник..."
  "Хэй, я же не говорю тебе приезжать в Израиль прямо сейчас. Но чем раньше ты это сделаешь - тем лучше для тебя. Мужик очень старый, болен чем-то серьёзным и может отдать концы в любой момент."
  "Где ты его нашёл?"
  "О, у нас есть клуб, называется "общество литваков" - литовских евреев. Я сделал несколько запросов, и он ответил. Представь себе, как нам повезло! Не забудь только взять с собой ту фотографию, о которой ты мне рассказывал. Мы покажем ее ему. И... Позвони мне перед тем, как прилетишь. Я встречу тебя в аэропорту."
  Сумасшедший Борис. Он опять взбудоражил меня. Он заставил меня вспомнить то, что я так настойчиво пытался забыть. И косвенно вызвал ссору между дядей Лиамом и моей мамой тем же вечером, во время нашего праздничного ужина. Это обстоятельство было особенно неприятным, ведь я всегда очень уважал дядю и не хотел портить праздник маме.
  Конфликт начался после того, как основное блюдо - идеально запечённая индейка - была с энтузиазмом съедена, и мы все находились в приподнятом настроении, предвкушая обещанный Люси десерт. Не было никакой причины для спора, и первоначальный вопрос Бенджамина тоже не прозвучал слишком провокационно:
  "Папа, кто был тот человек, который звонил тебе сегодня утром из Израиля?"
  "О, это был мой старый приятель из Литвы. Его зовут Борис", имя Бориса напомнило мне его совет узнать у дяди Лиама о прошлом моей бабушки, но присутствие мамы за столом заставило меня воздержаться от этого разговора - я не хотел беспокоить её без необходимости.
  "Папа, помнишь, ты обещал поехать со мной в Литву, посетить место, где вы с бабушкой когда-то жили?"
  "Да, конечно, конечно мы обязательно поедем. Но ты напомнил мне кое-что другое. Люси, ты меня слышишь?"
  "Да!". Люси ответила из кухни благодаря открытому дизайну нашего нынешнего дома; Наше новое жилище не обладало такой полезной функцией, "Что ты хотел сказать, Джин?"
   "Я хотел сказать, что я, возможно, скоро поеду в Израиль."
  "Что? Ты шутишь?"
  "Я не шучу."
  "Когда и почему?"
  "Я не сказал - поеду. Я сказал - возможно. Борис, тот парень, который сегодня звонил мне, попросил меня приехать."
  "Но зачем? С нашей новой покупкой у нас остается не так уж много денег."
  "Я могу вам одолжить, если хотите", - вмешался в наш разговор дядя Лиам, - "сколько вам нужно?"
  "Папа, а тебе не кажется, что такая поездка может быть слишком...", - вмешался Бен, - "Как это сказать? Может быть не слишком правильной"
  "Что значит - не слишком правильной? Что ты имеешь в виду, Бен, - говори яснее, Я тебя не понимаю."
  "Я имею в виду - ехать в Израиль."
  "Что же в этом неправильного? Я всё ещё никак не могу понять."
  "Потому что Израиль это государство апартеида, папа. Европейские колонизаторы-поселенцы отняли землю у коренных жителей и теперь плохо обращаются с ними и преследуют их. Я считаю, что нам нужно бойкотировать такие страны, как Израиль, и туда не ездить."
  "О чем ты говоришь, Бен? Что за чушь! Борис никакой не колонизатор", - я чувствовал себя обязанным заступиться за своего друга. Какой он колонизатор-поселенец? Глупости.
  "Бен прав", - вступил в наш спор дядя Лиам, - "Много лет мы поддерживаем этот сионистский режим, который основывает свои притязания на территорию на религиозных мифах и догмах. Пришло время положить конец религиозному мракобесию, спонсируемому нашим правительством."
  "Я не думаю, что Израиль - религиозная страна, дядя Лиам. Судя по тому, что я слышал, сионизм - это скорее светское националистическое движение", - я похвастался своей эрудицией.
   "Это правда", - согласился со мной дядя Лиам, - "Но это правда вводящая в заблуждение, потому что она основана на ошибочном представлении, что евреи представляют собой нацию, а не религию. Сионисты фактически повторяют нацистскую расистскую теорию. На самом деле евреи это просто приверженцы иудаизма. Это религия, а не нация. И логический вывод из этого должен заключаться в том, что сионизм - это религиозное понятие."
  "Но нацисты убивали евреев из-за их этнической принадлежности, а не из-за религии, если я правильно помню то, что изучал на уроках истории", - снова возразил я ему.
  "Все это так. Вот поэтому нам нужно по-другому относиться к этому вопросу, мой дорогой племянник. Потому что мы не нацисты."
  Я не хотел ввязываться в дальнейший спор с дядей, пытаясь доказать ему, что его активное участие в организации "Еврейский голос за мир" противоречит его собственному определению еврейской идентичности, поскольку он, как атеист, не верящий в Библию, не может считаться евреем, несмотря на своё еврейское происхождение. И я промолчал. Однако мама, по какой-то причине, решила вмешаться в наш разговор.
  "Погоди, Лиам", - резко сказала она, - "Ты городишь глупость".
  Её пронзительный голос и резкий ответ на слова дяди должны были насторожить меня, предупредить о надвигающихся проблемах. К сожалению, я упустил возможность пресечь их в зародыше и дал ей возможность продолжать:
  "Зачем ты внушаешь молодому поколению всякую чушь?"
  "Прошу прощения, моя дорогая сестра!", - воскликнул дядя Лиам, - "но я никому ничего не внушаю."
  "Тогда зачем ты пичкаешь Бена ложью о том, что евреи украли чью-то землю? Это была наша земля с самого начала."
  "Дядя Лиам ничего и ничем меня не пичкает", - вставил слово явно оскорбленный Бенджамин.
  "Верно. Я ничем не пичкаю его", - согласился с Бенджамином дядя Лиам, - "То, что я говорю, - это не ложь, а правда: Израиль действительно незаконно оккупирует палестинские территории и преследует коренное население. Почему ты со мной не согласна?"
  "Потому что варвары, которых ты называешь палестинцами, не являются коренным населением. Евреи - коренные. Ты знаешь это лучше меня. Будь честен, Лиам. Обвинять кого-то в краже, особенно учитывая то, что ты сам живёшь на украденной земле - это ничто другое как лицемерие. Начни свои обвинения с себя."
  "Поверь мне, дорогая моя сестра, что я искренне сожалею о своей ситуации. К сожалению, я ничего не могу поделать. Кто-то украл эту землю еще до моего рождения, еще до того, как сюда приехали мои родители. Что я могу с этим поделать?"
  "Что ты можешь поделать? Ты можешь вернуть землю настоящим владельцам."
  "Как образом?"
  "Просто. Возьми документы на собственность, титул или там еще что-то, поезжай к... Джин, как называлось то место, куда мои соседи ездили на прошлой неделе развлекаться? Игорное место. Ты помнишь?"
  "Фоксвудс".
  "Вот, вот, Фоксвудс. Это индейская резервация, Лиам. Заедь к этим хитрожопым индейцам, привези им свои документы и скажи: вот моя земля на острове Марта-Винъярд, вот ещё - в Калифорнии, и вот еще.... Она мне не принадлежит. Я жил на украденной у вас земле. Теперь я возвращаю ее вам, настоящим владельцам, и возвращаюсь в страну своих предков. Что это будет - Литва или Израиль?"
  "Что за чушь, Мэри. Ты сама живёшь на украденной земле, не так ли?"
  "Но в отличие от тебя, я не критикую других... И в отличие от тебя, Лиам, я не считаю это преступлением"
  "Сегодня у нас была необычно сильная, для этого времени года, снежная буря..." Я попытался вмешаться в их жаркий спор.
  "Прошлый раз, когда у нас был похожий разговор", - проигнорировав мою реплику, продолжала мама: "ты, Лиам, пытался мне доказать, что налогообложение - это правильно. Помнишь? Мол брать деньги у богатых и распределять их среди бедных - вещь нужная и благородная. Почему же ты теперь против чего-то очень похожего - отбирать часть земли у тех, у кого её много, и распределять между теми, у кого её совсем нет? Неужели ты думаешь, что с малыми деньгами прожить трудно, а вот без места на земле, где жить - пожалуйста."
  "Ты пытаешься обвинить меня, моя дорогая сестра, во всевозможных грехах", - парировал с ироничной улыбкой дядя Лиам, - "Почему? Может быть, настоящая причина твоих обвинений - это ссора, которую я имел с твоей мамой? Я думал, что старые обиды уже давно забыты. Кроме того, данный разговор, на мой взгляд, неуместен в присутствии детей..."
  "А я считаю, что неуместно защищать военных преступников, Лиам. Забудь про мою маму. Как насчёт твоих собственных бабушек и дедушек? Как насчёт их? Всего несколько недель назад, когда Джин напомнил мне о моём отце..."
  "Ты не понимаешь, Мэри. Иногда лучше умереть, чем идти на компромисс. Есть моральные принципы, дорогая моя сестра, которые людям, выросшим в недемократическом обществе, иногда бывает трудно понять..."
  "Не пытайся уйти от темы, Лиам. Я помню, Иван как-то рассказывал мне, что ты показывал ему фотографию человека, в котором моя мама узнала нацистского преступника... "
  "При чем тут твой бывший муж-алкоголик? Да, я показывал ему фотографию человека, несправедливо обвиненного в военных преступлениях. Но зачем еще и его сюда приплетать?"
  "Потому что вполне возможно, что именно из-за этого инцидента у мамы случился сердечный приступ. У женщин он редко бывает, особенно в ее возрасте. Ты так не думаешь?"
  "Ага, ты хочешь обвинить меня сейчас во всём! Даже в сердечном приступе твоей мамы... Поверь мне, дорогая моя сестра, ты даже не представляешь, сколько ловушек нам, юристам, нужно избегнуть, чтобы прийти к правильному суждению. Например, когда иммигранты приезжают в США, они часто ошибаются в написании фамилий и имен или меняют их - иногда - случайно, иногда намеренно, чтобы защитить себя или близких..."
  "Ты пытаешься найти оправдание своим поступкам?"
  "Я не пытаюсь оправдываться, не выдумывай. Зачем? Моя совесть чиста. Я не испытываю никаких угрызений. Я просто хотел объяснить тебе в чем у нас, у адвокатов, есть проблемы, с которыми мы сталкиваемся в нашей практике. А сегодня я пришёл сюда с надеждой провести приятный дружеский вечер, отпраздновать это замечательный праздник с вашей семьёй, а не слышать разные обвинения..."
  О, как я был благодарен Люси, когда она с гордостью внесла в комнату огромный шоколадный торт и отвлекла всеобщее внимание своим великолепным творением.
  Неприятная ссора между мамой и дядей, как ни странно, привела к некоторым положительным результатам. Во-первых, она убедила меня в том, что они оба знают про моего деда гораздо больше, чем готовы со мной поделится. Я был уверен, что существует некий семейный секрет, который они, по всей видимости, хотели бы утаить от меня, и который я, со своей стороны, был полон решимости выявить. Поэтому, если до этого разговора у меня были сомнения по поводу визита в Израиль, то теперь они полностью испарились. Теперь я был как никогда уверен, что загадочный человек в Израиле, кем бы он ни был, не имеет причин быть политкорректным или склонным скрывать от меня какие-то факты, и поэтому у меня будет отличная возможность узнать от него всё то, чего я никогда не узнаю от своих слишком чувствительных родственников.
  Поэтому на следующее утро я сел за компьютер и просмотрел сайт Expedia dot com в поисках авиакомпаний, которые предлагают прямые рейсы в Израиль. Там я узнал, что только израильская компания El-Al предоставляет такую услугу и мне удалось купить билет по разумной цене на четверг через две недели.
  Было ещё одно очень важное последствие неприятной ссоры.
  Вспоминая разные аспекты нашего ужина в День Благодарения, я обратил внимание на одно слово, случайно произнесённое моим дядей. Он упомянул, что иммигранты часто меняют имя и фамилию, приезжая в США.
  Имя и фамилию... И тут я понял причину моей тревоги, понял, почему меня донимало беспокойство все последнее время. Это было как-то связано с именем. Именно с именем. Да, но с каким?
  Ах, нет же, нет конечно, не с именем - дело было вовсе не в имени. Я ошибся. Меня беспокоила не само имя, а только какая-то его часть. Да-да, она звучала как бы не совсем правильно, не так, как она должна была звучать.
  И как во время напряженной шахматной партии я почувствовал сильную головную боль - неизбежное следствие интенсивной концентрации. А потом, вдруг - бабах, эврика, я догадался! И вся последовательность слов из недавно прочитанного текста всплыла из глубин моей памяти и выстроилось в четкое, ясное, без единой помарки, предложение. Да, я вдруг понял!
  И чтобы подтвердить свою догадку я спустился в подвал и отыскал письмо из литовского архива и снова перечитал его:
  "Уважаемая Мария Прановна, - говорилось в нем, - по вашему запросу о действиях предателя нашей советской родины и нацистского приспешника К. Шимкуса мы обязаны сообщить вам, что упомянутый выше человек летом 1941 года служил командиром первого батальона TDA (Таутино Дарбу Апсаугос). Позже, с октября того же года до лета 1944 года, он был командиром тринадцатого батальона вспомогательной полиции Литвы и активно участвовал в массовых убийствах советских граждан в Литве и Белоруссии. Во время наступления войск Красной армии он бежал на запад. Его нынешнее местонахождение неизвестно. С уважением, директор Национального архива Литвы доктор Бразаускас"
  Я был прав! Вот она - та неувязка, которая так долго мучила меня, не давая покоя, не позволяла спокойно уснуть по ночам; вот оно то, о чём я все время думал, не понимая причину своего беспокойства:
   "... по вашему запросу о действиях предателя нашей советской родины и нацистского приспешника К. Шимкуса..."
  К. Шимкуса. K.
  Буква "К" не могла означать Пранас, имя моего деда. Нет, ни в коем случае. Но она определённо могла быть инициалом другого имени - "Казис".
  Надежда, что мой дед, в конце концов, не был нацистским преступником и убийцей, снова обласкала мне сердце. Нет, не всё еще потеряно.
  Зато голова моя ходила ходуном. В ней был сплошной хаос. Почему моя мама интересовалась кем-то по имени К. Шимкус, а не Пранасом Шимкусом, её отцом? Куда делся каждый из этих двух людей и был ли он на самом деле? Кто этот мужчина на фотографии - Казис, Пранас или кто-то другой? Почему он так похож на меня? Действительно ли он мой дед?
  Я ничего не понимал. Но я был полон решимости понять. И не последним в списке моих вопросов стал вопрос о внезапно появившейся новой личности - Казисе Шимкусе.
  Глава 10
  Как-то, много лет тому назад, когда Казис Шимкус еще был маленьким мальчиком, его отец прочитал всей семье вслух статью из местной газеты. Это была история о страшной железнодорожной катастрофе в Польше, в результате которой все пассажиры погибли или получили серьёзные ранения, кроме одного. Этот выживший счастливчик рассказал позже следователям, что за секунды до катастрофы он молился святой Марии, имея в виду совсем другой случай. Он был уверен, что это непреднамеренное обстоятельство спасло ему жизнь.
  Прочитанная отцом история произвела глубокое впечатление на маленького Казиса. С того момента он ни разу не пропустил ни одного дня без молитвы. В дальнейшей своей жизни, полной опасностей и приключений, он постоянно ощущал на себе чью-то заботливую руку, защищающую его от неминуемой смерти.
   После окончания Каунасской военной академии с дополнительной специальностью "немецкий язык и история Германии", он поступил на учебные курсы в летную школу "Крылатые литовцы". Профессия военного летчика тогда была чрезвычайно популярна среди молодых литовцев. Неудивительно - у них был выдающийся пример.
  3 июля 1932 года два литовских первопроходца, Степонас Дариус и Стасис Гиренас, перелетели Атлантический океан, намереваясь из Нью-Йорка добраться до Каунаса на самолёте "Литуаника", преодолев при этом 3 984 мили (6 411 километров) за 37 часов 11 минут. Самолёт разбился, не долетев 636 км до места назначения.
   Перед своей миссией оба пилота сделали заявление: "Пусть гибель Литуаники и наше погружение в глубины Атлантического океана воспитают у молодых литовцев упорство и решимость, чтобы крылатые литовцы смогли покорить коварный Атлантический океан во славу Литве!"
   Тела обоих летчиков позже были доставлены в Каунас и похоронены с уважением и честью, соответствующим настоящим героям. День их похорон был официально объявлен "днём национального траура".
   Молодой Казис, как и многие другие литовские юноши, мечтал завершить их миссию, повторить её или достичь еще более значительного успеха.
  В день, который он потом запомнил на всю свою оставшуюся жизнь, школьный инструктор Леонардас Песецкис выбрал его напарником для испытания старого двухместного биплана "Сопвит Скаут". Самолет почти двадцать лет простоял без всякой пользы в ангаре (он был захвачен во время гражданской войны у русских), покамест латвийская военная администрация не узнала о его существовании и не решила приобрести его у Литвы.
   Готовя самолет к полету, механики тщательно осмотрели двигатель, приборы, органы управления и провели все остальные работы, которые требовались инструкцией после стольких многих лет бездействия, и вывели самолёт на покрытый сочной зеленью аэродром.
  Это был приятный летний вечер. Легкий южный ветерок обещал беспроблемный взлёт и мягкую посадку. Леонардас Песецкис занял переднее сиденье, оснащённое органами управления и приборами, а Казис Шимкус - заднее место штурмана.
  "В следующем испытательном полёте мы поменяемся местами", - пообещал ему Леонардас перед взлётом, - "Поэтому следи за моими действиями и выполняй все мои указания. Тогда всё будет хорошо."
   Действительно, полёт проходил безупречно, двигатель гудел ровно и уверенно, а управление самолётом было точным и отзывчивым. Леонардас был доволен - самолёт, казалось, был готов к предстоящей поставке. Он сделал последний разворот на девяносто градусов перед посадкой. Зелёное поле аэропорта Алексотас было хорошо видно впереди. Высота составляла пятьсот метров.
  Казис Шимкус взглянул вниз. Вид был ошеломляющий: заходящее солнце залило золотистым светом узкие улочки старого города, его средневековые здания, длинный, уходящий в небо, шпиль ратуши и купола многочисленных церквей. Слева от себя он заметил далеко на горизонте цепочку маленьких облаков, элегантный силуэт "Зелёного моста" и дымящиеся трубы фабрик рабочего района Шанчаяй, а справа, в слияние рек Неман и Нерис, широкую водную гладь, сверкающую на солнце, как рассыпанные алмазы. Казис представил себя свободолюбивой птицей, парящей над сказочным городом в праздничной одежде, и подумал, сколько бы он потерял, если бы не стал летчиком.
  Потом он вспомнил указание Леонарда и решил вернуться к своим обязанностям. Хватит удовольствия, решил он, пора заняться делом. Пришло время приземляться. Он принял прежнюю позицию, выпрямился в кресле, готовясь наблюдать за действиями первого пилота во время посадки, посмотрел вперед, но не увидел инструктора на его обычном месте: сиденье перед ним было пусто. Как так? Что случилось? Озадаченный, он протер глаза в неверии и посмотрел вниз на землю: может быть, Песецкис решил покончить жизнь самоубийством и выпрыгнул из самолета? Но зачем? Почему?
  И только пару секунд погодя, к своему величайшему изумлению, он увидел своего наставника на правом крыле самолёта. Тот стоял, держась за свисающие ремни.
  "Что он там делает?" Тревожная мысль мелькнула в голове Казиса: "Если он решил проделать этот акробатический трюк ради смеха, или для того, чтобы меня напугать, то у него ничего не выйдет. Но если он сошёл с ума, тогда ситуация гораздо серьёзнее, ибо все органы управления находятся у него".
  Ответ на его вопрос пришёл почти мгновенно: Казис заметил оранжевые языки пламени над пустым креслом Леонарда. И тут же он услышал оглушительный звук взрыва.
  Дым начал подниматься с правой стороны кабины, прямо из-под его ног, и он стал сразу вспотел - то ли от жары, то ли от ужаса. Ситуация казалась безнадежной: через несколько секунд огонь, скорее всего, достигнет бензобака самолёта, и это будет концом. Вся его жизнь пролетела перед глазами в один короткий и жестокий момент. Как так? Почему? Он не хотел умирать! Ему было всего двадцать четыре года! Он ещё ничего не видел! Он был слишком молод!
  "Иезус Мария!", - прошептал Казис, - "О, Дева Мария, о Дева Мария, спаси нас, не дай нам умереть!"
  Ведомый инстинктом самосохранения, ожидая нового взрыва а, возможно, просто вспомнив слова Песецкого перед взлётом, он последовал примеру своего командира и забрался на левое крыло самолёта.
  По какой-то странной причине двигатель не взорвался. Самолёт завис в воздухе, и, казалось, как бы замер, и только его нос все еще медленно поднимался вверх, угрожая ввести машину в смертельный штопор. Песецкис, с другого крыла, что-то кричал и указывал на какой-то предмет перед Казисом, но его указания были непонятными, обрывистыми, хаотичными.
  Наконец Казис догадался, что требовал от него его босс - тот велел ему двигаться вперёд, к передней части крыла. Казис не мог понять причину столь странного приказа, но всё равно подчинился. И как только он добрался до точки назначения, центр тяжести самолета сдвинулся вперёд, он наклонился носом вниз, а хвостом вверх и начал постепенное снижение к аэропорту. Невероятное спасение показалось возможным. Крошечная надежда проникла в сердце молодого человека.
  Двигатель больше не работал, и самолёт парил в воздухе в зловещий тишине, оставляя за собой длинный и густой шлейф дыма, который был виден, скорее всего, со всех концов города. С каждой секундой земля приближалась всё ближе и ближе: двести метров, сто метров... Казис заметил, что ветер сдвинул их немного вправо, в сторону леса Норейкишкес. Что теперь? Неужели они всё-таки промахнутся мимо цели?
  Снова он услышал дикий крик Песецкиса: "Иди на край крыла, пилот! Иди до конца!"
  Подчиняясь команде Леонардаса, Казис пополз к краю крыла, и, с его движением, самолёт слегка наклонился влево и начал долгий, плавный поворот. Земля быстро приближалась: теперь Казис висел на самом краю бездны, шепча про себя снова и снова одни и те же слова молитвы: "О, дева Мария, спаси нас! Не дайте нам умереть! Спаси нас, Дева Мария, пожалуйста, спаси нас!"
  Вдали он видел знакомый аэродром, видел своих товарищей, стоящих на его зеленой поверхности и беспомощно наблюдающих за их последними моментами жизни. Смерть снова казалась неизбежной.
  "Назад! Назад! Отойди!" - орал Песецкис. Казис больше не видел инструктора за стеной дыма, но у него сложилось впечатление, что тот уже загорелся. Правое крыло самолёта, вероятно, тоже горело - было невозможно понять, что там происходит. Резкий запах горящей плоти достиг его ноздрей. Неужели он тоже горит? Он не чувствовал боли.
  "О, святая Мария, спаси нас!"
  Они перелетели аэродром и приблизились к какому-то водоёму, возможно, к небольшому заросшему пруду. "Это было бы отличное место для посадки", - всплыло в голове Казиса.
  Но они перелетели через пруд тоже, пересекли серую полосу шоссе и приблизились к чему-то большому и коричневому. Казис не успел разглядеть, что это такое. Последовал удар.
  Удар был очень сильным, но, как ни странно, Казис не потерял сознание. Вращаясь в воздухе, словно искусный цирковой акробат, он заметил высоко над собой, запятнанное кровавыми облаками, бледное небо, густую крону дерева, разлетающиеся во все стороны и кричащих птиц, а в конце этого короткого, замедленного фильма, горящий каркас их самолёта, падающий прямо на него. Его последняя мысль была: "Спаси меня, Святая Мария, не дай самолету упасть на меня!"
  А потом он погрузился во тьму.
  Когда Казис пришёл в сознание, его окружали люди в полицейской форме. Рядом лежали горящие обломки их самолёта. Он упал, видимо, всего в нескольких метрах от них. Рядом другая группа полицейских вытаскивала из огня неподвижное тело его инструктора Леонардаса Песецкиса.
  "Живой?", - спросил кто-то, приблизившись к лицу Казиса.
  "Да." Сквозь зубы проскрипел Казиса: "А как там второй пилот? Он в порядке?"
  "Он тоже жив, но тяжело ранен. Расслабься", - сказал незнакомец, и Казис внезапно почувствовал себя так, будто ему стало все до лампочки, а затем он погрузился в пустоту.
  Как он позже узнал, их самолёт врезался в верхнюю часть башни охраны полицейской академии и приземлился во дворе почти на голову директора школы во время обычной вечерней проверки. Кадеты первыми пришли им на помощь, и именно их врач дал ему конскую дозу морфина.
  Три недели Казис Шимкус пролежал в военном госпитале в Каунасе. Он отделался очень легко - несколькими синяками и вывихнутым правым плечом. Его товарищ, капитан Леонардас Песецкис, получил гораздо более серьёзные травмы - вся левая его рука обгорела до костей, и тело было покрыто ожогами, а обе ноги сломаны. В первые дни в больнице он кричал от боли, как сумасшедший, и даже морфин не мог ему помочь.
   После спасения лётчиков наградили высшей государственной наградой - орденом "Крест Витуса". Президент Литвы Сметона лично прикрепил его к их туникам.
  Казис понимал, что его наставник Леонардас Песецкис заслуживает гораздо больше почестей за ту решимость, отвагу и самообладание которые он проявил во время их полета. Однако он также был убежден, что необыкновенная удача, без которой человеческие способности не имели бы шансов на успех, сыграла важнейшую роль в их чудесном спасении. И, как и во всех других случаях, он знал, кто за этим стоит.
   После того как пилоты оправились от травм, каждый отправился своим путём. Песецкис был вынужден уйти в отставку. Он устроился директором швейной фабрики "Лима". Казис Шимкус был произведён в звание старшего лейтенанта и получил месячный отпуск, который решил провести в Тельшяе, в доме своих пожилых родителей.
  Элегантный и стройный, будто ствол молодого дуба, со светлыми волосами, голубыми глазами и дружелюбной улыбкой, одетый в кожаную куртку летчика и в фуражке офицера литовской армии, он ходил по улицам провинциального городка как завоеватель. Не было ни одной девушки, которая могла бы устоять против его обаяния. Казис наслаждался своей популярностью которое он вряд ли бы имел бы в таком большом городе, как Каунас.
  С другой стороны, все местные парни завидовали его успеху и искали повод бросить вызов нахальному незнакомцу.
  Однажды поздним вечером, когда Казис провожал домой свою очередную девушку, шикарную блондинку по имени Вирга, он услышал насмешливые голоса и яростный лай собаки. Звуки доносились из внутреннего двора ближнего здания. Из любопытства он вошёл в темный проход и увидел в конце его группу шумных подростков, окруживших испуганную, молодую девушку. Парни смеялись, кричали и гримасничали. Один из них держал на поводке яростно лающего добермана. Другой, здоровенный бугай с помятым лицом, видимо заводила, требовал от девушки поцеловать его в губы. Собака тянула за поводок, показывая намерение искусать испуганную жертву.
   "Эй - вы!" - крикнул им Казис, - "Вы, жабы! Оставьте девочку! Пусть идет!"
  Вся группа одновременно повернулась в его сторону. Даже собака перестала лаять и застыла, словно статуя, вперившись в незваного гостя.
  "Что?" - спросил в изумлении заводила, - "Это еще кто за ублюдок?"
  "Это тот самый хитрожопый летчик из Каунаса", - ответил за всех владелец собаки, - "Который гоняется за нашими девушками. Давай преподадим ему урок, Брониус!"
  "Идем отсюда, Казис!", - Вирга потащила Казиса за локоть, - "Не стоит связываться с ними. Это местные идиоты."
  "Правильно, иди куда шел, кусок дерьма", - согласился с ней парень с помятым лицом, - "Убирайся пока жив."
  Но Казис даже не пошевелился. Он оставался стоять, твёрдо и спокойно, держа руки глубоко в карманах; ни один нерв не дрогнул на его красивом лице.
  "Кто они - эти троглодиты, которые мне угрожают?" - думал он. Недавно он столкнулся со смертью. Эти дураки понятия не имеют, что это значит. Разворачивающийся инцидент просто ничто по сравнению с тем, что он испытал не так уж давно. Они не понимают, с кем имеют дело - эти деревенские обезьяны."
  И он был уверен - Святая Мария поможет ему и в этот раз!
  Заводила зарычал как побитый зверь и просунул что-то тускло блестящее между пальцами правой руки, видимо кастет. В чьей-то руке сверкнула сталь ножа. Атакованная девушка стояла, прижавшись к кирпичной стене, бледная, как призрак. Хозяин собаки отвязал поводок от ошейника и отпустил хват.
  "Взять его!" - скомандовал он.
  Но собака не сдвинулась с места. Она продолжала смотреть прямо в глаза Казиса, а он, в свою очередь, смотрел в глаза собаке. Между двумя оппонентами шел молчаливый разговор.
  Противостояние, однако, длилось недолго. Нерешительность животного сильно повлияла на остальных, и заводила с помятым лицом после короткой паузы сказал своим товарищам:
  "Зачем нам проливать кровь брата-литовца ради вонючей еврейки? Ребята, давайте не будем сходить с ума. Мы уже хорошо провели время. Лучше пойдем выпить пива."
   Казис не принял приглашение, данное в такой странной форме, и когда побитая банда позорно покинула поле боя, подошёл ко всё ещё дрожащей как молодая осина, девушке, и сказал:
  "Можете идти, мадмуазель. Эти животные больше не будут вас трогать."
  Девушка, однако, не шевельнулась. Она смотрела на Казиса глазами полными такого восхищения, какого он еще не видел никогда и ни у кого.
  "Как вас зовут?" - спросил ее Казис.
  "Рева".
  "Странное имя. Вы действительно еврейка?"
  "Да." Она густо покраснела.
  Казис внимательно всмотрелся в необычные черты её лица, слишком смуглого, чтобы принадлежать литовской девушке, и в ее светлые голубые глаза, слишком литовские, чтобы принадлежать отвратительному племени евреев.
  "Твой литовский акцент слишком хорош для еврейки", - подозрительно заметил он.
  "Я училась в государственной школе. В гимназии."
  "Кто эти парни? Ты их знаешь?"
  "Да. Тот, кто похож на большого медведя - это мой сосед Брониус. Брониус Йодикис. А остальные - его друзья."
  "И что они хотели от тебя?"
  "Пошли, Казис", - потянула его за рукав Вирга, - "Уже поздно, пошли".
  "Минутку, Вирга. Так что же произошло?" - он снова повернулся к испуганной девушке, - "Ты что-то с ними не поделила?"
  "О, нет, нет!", - пробормотала испуганная Рева, - "Они просто хотели повеселиться. Они часто так веселятся, когда напиваются. Недавно их собака искусала моего друга Феликса, и он провёл неделю в больнице."
  "Веселятся? Что это еще за веселье? Чёртовы жабы!" - Казис сжал кулаки. Он не мог представить, чтобы кто-то мог так поступать, особенно по отношению к такой беззащитной девушке как Рева, даже если она была и не литовка, - "Скажи, пожалуйста, а где живёт твой паршивый сосед по имени Брониус? Я научу его как нужно разговаривать с дамой."
  Никто не говорил с Ревой в таком уважительном тоне. Казис Шимкус был первым, кто это сделал. Одетый в форму военного летчика, высокий и худощавый, он смотрелся как рыцарь, только что сошедший со страниц ее любимых романов, как храбрый Ричард Львиное Сердце, готовый сражаться за ее честь и достоинство, долгожданный принц её интимных мечтаний. Всё, что когда-то казалось ей детской фантазией, внезапно обрело физическую форму - и стало осязаемым и реальным, но в то же время легким и хрупким, готовым испариться в любой момент и снова уйти в мир её недосягаемых желаний. Как она может остановить этот момент, как она может сделать так, чтобы ее мечта не ускользнула от нее?
  Поэтому, даже если она и ненавидела любую насилие и в любой форме, она спросила Казиса:
  "Вы действительно придете? Вас зовут Казис, верно? Я живу в этом доме. Прямо здесь. Квартира номер один. Я вам покажу квартиру Брониуса."
  "Конечно я приду", - заверил её Казис, прежде чем его оттащила от новой знакомой разъярённая Вирга.
  Вечером, уже дома, он внимательно проанализировал события дня, поразмышлял над его многочисленными деталями, и пришёл к выводу, что ему не стоит слишком близко сходиться с Ревой. Да, она была симпатичной девушкой - изящной и благоухающей, как весенний цветок - таких как она, он еще никогда не встречал. Её красота была не такой броской, как у Вирги; она была более легкой, более утончённой, отличающейся от традиционных стандартов красоты так, как картины французских импрессионистов отличаются от произведений классиков. Помимо её мечтательной улыбки, длинных темных волос и стройного, гибкого тела, Рева обладала еще и удивительной нежностью, которую он ощущал во всех её жестах и в каждом ее слове.
   Но самым большим сюрпризом, явилось для него то, что Рева была похожа на Деву Марию, такой, какой он ее всегда представлял себе. Он не мог вспомнить, как и когда этот образ впервые возник в его сознании - возможно он видел его в каком-нибудь иллюстрированном журнале, может быть на картине в художественной галерее или ещё где-то - но он носил его в себе долгое-долгое время, пока он внезапно не явился в реальности.
  Не говоря уже о выражении восхищения, которое он читал в ее восторженном взгляде. Это обстоятельство невероятно льстило ему, наполняя его с ни с чем несравнимым удовлетворением.
  Да, все это так. Но с другой стороны..., с другой стороны она была слишком молода - наверное, лет на десять моложе его, практически ещё подросток. Ещё большим препятствием была её этническая принадлежность, её странная религия. Он никогда не общался с людьми её расы, не знал, как вести себя с ними и что от них ожидать. Помимо этого очевидного препятствия, любые отношения с Ревой были бы совершенно неприемлемы для его набожных родителей. Они никогда бы их не одобрили. Не раз он слышал дома жёсткие слова о двуличии "отвратительных убийц Иисуса", об их мошенничестве и попытках эксплуатировать трудолюбивых и добросовестных литовцев. Евреи, с которыми он встречался до сих пор, тоже оставляли о себе крайне неприятное впечатление: они были шумными, неопрятными, бородатыми людьми, говорящими на искажённом немецком языке и воняющими чесноком и рыбой. Конечно, Рева не была похожа на них. Но у неё были родители, родственники, друзья. Нет, нет, более близкие отношения с ней были исключены.
  Тем не менее, он сдержал слово, и на следующий день, в полдень, постучал в дверь квартиры номер один. Похоже, что Рева ждала его. Почти мгновенно она появилась на пороге и приветствовала его ласковой улыбкой:
  "Ах как приятно, что вы решили прийти. Я не была уверена, что вы это сделаете."
  На ней было праздничное морское платье, подарок от дяди Иске, предназначенное только для больших торжеств, таких как чья-то свадьба, день рождения или пасхальный ужин. В этом новом наряде она выглядела еще более привлекательно, чем вчера. Её мягкая, светлая улыбка и нежный голос заставили сердце Казиса пропустить один из ударов. И хотя он решил не дружить с Ревой, он не смог удержаться чтобы не ответить ей взаимной улыбкой:
  "Почему вы так плохо обо мне подумали?", спросил он, "Разве я не дал вам слово? Я ведь офицер."
  "Неужели все офицеры такие, как вы?"
  "О, нет, только те, кто служат в авиации."
  Они оба рассмеялись.
  "В авиации?", - заинтересовалась Рева, - "Вы действительно летаете на самолёте?"
  "Конечно."
  "И не боитесь?"
  "Честно говоря, был у меня однажды такой момент, когда я был смертельно напуган", - ему почему-то было легко признаться в своих слабостях и ошибках девушке, которую он видел всего во второй раз в жизни, - "Но, с другой стороны, это часть приключений. И это единственный способ увидеть землю сверху. По одной лишь этой причине я бы решил рискнуть"
  "Ах какое это должно быть захватывающее зрелище!" - воскликнула Рева. Будучи по природе застенчивой и тихой, она вдруг почувствовала, как и Казис, неожиданную лёгкость в выражении своих взглядов, суждений и чувств в присутствии этого человека.
  "Я не могу представить, как земля выглядит сверху", - продолжала она, - "Я часто задавалась вопросом, какой её видят птицы. Должно быть, это невероятно увлекательное зрелище! Ах, как мне хотелось бы полететь самой!"
  Точно такие же мысли возникали у самого Казы в её возрасте.
  "Так в чем проблема?" - воскликнул он с жаром, но тут же спохватился, догадываясь, что очень скоро он возможно пожалеет о своих словах: "Я могу взять вас с собой вверх, если хотите."
  Ответ Ревы оказался таким, какой он боялся услышать:
  "Правда?! Летать? Неужели? Ох, как я была бы рада! Когда мы можем это сделать?"
  "Ну... М-м... Я не совсем уверен. Надо подумать. Может быть... в следующем году?" неуверенно протянул Казис.
  "В следующем году!" - разочарованно воскликнула Рева, - "Так долго ждать? Почему в следующем году? Почему мы не можем сделать это в этом году?"
  "Сейчас..., давайте посмотрим", - пробормотал Казис, а затем добавил уже более решительно: "Знаете - что? Сейчас пришло ко мне. Мой бывший одноклассник по летной школе "Крылатые литовцы" Альфонсас Свилас находится здесь, в Тельшяе, в местном аэроклубе. "Тельшяйские воздушные змеи" называется он. Я встречался с Аьлфонсасом в прошлый понедельник. У них там есть пара самолётов для тренировок. Я уверен, что он мне не откажет. Мы сможем полетать на одном из них. Я буду здесь, в Тельшяе, ещё неделю. У нас достаточно времени, чтобы это сделать".
  "Ох, как я рада! Вы не представляете, как я рада! Вы объясните мне как управлять самолётом? Это действительно очень сложно?"
  "Зачем вам это знать, Рева? Хотите стать летчиком?"
  "Почему бы и нет? Или вы думаете, что только мужчины могут быть ими?"
  Казис доброжелательно улыбнулся замечанию Ревы, а затем прочитал ей длинную, но познавательную лекцию об авиации в целом и в Литве в частности. Он делился собственным опытом, описывал различные самолётные устройства и их работу, рассказывал историю авиации и подвиги легендарных лётчиков: братьев Райт, Чарльза Линдберга и литовских героев - Дариуса и Гиренаса. Рева слушала его с большим интересом, часто перебивала, чтобы задать вопрос или просто выразить своё увлечение темой.
  Остаток вечера они проворковали, как два голубка, и не заметили, как солнце опустилось за жестяные крыши домов и сумерки окутали светло-серым волокном близлежащие строения, сделав их похожими на сказочные замки.
  "Рева, кум ахер!" - вдруг они услышали строгий голос бабушки Ревы, - "Возвращайся домой, Рева! Уже поздно!"
  "О, я совсем забыла показать тебе квартиру Брониуса Йодикиса!" - вдруг вспомнила Рева, - "Разве не ради этого ты пришел?"
  "Кого? Брониуса? Ка... Ах, да, да, конечно!" Казис тоже вспомнил, зачем он пришёл: "Но это можно сделать и в другой день. Завтра, например. Я зайду, чтобы передать, о чем я договорился с Альфонсасом. Нам нужно подыскать подходящее время для полёта."
  "Почему ты оделась как на праздник?" - спросила Реву её бабушка Йента, когда та вернулась домой. - "И кто был этот уродливый гой, с которым ты сегодня разговаривала весь вечер?"
  "Его зовут Казис, бобе. Он военный пилот и офицер. Хочешь с ним познакомиться?"
  "С кем?"
  "С Казисом. Хочешь его увидеть?"
  "Кого? Этого гоя? Конечно, я хочу его увидеть. В гробу, моя дорогая. В белых тапочках."
  "Бобе, нельзя так говорить о нем. Он очень хороший человек. Он настоящий джентльмен".
  "Литовец и джентльмен? Ты еще молода, Ревеле, и ничего не понимаешь. Выбрось его из головы. Я больше не хочу слышать это имя. Обещай, что он никогда не переступит порог нашего дома."
   Глава 11
  Все время до моего отъезда в Израиль я был занят на работе, и, тем не менее, мне удалось несколько раз посетить нашу местную библиотеку (в основном по выходным) и собрать кое-какую информацию. Результат, правда, был менее чем посредственный.
   Только в двух книгах, написанных выжившими в Каунасском гетто евреями, я нашел имя Казиса Шимкуса, да и то, в обоих случаях оно упоминалось лишь мельком.
  В одной из них было написано следующее:
  "29 октября евреи из маленького гетто были доставлены в девятый форт и содержались там всю ночь. Майор ВВС Казис Шимкус отвечал за их перемещение. Длиннющая колонна из сотен мужчин, женщин и детей вытянулась в тот день от маленького гетто вдоль улицы Жемайчу до самого Девятого форта. Камеры в здании тюрьмы оказались переполненными. Половина изгнанных евреев осталась сидеть во дворе форта под открытым небом. Люди дрожала от холода и сырости. Им не дали ни хлеба, ни воды. Восемьдесят гестаповцев прибыли в форт под командованием полковника СС Карла Йегера. Их сопровождали около пятидесяти человек первого батальона литовской полиции под командованием майора Казиса Шимкуса и его помощника, лейтенанта Юозаса Барзда. Йегер приказал трем группам занять выделенные для них позиции. Одна группа была выстроена вдоль вырытых ям и разместила там крупнокалиберные пулемёты. Другая должна была выводить евреев из камер и двора и вести их к месту казни. Третья же окружала форт снаружи, чтобы не дать кому-либо сбежать. Командир Каунасской тюрьмы Игнас Велявиций-Вилий, который также отвечал за Девятый форт, дал следующие показания: "Евреи, которых привезли в крепость, не были зарегистрированы. Те, кто сопровождал евреев к ямам, время от времени заходили ко мне во двор форта, и я передавал им группы по сотне человек - мужчин, женщин, детей и стариков, не заботясь об их фамилиях. Людей выстраивали колоннами по четыре в ряд и вели от ворот форта к ямам. На определённом расстоянии от ям им приказывали снять верхнюю одежду и направиться к ямам. Затем их толкали в эти ямы и стреляли с близкого расстояния."
  Другая книга содержала следующий отрывок:
  "Когда я проснулась, уже было светло. Одевшись в тёплую одежду, я вышла к уборной. То, что я увидела, никогда не исчезнет из моей памяти. Куда бы я ни посмотрела, я видела чёрную, медленно движущуюся толпу людей, простирающуюся от ворот гетто вдоль улицы Панерю и медленно спускающуюся с холма вниз. Словно процессия теней без начала и конца, эта тёмная толпа людей медленно двигалась в сторону Девятого форта, окруженная со всех сторон вооруженными литовскими полицейскими. Я до сих пор чувствую жуткость всей этой сцены. Я стояла, замерев в неверии. Как они могли быть настоящими людьми? До сих пор я не видела ни одного произведения искусства, ни одного фильма, и ни одной картины, которые хоть как-то могли бы передать все то, что я видела тем утром. Как разум, воображение или эмоции художника могут выразить это кошмарное видение колонны из тысяч человек, медленно идущих по направлению к своей смерти?
  Эти евреи были убиты в Девятом форте 30 октября 1941 года. Офицеры СС Шталекер и Йегер организовали резню; им помогали их помощники Раука и Шниц. Казис Шимкус отвечал за охрану жертв..."
  Ничего больше о Шимкусе я не нашел.
   Короче, чтобы подытожить две недели моих исследований, я должен признаться, я не пришёл к однозначному выводу, был ли этот Казис Шимкус тем человеком, которого я искал. Тот факт, что он действовал в Каунасе, а не в Тельшяе, говорил в пользу второго варианта. Но какая, собственно говоря, у меня была альтернатива? Даже если бы он был тем самым Шимкусом - как вообще он мог быть связан с моей семьёй?
  Еще один вывод, к которому я пришёл, читая мемуары выживших евреев, - это понимание того, что невозможно извлечь из них доскональную правду. Не потому, что авторы намеренно пытаются скрыть ее, а скорее потому, что многие детали, которые обычно сопровождают жизнь каждого человека, как правило, опускаются, поскольку авторы часто считают их либо само собой разумеющимися, либо настолько несущественными, что они недостойны упоминания. А я более чем уверен, что отсутствие таких, казалось бы, не имеющих большого значения деталей, может легко исказить общую картину. Кроме этого, в каждом конкретном случае бывают вещи, о которых свидетели по той или иной причине не желают вспоминать. Добавьте к этому обычные провалы в памяти - и вы получите полную картину. Поэтому я попытался восполнить пробелы в их мемуарах информацией из статей по общей истории.
  К сожалению, это исследование оказалось ещё менее успешным. Город Тельшяй почти не упоминался. Что касается литовского восстания, его связи с Холокостом и случаев сотрудничества повстанцев с нацистами, то большинство статей были посвящены исключительно двум городам: Каунасу или Вильнюсу.
   Особенно подробным было описание резни в гараже "Lietukis" в Каунасе, осуществленной литовскими повстанцами либо 25, либо 26 июня 1941 года, в первые дни войны. Она проходила среди бела дня на глазах у местных жителей, а также нескольких немецких солдат, которые вошли в город всего за день или два до этого.
  Установить правильную последовательность событий из-за противоречивых показаний разных свидетелей непросто. Но у меня сложилось следующее мнение.
  25 июня, всего за несколько часов перед вступлением немецких войск в город, группа оперативников НКВД прибыла в гараж Лиетукис. Они попытались захватить грузовик чтобы сбежать на нем из города. Один из техников, освобожденный раннее из заключения, узнал среди них кого-то из своих бывших мучителей. Работники гаража немедленно арестовали беглецов, провели импровизированный суд на месте и приговорили всех их к смертной казни.
  Тем временем другие повстанцы начали приводить все больше задержанных. Сколько из них были бывших сотрудников НКВД, сколько - невинных граждан, сколько - евреев, и сколько - неевреев - никто не знает. Однако факт жестокой казни десятков людей, совершённой на глазах у сотен зрителей, твёрдо установлен.
  Фотографии резни были сделаны немецким армейским фотографом Вильгельмом Гунсилиусом.
  Вот одна из них:
  
  
  
  О Шимкусе, однако, ни слова.
  Что же касается города Тельшяй, то я не нашёл никакой новой информации, только то, что я знал раньше от нашего гида Ванды, когда много лет тому назад я был в Литве.
  И только после того, как Борис снова позвонил мне за день до моего отъезда в Израиль, чтобы расспросить о расписании самолетов и номер рейса, я смог узнать кое-что еще.
  "Эй, босс", - орал он в динамик телефона своим привычным самоуверенным голосом, - "Когда ты приедешь? Во сколько?"
  И прежде, чем я успел ему ответить, он добавил: "У меня для тебя есть новости. Ты готов их выслушать?"
  "У тебя всегда есть новости для меня, Борис. Да, я хочу их услышать".
  "Ну так вот. Я позвонил своим друзьям в Литву, чтобы они собрали для меня кое-какую информацию. Хочешь знать, что они раскопали?"
  "Да, да, я же сказал, что хочу".
  "Ну так вот, слушай. В центральном национальном архиве они нашли массу интересного. К сожалению, я не могу описать тебе все в подробностях, поскольку понадобиться несколько страниц текста. В общем они обнаружили ряд интересных фактов о действиях повстанцев в Тельшяе и о судьбе еврейской общины города, включая факты, связанные с твоей семьёй, Джин. Например то, что твоя бабушка действительно была еврейкой."
  "Неужели?"
  "Сто процентов. Она была дочерью Ривки Хомской, матери твоего дяди, не так ли? Значит, она была еврейкой. Сто процентов. Но самые важные новости пришли из Тельшяя. Ты меня слышишь? Одна из моих старых подруг съездила туда и проверила публичные записи. В муниципалитете. Угадай, что она нашла? Информации о браке Ревы Пупсас с Шимкусом там не было никакой Но зато была информация о семье Шимкус. Ты меня слышишь?"
  "Слышу, слышу. Какая информация?"
  "Какая? Ну, например, что семья состояла из трех человек: Пранаса Шимкуса, Ядвиги Шимкене и их сына Казиса Шимкуса."
  "Что? Казис Шимкус был сыном Пранаса Шимкуса, и у Пранаса была еще жена, помимо моей бабушки?"
  "Похоже, что так оно и было. Ты на правильном пути, босс."
  "Но потом он развёлся с ней, да? Или стал вдовцом?"
  "В записях ничего этого нет. Однако к моменту рождения твоей матери ему было больше пятидесяти лет. Немножко... Как бы это сказать? Многовато. А вот его сын Казис... Тут совсем другое дело. Он родился... Эээ... Сейчас посмотрю. Здесь: он родился в 1914 году. Это значит, что он был в подходящем возрасте, чтобы стать мужем твоей бабушки."
  "Неужели это тот самый Казис Шимкус, который совершал зверства во время нацистской оккупации Литвы?"
  "Откуда мне знать? Я понятия не имею, что он делал."
  "Но почему бабушка Рева говорила, что Пранас был ее... Может быть... Нет... Ты думаешь, что Казис был мужем моей бабушки? Но как же он оказался тогда в Австралии, если Пранас был в Литве?"
  "Об этом я тоже ничего не знаю. Не забудь взять с собой фотографию, когда придёшь. Ту, о которой ты мне рассказывал. Уверен, что мужик сможет определить, кто этот тип на ней - Пранас или Казис. Хорошо? Увидимся послезавтра, босс!"
  Новые открытия Бориса породили хаос в моей голове и потрясали моё воображение. Я больше не мог понять, кем был мужик на фото, как звали моего дедушку, почему перепутались два имени, и какова была судьба каждого из них...
  К тому же, во всей этой суматохе я забыл спросить у Бориса имя человека, который хотел меня видеть, хотя вряд ли это имело какое-то значение. Я не знал никого из знакомых бабушки Ревы, кроме членов нашей семьи. Но всё равно... Мне было любопытно.
  Её прошлое теперь интересовало меня не меньше, чем мой загадочный близнец в нацистской форме. Странно было думать о моей бабушке как о молодой девушке, полной жизни и ожиданий. Я помню её только как сварливую старуху, мрачную, вечно чем-то недовольную, постоянно жалующуюся на всё и всех на свете. Неужели она не всегда была такой?
  И если верить Борису и она действительно была еврейкой, почему же тогда она притворялась христианкой? Или это было только моим воображением? После стольких многих лет и учитывая её непредсказуемый характер, теперь невозможно было судить, как всё было на самом деле.
  Зато причина возмущения моей мамы во время её ссоры с дядей Лиамом стала более-менее понятной. Действительно, если она наполовину еврейка...
  Но в таком случае я тоже в какой-то степени еврей, не так ли?
  Данное открытие подтолкнуло меня посмотреть на себя с другой стороны. Я почувствовал, что моя идентичность как-то резко и необратимо изменилась и я стал совершенно другим человеком. Судьба еврейской общины города Тельшяя внезапно стала частью моего наследия, а я стал частью его. И я вдруг понял, что как бы я ни пытался сейчас отмахнуться от этой новой реальности, она останется со мной до тех пор, пока я буду жить.
  Это последнее наблюдение взбудоражило мое любопытство и заставило ещё больше задуматься над тем, что же на самом деле нашли "информанты" Бориса в вильнюсских архивах.
  
  Глава 12
  Самый длинный день в 1941 году, 21 июня, выпал на субботу, еврейский шаббат и время заключительной молитвы Хавдала было назначено лишь на одиннадцать часов вечера, что позволило евреям Тельшяя наслаждаться чудной летней погодой чуть ли не до полночи.
  На берегу озера Мастис, в тени берез и сосен они расстелили одеяла и поставили импровизированные столики с напитками и бутербродами. Женщины сплетничали, мужчины играли в карты и в шахматы, а дети, визжа и гогоча, словно только-что выпущенные на свободу из зоопарка звери, гонялись друг за другом среди мирно дремлющих бабушек и дедушек.
   Прошло больше двух лет с того момента, когда Казис и Рева встретились в узком переулке рядом с городским рынком. С тех пор произошло множество событий. В Европе началась Вторая мировая война. Две недели спустя Красная армия вторглась на территорию Польши, чтобы освободить "Западную Украину" и "Западную Белоруссию" от "польских помещиков и эксплуататоров". В процессе "освобождения" советские войска захватили Вильнюсский край и предложили его Литве. Конечно, не за бесплатно. Вместе со своей древней столицей литовцы получили находящиеся там войска Красной Армии. Через полгода "освободители" продвинулись глубже на территорию Литвы, и "пожизненный президент" Сметона был вынужден закончить свою каденцию раньше объявленного им срока. После его поспешного отъезда в США жителям Литвы было предложено провести "по-настоящему демократические выборы" под пристальным взором эмиссаров НКВД (советской тайной полиции) для избрания нового правительства, состоящего из независимых льстецов и зависимых коммунистов. Во время своей первой сессии 21 июля 1940 года вновь созданный парламент "Народный сейм" попросил советских лидеров принять их страну в "семью братских советских народов". Просьба эта была любезно удовлетворена, и Литва стала частью Советского Союза, потеряв при этом свою недолго просуществовавшую независимость. После короткого периода радостных торжеств и парадов, НКВД приступило к своему обычному занятию - выявлению среди "недавно приобретённых братьев" бывших полицейских, скрытых капиталистов, "нераскаявшихся" националистов разных мастей, сионистов, религиозных деятелей и других "врагов народа" и отправлять их всех на "перевоспитание" в трудовые лагеря в Сибирь.
   Вполне естественно, что отец Ревы, убеждённый коммунист Хаим-дер-Шлосер, стал одним из самых ревностных сторонников сталинского режима.
  После освобождения из тюрьмы войсками Красной армии, он вернулся в свой родной город Тельшяй. Благодаря знанию местных обычаев и языка он был назначен новыми властями на должность заместителя директора городского отделения НКВД. Видимо годы безделья в грязной камере девятого форта сэкономили Хаиму массу сил, потому как он включился в порученную ему работу с неистовой энергией. Измена жены, возможно, также способствовала его неуемному энтузиазму, поскольку за неимением личных забот, у него оказалось достаточно времени, чтобы посвятить себя общественным делам. Его отношения с Ревой, которые и до его тюремного заключения не были особенно близкими, полностью разрушились. Он был для неё совершенно чужим человеком, и она предпочитала жить в доме своих бабушки и дедушки по материнской линии, тем более еще и потому, что считала его деятельность в НКВД крайне отвратительной и позорной.
  Хаим пытался доказать своим новым хозяевам, что ни кровные узы, ни давняя дружба, ни прежние благородные поступки не являются препятствием способным увести его от главной цели - от разоблачения злостных врагов советского строя. Он действовал энергично и непоколебимо, и одной из первых его жертв стала его собственная сестра Зелда. По приказу Хаима, её муж, бывший успешный предприниматель Иске-дер-Махер, был арестован и вскорости осужден на 15 лет каторжных работ, а остальные члены семьи были погружены в товарный вагон и сосланы в далекий сибирский город Иркутск. Они и не подозревали, что, наказывая их за чрезмерное богатство, Хаим невольно спас жизнь.
  Однако не всем так повезло. Сотни, если не тысячи, людей (особенно этнических литовцев), отправленных Хаимом в сибирскую тайгу, кончили свою жизнь преждевременно, изнуренные непосильным трудом, застреленные бесчувственными охранниками или замерзшие насмерть. Хаим не испытывал по отношению к ним ни жалости, ни раскаяния. Он не сомневался, что совершает праведное дело, убирая с пути ко всеобщему благу и равенству всех тех, кто идти этим путем не хотел.
  А как же иначе? Разве справедливо было быть одним- счастливчиками, а другим несчастными?
  Взять, например, зятя Иске дер Махера. Тот был богатым и удачливым предпринимателем, а он, Хаим, несчастным и бедным рабочим; у того была прекрасная, дружелюбная семья, а у него, Хаима, семьи не было вообще. Разве это было справедливо? Нет, конечно, не было. Был ли здесь какой-нибудь знак равенства? Нет, его тоже, определенно, не было. Почему же так? Почему несправедливость существует в мире? Он задавал себе этот вопрос бесчисленное множество раз.
  "Потому что капиталисты и империалисты притесняют рабочий класс и угнетают меньшинства, эксплуатируют и грабят их, забирая всё, что у них есть", - объясняли ему основы марксистской теории его коммунистические учителя, - "Твой долг, Хаим, как представителя самой прогрессивной части человечества - освободить её от оков угнетения, восстановить достоинство людей, внести равенство и справедливость в наше больное общество. Ты, без сомнения, столкнешься с жёстким сопротивлением со стороны капиталистических кровососов, потому что они так просто не откажутся от своих привилегий и власти. Они будут использовать различные тактические маневры, клевету и уловки. Они будут разжигать этническую и религиозную вражду, сеять зависть, похоть, жадность у людей для того, чтобы натравить их друг против друга, отвлечь праведный гнев пролетариев от себя. Это значит, что ты, Хаим, должен быть сильным и беспощадным к нашим врагам. Ты должен быть полон решимости выполнить поставленную задачу, если хочешь добиться успеха в своей благородной миссии."
  И Хаим делал всё возможное, чтобы изменить существующий мировой порядок, сделать планету местом всеобщего счастья и равенства, даже если оно сделает людей равными бедняками.
  Однако далеко не все разделяли его взгляды. Литовские националисты, например, были убеждены, что не все люди равны, что они, коренные жители Литвы, должны иметь в своей стране больше веса, больше прав, чем их незваные гости - русские, евреи или поляки. По их мнению, именно они, литовцы, а не обнаглевшие чужеземцы должны были управлять страной. И они были полны решимости, не меньше, чем Хаим, отстаивать свои права.
  Бывший посол Литвы в Германии Казис Шкирпа при поддержке разведывательной службы вермахта - Абвера - основал радикальную националистическую организацию под названием Фронт литовских активистов (LAF). Её целью было создать ячейки решительных патриотов по всей Литве и поручить им поднять восстание против большевиков сразу после нападения нацистской Германии на Советский Союз. Одним из основателей отделения LAF в городе Тельшяй стал бывший сосед Ревы, Брониус Йодикис.
  Из своих бывших собутыльников он сформировал отряд бойцов, готовых в любой момент вступить в бой с ненавистными русскими захватчиками и изгнать их из любимой родины. Заговорщикам удалось собрать небольшой арсенал огнестрельного оружия, в основном охотничьих ружей, и в глубине леса Райнай они построили склад и разбили военный лагерь. Однако вскоре они обнаружили, что им не хватает должной военной подготовки, качества, которое было абсолютно необходимо для превращения разношерстной группы повстанцев в грозную боевую силу.
  Именно в этот момент, Брониус случайно встретил на улице Тельшяя Казиса Шимкуса.
  "Эй, ты, жидовский подхалим!" Приветствовал он своего бывшего недруга, преграждая ему путь: "Где твоя русская форма? Забыл у своих новых хозяев?"
  "Я больше не служу в армии", - прозвучал ответ на его насмешливый тон: "А где, кстати говоря, твои собутыльники? В пивном баре обогащают жида-продавца?"
  Казис не чувствовал себя обязанным объяснять такому простаку, как Йодикис, причину своего решения покинуть военно-воздушные силы.
  Казис оставил военную службу вскоре после того, как части Красной армии вошли в его страну. Во-первых, потому что он не хотел служить новым хозяевам, несмотря на предложение стать командиром эскадрильи. А во-вторых, потому что ни поведение солдат, которые в свой первый же день в Литве опустошили все местные магазины, ни действия нового правительства не соответствовали его собственным ценностям. Он пришёл к выводу, что его путь и их должны как можно быстрее разойтись. С сожалением, но решительно, он променял карьеру военного летчика на довольно скромную, но уважаемую профессию учителя немецкого языка в одной из каунасских средних школ.
  И теперь, во время весенних каникул, он приехал в Тельшяй, официально для того, чтобы навестить престарелых родителей, а на самом деле - чтобы увидеть Реву, по которой он дико скучал.
   К этому времени их отношения вошли в сложную фазу. Несмотря на все попытки Казиса подавить свое влечение к еврейской девушке, ему никак не удавалось это сделать. Каждый раз, когда он встречал ее - слышал её голос или видел её грустные глаза - у него, как по мановению волшебной палочки, пробуждались заснувшие чувства; и он, словно безумец, снова искал объятия её рук и прикосновения её нежных губ.
  Прошло почти два года с тех пор, как они встретились в узком переулке Тельшяйского рынка. С тех пор их любовь росла неуклонно и упрямо под бременем людских предрассудков и моральных норм. И, в отличие от классической истории о Ромео и Джульетте, их роман включал в себя нечто гораздо более сложное, чем семейная вражда.
  "Тебе ещё нет шестнадцати лет", - ответил Казис на игривое, полу серьёзное, и совершенно неожиданное признание Ревы, когда они встретились в третий раз, всего за несколько дней до его отъезда на авиабазу в Каунас.
  Для своей встречи они выбрали отдаленный уголок в самой заброшенной части города - в центральном городском парке, надеясь таким образом избежать любопытных взглядов и упрёков случайных прохожих. Сидя на залитой лунным светом скамейке, окутанные бархатом теплой ночи и обласканные легким ветерком, они долго рассуждали о предстоящем полете и о других, столь же немаловажных вещах. Вокруг них стояла почти полная тишина и единственными звуками, кроме их собственных голосов, были редкие трели соловья в кустах дикой малины, да чуть слышный шелест листьев, доносившийся от соседней липы. Это была идеальное время для двух влюблённых, опьянённых физической близостью тел и спаянных гармонией душ.
  Ах, если бы она только знала, сколько силы воли нужно было Казису, чтобы противостоять греховному искушению, удержать себя от собственной уязвимости! Или, может быть, она все-таки знала. Может быть, она уловила отчаянную тоску в его дрожащем голосе и увидела безграничный голод в его жадных глазах? На что же тогда нужна легендарная женская интуиция? Почему она перебила его посреди предложения неловким и не связанным с этим замечанием?
  "Я все еще девственница, Казис", - призналась она тихим, но твёрдым голосом, и смело посмотрела ему в глаза. Затем её губы приоткрылись в лукавой улыбке, ресницы прикрыли зрачки, и она добавила, уточняя свои слова:
  "В наше время это позорный недостаток в моем возрасте. Ты не согласен?"
  Вначале Казис даже не знал, как следует реагировать на эти небрежно брошенные слова: были ли они просто неуместной шуткой или же неловким приглашением наивного подростка? В любом случае, решил он, ему нужно убедить её, а еще больше самого себя, в абсурдности их взаимной любви, и для этого ему нужно найти точное выражение. Он был доволен причиной, которую ей огласил, хотя прекрасно понимал, что разница в возрасте не может быть настоящим препятствием для их близости. Ими были общепринятые правила и религиозные догмы. Для него, как для человека, выросшего в семье с сильными христианскими ценностями, эти правила представляли собой "красные линии" - те, которые ему не разрешалось переступать.
  Со временем они оба начали осознавать, что религия представляет для них гораздо более серьёзное препятствие нежели разница в возрасте. Казис предполагал, что крещение Ревы может, в принципе, полностью решить эту проблему, особенно учитывая то, что сама Рева не возражала против такого обряда. К сожалению, его родители не разделяли это мнение. Ещё более серьёзным препятствием были родственники Ревы. По крайней мере, отец и мать Казиса остались довольны элегантными манерами и мягким характером Ревы, когда Казис однажды привел её к ним в дом. Бабушки же и дедушки Ревы, напротив, не хотели даже слышать имя "Казис" в их присутствии.
  "Что хорошего ты нашла в этом уродливом гое, моя дорогая внучка?" - спрашивала ее жена габбая, Хана. - "Короли в кино - это не настоящие короли, они только актёры. Ты должна это знать. Пусть их способность притворяться кем-то другим не обманывает тебя."
  И Йента, Йента-а-Гройз-Мойл, Ривкина мама, не отставала от нее. До недавнего времени главным объектом её постоянных проклятий был, несомненно, Иске-дер Махер, её дальний родственник. Когда муж Йенты, Йосл-дер-Сапожник, упоминал, например, его очередную удачливую сделку - будь то прибыльная договоренность с местными фермерами или новое приобретение недвижимости, как например, покупка самого большого дома в городе - старого особняка Тишевских, Йента просто замечала:
  "Почему бы и нет? Я не против. Я желаю ему иметь десять таких домов! Десять, а не один. И чтобы в каждом из этих домов было по десять спален, и чтобы в каждой из спален стояло по десять кроватей, и чтобы его всю жизнь бросало с одной на другую!"
  Но поскольку объект её едких замечаний был отправлен в Сибирь, очищать её от избыточной растительности, все её проклятия теперь были направлены почти исключительно против "хазера" Казиса:
  "О, Боже, пусть у всех моих врагов будет столько же счастья сколько его есть у меня; пусть все они узрят, как их любимые внучки встречаются с необрезанными пьяницами. О боже, боже мой, зачем ты принес столько цорес на мою седую голову? В чём моя вина? А где ты нашла, дорогая Рева, своё проклятое сокровище, вонючее потомство Амалека, незаконнорожденного внука Хаммана? О, Боже, боже мой, направь на него все те бедствия, которые ты собирался направить на египетского фараона, но вовремя не успел. Пусть этот биндюжник растёт, как лук головой в землю..."
  Похоже, старой Йенте не нужен был словарь редких слов, чтобы подобрать правильные выражения для ненавистного парня Ревы.
  Был ещё и Феликс, "Феликс-вонючий жид", который постоянно докучал Казису приступами ревности. Не раз этот жалкий еврейчик пытался вступить с ним в кулачную драку, и однажды Казис даже должен был сбить его с ног, чтобы умерить пыл разгневанного соперника.
  Вот так, погружённый в неприятные мысли о будущих отношениях с Ревой, об их предстоящей встрече и планах действий, Казис шёл по улице Президентов, когда его старый оппонент Брониус Йодикис приблизился к нему с другой стороны. Обменявшись взаимными подколками вместо приветствий, Брониус перешел на примирительный тон:
  "Слушай, дружище, почему мы разговариваем друг с другом, как два придурка? Мы оба литовцы. Правильно? Разве мы не должны быть едины, в то время, когда наша родина переживает трудные времена?"
  "Согласен. Но я был не первым, кто начал эту ссору."
  "Разве не ты был готов сражаться за вонючую жидовку? Давай забудем об этом, мой литовский брат. Что случилось - то случилось... Почему бы нам не выпить пару бокалов нашего хорошего литовского пива? Для примирения. Как ты думаешь? Я плачу."
  Они отправились в популярный бар "Ужейга" и заказали варёных раков и пару кружек знаменитого пива "Калнапилис". Мягкий прохладный напиток расслабил их нервы и спустя некоторое время Брониусу пришла на ум отличная идея.
  "Слушай, Казис", - сказал он, - "ты говорил, что уволился из ВВС. Зачем ты это сделал?"
  "Какое тебе дело?"
  "Ну, я подумал... Ты сделал это из-за русских?"
  "А из-за чего еще? Я не хотел служить в их армии. Тебя это удивляет?"
  "Ну... Поскольку ты завёл любовные шашни с еврейкой... Весь наш город говорит о твоем романе. Ты знаешь, чем занимается её отец?"
  "Да, я знаю. Но она не гордится его поступками. Он коммунист. Это совсем другое."
  "Все жиды одинаковы..."
  "Нет, ты ошибаешься..."
  "Нет, это ты ошибаешься. Все они противные создания, Казис. Поверь мне. Много лет я прожил рядом с ними. Они были моими соседями. Я их знаю как облупленных. Они как крысы, вонючие и отвратительные крысы. Убийцы Иисуса и сталинские подхалимы. Поверь мне, мой литовский брат, наш Витаутас совершил большую ошибку, позволив им жить среди нас. Скоро мы выгоним их обратно туда, откуда они пришли - в их поганую Палестину. Они тут долго не задержаться, потому что они злоупотребили нашим гостеприимством. Я обещаю это тебе."
  "А если они откажутся уезжать?"
  "Не откажутся. Для своего же блага. Если они хотят остаться в живых. А если нет, так мы повесим их на телефонных столбах Тельшяя вместо фонарей. Но давай забудем об этих поганых жидах-ростовщиках. Это не та тема, о которой я хотел с тобой поговорить. Я хотел спросить тебя кое-что поважнее, брат. Что именно? Ну например, готов ли ты помочь литовским патриотам избавиться от русских оккупантов?"
  "О чём речь, приятель? Я слышал, что ты принадлежишь к фашистам из организации "Железный волк". Это твое предложение связано с твоей старой принадлежностью?"
  "Нет, нет. У нас новая организация. Она называется "Фронт литовских активистов". Ты слышал о ней?"
  "Нет."
  "Мы - группа литовских патриотов, готовых бороться за независимость Литвы. Хочешь ли ты нам помочь?"
  "Чем я могу вам помочь? Делать - что именно? Будь более конкретным, приятель."
  "Ты учился в военной школе. Правильно? Я знаю, что ты пилот. Но разве у вас не было подготовки по базовым военным знаниям, таким как тактика и стратегия? Короче говоря, нам нужен военный инструктор, офицер, который сумел бы организовывать нас, научить пользоваться оружием и проинструктировать, как действовать во время боя. Согласишься быть таким инструктором?"
  "Конечно. Что за вопрос. Я постараюсь помочь вам, ребята, насколько смогу. Это мой долг, как литовца."
  "Отлично! Честно говоря, я не ожидал, что ты так легко согласишься. После твоего романа с жидовкой... В таком случае... Выпьем за нашу родину, брат?"
  Затем он повернулся к другим пьяным посетителям бара и громко крикнул:
   "Бролиай Летувиай! (Братья литовцы!) Давайте все вместе споём наши прекрасные литовские песни! Присоединяйтесь ко мне, братья! Литва - только для литовцев! Чтобы больше не было у нас ни жидов, ни русских, ни поляков! Ура! Давайте споём вместе!"
  И он запел низким хриплым голосом известную литовскую народную песню:
  "Ant kalno murai - joja lietuviai," ("Литовцы скачут на холме,")
  А потом Казис, а за ним вся остальная публика подхватила ее:
  "Joja, joja lietuvia;iai, Ne;a, ne;a, jaunikai;iai..." ("Литовцы скачут, скачут с женихом..." )
  Люди держали друг за друга за плечи и пели в унисон, покачиваясь со стороны в сторону и поднимая кружки в такт мелодии, как это было у них в традиции с незапамятных времен, когда они желали продемонстрировать, прежде всего самим себе, общность своей культуры и духовное наследие предков.
  Они, конечно, не могли слышать, как группа набожных евреев в соседнем здании, в маленькой "синагоге портных", пела на незнакомом им языке вечерние молитвы. Это были совершенно иные, грустные, траурные мелодии внешне непохожих на них людей, говорящих на каком-то тарабарском наречии, практикующих странную религию со смешными обрядами - этого совершенно чуждого для Литвы элемента, несуразно внедренного в их комфортабельную и единообразную среду. У литовцев не было веских причин для того, чтобы жить с ними вместе.
  И Казис, несмотря на свою безумную любовь к Реве, разделял это мнение.
  В течение следующих нескольких недель он, как и обещал Брониусу, на каждые выходные приезжал в Тельшяй, чтобы обучать недисциплинированных бандитов и бездельников, превращая их из беспорядочной группы повстанцев в компетентных солдат. Это была трудная и сложная задача, но он испытывал глубокое удовлетворение, видя результаты своего труда.
  В один из дней он встретился в Каунасе с главой военного крыла ФЛА, бывшим бригадным генералом Мотеюсом Печюлионисом, который приказал Казису заменить Йодикиса на посту командира группы.
  "Этот парень, я имею в виду Брониус, замечательный человек", - сказал он Казису во время встречи, - "Образцовый и преданный патриот. Но как военный командир он полный ноль. Я поговорю с ним, и я уверен, что переход пройдёт гладко и быстро. Нам нужно быть готовыми к восстанию в начале лета, и я очень доверяю твоей компетентности. Но есть одна вещь, которая меня беспокоит. Согласно информации, которую я получил из своих источников, у тебя романтическая связь с еврейской женщиной. Я настоятельно советую прекратить ее. Литовскому офицеру неуместно общаться с русскими коллаборационистами, даже если один из них - красивая еврейка. Твои чувства мне понятны, признаю, но они для нас неприемлемы. Мы солдаты и не просто солдаты. Мы - литовские солдаты, патриоты своей страны. Не забывай об этом, мой дорогой коллега."
  Казис ничего не ответил. Но этот разговор убедил его, что нужно что-то делать, и делать срочно. Он должен был подтолкнуть Реву к крещению как можно скорее.
  Это было исключительно напряженное время, но к счастью для Казиса, другая, военная, сторона его деятельности шла гораздо успешнее. Он не имел ни малейшего представления, каким образом Печюлионис убедил Йодикиса стать его заместителем, но пониженный в должности вождь не сказал ни слова, когда Казис принял на себя его обязанности. Преображение прошло гладко и мирно. Постоянные тренировки также начали приносить плоды: группа солдат под его командованием постепенно превращалась в мощное военное подразделение.
  Тем временем ситуация в Литве обострялась. В начале июня оперативники НКВД активизировались. Им удалось арестовать Витаутаса Булвичюса, главу отделения ФЛА в Вильнюсе, и нескольких его помощников. Эта катастрофа привела ко множеству других. Некоторые из задержанных членов подпольной ячейки в Вильнюсе, не выдержав пыток, раскрыли имена своих товарищей. Затем последовали новые аресты и планам повстанцев был нанесен серьёзный ущерб.
  После этих трагических событий Казис получил приказ перевести свою группу глубоко в лес, к ранее подготовленным укрытиям и дождаться там сигнала от руководства о начале восстания.
  Позже, уже к середине июня, во время одного из своих рейдов НКВД Тельшяя удалось арестовать Брониуса Йодикиса. Заместитель начальника Хаим Пупсас решил лично допросить его. Зная его методы расследования, никто не завидовал Йодикису и никто не ожидал, что он долго продержится. Судьба всего военного подразделения ФЛА Тельшяя висела на волоске.
  Эта, всё более усложняющаяся ситуация, требовала от Казиса твёрдости и решимости, но он был не против, так как дополнительные тревоги отвлекали его внимание от Ревы и связанных с нею проблемами. Как любой человек в форме, он предпочитал иметь дело с простыми задачами вместо того, чтобы копаться в человеческих взаимоотношениях.
  У Ревы были свои проблемы. Они заключались не только и не столько в отказе от религии предков и не во мнениях бабушки и дедушки, которые можно было легко проигнорировать, сколько в обвинениях и жалобах, исходящих от ревнивого Феликса. Откуда у него появилась идея, что они обязательно должны стать мужем и женой? Почему он думал, что имеет право что-то требовать от неё? Она ему ничего не обещала.
  Ссоры между ними стали почти ежедневным. Они сильно влияли на психику, перегруженную нервными заботами, Реву. Это сказывалось и на ее отношения с Казисом, и на ее планы провести лето в подготовке к вступительным экзаменам на факультет аэродинамики Каунасского университета. Но у неё не хватало силы воли прямо заявить Феликсу, что она больше не хочет его видеть. К счастью для Ревы, бабушка Йента заметила её подавленное состояние. Как бы она ни была настроена против отношений Ревы с "уродливым гоем", она также не могла равнодушно смотреть на мучения своей возлюбленной внучки, и, поняв причину её страданий, предложила Реве "надрать обаятельного подонка так, чтобы тот запомнил на всю оставшуюся жизнь".
  Проблема заключалась в том, как подобраться к виновному. Йента не могла просто так, без причины, прийти к нему домой или остановить его на улице и наброситься с угрозами и ругательствами. Ей нужно было найти повод, подходящее место и подходящее время.
  Поэтому, когда она заметила семью Феликса среди отдыхающих на берегу озера Мастис, ей показалось, что данное обстоятельство предоставляет хорошую возможность решить данную проблему,
  "Желаю доброго вечера уважаемой семье Блат", - сказала она, подойдя к их импровизированному столику, - "Добрый, вам вечер и гуд шабес!"
  "Добрый вечер, мадам Хомски", - приветствовал её доктор Блат, - "Мы не отмечаем религиозные праздники, как вы, возможно, знаете. Но вы можете присоединиться к нашему столику. Просто будьте осторожны. Здесь не всё кошерно".
  "Я, безусловно, приму ваше приглашение, понас (сэр) Блат. А как вы, поне (мадам) Блат, как вы себя чувствуете?"
  "Я в полном порядке. Спасибо. А вы, мадам Хомски?"
  Разговор продолжался в таком вот духе и состоял из ничего не значимых, но вежливых замечаний. Ни доктор Блат, ни его жена не хотели показывать свое пренебрежительное отношение к такой необразованной и простецкой женщине, какой была Йента Хомски, и с которой им приходилось общаться только из за дружбы их сына с её внучкой. А та, в свою очередь, не знала, как обратиться к Феликсу, не включив в разговор его родителей. Они бы обязательно спросили о причине её вопросов.
  Всё то время пока они разговаривали, Феликс сидел угрюмым и отстранённым, погружённым в свои собственные мрачные мысли. Он не сказал ни слова - не сказал даже "здравствуйте" в ответ на приветствие мадам Хомски. Его недружелюбное поведение, однако, дало естественный повод для вопроса.
  "Почему вы, мистер Блат-младший, в таком плохом настроении?" - спросила его Йента как можно вежливее.
  Не сказав в ответ ни слова, Феликс встал и молча ушёл. Теперь родителям срочно нужно было объяснить его несоциальное поведение.
  "У нашего сына сегодня утром была мигрень", - извинился за него доктор Блат, - "Таблетки не помогли. Мы привезли его сюда на пикник в надежде, что свежий воздух и лёгкий ветерок облегчат его головную боль. Похоже, они ему тоже не помогли. Пожалуйста, примите наши извинения, миссис Хомски."
  "Его поведение возможно, связана с изменениями в их отношениях с вашей внучкой", - жена доктора Блатa неожиданно вмешалась в разговор, игнорируя гримасы мужа, - "Вы случайно не знаете, мадам Хомски, что происходит?"
  "Вы знаете нашу Реву, мадам Блат. Она замкнутая и чувствительная девушка. Она не делится с нами ни своими взглядами, ни своими переживаниями... Но одна мысль пришла мне сейчас в голову, дорогие мистер и миссис Блат... Может вы хотите поговорить с вашим сыном?"
  "О чём?"
  "Понимаете, я подумала, что, возможно, нашим детям нужен короткий перерыв... Чтобы отдохнуть друг от друга? Иногда молодым людям нужно делать такие вещи."
  "Я не уверена, миссис Хомски, то, что вы предлагаете, - хорошая идея. Мы не можем заставить наших детей делать то, чего они не хотят."
  "Действительно. Всё меняется. В наше время, мадам Блат, никто не спрашивал детей, какого супруга они хотят иметь. Я, например, видела своего мужа, моего шлимазла Йосла, всего только один раз до нашей свадьбы. Мои родители познакомили меня с ним. Вот он, они сказали, твой жених. Такое вот сокровище, сапожник и сын сапожника! Можете вы себе представить!? Но мне повезло. Моя подруга Хася Бежицкая должна была выйти замуж за мужчину, старше её на двадцать пять лет. И прожил он почти до восьмидесяти. Я молюсь, чтобы ему было также хорошо в своей могиле, как было его бедной жена все те тридцать лет, что она была за ним замужем!"
  "Мадам Хомски, вот почему мы не одобряем браки по договорённости", - вставил слово доктор Блат, - "это остатки варварского прошлого и они не должны иметь места в нашем нынешнем прогрессивном обществе."
  "Конечно, конечно, доктор Блат. Но было бы так здорово, если бы наши дети могли пожениться. Как вы думаете, мы с Йослом довольны тем, что происходит сейчас? Разве мы хотим, чтобы Рева встречалась с этим уродливым гоем?"
  "Мадам Хомски, данное слово не имеет места в нашем лексиконе. Не могли бы вы, пожалуйста, в дальнейшем воздержаться от его употребления?"
   Беседа продолжалась в том же духе довольно долго, под аккомпанемент радостно визжащих детей и приглушенного разговора взрослых в атмосфере безмятежного улета и праздничной идиллии. Неясно, к какому соглашению в итоге пришли опекуны Ревы и Феликса, или пришли ли они к какому-либо соглашению вообще, поскольку это не имело никакого значения. У естественного хода истории был свой путь. Среди всех людей, наслаждавшихся чудесным вечером на берегу озера Мастис, вряд ли нашелся бы хоть один, кто мог бы предположить, что это их последний мирный вечер, что менее чем через двенадцать часов нацистская Германия вторгнется в Советский Союз, и их жизнь превратится в невыносимый ад, и что лишь очень немногим из них удастся дожить до конца следующего месяца.
  
  Глава 13
  Полёт из бостонского аэропорта в Израиль длился почти двенадцать часов. У меня было достаточно времени, чтобы обдумать информацию, полученную от Бориса и от чтения исторических документов и мемуаров жителей Тельшяя, которые я нашел в публичной библиотеке Бостона. Я также много размышлял о жизни моей бабушки Ревы и обо всех обстоятельствах, и винил себя за упущенную возможность узнать больше, когда она была еще жива. Я также пытался выяснить, кто был её муж - отец или сын, Пранас или Казис, и что случилось с каждым из них.
  Однако эти умственные упражнения, в сочетании с бессонной ночью, джетлагом, постоянными потугами размять конечности и достаточно частыми турбулентностями, выжали из меня всю энергию, которой и до полета было не так уж много. Я чувствовал себя совершенно измотанным человеком, когда самолёт Boeing 777 наконец приземлился на взлётно-посадочной полосе аэропорта Бен-Гурион, примерно на полпути между Тель-Авивом и Иерусалимом.
   Борис ждал у выхода. Он почти не изменился с тех пор, когда я был в Литве - сохранился как мамонт в антарктическом льду: все тот же косой взгляд, все те же неуклюжие движения и все тот же русский акцент, который так раздражал меня тогда, но почему-то был менее заметен, при разговоре с ним по телефону. Единственным заметным отличием в его внешности была жидкая козлиная бороденка и вязаная тюбетейка на лысой голове.
  Я не знаю, насколько я изменился с нашей последней встречи, но он узнал меня сразу.
  "Привет, босс!" - кричал он, прыгая и размахивая руками позади толпы встречающих, - "Смотри сюда! Я здесь! Эй, босс! Ты меня видишь?"
  Мы обнялись. Это было странно. До этого момента я особенно не думал о нём. Для меня он был практически незнакомцем, с которым я встретился, более-менее, случайно, во время своего короткого пребывания в Литве. Но теперь я чувствовал, что скучал по нему как по близкому человеку. Я был почти уверен, что он точно также думал обо мне. Удивительно, как случайная встреча может превратиться в привязанность, даже если люди находятся в разлуке длительное время и на значительном расстоянии.
  После первых восклицаний вроде "как у тебя дела?", как будто у нас не было времени узнать все это по телефону, Борис объявил, что мы сейчас поедем к нему в город Ариэль.
  "Почему?" Я с недоумением спросил Бориса: "Я забронировал гостиницу в Тель-Авиве."
  "Забудь про нее. Отмени. Ты будешь жить у меня. Моя квартира хоть и не хоромы, как, возможно, ты сам мог бы догадаться, она у меня небольшая, но имеет массу удобств. Главное из них это то, что для тебя она бесплатная. Что может быть лучше? Скажи мне. Завтра мы прямо от меня поедем встречаться с мужиком из Тельшяя."
  Чтобы добраться до пункта назначения, нам необходимо было ехать через Иерусалим, и мы поделили проезд и плату за такси с двумя христианскими паломниками из Южной Африки, направляющимися навестить святые места.
  "Так вдвое дешевле", - заверил меня Борис, - "В Иерусалиме мы пересядем на обычный автобус, который доставит нас прямо к дверям моего дома."
  Похоже, что у Бориса, как и много лет назад, не было водительских прав.
  "У меня проблемы со зрением и с отношением к другим людям", - признался он, - "Эти две проблемы мешают мне получить права, но эта ситуация меня не беспокоит. В Израиле отлично работает общественный транспорт. Правда, многие россияне жалуются на его отсутствие в выходные. К счастью, я не из их числа."
  И он указал на свою тюбетейку.
  Поездка от аэропорта до центрального автовокзала в Иерусалиме заняла у нас почти полтора часа и предоставила нам с Борисом достаточно времени, чтобы узнать о жизни друг друга. От Бориса я, например, услышал, что Сергей, его друг в Литве, недавно скончался.
  "У него был цирроз печени", - мрачно сообщил мне Борис, - "Он слишком много пил. Несчастный он был человек. Особенно когда женился во второй раз. На своей тёте."
  "Тёте?"
  "Ну да. Бывшей жене своего дяди. Помнишь ее? Мы навещали её в Каунасе. Она постоянно изменяла Сергею. Он был закоренелым неудачником. Пусть покоится с миром, хоть и на том свете, но зато хе рядом с тетей. Что ещё? Я всё ещё одинок, если тебе интересно знать о моей личной жизни. Очень сложно в моем зрелом возрасте найти себе родственную душу".
  Борис также рассказал мне, что вот уже шесть лет он живёт в Израиле в небольшой квартирке в поселении Ариэль на Западном берегу.
  "Правительство даёт каждому новому иммигранту финансовый пакет", - объяснил он, - "и я использовал свой, чтобы купить квартиру. Я работаю в Университете Ариэля, босс. Если идти в умеренном темпе, то от моего дома до работы всего десять минут. Очень удобно. И полезно для здоровья. Особенно если нет машины. Каждый день я шагаю туда и обратно. Помимо этих неоспоримых преимуществ, друг мой, недвижимость в Самарии примерно вдвое дешевле, чем в центре страны. Сомневаюсь, что я смог бы позволить себе хоть что-то отдаленно напоминающее мою нынешнюю резиденцию, где-нибудь в Тель-Авиве или Ришон-ле-Ционе".
  "Значит, ты больше не внештатный учёный?" Мне стало любопытно.
  "Нет. В моем возрасте, мой дорогой друг, я могу позволить себе послужить человечеству. Удивлён, да? Плюс, мне нужны деньги, чтобы не умереть с голоду. К тому же моя работа очень интересная и сложная. Я не могу раскрыть тебе ее суть. Это секрет. Могу сказать только, что я работаю над очень важным для Израиля проектом. Но я не скажу, над каким именно. Это связано с противовоздушной обороной."
  "Ты поднял интересную тему, Борис. Ты чувствуешь себя в безопасности, живя здесь, в Израиле?"
  "Естественно. А ты чувствуешь себя сейчас в опасности?"
  "В настоящий момент? Нет, конечно. Но я читаю в газетах и смотрю это по телевизору. CNN, BBC..."
  "О, друг мой, не смотри пропаганду. СМИ показывают лишь преувеличения и ложь. Им нужно шокировать зрителей и читателей. Иначе кто же будет их читать? Богачи любят поплакать по нищим во время перелета на частном самолете, чтобы поужинать в ресторане Maxim's-de-Paris в Париже. Есть ли у нас проблемы? Конечно. Где их нет? Мы не исключение. В других странах это обычно землетрясения, ураганы, цунами... У нас это палестинцы."
  "Но почему ты переехал в Израиль? В страну с таким нестабильным и непредсказуемым будущим? Разве у тебя не была комфортной жизни в Литве?", - я не мог понять причину его привязанности к новой родине, отношение к которой было очевидно по его тираде.
  "Я приехал в Израиль навестить своих дальних родственников шесть лет тому назад... Или семь? В общем, когда я вышел из самолёта, у меня было странное ощущение, будто я вернулся домой. Я никогда раньше не был в Израиле... У тебя когда-нибудь возникало что-нибудь подобное?"
   "Наверное, когда я приезжаю к себе домой в Ньютон..."
  "Вот-вот. Ну, а у меня оно появилось, когда самолет приземлился в Израиле. В Литве у меня такого чувства не было. Я ощутил его здесь, на земле своих предков. Я почувствовал родство с людьми, которые окружали меня и с которыми я был совершенно не знаком и даже не понимал ни одного их слова. Мне, каким-то образом, стали ясны их помыслы, их страхи, мечты и надежды, их решимость построить процветающее общество посреди бесплодной пустыни, несмотря на ненависть соседей и предрассудки их преследователей. Груз многих сотен лет: и несправедливые обвинения, и презрение, резня и клевета все это я вдруг почувствовал на себе. И я сказал: Борис, ты же один из них, ты ведь тоже не такой как другие. А значит - это то место, где тебе суждено найти покой и встретиться один на один со Всемогущим..."
  Откровения Бориса показались мне довольно странными. Но, с другой стороны, он сам был странным типом. Почему странная личность не может проявлять странные эмоции?
  Забавно, но водитель такси, сухощавый мужчина с подстриженными усиками и лицом охотника за головами, разделял, по-видимому, чувства Бориса, одобряя почти каждое его слово.
  Когда мы проезжали мимо остатков сгоревших военных машин, оставленных на обочине шоссе, он решил стать нашим экскурсоводом:
  "Во время войны за независимость", - объяснял он нам, энергично жестикулируя обеими руками для более доходчивого восприятия, - "в 1948 году члены Хаганы (военной организации) доставляли еду в осаждённый город Иерусалим. Иорданские солдаты и палестинцы стреляли по ним с того холма. Прямо там... Видите? Направо, смотрите направо. А вот здесь, прямо перед нами, был самый узкий и самый опасный участок дороги. Взорванные автомобили Хаганы остались нетронутыми. Они должны напоминать людям о тяжелом прошлом."
  Похоже, однако, что и сейчас у вас жизнь непростая, я хотел сказать, но решил промолчать.
  "Обетованная земля", вопреки восторгу моих собеседников, поначалу меня не впечатлила. Несмотря на декабрь, погода здесь стояла жаркая и душная, и расстилавшиеся за окном пейзаж оставлял желать лучшего. Кроме небольшой рощи пальм у входа в аэропорт, всё остальное выглядело сухим, жёлтым, каменным и неуютным. Также не было столь типичных для пейзажей Новой Англии в это время года рождественских украшений.
  Но как только шоссе начало идти вверх нам открылся потрясающий вид. Слева от нас несколько окрашенных в белый цвет домиков, словно стадо козочек, спускались в тенистую долину; в глубине которой извивалась тонкой лентой асфальтовая дорога и высились элегантные минареты, а прямо передо нами, на фоне иудейских гор, я увидел в лучах заходящего солнца очертания золотого города. Сквозь гул шин и двигателя в машину проник далекий звон колоколов. И мне вдруг показалось, что мы, пройдя сквозь толщу лет, попали в совершенно другой мир - мир древних храмов, мудрых пастухов, странников в рваной одежде и ясновидящих пророков.
  "Мы приближаемся к жилищу Бога", - торжественно объявил водитель такси, - "мы поднимаемся к священному городу Иерусалиму".
  Южноафриканские паломники перестали сзади болтать и легкое дуновение воздуха наполнило кабину необъяснимым восторгом.
  "Мы едем в хостел Святого Георгия", - спросил водителя один из паломников, - "Ты знаешь, где он находится?"
  "Конечно, знаю. Он находится в арабской части Иерусалима. Сразу за пределами Старого города. В 1967 году там воевала наша парашютная часть. Несколько моих хороших друзей том районе ушли в мир иной. Как я могу не знать?"
  И он вздохнул.
  "Не могли бы вы отвезти нас туда?" - продолжил спрашивать его паломник.
  "Конечно могу. Это обойдётся вам ещё в сорок шекелей."
  "Сорок? Это слишком много. Почему это так дорого? Мы уже платим тебе шестьдесят, чтобы ты довез нас до Иерусалима. Мы не можем позволить себе ещё сорок. Это слишком много для нас."
  "Ладно. Я предлагаю компромисс: тридцать пять. Вы можете позволить себе тридцать пять?"
  "Нет. Всё ещё слишком дорого."
  "Что вы хотите? Чтобы я отвез вас туда бесплатно?"
  "Мы на святой миссии, друг мой. Наша драгоценная община отправила нас в Иерусалим молиться Всемогущему и просить Его о помощи. Мы в глубоком отчаянии, потому что у нас мало денег."
  "Тогда попроси Бога отвезти вас в хостел. Мне нужны деньги, чтобы прокормить семью."
  Но через несколько секунд, бросив сострадательный взгляд на опечаленных паломников, он мрачно добавил:
  "Это недалеко от автобусной остановки. Возьмите трамвай. Я объясню вам направление."
  "Как далеко этот хостел от автобусной остановки, мой друг?"
  "Э-э... Может, полкилометра. А может, даже меньше."
  "Мой спутник не дойдёт так далеко. У него проблемы с ногой. Он больной человек - он инвалид."
  Водитель пожал плечами, будто хотел сказать: "Я сделал всё, чтобы помочь вам, ребята. Я не могу сделать для вас ничего другого."
  Паломники вернулись к прерванному разговору на своем языке, энергично жестикулируя и время от времени крича друг на друга. Было ясно, что они спорят между собой, что делать дальше.
  "Я заплачу за них", - внезапно сказал Борис, а затем добавил что-то на иврите.
  Я был крайне удивлён неожиданной щедростью Бориса. Я всегда считал его чрезвычайно рассудительным и, одновременно, скупым человеком, не желающим тратить даже одной копейки, если у него была возможность избежать "ненужных расходов". (Я был бы ещё больше удивлён, если бы узнал, что пожертвование тридцати пяти шекелей существенно повлияло на его бюджет.)
  "Мне конечно не стоило этого делать", - признался он мне позже, когда мы ждали наш автобус на центральном автовокзале в Иерусалиме - в этом бойком и шумном месте, переполненном загорелыми юношами и девушками в запылённых военных формах, с огромными рюкзаками за спиной и устрашающими автоматами в руках.
  "Почему?" Я спросил его.
  "Ты разве не заметил булавки на их туниках? Значки пропалестинской организации BDS, которая утверждает, что мы здесь, в Израиле, практикуем апартеид. Водитель такси, вероятно, тоже заметил их. Вот почему он был так недружелюбен с ними. Это отвратительные люди."
  "Тогда зачем ты дал им деньги?"
  "Знаешь, с тех пор как я поселился на Святой земле, я стал более духовным человеком. Возможно, ты мне, не поверишь, но жизнь рядом с Богом влияет на наш разум и душу. Я делаю многое из того, чего раньше не делал. Например, сейчас я занимаюсь изучением религии и уже получил титул: хахам".
  "Что это значит?"
  "Это значит, что я знаю, о чём говорю."
  Я не сомневался, что Борис был убеждён в обладании этим качеством еще задолго до того, как он поселился на Святой земле и увлекся религией.
  "На самом деле я был очень удивлён, Борис, когда услышал, что ты переехал в Израиль. Честно говоря, я даже не знал, что ты еврей."
  "Я им не был. В определённой степени."
  "Что значит? В какой степени?"
  "Я имею в виду, что мой отец был евреем, но не моя мать. Согласно еврейскому закону, только дети еврейской матери могут считаться евреями."
  "Да, да, я слышал об этом. Значит ли это, что для того, чтобы переехать в Израиль, тебе нужно было перейти в иудаизм?"
  "Что значит перейти? Ты не можешь просто так стать евреем, босс. Это чепуха, которую плетут невежественные люди. Никто не может обратить никого в еврея. Ни раввин, ни религиозный суд, который называется "дин", ни один человек в мире. У них нет такой силы. Понимаешь? Только Бог может это сделать. В иудаизме не люди выбирают Бога, а Бог выбрал людей. Замечаешь ли ты разницу? Не люди решают, кому быть евреем, а кому нет. К тому же я уже был евреем по отцу. Конечно, с другой стороны, я не был евреем из-за своей матери."
  "Я запутался, Борис. Так ты еврей или нет?"
  "Всё зависит от того, как на это смотреть. Это еврейский подход к проблемам."
  "Очень замысловатый подход, я бы сказал. Еврейский, как ты правильно выразился. Отец, мать... Я никогда не мог понять кто такие евреи? Мог бы ты объяснить мне менее запутанным способом? Являются ли евреи приверженцами иудаизма и, следовательно, представителями религиозного меньшинства или принадлежат к определённой общей расе или этнической группе? Разные люди говорят разные вещи, и нелегко понять, кто прав, а кто нет."
   "Действительно, этот вопрос может оказаться слишком сложным для тебя. Евреи сформировали свою идентичность задолго до того, как появилось современное понятие религии и этнической принадлежности. В те старые добрые времена эти понятия были неразделимы. Египтяне, например, имели египетскую религию, а вавилоняне - вавилонскую. Ты не нашел бы ни одного вавилонянина, исповедующего египетскую религию. Их просто не было. Для людей с интеллектом ниже среднего такая ситуация представляет собой серьезную проблему. Точно так же, как и для древнего вавилонянина, современные понятия нации и религии показались бы совершенно непостижимыми. Разные времена, друг мой, все-таки три тысячи лет прошло. Израиль, однако, является светской страной и имеет собственные светские законы. По ним, даже если у тебя есть хоть один еврейский дедушка или одна бабушка - ты автоматически имеешь право на израильское гражданство. Причина этого закона не связана с религией. Она отражает нацистскую политику в отношении евреев. Израильское правительство решило, что если человека могли убить за то, что у него был хоть один еврейский дедушка, то он должен быть защищен по той же самой причине. Но тебе не стоит беспокоиться об этих вопросах, босс. Поскольку твоя мать еврейка - ты тоже еврей. Никаких вопросов по этому поводу."
  "А если я не хочу им быть?"
  "От тебя это не зависит, хочешь ты или не хочешь. Ты ничего не можешь с этим сделать - ты еврей."
  "Ладно - Бог выбрал меня. Но зачем? Что я должен делать?"
  "Не знаю, босс. Как и во всех остальных аспектах, у разных людей есть разные взгляды. Еврейские революционеры, например марксисты и анархисты, все те, кто не верит в Бога, считают, что Бог выбрал их для благородной миссии: изменить мир к лучшему. Тикун Олам называется. Или, на лексиконе прогрессивной части человечества - коммунизмом. Но на самом деле - никто не знает."
  "Борис ты же сказал, что ты хахам. Ты должен знать. Если Бог выбрал евреев - то почему Он позволил случиться Холокосту? И вообще, как возможно, что все эти бедствия, несправедливость и страдания постоянно происходят с человечество в целом, и не только с евреями? Почему Бог позволяет их? Почему он не останавливает их?"
   "Можешь быть уверен - я размышлял об этом загадочном явлении. И не пытаясь затмить великих философов прошлого, таких как Платон и Кант, я могу предложить свое взвешенное мнение.
   Послушай, добро и зло - это два неразрывных качества; один не может существовать без другого. Согласен? Для того, чтобы оценить одно из них, нужно обязательно сравнить его с противоположным"
  "Согласен. Ну и что?"
  "Ты помнишь мою теорию универсального сохранения? Позволь мне напомнить ее тебе. Всё, что появляется в одном месте, неизбежно приводит к исчезновению чего-то иного в другом. Общее количество вещества всегда остается прежним. Предположим, что этот принцип выходит за пределы нашего физического мира, за рамки сохранения энергии и импульса, и применим к другим формам реальности, таким как наши социальные отношения, наше видение добродетели, наши моральные ценности... Тогда совокупное количество добра и зла в мире всегда должно оставаться прежним. Это значит, что для того, чтобы что-то хорошее произошло в одном месте, то же количество чего-то плохого должно поразить человечество в другом. Понимаешь? Для сохранения равновесия. Соответственно, можно заключить, что для того, чтобы произошла какая-то добродетель, ей должно предшествовать что-то ужасное."
  "Не слишком оптимистичный у тебя взгляд, Борис. Разве нет способа избежать зла в будущем или, по крайней мере, сделать его менее ужасным, согласно твоей теории?"
  "Учитывая, что понятия "хорошо" и "плохо" строго субъективны", - сказал он, - "и то, что если Холокост воспринимается одними из нас как душераздирающая несправедливость и трагедия, а другими, такими как, скажем, нацистами или исламистами, - как благородная попытка освободить человечество от еврейского ига, то ответ на твой вопрос не так однозначен, как нам хотелось бы иметь."
  "Я не считаю твой ответ исчерпывающим"
  "Ты прав, описанный процесс может показаться скорее "задачей сизифа", бесполезным трудом без цели. Но если представить себе, что Гегель был прав в своём понятии "отрицания отрицания", то можно утверждать, что с каждым новым витком мы поднимаемся выше по нашей духовной лестнице, на новый уровень нашего понимания реальности и, следовательно, к лучшему будущему. Хотя я не уверен, что такая сомнительная точка зрения может увеличить нашу надежду, что в конце концов мы наконец осознаем, что делаем."
  "Твои теории, Борис, довольно удручающие."
  "Я не могу ничем тебе помочь. Природа удручает, а не мои теории. Но позволь задать тебе один простой вопрос, Джин."
  "Давай"
   "Ты когда-нибудь бывал в ситуации, когда рядом с тобой никого не было, например, когда ты был один дома или в совершенно пустом месте, или, может быть, в подвале, окружённый лишь старым хламом, когда вдруг ты почувствовал на себе чей-то взгляд, словно кто-то скрывается где-то там, за твоей спиной, тайно наблюдая за тобой? Ты когда-нибудь испытывал такое жуткое ощущение?"
  "Хм", я не ожидал услышать такой вопрос. "Но допустим, что у меня такое было. Что тогда?"
  "Ты тогда задумывался, кто же может быть этот тайный соглядатай? Или ты просто списал это неприятное ощущение в счет своего раздутого воображения?"
  "Говори"
  "А что, если это вовсе не твоё воображение? А что, если кто-то действительно наблюдал за тобой? Ты когда-нибудь задумывался об этом? Что если благодаря новым, неизвестным нам научным открытиям, используя наши фотографии, любительские фильмы, письма и тому подобное, будущие поколения людей, те, кто будет жить через, скажем, тысячу лет, смогут проникнуть в наше время и видеть нас? И что, если кто-то из далёкого будущего действительно смотрит на нас в эти моменты?"
  "Ты высказываешь какие-то нереалистичные предположения, Борис. Ничего подобного быть не может. Я не верю."
  "Нет? Почему нет? Вопрос в том, как однажды сказал Гамлет - быть или не быть? Как они будут судить о нас? Что ты думаешь? Какими они нас будут видеть? Такими, какие мы есть на самом деле?"
  "Что ты имеешь в виду?"
  "Смотри - мы судим о наших предках по нашим собственным меркам. Ты вот, например, живёшь в более технологически развитую эпоху; ты не знаешь ни войн, ни голода, ни бедствий, учишься жизненному опыту у профессоров в университете или, в лучшем случае, по фильмам и наверняка считаешь, что имеешь право судить о тех, кто жил раньше тебя и даже осуждать их. Разве не так? А как бы ты повел, например, себя в похожих ситуациях? Думаешь, иначе. Что даёт нам право, Джин, судить о людях, живших в том мире, о котором мы не имеем ни малейшего понятия? Боюсь, что наши потомки будут поступать точно так же."
  Это были основные моменты нашего разговора с Борисом в дороге, пока мы ехали на автобусе из Иерусалима в Ариэль.
  Незаметно пробежало время и когда, наконец, мы добрались до места назначения и поднялись в квартиру Бориса, у меня началась сильная головная боль. К тому же я вспомнил, что я не спал почти двадцать четыре часа и сразу почувствовал себя совершенно усталым. Я отказался от предложенного Борисом легкого ужина и чашки чая из ромашки, и уже на последнем издыхании, перед тем как погрузиться в мертвецкий сон, я услышал от него описание человека, с которым мне предстояло завтра встретиться.
  "Да, я чуть было не забыл", - слова Бориса проникали в мое сознание словно продирались сквозь какую-то пелену, - "О мужике, с которым ты собираешься завтра увидеться. До Второй мировой войны он жил в Тельшяе и лично знал обоих твоих предков. Он сам мне все это рассказал. Он познакомился с ними еще задолго до Второй мировой войны. Думаю, он был почти как их личный друг на протяжении многих лет. Потом их разлучили. Он, как еврей, был направлен в гетто..."
  "Хотел бы я знать, как моя бабушка выжила, если она была еврейкой?"
  "Он наверняка расскажет нам. Сам он сначала был в гетто Тельшяя, потом в гетто Каунаса, а в 1944 году, кажется, его перевели в концлагерь Штутгоф. Чудом он пережил так называемый "марш смерти" (не знаю, слышал ли ты о нем) и оказался среди последних 350 выживших заключенных, которых спасли с баржи в гавани датской деревни Клинтхольм Хавн. Это, насколько я знаю, произошло 5 мая 1945 года. Оттуда, при поддержке подпольной еврейской организации Хагана, он попытался переехать в Палестину, но был задержан британскими властями и провёл ещё два года в британском концлагере на Кипре. Бездомный, без родственников и друзей, без вины виноватый. За что его так наградила судьба? Мужик сильно пострадал и, вероятно, до сих пор не полностью оправился. Он выглядит как увядший одуванчик."
  "Имей это в виду", - предупредил меня Борис в конце своей презентации, - "Кроме прошлых цорес, с этим человеком и теперь что-то не так; либо у него рак, либо Паркинсон, либо еще что-то в том же роде"
  "Не волнуйся", - заверил я Бориса, мои глаза были уже наполовину закрыты, - "Я постоянно имею дело с мамой. Я знаю, как обращаться со стариками. Кстати, как его зовут? Ты мне не сказал. Знаешь ли ты его имя?"
  "Да, конечно", я все знаю- ответил мне Борис, заглянув в свою записную книжку, и произнес: "Его зовут Феликс, Феликс Блат."
  
  Глава 14
  Феликс Блат покинул пикник в лесу Райнай ранним вечером 21 июня 1941 года, решив раз и навсегда уладить отношения с Ревой. Он льстил себя надеждой, что не все еще потеряно, что возможно, его инстинкты обманывают его и она равнодушна к этому смазливому литовскому летчику, и что все проблемы между ним и ею просто недоразумение, и откровенный разговор между ними может привести к восстановлению прежней близости.
  После безуспешных поисков в нескольких местах он наконец нашёл Реву в квартире её бабушки и дедушки по материнской линии. Она удивилась, увидев Феликса у входа в дом. Выражение на ее лице было таким, словно его неожиданный визит угрожал помешать чему-то гораздо более важному.
  Мягко, но решительно она попыталась убедить его покинуть помещение и отложить разговор на более поздний срок.
   "Мой дорогой Феликс", - говорила она с напускной доброжелательностью, - "Давай поговорим об этом в следующем месяце. Ты не против? Скоро мне предстоят вступительные экзамены в Каунасский университет. Я должна к ним хорошо подготовиться. И сейчас я не могу думать ни о чём другом."
  "Но..."
  "Нет, Феликс, никаких, но. Пожалуйста, дай мне закончить то, что я начала. Это моя давняя мечта. Посмотри, сколько материала мне нужно изучить."
  Она указала ему на стопку книг на столе - руководства по физике, аэронавтике, математике... Затем, бросив взгляд на Феликса и увидев его мрачное лицо, она добавила уже более примирительным тоном:
  "Ну, хорошо, хорошо, если ты так хочешь... Я действительно... Но, если ты очень хочешь... Подожди хотя бы до завтра. Хорошо? Я тебе обещаю завтра поговорить. В воскресенье. Приходи примерно в это же время, я буду ждать тебя дома. Я буду знать больше..."
  Но "завтра" так никогда и не состоялось. Всего через несколько часов после их разговора немецкие самолеты пролетели над мирно дремлющими жителями Тельшяя, неся в своих чревах смертоносный груз. И началась новая, ужасная глава в истории Литвы.
  Почти одновременно с наступающими войсками вермахта литовские повстанцы подняли восстание, и к 26 июня, когда немецкие части появились на окраинах города, он уже было в их руках.
  В тот же день восторженные толпы литовцев заполнили главную улицу города встречая своих освободителям. Кто-то танцевал, кто-то пел патриотические песни, кто-то выкрикивал лозунги, кто-то бросал цветы в проезжающие немецкие машины.
  "Nach osten!" - орали из проезжающих конных повозок и грузовиков, улыбающиеся немецкие солдаты.
  Настроение было радостным и праздничным; люди веселились как могли. Только евреи отсутствовали в местах всеобщего ликования. Попрятавшись по своим домам, они сидели за запертыми дверьми, испуганные и беззащитные в ожидании надвигающейся катастрофы.
  К ночи среди жителей города начали распространяться слухи об ужасной резне литовских патриотов учиненной отступающими войсками Красной Армии.
  Недавно освободившийся из заключения Брониус Йодикис, ставший главой городской военной администрации, начал расследование. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы обвинить в этом преступлении всю еврейскую общину. В своей поздней ночной речи по радио он заявил, что только что задержанный в лесу Райнай отец Ревы, заместитель директора местного подразделения НКВД Хаим Пупсас, признал вину своих соплеменников.
  На следующий день на центральной площади Тургаус поспешно соорудили виселицу и ближе к вечеру бывший борец за равенство и братство между народами был повешен под аплодисменты сотен зрителей. И пока его тело всё ещё извивалось в судорогах на верёвке, собравшиеся бурно аплодировали и пели песни под аккомпанемент аккордеона.
  В тоже время, на значительном расстоянии от жизнерадостной толпы, стояли в молчании напуганные евреи Тельшяя, вынужденные быть свидетелями казни по специальному приказу военной администрации. Среди них отсутствовала только Рева Пупсас. Казис Шимкус сделал все возможное чтобы избавить ее созерцания позорной смерти отца.
  По окончании жуткого зрелища Брониус Йодикис из случайно набранных в городе евреев сколотил спонтанную бригаду могильщиков, дал им лопаты и привёз на место, учиненной НКВД, резни, чтобы они эксгумировали трупы.
  Один из узников, аккуратно побритый мужчина средних лет в котелке и элегантном сером костюме, попытался возражать. Он размахивал американским паспортом и заявлял, что никто не имеет права обращаться с ним таким образом, потому как США - нейтральная страна, а он - гражданин этой страны, а также потому что подобные действия противоречат международным нормам и конвенциям и т. д. и т. п. Йодикис не дал ему закончить свою тираду; он выстрелил мужчине прямо в лицо и оставил корчившееся в судорогах тело на обочине дороги.
  Решительные действия литовского командира оказали огромное влияние на остальных членов команды. С этого момента никто больше не осмеливался ему перечить. Заключённые послушно выкопали тела убитых литовских пленных, помыли их, расцеловали (по приказу Йодикиса), а затем послушно улеглись в опустевшие могилы, чтобы помощникам Йодикиса было сподручно расстреливать их с близкого расстояния.
  "Мы отомстим каждому преступнику, каждому большевику и каждому предателю литовского народа!" - торжественно заявил Йодикис по окончании резни. Он вручил каждому участнику карательной акции бутылку водки в награду за отлично выполненную работу.
   Эксгумированные тела литовских патриотов были перезахоронены на главном кладбище города с почестями героев. Епископ Стаугайтис произнёс трогательную надгробную речь, обвинив в их преждевременной смерти советскую оккупацию и "садистских приспешников большевиков". Затем родственники и друзья возложили венки и цветы на могилы, а отряд повстанцев дал салют из трёх залпов.
  В последующие дни в городе произошли серьезные изменения. Немецкие оккупанты начали укреплять свою власть, постепенно заменяя лидеров литовского восстания собственными бюрократами.
  Вначале евреи вздохнули с облегчением. Они надеялись, что новая администрация будет к ним менее сурова. И снова они ошиблись.
  Первый, изданный нацистами, приказ требовал от евреев сделать жёлтую шестиконечную звезду и прикрепить её к одежде - одну спереди, а другую сзади. Евреям разрешалось появляться на публике только с этим клеймом позора; им было запрещено ходить по тротуарам, требовалось снимать головные уборы и кланяться при виде проходящих немцев, им запрещалось торговать и нанимать литовских рабочих. В постановлении содержалось предупреждение, что все нарушители этих правил будут строго наказаны.
  Это была не пустая угроза, и жители Тельшяя вскоре смогли убедиться в педантичной точности немецкого командования. Всемирно известный хирург, доктор Блат, решил совершить свой обычный утренний моцион проигнорировав предписание оккупационных властей, во-первых, потому что он не разделял их мнение о своей принадлежности к группе людей под названием "евреи", а во-вторых, потому что считал данное постановление посягательством на его честь и достоинство. Один из жителей города, случайно встретивший его на улице, сообщил немецким властям о вопиющем нарушении установленных правил. Доктор Блат был немедленно арестован и приговорён к тридцати ударам плетью.
  Наказание было приведено к исполнению в тот же день, на центральной площади, на глазах у публики. Палач, бывший пилот Альфонсас Свилас, поставил осужденного на колени, сжал его шею между бёдер, стащил с него штаны и выпорол, визжащего как свинья, всемирно известного врача кожаным ремнём. Поскольку в начале процедуры господин Блат отказался считать удары, он получил их лишнее количество и чуть не скончался на месте. Его жена и сын Феликс были вынуждены нести его домой на руках, потому что он не мог двигаться сам.
  В свете быстро ухудшающейся ситуации евреи решили действовать более решительно и собрали делегацию, состоявшую из самых влиятельных членов общины, возглавляемую бывшим директором ешивы, раввином Авраамом Блохом и обратились к епископу Стаугайтису с просьбой о защите.
  Епископ внимательно выслушал их жалобы, поразмышлял секунд пятнадцать-двадцать, а затем объявил свой вердикт:
  "Вы, евреи, все это заслужили, приведя большевиков в Литву."
  После такого ответа стало ясно, что будущая безопасность еврейских жителей оставляет желать лучшего. Их положение продолжало быстро ухудшаться.
  Уже на следующий день евреям города было велено переселиться в имение знаменитого литовского оперного певца Кипраса Петраускаса. Его участок находился на самом краю города, рядом с лесом Райнай, отделённый от других районов небольшим ручьём. Условия внутри усадьбы были ужасными. Она состояла из пары обветшалых амбаров и одного ранчо, которое предполагалось быть для певца летней дачей, и в которую он никогда в жизни не заглядывал.
  Внутри здания люди были стиснуты как сельдь в бочке - помещение было слишком маленьким даже для половины из них. Еды не хватало; удобств не было. Во дворе стоял один единственный покосившийся туалет, водопровод отсутствовал, не было средств для приготовления пищи и не было столовых принадлежностей. Домашние животные, коровы и свиньи, жили в лучших условиях.
  Как только новые жильцы прибыли на место назначения, нацисты приказали передать им все ценные вещи, включая обручальные кольца, украшения, золотые и серебряные религиозные артефакты. Хотя большинство напуганных людей подчинились приказу, немногие всё же рискнули и спрятали часть этих предметов. Были и те, кто в поисках еды ослушался ещё больше и сбежал из лагеря в город. Эти смельчаки попытались использовать свои прежние деловые связи с местными литовцами для закупки необходимых продуктов и в нескольких случаях им это удалось. Они и не подозревали, что все эти, дружелюбные на вид, партнеры, уже разграбили их дома, присвоив мебель и другие вещи, а в некоторых случаях поселились в них, получив заверения оккупационных властей, что евреи никогда не вернутся.
  Появление свежей еды в лагере положительно повлияло на настроение узников и вселило в их сердца надежду. Но ненадолго.
  15 июля 1941 года вошёл в летопись как один из самых кровавых дней в истории еврейской общины Тельшяя. В этот день большинство мужчин (всего более тысячи) были методично расстреляно в лесу Райнай. Их выстраивали в колонны по 30-40 человек, подводили ко рву, приказывали раздеться, столкнуть тела ранее погибших, и самим лечь прямо на них. Все они были похоронены в том же рве, кто-то мёртвым, а кто-то еще живым, недалеко от места, где три недели назад советские НКВД убили семьдесят шесть литовских патриотов. Лишь немногим евреям удалось избежать этой участи.
  Среди счастливчиков были доктор Блат и его сын Феликс.
  Бронюс Йодикис, назначенный немецкими властями начальником полиции Тельшяй и, в данном случае, командиром расстрельной команды, по неизвестной причине решил сохранить жизнь пожилому Блату. Он приказал своим людям запереть его в шкафу и не разглашать его местонахождение.
  Младшего Блата спас Казис Шимкус.
   Поскольку Казис знал немецкий язык, лидеры литовского восстания назначили его офицером связи с местным начальником гестапо майором Францем Лехталером. И когда тот приехал в имение Райнай, чтобы проверить готовность полицейского отряда к выполнению порученного задания, он привёз с собой своего литовского переводчика.
  Почти сразу же Шимкус заметил среди приговорённых к смерти своего старого соперника Феликса. Несчастный парень был отобран в первую партию мужчин, выбранных для расстрела. Без малейшего колебания Шимкус указал на него своему начальнику.
  "Герр офицер", - сказал он, - "я помню, вы как-то говорили мне, что любите классическую музыку. Особенно Листа. Вот всемирно известный пианист Феликс Блат. Вы слышали о нём?"
  "Хм. Нет, не помню. Такого имени я не слышал."
  "Неудивительно - война. Он стал знаменитым совсем недавно - за последние полтора, два года. Хотите послушать, как он играет?"
  Лехталер подозвал Феликса.
  "Еврей", - сказал он ему, тыкая пальцем в грудь, и Казис перевёл его слова на литовский, - "я слышал, что ты отличный пианист. Покажи мне свои таланты."
  Феликс покорно опустил голову.
  "Что ты можешь сыграть из Листа?" Лехталер продолжал допрашивать испуганного молодого человека: "Знаешь ли ты его шедевр "La lugubre gondola"?"
   Феликс снова опустил голову.
  "Grok kaip nekadа ne groei savo gyvenima", - посоветовал Казис своему бывшему сопернику ("Играй так, как никогда не играл в жизни").
  В гостиной стоял красивый рояль - подарок оперному певцу от литовского правительства. Его подарили на один из дней его рождения, и, по сути, это была единственная мебель в доме. Использовалась она как кровать для маленьких детей и младенцев, которым не нашлось место для сна на полу. Рояль был ужасно расстроен, так как многие годы им никто не пользовался. Однако у Феликса не было другого выбора. И он играл так, как никогда раньше.
  "Очень подходящая музыка для нашего случая", - заключил Лехталер, наблюдая за усилиями Феликса. И приказал ему играть дальше: "Ты хороший пианист, еврей. И ты очень помогаешь нашему делу."
  И пока одна за другой группы уготовленных для смерти людей собирались для отправки на место казни, мелодия завораживающей музыки заглушала хаотичные хлопки отдаленных выстрелов.
  К полудню, однако, Лехталер устал от бесплатного развлечения. Он подошёл к Феликсу и сказал:
  "Согласен - ты действительно очень хороший музыкант, еврей. Было бы большой несправедливостью по отношению к цивилизованному миру лишить его такого выдающегося таланта, как ты. Я не могу это допустить."
  Он кивнул Казису: "Переведи!"
  А затем, повернувшись к Йодикису, приказал: "Отруби ему пальцы."
  Шимкус остановился на середине перевода.
  Увидев замешательство переводчика, Лехталер кивнул Йодикису. Тот тоже немного замешкался, ведь такая откровенная жестокость была новинкой даже для него; и все еще неуверенный, правильно ли он понял желание своего боса, взял за запястье левую руку Феликса, прижал её к клавишам пианино, снова взглянул на Лехталера, ища окончательного одобрения, а затем тяжелым ножом мясника отсек Феликсу три средних пальца.
  Нечеловеческий, разрывающий сердце, крик застыл в воздухе. Феликс выдернул руку, схватил её другой рукой и побежал в дальний угол комнаты, воя и стеная, как раненое животное. Следы крови отметили его путь.
  Все присутствующие в комнате наблюдали за этим жутким зрелищем в немом изумлении. Все кроме Лехталера. В качестве режиссёра и главного актёра он был единственным кто сохранял самообладание.
  "Отправьте его со следующей партией", - приказал он Йодикису и обернулся, показывая, что закончил свою миссию.
  Однако Феликс продолжал быть счастливчиком. Пополудни, потрясенная ужасом расправы, Мать-Природа вмешалась в человеческую деятельность и разрешилась дикой, доселе неизведанной в этой части планеты, бурей. Небо стало черным и зловещим, прогремело оглушительным громом, блеснуло яркими молниями, и проливной дождь обрушился на жертв и на их убийц. В таких условиях расстреливать людей стало несподручно, и было решено перенести казнь остальных на следующий день. Измотанные нервным напряжением литовские полицейские отправились в местную пивную, чтобы залить стресс водкой и пивом, а евреи провели свою последнюю ночь на земле в скорби и молитвах.
  В отчаянии они читали мидраш Элех Эзкера - историю десяти мучеников, записанную во II веке н.э. и обычно предназначенную для святого дня Йом Киппур. В словах этого древнего произведения они надеялись найти силы, чтобы выдержать свое собственное мученичество:
  "Этих мучеников я помню", говорится в начале поэмы.
  И дальше:
  "Злые люди проглотили нас, как не испеченный пирог, потому что во времена Цезаря не было лекарства [отсрочки] более целебного чем лицезреть смерть обречённых на смерть. Глава идолопоклонников, наполненный злобой, призвал десять великих учёных, понимающих Закон и все его тонкости, и сказал им: "вы должны нести вину за грехи отцов ваших".
  Он прочитал вслух: "Если кто-то похищает человека и продаёт его, если его найдут в его руках, его казнят."
  А потом спросил: "Кто были отцы ваши, которые продали своего брата Исмаилитам за пару обуви? Вы должны принять закон Божий на себя, ибо со времён ваших отцов не было никого подобного вам."
  И тогда злой тиран приказал убить их. Первыми были схвачены великие в Израиле: раввин Ишмаэль, первосвященник, и раббан Шимон бен Гамлиэль, глава Высшего суда. "Сначала отрубите мне голову", - умолял рабби Ишмаэль, а Рабан Шимон бен Гамлиэль просил: "Пусть меня убьют первым, чтобы я не видел смерти того, кто служит Богу." Злая змея бросила жребий, и он выпал на раввина Шимона. И когда ему отрубили голову, Р' Ишмаэль поднял её и заплакал над ней горьким голосом, как шофар был его звук: "Как может такой язык, который так жадно повторял словам Торы, лизать теперь пыль?"
  И пока он плакал над головой, дрожа от горя всем своим телом, дочь злого тирана, услышала его стоны, подошла к нему и, увидев его красоту, воспылала к нему страстью и попросила отца, пощадить его. Но злой тиран отказался. "Тогда сорви кожу с лица его", - попросила она, и отец согласился.
  Достигнув места Тфилина, издал рабби Ишмаэль горький крик Создателю души своей.
  И ангелы горько воскликнули: "Это ли награда для Торы Всемогущего Бога, Творца света? Посмотри, как враг богохульствует над Твоим великим и величественным Именем, как презирает и высмеивает слова Торы."
  И голос с небес ответил: "Если я услышу ещё один звук, я превращу мир в ничто, в изначальную пустоту я верну его, ибо вот Мой указ: примите его же вы, все те, кто любит Тору, предшествовавшую творению, на две тысячи лет"
  И великие сыны еврейского народа были жестоко убиты. Убиты были те, кто проводил долгие часы в синагоге; те, кто был наполнен мицвот, как гранат, наполнен семенами, как углы алтаря наполнены кровью.
  И тогда привели раввина Акиву, который подробно объяснил палачам святое писание. И они сняли ему кожу железными гребнями.
  А потом злодей приказал привести раввина Хананью бен Традьона из школы, и они сожгли его на костре из зеленого кустарника. На грудь ему наложили слои мокрой шерсти, чтобы продлить ему мучение; и огонь поглотил эту шерсть вместе со Свитком Торы, в который был завернут великий мученик.
  Скорбите о них, ведь по значимым делам их кровь пролилась. Чтобы освятить Имя Божье, они пожертвовали своими жизнями. Помните о них, о тех, кто пожертвовал собой.
  Наши угнетатели истребляли нас и довольствовались деликатесами. Они пытали нас, они хотели, чтобы мы отвергли заповеди. Они сказали: "Дом Яакова - это огонь, а дом Йосефа - это пламя" Но пока горит соломинка, можно потушить огонь. О, Вечный Бог! сокруши их высокомерие и приблизь день их гибели. Всё это случилось с нами, и мы повторяем это снова. Мы изливаем [свои] сердца горя и депрессии. Услышь нас, о Всемогущий, Милосердный и Милостивый."
  Это были последние слова людей, запертых в импровизированном концлагере Тельшяя, ожидающих своей очереди быть убитыми, виновных в том, что родились не у "тех" родителей.
  Было что-то непостижимое разуму в их тоскливом стенании, в их скорбных молитвах, в их гнетущим, как само изгнание, стоне, легком и невесомом, как шелест осенних листьев, невразумительным, как бормотание пещерного человека, бросающем вызов самому понятию рассудка, как утопические теории идеалистов. Обычный человеческий интеллект не в состоянии объяснить это явление. Возможно, будущие психологи и социальные работники, с помощью новых инструментов и открытий, более умные и образованные, чем участники этой развернувшейся драмы, смогут когда-нибудь осмыслить их поступки. Может быть...
  В ту же ночь Феликс решил сделать что-то противоположное тому, что делали остальные заключенные: он решил жить. Любой ценой.
  Перед самым рассветом, все еще охая от боли, он бежал из лагеря, оставив позади себя обречённых на смерть родственников и друзей, бежал в ближайший лес, еще не зная, как он выживет. Ему было всё равно, что случится с его раненой рукой, где и как он сможет получить еду и воду, где будет спать и как он переживет предстоящую зиму без теплой одежды. Он не думал даже о Реве. Желание выжить затмило ему все остальное.
  Он больше так никогда и не увидел своих родителей и не знал, что его мать прожила ещё целых шесть месяцев, пока её не убили вместе с другими женщинами Тельшяй в декабре 1941 года.
   Его отец прожил ещё дольше. Он скитался по разным местам и жил в разных условиях, постоянно удивляясь причине, по которым Бронюс Йодикис сохранил ему жизнь. Ответ на этот вопрос он узнал только перед своей смертью.
  Во время пребывания в качестве единственного представителя мужского пола в гетто Тельшяя он был занят изуродованием женских лиц в главном зале "синагоги портных", импровизированном под операционную комнату. Спрос на его опыт в пластической хирургии резко возрос с момента, когда литовские крестьяне попросили немецкие власти выделить несколько еврейских женщин для сбора урожая на полях. Помимо эксплуатации бедных девушек, как рабынь, некоторые из которых были ещё подростками, они постоянно и беспощадно насиловали их, часто даже в присутствии своих собственных жён. Несчастные женщины надеялись, что, выставив себя уродинами, они смогут отпугнуть похотливых хищников. Позже, уже находясь в Израиле, Феликс встречал некоторых из этих обезображенных женщин, тех немногих счастливчиков, которым удалось вырваться из ада. Он и не подозревал, что они были последними пациентами его отца.
   Феликс мог считать и себя исключительно удачливым человеком. После трёх дней блужданий по лесу, голодный и измотанный, он встретил лесника, имя которого он потом никак не мог вспомнить. Жена этого лесника когда-то была пациенткой его матери. В самом деле, он мог встретить кого-то другого - полицейского, немца или даже менее сострадательного литовца. Но он встретил старого лесника. И этот старый лесник помнил Феликса с тех времён, когда тот был ещё маленьким мальчиком, и пожалел его.
  Он привёл Феликса к себе домой, начал залечивать его раны народными средствами, кормил и прятал его почти четыре месяца. Только в начале ноября ситуация изменилась. Однажды ночью лесник пришёл домой очень поздно и поведал Феликсу, что у него только что был разговор с начальником полиции мистером Йодикисом, который сообщил, что немцы собираются использовать его дом как базу для поиска беглых евреев. Это означало, что у Феликса не оставалось иного выхода, кроме как покинуть комфортное убежище. И как можно скорее.
  После долгого и кропотливого обсуждения они оба пришли к выводу, что для Феликса нет лучшей альтернативы в плане его безопасности, чем попасть в большое гетто со множеством евреев. Там у него был более высокий шанс слиться с толпой и выжить, чем бродить по лесу в поисках сострадательных литовцев, особенно учитывая то, что у него не было ценных вещей коими он мог бы заплатить за тот огромный риск, на который этот человек был бы готов решиться.
  Рассматривались два гетто: Каунасское и Шауляйское. Шауляй был гораздо ближе. С другой стороны, зять лесника владел небольшой фермой в районе Бабтай, и каждую субботу ездил в Каунас продавать свою продукцию на местном рынке.
  Эта ситуация имела два ключевых преимущества. Во-первых, часовые на контрольно-пропускных пунктах знали этого человека достаточно хорошо, чтобы пропускать его без проверки в напряженные часы утреннего движения. Во-вторых, его путь на рынок проходил вдоль забора гетто и у Феликса был хороший шанс незаметно проникнуть внутрь.
  Ввиду этих соображений они выбрали гетто Каунаса. Лесник сделал для Феликса деревянный ящик, похожий на гроб. В ящик вместе с Феликсом он положил ужасно вонючий труп лисы, который он нашел недавно в лесу. Если бы кто-то спросил его, что внутри ящика, он мог бы ответить, что это тело его племянника, погибшего в бою против советских партизан, и он везет его к его родителям в Бабтай.
  Дорога от дома лесника до фермы его зятя в Ситкунай заняла два дня. Ночь путники провели в лесу недалеко от Расейняй, заснув у потухшего костра. На следующий день они прибыли в пункт назначения, совершенно измотанные. После первых двух часов езды Феликс привык к вони, исходившей от мертвого животного, и она его больше не беспокоила, но мороз и особенно невозможность двинуться сводили его с ума. Он не мог представить себе, как он сможет выдержать ещё один день такой пытки. К счастью, когда он пересел в повозку зятя лесника, чтобы завершить путь, ему больше не пришлось пользоваться гробом; заговорщики просто уложили его под мешками с картошкой.
  Вначале зять отказывался подвозить Феликса, беспокоясь о собственной безопасности и других неприятных последствиях. Он даже предложил передать беглеца полиции. Однако, после короткого разговора, лесник сумел его переубедить.
  "Ты прав", - сказал он, - "риск высок, я с тобой совершенно согласен. Но не будь таким недальновидным, сын мой. Представь себе, что ситуация изменится и жаждущие крови большевики победят немцев и вернутся в нашу страну. Ты помнишь, сколько бед они натворили всего лишь полгода назад? Они будут еще более жестокими чем были. Если это случиться, то наш еврей будет для нас самой лучшей защитой. Я уверен, что овчинка стоит выделки, как говорили когда-то наши старики. Риск не так велик, как те выгоды, которые он может принести."
  Целая книга, вероятно, понадобилась бы, чтобы описать все те мучения, которые выпали на долю Феликса во время его опасного путешествия из одной тюрьмы в другую (ведь и подвал, и гетто были на самом деле тюрьмы); чтобы описать все мысли, которые он передумал лежа в тесном, вонючем и холодном гробу. Когда же он наконец достиг своей цели и попал в гетто, ему пришлось столкнуться со множеством других испытаний: найти себе жильё, еду, тёплую одежду...
  Но, как часто повторяет Борис, нет худа без добра. Из своих страданий, Феликса усвоил важную деталь, которая помогла ему в дальнейшем. Он понял, что для того, "чтобы спасти свою жизнь, она должна быть важна не только для него, но ещё больше для того, кто ею владеет.
  И с первых же дней в каунасском гетто он приложил максимум усилий, чтобы использовать полученный опыт себе на пользу.
  Еще раз он обнаружил, что может считать себя счастливчиком, потому что всего за несколько дней до его прибытия в гетто нацисты устроили крупнейшую резню на тот момент: они собрали тысячи несчастных стариков, больных и инвалидов и заставили их пройти много километров пешком к месту своей гибели и быть похороненными во рве рядом с девятым фортом. Нацистам нужно было ликвидировать так называемое "маленькое гетто" - еврейский анклав на другой стороне улицы Панерю - и избавиться от как можно большего количества "бесполезного материала".
  После "бури" наступило затишье, хаотичная и неустанная охота за человеческими жизнями временно прекратилась, и лишь только изредка немцы хватали отдельных "нарушителей порядка", чтобы публично повесить их в назидание другим на телефонных столбах на центральной площади.
  Развернувшаяся ситуация сыграла на руку Феликсу.
  Он обратился в местный Юденрат (Юденрат был еврейским советом в гетто во время Второй мировой войны. Термин по-немецки означает "еврейский совет".) и подал заявку на работу в полиции.
  Одним из членов совета ответственным за полицию был человек по имени Мозес Копельман. Он был осторожной персоной и сначала колебался. Он не знал, кто такой этот Феликс, как он попал в гетто, почему он никогда раньше не встречал этого парня и тому подобное. Феликс мог быть информатором, стукачем, которого гестапо направило шпионить за ним или, что ещё хуже, коммунистом-партизаном. Помимо этих сомнений, мистер Копельман опасался, что изуродованная левая рука новобранца может помешать его будущим обязанностям.
   Только после того, как Феликс объяснил, что он еврей из города Тельшяй и что он прятался в подвале, чтобы избежать недавних облав, подозрения Копельмана немного уменьшились. И поскольку претендентов на позорную должность полицейского было не так уж много, инвалидность Феликса не имела большого значения, и вскорости он был представлен начальнику полиции Хаиму Левинасу и официально зачислен в эту печально известную организацию.
  Он получил полицейскую фуражку, повязку и резиновую дубинку и прошел краткосрочную тренировку, которая заключалась, главным образом, в том, чтобы научиться безоговорочно выполнять нацистские приказы, независимо от того, насколько они были жестоки или глупы, а затем безжалостно и решительно претворять их в жизнь против своих же соплеменников-евреев. Феликсу необходимо было забыть все те моральные принципы, которыми его пичкали с детства, оставить их для тех, кто жил по другую сторону от колючей проволоки. Мир внутри гетто был особенным, иррациональным и неестественным и, с точки зрения постороннего наблюдателя, возможно, даже непостижимым; он требовал от узников, перевернутых наизнанку и извращённых норм и правил. Кроме того, никто не знал, как долго могут продлиться эти условия: может быть день, может год, а может быть и целый век. это обстоятельство Феликс должен был учитывать, планируя свою будущую жизнь. Он хотел увидеть конец кошмара, вне зависимости от его продолжительности. (И он был убежден, что такой конец обязательно наступит). Это была одна из главных причин, почему он хотел жить.
  Учитывая все эти факторы, попасть в полицию гетто было лишь первым шагом. Феликс понимал, что служить нацистам в качестве одного из нескольких десятков коллаборационистов будет недостаточно. Ему нужно было сделать что-то большее, чтобы доказать свою полезность.
  Тем временем жизнь продолжалась. Весной, когда птицы вдруг вспомнили о тех песнях, которые они пели прошлым летом, и капли тающего снега пробудили в сердцах людей надежду на перемены, Феликс заметил, что некоторые из его коллег начали оставаться в ешиве Слободке, преобразованной нацистами в полицейский участок, до поздней ночи. Он заинтересовался данным обстоятельством, сделал несколько запросов и выяснил, что это бывшие музыканты, пытающиеся организовать оркестр.
  Новый друг Феликса из полицейского отряда, Изик Гринберг, рассказал ему, что вскоре после образования гетто, в августе 1941 года, немцы провели специальную "акцию", в результате которой были расстреляны 534 самых влиятельных и образованных представителя еврейской общины. После этого многие музыканты боялись публично заявлять о себе как о профессионалах. Юденрат (еврейский совет) пришёл к выводу, что лучший способ защитить их - это сделать их полицейскими. Вот почему эти мирные и преимущественно миролюбивые индивидуумы оказались в этой гнусной организации.
  Однако к весне 1942 года, когда нацистские облавы временно прекратились, совет постановил, что теперь будет безопасно обратиться за разрешением к немецким властям о создании оркестра. И после короткой задержки их просьба была удовлетворена.
  Феликсу снова повезло. Он связался с концертмейстером Александром Штупелем, который отправил его на аттестацию к дирижеру оркестра Михаэлю Лео Хофмеклеру. Сначала экзаменатор с подозрением смотрел на обезображенную левую руку Феликса, но, когда пианист доказал ему, что он достаточно хорошо играет, несмотря на свою инвалидность, его приняли в оркестр, и вскоре он начал участвовать в его репетициях.
  Данное обстоятельство ознаменовала начало относительно приятного времени для Феликса. Он полностью погрузился в своё любимое дело, и оно помогло ему забыть все те страдания и болезненные испытания, которые выпали на его долю, дало ему передышку от бремени мучительных мыслей и воспоминаний.
  Летние дни пролетели быстро, и накануне самого важного еврейского праздника Йом-Кипур оркестр дал свой первый концерт, начав его с минуты молчания, за которым последовала прекрасная мелодия "Коль Нидре" - молитвы открытия богослужения. И хотя многие жители гетто считали такие концерты неуместными в период скорби и траура, а самые набожные из них - даже как осквернением ешивы, поскольку оркестр проводил репетиции внутри неё, концерты продолжались еще более года, доставляя удовольствие и радость остальным жителям гетто. Оказывается, даже в самых ужасных условиях, когда люди не являются хозяевами своей судьбы и пребывают во власти зла, они всё равно находят в себе решимость отделиться от животных, сохранить частичку человечности. И Феликс гордился тем, что был одним из дарителей.
   Однако вскоре произошли три не связанных между собой (или, возможно, как раз наоборот, связанные?) события, которые сильно повлияли на мышление и судьбу Феликса.
  Первое из них произошло ближе к концу 1942 года у ворот в гетто на улице Крищукайчио. Ворота охраняли несколько еврейских полицейских под присмотром литовских или немецких офицеров. Основной обязанностью охранников был досмотр рабочих, возвращавшихся с мест рабского труда за пределами гетто, и предотвращение проноса запрещенных предметов. Наказания для преступников были крайне суровыми - вплоть до смертной казни, в зависимости от характера предметов, которые они пытались пронести. (Заключённые обычно получали их в обмен на домашнюю утварь).
  Во время одной из своих смен в роли "охранника" Феликс заметил в очереди красивую молодую женщину. Но не черты ее лица, а её необычное поведению, привлекли его внимание - она ерзала, переступая с ноги на ногу, нервно поворачивала голову, смотрела в разные стороны, одновременно стараясь избегать чьего-либо прямого взгляда, и вела себя так, будто стояла на иголках. Из своего наблюдения Феликс сделал вывод, что она собирается пронести в гетто нечто запретное. В руках она держала длинную тяжёлую сумку.
  Пока он раздумывал, как ему поступить - уведомить немецкого офицера о её необычном поведении или проигнорировать, девушка, по-видимому, сделала выбор. Решительно выйдя из очереди, она быстро подошла к начальнику еврейской полиции у ворот Танхуму Аронштаму и сказала ему на идише:
  "Ich been zeier treif" (Я очень некошерная)
  Реакция Танхума была мгновенной. Он начал кричать на нее, пинать ее ногами и бить кулаками, грубо при этом ругаясь, одновременно проталкивая её через ворота. Немецкий офицер громко хохотал. Ему было забавно видеть, как один еврей колотит другого. И никто не проверил её сумку. Но внимательный взгляд Феликс отметил, что форма ее сумки сильно напоминала футляр для винтовки, который он видел в когда-то в доме лесника.
  "Возможно ли, что она пронесла оружие?" - подумал он. - "А что, если внутри гетто существует какая-то группа заговорщиков? А что, если она готовится к восстанию? Что тогда будет с ним? Несомненно, в таком случае нацисты убьют всех заключённых."
  Эта мысль продолжала тревожить его все время, пока он пытался понять, как справиться с ситуацией, если его опасения оправдаются.
  С нарастающим беспокойством он замечал, что поведение некоторых других его коллег - полицейских, тех, кто не участвовал в оркестре, также значительно изменилось. Если раньше они собирались вечерами в полицейском участке, чтобы поговорить о женщинах, одежде или деньгах..., выпить несладкий чай напополам с водкой, изъятой у контрабандистов, то теперь, похоже, они были заняты совсем другими вещами. Выглядело так, будто они решили заняться физическими упражнениями или тренироваться для какого-то спортивного мероприятия.
  Заинтригованный и слегка обеспокоенный их поведением, Феликс как-то осведомился у Ицика, и тот ему поведал, что в полицейский участок недавно явился незнакомец и предложил обучить их японской борьбе "голыми руками", "Джиу Джитсу". Уроки проходили по вечерам, вдали от любопытных глаз, поскольку не были санкционированы немецкой администрацией и, следовательно, официально считались незаконными. В связи с чем разумно было не распространять эту информацию. Имя инструктора - мистер Циммерман. Он приехал из Германии. Он не говорил ни по-литовски, ни на идише. Но общаться с ним было несложно из-за сходства между идишем и немецким языком.
  "Хочет ли Феликс присоединиться к группе?" спросил в конце своего объяснения Ицик.
  Вначале Феликс не проявил желания принимать приглашение друга. Зачем? Он был слишком занят оркестром и не видел смысла тратить силы и время на бесполезные занятия. Кроме того, самооборона не оправдывала его прежних опасений и, следовательно, не заслуживала дальнейшего расследования.
  Несколько дней спустя он увидел издалека загадочного инструктора. Хотя фигура и походка незнакомца показались ему знакомыми, он не придавал особого значения своему наблюдению.
  Однако в последующие недели относительное спокойствие гетто и иллюзия, что худшее уже позади, были разрушены чередой арестов бездетных мужчин и женщин. Эти несчастные люди были отправлены в Латвию, чтобы выполнять какую-то работу в аэропорту Риги. Нацисты обещали им скорейшее возвращение, но после череды предыдущих обманов и лжи никто им больше не верил и пытался скрыться от депортации. Этот случай разрушил чувство неуязвимости у полицейских гетто, потому что некоторые их товарищи оказались в группе жертв, когда нацисты не сумели добыть необходимое количество заключённых.
  Эти события заставили Феликса вернуться к Ицику и попросить его о обещанном. Не то чтобы он был уверен, что японский рестлинг может спасти его от нацистской жестокости, но считал, что более тесные отношения с коллегами-полицейскими (настоящими, а не музыкантами) могут дать ему подсказку о надвигающейся опасности и новые идеи о том, как её избежать. Он не хотел упускать такую возможность.
  К его удивлению, на этот раз его друг был не таким благосклонным, как первый раз. Он пообещал обсудить просьбу Феликса с начальником полиции Левинасом. Ничего больше.
  Только после встречи со своим начальником Феликс понял, насколько серьёзна ситуация. Упражнения по борьбе использовались как дымовая завеса, чтобы скрыть истинную цель собраний. На самом деле, полицейские изучали основы военного искусства и обращение с огнестрельным оружием. Но ещё большим сюрпризом для него стала встреча с загадочным инструктором.
   Немецкий еврей по фамилии Циммерман был очень похож на старого соперника Феликса - Казиса Шимкуса! Сходство было поразительным. Хотя одет он был в лохмотья, имел густую, растрёпанную бороду, а лицо было обвисшим и морщинистым, но все его манеры, жесты и голос были несомненно Шимкуса. Единственными людьми, которых Феликс когда-либо встречал в жизни, и которые были похожи друг на друга в той же степени, были братья Гутманы.
  Долгое время оба, и Феликс и Циммерман, стояли, уставившись друг на друга широко раскрытыми глазами, как две завороженные кошки, пока наконец Феликс, оправляясь от первоначального шока, не спросил незнакомца на литовском:
  "Это ты, Казис?"
  "Он не говорит по-литовски", - ответил за него Ицик, и повторил вопрос на идише:
  "Это ты, Казис?"
  Но поскольку мистер Циммерман проигнорировал и его вопрос, Ицик решил прояснить ситуацию.
  "Мистер Циммерман не говорит по-литовски", - объяснил он Феликсу, - "говори с ним на идише. Возможно, он поймёт. А кто этот Казис, о котором ты его расспрашивал?"
  "Неважно", - сказал Феликс.
  И хотя он всё ещё был ошеломлён призрачным видением и дезориентирован, он уже принял решение. Действительно, он слышал истории о "двойниках", которых выдавали за важных политических деятелей, чтобы защитить их от убийства, а также о близнецах, разлучённых при рождении, и другие подобные истории. Возможно, это был один из таких редких случаев. Однако если этот человек действительно был Казисом и по какой-то причине пытался скрыть свою личность, то причина его скрытности должна быть значительной и зловещей. И как каплям дождя нужна всего лишь одна маленькая капля, чтобы превратиться в лужу, точно так же эта неожиданная встреча превратила разношёрстные мысли Феликса прошлых месяцев в твёрдое убеждение. Даже поток воспоминаний, вызванный появлением незнакомца и вернувший почти забытый образ Ревы, не остановил Феликса от задуманной цели. Он чувствовал, не осознанно, но интуитивно, что судьба даёт ему ещё один шанс выжить. И он не хотел его упустить.
  Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, он спокойно закончил урок, научившись пользоваться пистолетом и чистить его, а затем терпеливо ждал своей очереди по охране ворот гетто в конце следующего месяца.
  Во время дежурства он тайком подошёл к немецкому офицеру и попросил у него разрешения поговорить с начальством. Он сказал, что обладает очень важной информацией о незаконной подпольной деятельности в гетто.
  Начальник гестапо лично допрашивал Феликса. Он велел ему написать имена полицейских, которые были членами подпольной ячейки. Феликс скрыл имя своего друга Ицика Гринберга. Тем не менее, Ицик вместе с другими тридцатью восемью полицейскими, включая командира Левинаса, был арестован, подвергнут пыткам и затем казнён в девятом форте за отказ сотрудничать с нацистскими властями. И вместе с ними погиб загадочный господин Циммерман, а вместе с ним - тайна его происхождения.
  
  Глава15
   Я хотел многое узнать у мистера Блата о своих предках. Кто был, например, моим дедом - Пранас или Казис? Каким человеком он был? Действительно ли он служил нацистам? Почему такая мешанина имен? Как бабушка Рева сумела выжить во время войны? И многое другое, у меня была целая масса вопросов.
   Вот чего я не знал, и о чем я узнал лишь намного позже, так это о существовании господина Циммермана. Это имя всплыло только во время нашего разговора, но с тех пор оно не давало мне покоя. Был или не был загадочный господин Циммерман Казисом Шимкусом?
  Мне показалось довольно странным, что существует некая параллель между моим собственным опытом и рассказом мистера Блата, то, что точно такая же "головоломка-близнец", очень похожая на мою, приключилась и с ним. Как так могло произойти? Что это за наваждение такое? Что это за колдовство, злое провидение, которое неустанно преследует меня?
  После разговора с мистером Блатом я понял, насколько пророчески прозвучали слова Бориса, которыми он разбудил меня после моего изнурительного перелета из Америки и долгой поездки по земле Израиля.
  "Вставай, милорд", - сказал он, тормоша меня ранним утром - "вас ждут великие дела".
  И, действительно, они меня ждали.
  Борис жил на втором этаже небольшого двухэтажного здания, похожего на испанскую гасиенду, с резными украшениями и просторным фойе. Его жилище состояло из двух крохотных комнат и винтовой лестницы ведущей из квартиры непосредственно на крышу. Там, прямо над его квартирой, стояла бочка солнечного водонагревателя. Борис переоборудовал ее под кофейный столик: положил сверху кусок фанеры, накрыл ее красочной клеёнкой, рядом поставил два складных стула и пользовался ею для завтраков под открытым небом. Несмотря на незатейливую меблировку и определенные неудобства, вид отсюда был потрясающим: за аккуратно разграниченными прямоугольниками сельскохозяйственных полей, за оранжевыми крышами частных домиков, дорогами и апельсиновыми садами, можно было разглядеть смутные очертания небоскребов крупного мегаполиса, а за ними, синюю гладь Средиземного моря
  "Это Тель-Авив", - уточнил, заметив мой взгляд, Борис, - "Если идти отсюда по прямой, то до него не больше тридцати километров. До 1967 года иорданцы стреляли по городу отсюда."
  Напоминание о стрельбе, войне и всяких трагедиях в такое чудесное утро как-то не вязалось, казалось неестественным, оторванным от реальности, каким является, например, фантастический мир вампиров и ведьм, существующий за пределами нашей повседневной жизни, в сказках и фантазиях. Небо над нами было ярко-голубым, солнце теплым и жизнерадостным и, хотя день обещал быть знойным, воздух все еще сохранял ночную прохладу и пьянил как вино.
  И я подумал: почему, с какой стати, люди беспрерывно убивают друг друга? Неужели им не хочется вместо того, чтобы кого-то убивать и умирать самим, посидеть, как я, на чьей-нибудь крыше, или на веранде, или, в конце концов, на пляже у моря, наслаждаясь мягким солнечным теплом и вкусным завтраком? Неужели воевать лучше? Н-да, человек - это загадочное существо.
   Завтрак Бориса, кстати говоря, который он описал мне как "типично израильский", состоял из разнообразных, мелко нарезанных, овощей, щедро политых оливковым маслом и немножко бальзамным уксусом, а также крепкого турецкого кофе под названием "ботц": любопытной смеси капли горячей воды и тонны кофеина. Но он идеально справился со своей задачей, и я встал из-за импровизированного стола, чувствуя себя полностью отдохнувшим, воодушевленным и готовым к грядущим открытиям.
  Борис, однако, не спешил. Приятная обстановка и комфортная погода ввели его в философское настроение, и он начал рассуждать в своем привычном стиле об отстраненных от реальности вопросах.
  "Понимаешь ли ты, Джин", - лениво сказал он мне, - "что животные инстинкты (и я не включаю из числа животных категорию людей) нельзя объяснить генетикой?"
  Я признался, что никогда не задумывался об этом вопросе, особенно под таким углом.
  "О каких именно инстинктах ты говоришь?" Я спросил его, не подумавши: "Можешь ли ты быть точнее?"
  "О любых. Допустим, об инстинкте самосохранения."
  "Что же с ним не так?"
  "Обрати внимание, мой друг, я говорю не о рефлексах. Это две разные вещи. Рефлекс - это ответ на телесный стимул. Понимаешь? А инстинкт самосохранения только предполагает, что определенное событие может произойти когда-то там, в будущем. Например, потенциальная жертва испытывает страх при появлении хищника, даже если тот не нападает на нее. Он каким-то образом понимает, что его жизнь находится в опасности и он может скоро погибнуть, если не отреагирует незамедлительно, не понимая при этом разницу между жизнью и смертью. Это ментальное явление. Посмотри на муху - она взлетает после того, как ты на нее замахнешься. Почему это так происходит?"
  "Должно быть, она чувствует движение воздуха."
  "Верно. Но она взлетает не потому, что чувствует это движение, а потому, что каким-то образом осознает, что это легкое движение воздуха может прервать ее жизнь. Она не понимает, что она живое существо, но каким-то образом осознаёт, что ее жизнь в опасности. Странно это, не правда ли?"
  "Не знаю..."
  "Смотри, хотя инстинкт - это не рефлекс, он, как и рефлекс, является бессознательным явлением. По крайней мере, для простых организмов. Иначе нам пришлось бы признать, что эти неразвитые существа обладают разумом, как люди. Инстинкты и подсознание должны быть одним и тем же. Но если это ментальное явление, то как оно попадает к тем примитивным животным, у которых нет мозгов?"
  "Генетически, думаю. Через гены."
  "Как гены могут создавать разум, дорогой Джин? Даже подсознательно. Я думаю, это связано с тем, что мы живем в четырехмерном пространстве."
  "Что?"
  "Согласно теории относительности Эйнштейна, наша Вселенная четырехмерна: у неё есть длина, ширина и высота, плюс четвертое измерение - время..."
  "Я слышал об этом..."
  "Все телесные существа существуют во всех четырёх измерениях. Однако разум не занимает физического пространства. Это значит, что для его существования он должен находиться только в четвёртом измерении. Похоже, что Платон мог быть прав. С гибелью живого организма телесные существа исчезают, но разум, поскольку он не существует в пространстве, скорее всего, продолжает..."
  "Послушай, Борис, разве нам не нужно куда-то ехать? Чтобы узнать о моём дедушке."
  "Не волнуйся, босс. Скоро кое-кто приедет и отвезет нас в Иерусалим. Это гораздо быстрее и удобнее, чем тащиться туда на автобусе. Лучше ответь на мой вопрос."
  "На какой вопрос?"
  "Об инстинктах. Почему мы, люди, воспринимаем инстинкт самосохранения в негативном свете и прославляем тех, кто способен его преодолеть? Мы называем это качество "храбростью" или "мужеством". А тех, кто не может преодолеть, мы называем трусами. Почему? Почему желание человека сохранить свою жизнь ценой чего-то другого приобретает негативную окраску по шкале наших моральных ценностей? Почему, согласно широко распространенному мнению, в мире существуют вещи, которые люди должны ставить выше своей жизни?"
  "Не знаю. Я никогда не задумывался об этом. Почему это тебя так волнуют?"
  "Возможно, потому что процесс познания должен приносить удовольствие не только философам, но и любому сапиенсу, каким бы малым ни был его умственный потенциал. Аристотель однажды высказал такую вот мысль. Ты с ним согласен?"
  О, как знакомы были мне рассуждения Бориса! Как отчетливо они напомнили мне наше времяпровождение в Литве. Возможно, с тех пор утекло много воды и на лице Бориса появилось больше морщин, возможно даже, что улучшился его английский, но вот его самоуверенность и спесь остались прежними. Ах если бы он только знал, как раздражают его лекции!
   К моему счастью, я упустил случай дослушать их до конца, поскольку в комнату вошла его подруга - обворожительная блондинка средних лет по имени Ривка. После краткого представления и нескольких предварительных замечаний она объявила, что отвезет нас в Иерусалим.
  Наблюдая за её стройной фигурой и изящными жестами, я поймал себя на мысли, что меня всегда поражало, что женщины находят в таких мужиках, как Борис, при его невысоком росте, косом взгляде, уродливом лице и пустом кошельке? Действительно, женское сердце - это тайна.
   Ривка оказалась отменным водителем. Она гнала на своём новеньком красном BMW 550 по извилистым сельским дорогам и узким улицам Иерусалима, как на гонках "Формулы-1", и не предоставила нам возможности что-либо обсудить. Борис пытался, правда, рассказать вкратце биографию мистера Блата, но я его слушал невнимательно, больше беспокоясь о своей безопасности и задаваясь вопросом, куда девалась израильская полиция, неужели она вся гоняется за коварными террористами позабыв о своих обязанностях в отношении нарушений правил уличного движения.
  Ривка высадила нас в центре города, у здания под названием "Русский книжный магазин" рядом с рынком "Махане Йехуда", поцеловала Бориса в обе щеки, помахала нам белоснежной ручкой и вонзила своей БМВ в кучу озлобленно сигналящих машин, пройдя сквозь них как нож сквозь масло.
  "Вот это женщина!", - сказал Борис, с тоской глядя на дым, оставленный выхлопной трубой её машины, - "Где мои семнадцать лет? Скажи мне, Джин. Как я могу их вернуть?"
  Поскольку на поставленный вопрос у меня не было ответа, мы двинулись к зданию.
  Когда мы были уже у входной двери, Борис внезапно остановил меня: "Тебе повезло, Джин. Я говорил тебе об этом не раз, не так ли?"
  "В чем именно мне повезло?"
  "Как, в чем? Эх Джин, Джин... У тебя семья, жена, дети, и вот еще мужик этот нашелся..."
  Борис вздохнул: "Кстати, чтобы не забыть - он не говорит по-английски. Но ты не волнуйся, я переведу. К тому же у него замедленная реакция. Придется терпеть. Он пережил немецкую оккупацию и многое другое. Просто непонятно, как он вообще выжил."
   "Клуб Литваков" арендовал нишу в дальнем конце книжного магазина, рядом с туалетом. Человек, с которым я должен был встретиться, уже ждал нас, сидя в широком плюшевом кресле, и читал газету на иврите.
  Увидев меня, он незамедлительно поднялся и сделал несколько шагов мне навстречу. Старый и немощный, с дрожащими руками и сиплым, еле слышимым голосом, +он выглядел тяжелобольным человеком, приближающимся к концу своей жизни. Я заметил, что у него не хватает трёх пальцев на левой руке.
  Он представился как Феликс Блат, а затем добавил несколько предложений на иврите.
  "Мистер Блат сказал, что слышал о Реве от некоторых своих соотечественников, которые приехали в Израиль после 1970 года. Они рассказали ему, что она пережила Холокост и родила ребёнка. Ему было любопытно, как он может выглядеть", - перевёл Борис его слова, - "но он никак не ожидал, что он будет выглядеть так, как ты."
  "Что за чушь твой мистер Блат мелет? Как я должен был, по его мнению, выглядеть?", - подумал я с раздражением.
  По-видимому, старый хрыч страдает маниакальной деменцией, решил я. И начал сомневаться насчет пользы от нашего дальнейшего разговора.
  Высказав своё мнение о моём облике, старик вернулся на свой стул, даже не дожидаясь моего ответа.
  "Здравствуйте, сэр", - поборов захлестнувшие меня эмоции, сказал я ему, - "Меня зовут Джин. Для меня большая честь встретиться и говорить с вами. Но я не сын Ревы. Я её внук. Я слышал о вас, сэр, от Бориса. Он сказал мне, что вы знали моих бабушку и дедушку и хотели поделиться со мной некоторыми деталями их биографий..."
  "Понас калба лиетувишкай?" (Сэр говорит по-литовски?) Мистер Блат перебил меня.
  "Нет", - сказал Борис, мешая три языка, - "Isai amerikonas. Ху ло медабеир."
  Такое начало нашего разговора не обещало ничего хорошего. Осознав это обстоятельство, Борис взял на себя инициативу. Сначала он очень долго говорил с мистером Блатом, пытаясь понять основную суть его вопросов, и только потом повернулся ко мне:
  "Мистер Блат хотел бы узнать побольше о твоей бабушке", - сказал он наконец, - "какой ты её помнишь, сколько у неё было детей, где они, как она попала в США и когда и сколько ей было лет в когда она умерла? Он был бы признателен, если бы ты предоставил ему четкий и подробный отчёт."
  "Моя мама была единственным ребёнком", - сказал я. - "Сейчас она живёт в США, в доме престарелых. Я очень мало знал бабушку Реву. К сожалению. Большую часть времени в Советском Союзе я провел с другими бабушкой и дедушкой, по отцовской линии. К тому же, я тогда был совсем маленьким и мало что помню. Бабушка Рева умерла вскоре после нашего приезда в США в 1978 году. Я знаю больше о её сводном брате Лиаме. Если мистер Блат хочет, я могу рассказать ему о нём".
  "Мистер Блат не знает человека по имени Лиам", - перевёл Борис на английский слова старика, - "И ему не интересно ничего о нем знать. Он спрашивает, есть ли у тебя фотографии бабушки."
  Я достал из рюкзака коллекцию фотографий, заблаговременно одолженные у мамы, и показал их мистеру Блату.
  Он внимательно осмотрел их, тратя на каждую по несколько минут. Окончив свой осмотр, он вернул их мне, за исключением одной.
  Фотография, которую он продолжал держать в руках, изображала бабушку Реву, весёлую жизнерадостную девушку в нарядном праздничном платье. Рядом с ней стоял незнакомый мне мужчина.
  Я понял, что мистер Блат хочет оставить эту фотографию у себя. Неохотно, с тяжёлым сердцем, но все же я кивнул ему. Мне не хотелось расстраивать старика.
  Удачно, однако, но его просьба предоставила мне возможность самому начать задавать вопросы. Я подготовил их заранее и теперь начал с первого, который пришел мне в голову:
  "Насколько хорошо мистер Блат знал мою бабушку?", спросил я, "Как близко он был знаком с нею? Они были друзьями?"
  "Он знал её довольно хорошо", - перевел Борис ответ мистера Блата, - "Рева была его девушкой какое-то время".
  "Правда?" Я был крайне удивлён. Мне никогда не приходило в голову, что моя сварливая и старая бабушка могла иметь когда то влюбленных в нее парней: "И как долго?"
  "Пока Казис Шимкус не стал её парнем."
  "Ах вот оно что! Значит, это всё-таки был Казис, а не Пранас?!"
  Мистер Блат не понял моего замечания, и я переключился на следующий вопрос:
  "Мистер Блат хорошо знал Казиса Шимкуса?"
  Этот вопрос был на самом деле первым в моём списке, но я не хотел задавать его в начале нашего разговора.
  Да, мистер Блат знал его довольно хорошо - таков был ответ. До войны они встречались много раз, но из-за Ревы большинство встреч приводили к враждебным столкновениям. Мистер Блат теперь сожалеет о них.
  "Слышал ли он имя Пранас Шимкус?" Я перебил спикера.
  Конечно, слышал. Пранас был отцом Казиса. Но какое он имеет отношение к нашему разговору?
  Ну да, конечно. Борис правильно подумал. Непонятной оставалась лишь причина, по которой бабушка Рева решила заявить, что её мужем был Пранас, а не Казис. Зачем она это сделала? Мистер Блат не имел ни малейшего понятия и, похоже, мое замечание его только разозлило, введя в недоумение и помешав ему сказать то, что он хотел.
  Однако после короткой паузы и последующего недовольного ворчания он вернулся к прерванному повествованию. Когда он был в Каунасском гетто у него произошла одна любопытная встреча. Он встретил чудаковатого мужчину из Германии по имени господин Циммерман, который был поразительно похож на Казиса Шимкуса, почти как его брат-близнец. Но, насколько мистер Блат знал, у Шимкуса не было ни братьев и ни сестёр. Циммерман был одним из лидеров подполья в гетто. Впоследствии он был арестован гестапо, допрошен с пристрастием и казнен.
  "Кто же тогда был этот мистер Циммерман, если он не был братом Шимкуса?" я спросил у мистера Блата: "Неужели он на самом деле был похож на Казиса Шимкуса, как две капли воды? Может быть, это был сам Шимкус? Переодетый? Нет? Для конспирации. У вас есть какая-нибудь догадка?"
  Нет, у мистера Блата не было ни догадки, ни ответа. У него были лишь смутные воспоминания о событиях, произошедших много-много лет назад - начиная с побега с места казни в лесу Райнай и до встречи с господином Циммерманом в здании полиции гетто.
  Вскоре, озадаченный моими вопросами, он сам, в какой-то момент, начал сомневаться в правдивости собственного рассказа, и забрезжившая было надежда, что мой дед был не презренным нацистским преступником, а героическим бойцом сопротивления, осознавшим в конце концов на чьей стороне, он должен сражаться, угасла быстрее, чем появилась.
  Несколько раз Борис задерживался с переводом, то ли потому, что был не уверен, стоит ли ему переводить, то ли потому, что сомневался правильно ли он понял рассказчика, а то ли потому, что не соглашался с ним. Мне трудно было угадать какой из этих двух вариантов верен. Лишь позже Борис объяснил мне, почему он колебался, и что именно в рассказе мистера Блата показалось ему сомнительными или, возможно, даже надуманным.
  В любом случае, откровения мистера Блата не слишком помогли нам разобраться с нашим ребусом. Если уж на то пошло, то они сделали загадку еще более загадочной, вызвав больше вопросов, чем дав ответов. Например, я всё ещё не мог понять, кто был человек, которого мама называла отцом: Пранас Шимкус, Казис Шимкус или кто-то совершенно иной? И кто, в таком случае был человек в Австралии, которого обнаружило бюро Визенталя? И был ли он вообще? И откуда взялся мистер Циммерман, если он действительно существовал? Была ли какая-то связь между всеми этими людьми и событиями?
  Ко всей этой неразберихе можно добавить еще и то, что повествование мистера Блата содержало множество элементов, недоступных для нашего рассмотрения. Например, мы не могли знать, какие именно факты своей биографии мистер Блат упустил, либо намеренно, либо из-за пробелов в памяти, и не рассказал, скажем, чем же закончилась его встреча с господином Циммерманом в полицейском управлении гетто. Недостаток информации без сомнения исказил общую картину и, скорее всего, привёл нас к кое-каким неправильным выводам.
  И возможно интуитивно догадываясь, а возможно по какой-то другой причине, Борис неожиданно повернулся ко мне и воспользовавшись тем, что мистер Блат не знал английского, спросил:
  "Тебе не кажется странным, Джин, что он даже и не пытался выяснить личность мистера Циммермана? Обычно люди так не поступают. Как ты считаешь?"
  И я должен был согласиться, что некоторые детали рассказа мистера Блата, мягко говоря, противоречили здравому смыслу. Возможно ли, что он просто их выдумал?
  "Интересно, не придумал ли он всю эту историю", - сказал Борис, словно читая мои мысли, - "может быть, даже бессознательно."
  "Почему?"
  "Чтобы оправдать себя."
  "В чем?"
  "Ты помнишь, как мы недавно у меня дома осуждали человеческие инстинкты, такие как инстинкт самосохранения?" - спросил Борис.
  "Ну, помню. К чему ты это клонишь?"
  "Мне кажется..."
  Мистер Блат, который во время нашего разговора с Борисом внимательно изучал подаренную мною фотографию, внезапно перебил моего друга. Его лицо выражало крайнее любопытство.
  "Мистер Блат хочет знать", - перевёл его слова Борис, - "Знаешь ли ты человека на фотографии, которую ты ему подарил?"
  Все то время пока Борис переводил, мистер Блат продолжал говорить не останавливаясь. Борис еле поспевал за ним.
  "Он также хочет знать", - добавлял мой друг, - "Стал ли он (этот человек) мужем Ревы?"
  "Нет", - твердо ответил я, - "Казис Шимкус был её мужем и моим дедом. Я не знаю человека на фотографии."
  Старый Блат как-то странно взглянул на меня, а затем, повернувшись к Борису, сказал ему что-то на иврите. Лицо у Бориса вытянулось как груша.
  "Ло, ло", - сказал он господину Блату, - "Я покажу вам господина Шимкуса"
  "Что? Что он сказал?" Я нетерпеливо дергал Бориса, видя какой эффект произвели на него слова Блата.
  "Ерунда", - ответил мне Борис, - "Он мелет чушь."
  "Но что? Что он говорит?"
  "Он говорит, что человек на фотографии, которую ты ему дал и есть Казис Шимкус."
  "Что!? Не может этого быть!"
  "Он сказал - что да."
  "Кто же тогда на моей фотографии? Пранас Шимкус?".
  "У тебя она с собой?"
  "Ну, конечно."
  "Дай ее сюда! Я хочу ему показать!"
  Я вынул из кармана пиджака фотографию мужчины в нацистской форме и подал её мистеру Блату. И как только старик бросил на него взгляд, его лицо искривилось в ехидной усмешке. Он вернул мне фотографию и покачал головой:
  "Зе ло Казис Шимкус.", сказал он, "Вело Пранас Шимкус."
  "Это ни один из Шимкусов", - перевёл его слова Борис, а затем, даже не дожидаясь моего ответа, сам спросил мистера Блата:
  "Ми зе? Ата йодея?" (Кто это? Вы его знаете?)
  Удивительно, но я понял суть их разговора, хотя не знал ни одного ивритского слова и ждал ответа старика с таким же нетерпением и тревогой, с какими, находящийся в ремиссии больной раком ждёт результатов анализа. И даже еще до того, как Борис перевёл мне точные слова мистера Блата, я уже знал его ответ:
  "Да, я знаю. Это Брониус Йодикис"
  
  Глава 16
  Согласно документам, найденным в литовских архивах, НКВД арестовал Бронюса Йодикиса 16 июня и освободил его вместе с несколькими другими задержанными пять дней спустя, 21 июня, всего за день до гитлеровского вторжения в Советский Союз. В тот же день один из его старых друзей заметил своего бывшего начальника на улицах Тельшяя и препроводил его в новое убежище повстанцев в лесу Райнай, куда Казис Шимкус благоразумно перевел свой отряд, как только советская секретная полиция начала арестовывать членов подполья. Это было мудрым решением. Вскорости, 20 июня, на прежнее место группы прибыл крупный отряд НКВД. Несолоно хлебавши, они ушли, и Шимкус взял на себя заслугу за спасение своих бойцов.
   Внезапное появление Йодикиса в военном лагере сорвало планы Казиса. В тот день он договорился с Ревой встретиться в доме её бабушки и дедушки, воспользовавшись тем, что старики будут наслаждаться летней погодой на пикнике. Он хотел обсудить с ней несколько важных вопросов, касающихся их взаимных отношений.
  Уже какое-то время Казис стал замечать признаки того, что скоро произойдет нечто очень важное. Два дня назад он получил приказ начать последние приготовления к надвигающемуся восстанию. Он понимал, что это не пустые слова. Немецкая армия, скорее всего, уже сосредоточилась на советской границе, готовая к смертоносному рывку. Казис был чрезвычайно занят распределением задач между каждым из своих подразделений, проведением разведки и проверкой готовности бойцов. У него было мало времени на посторонние дела, на то, что могло бы отвлечь его от прямых обязанностей. Но ситуация с Ревой требовала разрешения.
  Прошло две недели с тех пор, как Рева подала документы на авиационной факультет Каунасского университета. Она надеялась, что диплом инженера поможет ей в будущем поступить в школу авиаторов, которая, как правило, неохотно принимала женщин-абитуриентов. Казис тщетно пытался убедить её в обратном, объяснить, что сейчас не время для детских шалостей. Рева не хотела его слушать. Она упрямо отказывалась замечать проблемы, нависшие на горизонте. По-видимому, это было основной причиной, по которой она медлила с обращением в христианство и откладывала свой брак. В семнадцать лет, всего за на несколько месяцев до совершеннолетия, она просила Казиса чуть-чуть подождать, хотя его дальний родственник, епископ Стаугайтис, учитывая чрезвычайные обстоятельства, соглашался обойти закон.
  С другой стороны, Казис не был уверен, будет ли брак с ней правильным шагом. Вероятность того, что он погибнет в предстоящем бою, была довольно высока, и он не хотел оставлять молодую женщину вдовой.
  Он планировал обсудить все эти вопросы во время встречи с Ревой, но неожиданное появление Йодикиса заставило его поменять планы. Теперь Казис должен был сделать перестановки в каждом из подразделений и назначить Брониуса командиром одного из них. Только что выпущенный из тюрьмы Йодикис обладал наилучшими знаниями в отношении планировки и внутренней структуры этого заведения, знал местоположение департаментов, знал в лицо многих тюремщиков и руководящих работников. Было логично поручить именно ему возглавить атаку на это зловещее место. Главной задачей должно было стать освобождение политических заключённых, содержащихся под стражей и арест их мучителей.
  Разочарование Казиса тем, что встретиться с Ревой ему так и не удалось, оказалось оправданным. На следующее утро вермахт начал крупномасштабное наступление на Советский Союз. Одновременно началось долгожданное литовское восстание. Хотя приказ бригаде Шимкуса включиться в боевые действия был получен только через два дня, 24 июня, у Казиса не было возможности связаться с Ревой. В те первые напряженные дни войны повстанцы - укрывшись в лесу Райнай - с нетерпением ждали сигнала к вступлению. Они с тревогой слушали новости, переживали из-за происходящего и строили догадки о причинах отсрочки приказа.
  Причина задержки так и не была им объяснена. Она могла быть связана с неожиданными препятствиями, ошибками начальства или, возможно, с неисправностью оборудования, но так или иначе приказ действовать был в конце концов получен по радио, и, воодушевленные возможностью внести лепту в общее дело, повстанцы начали атаку.
  Их наступление шло гладко, следуя тщательно продуманному плану Шимкуса. К полудню партизаны захватили все главные здания города - мэрию, штаб-квартиру коммунистической партии, почту, полицию и радиостанции. Бойцы Красная Армии почти не сопротивлялись. В большинстве случаев военнослужащие либо бежали, побросав оружие, либо сдавались в плен без боя. Отряд Йодикиса был единственным подразделением, столкнувшимся с ожесточенным сопротивлением - с группой пограничников, защищавших тюрьму НКВД. Когда к концу дня партизаны сумели вытеснить их и занять помещение, они никого там не нашли: охранники, заключенные и надзиратели - все исчезли.
  Разгневанный Йодикис приказал бойцам обыскать все близлежащие здания. Особое внимание он требовал уделить еврейскому району за площадью Тургос и в скором времени начали прибывать первые пленные: то были бывшие тюремные охранники, местные члены коммунистической партии, политические активисты и солдаты Красной Армии. Их всех поместили в те же самые камеры, в которых ранее находились противники советского режима.
  Наступившая ночь притормозила активность повстанцев, но с рассветом она возобновилась с удвоенной силой. Отдохнувший Йодикис лично допрашивал задержанных; их душераздирающие крики были слышны даже на улице, за стенами тюрьмы. Нужно было найти то место, куда оперативники НКВД отправили своих пленников, и Йодикис намеревался использовать все имеющиеся у него средства для достижения этой цели.
  К полудню его полномочия расширились. Когда передовые части вермахта начали прибывать в город, Шимкус, в связи с хорошим знанием немецкого языка, взял на себя роль связного между повстанцами и командованием вермахта и назначил Йодикиса на свое место. Новая должность дала Бронюсу возможность сформировать временный трибунал. В задачу этой наспех созданной правовой организации входил суд над предполагаемыми военными преступниками, обвиняемыми в преступлениях против литовского народа. Главным судьёй Йодикис назначил самого себя.
  Процессы были быстрыми и безжалостными. Большинство подозреваемых были признаны виновными за считанные минуты, и все, без исключения, были приговорены к смертной казни.
  Поздно ночью Йодикису доставили крупный улов: его бывшего соседа и заместителя начальника местного отделения НКВД, коммуниста и неустанного борца за счастье человечества, Хаима-дер-Шлосера. Он был задержан примерно в пятидесяти километрах от Тельшая его личным шофером, молодым литовским коммунистом Йонасом Балакисом, пожелавшим избежать наказания за свои прошлые проступки. Хаим направлялся в Россию, но по дороге его машина сломалась и водитель, вместо того чтобы чинить ее, сбил с ног своего начальника, связал ему руки и отвёз в штаб повстанцев.
  Методы допроса Йодикиса быстро сломали дух "железного коммуниста"" и Хаим раскрыл место в лесу Райнай, где накануне солдаты НКВД казнили своих пленных.
  На следующий день "борец за права человечества" был повешен на площади Тургос в центре города под аплодисменты собравшихся на это представление зрителей.
  Казис Шимкус был недоволен ни проворностью, ни стилем своего бывшего подчиненного. По его мнению, поспешная казнь Хаима Пупсаса была совершенно необоснованной и даже пагубной для их правого дела. Вместо того чтобы торопиться его повесить, Йодикис должен был сначала попытаться выяснить имена местных информаторов и агентов, которых, скорее всего, НКВД оставила в городе во время отступления Красной Армии. Массовая казнь военнопленных была также ненужной. Она лишь бросала тень на репутацию повстанцев, никак не приближая их к цели. Этих запуганных бывших солдат можно было использовать как дешевую рабочую силу и послать их работать на благо Литовского народа. Даже точное местоположение места казни литовских патриотов, вытянутое под пытками у Хаима, оказалось невыясненным до конца. Поисковой группе понадобилось почти два дня, чтобы найти его в лесу Райнай.
  К сожалению, Казис был слишком занят в эти дни, чтобы выяснять у Йодикиса причину его ошибок или расспрашивать его о загадочных обстоятельствах освобождения из тюрьмы НКВД накануне немецкого вторжения. У него было слишком много других забот, основной из которых была ситуация с Ревой.
  С растущим беспокойством он наблюдал, как с каждой минутой обстановка для местной еврейской общины становится всё более невыносимой и пугающей. В принципе, ему было наплевать на этих несчастных и жалких людей, но их ситуация была неразрывно связано с судьбой его любимой девушки, и это требовало от него быстрых действий. Поэтому, несмотря на то что он был перегружен другими обязанностями, главной из которых было осуществление коммуникации между повстанцами и немецкими властями, он всё же нашёл время вновь связаться со своим дядей, епископом Стаугайтисом и попросить его как можно скорее крестить Реву.
  Казис Шимкус и Рева Пупсас обвенчались в главной тельшяйской церкви Швентойо Антано Падувечио катедра, 26 июня 1941 года, в тот самый день, когда несчастный отец невесты встретил свою позорную смерть. На церемонии присутствовало лишь незначительное число людей: сами молодожёны, епископ Стаугайтис, который проводил церемонию, и убитые горем родители Казиса.
  Несмотря на все усилия участников церемонии скрыть факт брака, новость эта быстро распространилась и к концу дня дошла до еврейской общины.
   Реакция на отступничество Ревы была смешанной. Для большинства людей оно не стало неожиданностью - чего ещё можно было ожидать от дочери таких родителей - атеистов? Другие хотели выразить соболезнования её опустошенным бабушкам и дедушкам, но последние, полные ужаса и стыда, заперлись в своих квартирах, прячась от косых взглядов соседей и друзей.
   Среди местных евреев были и такие, кто посчитал решение Ревы мудрым и благоразумным - единственным способом избежать надвигающейся катастрофы. В самое короткое время они собрали небольшую группу просителей, а на следующее утро обратились к епископу Стаугайтису с просьбой крестить их.
  (Позже, когда литовские коллаборационисты привели их к ужасным ямам в лесу Райнай, епископ тоже явился, чтобы подбодрить своих новых собратьев. Он объяснил им, что, поскольку у них, как у христиан, не было времени совершить грехи, они сразу же попадут в рай.)
  Глава еврейской общины города, раввин Авраам Блох, не осуждал отступников. Он считал, что в такие критические моменты любые меры, направленные на сохранение человеческих жизней, должны быть приемлемы и в ответ на их поступок, он лишь собрал своих самых преданных учеников и провёл общий молебн, прося Бога простить "потерянные души".
  Не только Рева и её родственники пожали плоды её спорного решения. Казис Шимкус тоже столкнулся со множеством проблем. Например, его заместитель, Брониус Йодикис, который ещё до этого инцидента часто обвинял своего командира в слюнтяйстве и называл его "еврейским прихлебателем", сообщил об этом браке начальнику гестапо Лехталеру.
  Последний, явно расстроенный новостью, поблагодарил информатора за ценную информацию и заверил, что тщательно рассмотрит этот вопрос.
  Действительно, на следующий день он приказал Казису Шимкусу явиться в его офис, только что открывшийся в бывшем доме Иске Блоха, и доложить ему о романе с соблазнительной еврейской "роковой женщиной". Лехталер объяснил своему офицеру связи, что он не доверяет сплетням и слухам, распространяющимся среди его подчинённых, и вместо этого хочет услышать правду прямо из уст Казиса.
  Услышав объяснение Казиса, нацистский офицер недовольно покачал головой.
  "Мой товарищ по борьбе", - сказал он ему мягким, но решительным голосом, - "Знай, что я ценю твою службу и твои профессиональные навыки. Ты оказал и продолжаешь оказывать немецкому командованию огромную помощь в деле установления порядка и закона в этой стране. Тем не менее, мне кажется, ты не понял одну важную вещь: мы находимся в состоянии смертельной схватки с главным врагом всех цивилизованных народов - с жидовскими большевиками. Мы боремся за будущее Европы, дорой мой капитан. Мы не можем идти на компромисс в отношении самых важных наших ценностей. Тебе нужно сделать выбор между своей страной и своими удовольствиями. Сложный выбор, я понимаю, я сам когда-то был влюблён в коммунистку. Но мы сделаем всё, что можем, чтобы помочь тебе."
  После этого разговора Казис ещё некоторое время продолжал выполнять свои обычные обязанности, будто ничего не произошло. Но после расстрела еврейских мужчин 15 и 16 июля литовское командование уволило его с должности лиазона и вернуло в прежнее подразделение. Через несколько дней он был направлен в город Каунас для помощи местным властям в создании еврейского гетто. Пока Казис оставался в Тельшяе, Рева была при нем. Но как только он отправился в новое место, ее присоединили к остальным еврейским женщинам в концлагере Гируляй.
  Именно там её нашёл Брониус Йодикис, посланный нацистами для организации переселения заключённых обратно в гетто Тельшяя.
  "Кхе-кхе", - надменно усмехнулся он, увидев похудевшую и осунувшуюся Реву, - "Как тебе нравится твое новое место, еврейская принцесса?"
  Рева не ответила. Она смотрела на него глазами полными холодного презрения, словно спрашивая: "Кто ты такой, подонок, чтобы я тебе отвечала?"
  Она никогда не уважала Брониуса, ни в детстве, когда он тянул её за косы, ни позже, в юношеские годы, когда он лапал ее за ягодицы. Тем более теперь.
  Но её поведение имело крайне негативные последствия. Йодикис, с которым никто так надменно не обращался, кроме его немецких хозяев, потерял самообладание.
  "Ах, ты, сука", - прорычал он.
  Он схватил девушку за волосы и прижал её лицо к цементному полу. Потом, всё ещё удерживая её в этой позе, он приказал одной из женщин, из тех, кто стоял рядом с ним, наблюдая эту жуткую сцену, подойти поближе и стянуть с него штаны. А затем он изнасиловал Реву, старательно и целеустремленно, визжа, как обезумевший дикий зверь.
  Как он наслаждался этим моментом! Каким оно было восхитительным! Как долго он мечтал о нем, и во время бессонных ночей и похмельных дней, и тогда, когда он представлял себе Реву, растянувшуюся голой на кровати, и тогда, когда видел её, ещё подростка, играющую во дворе, и, тогда, когда подсматривал, как она обнимается с Феликсом и целуется с Казисом под эфирным светом луны... О, как он ненавидел и завидовал другим мужчинам! Но теперь его мечта сбылась! Но теперь никто не может помешать ему наслаждаться Ревой!
  Насытившись, он отстранился от девушки, сильно отрыгнулся и пнул ее в ягодицы тяжелым ботинком, а она, всхлипывая, отползла в дальний угол комнаты под презрительными и, одновременно, сострадательными взглядами других женщин.
  И никто не заступился за неё, никто не встал, чтобы защитить её честь и достоинство. Другие женщины не могли этого сделать, потому что они сами были такими же уязвимыми и беззащитными, как и она и могли подвергнуться точно такому же жестокому насилию. А мужчины, те, кто по идее, должен был их охранять и защищать - их отцы, братья и мужья - лежали погребенные в братских могилах в лесу Райнай. Но разве смогли бы они ей помочь, даже если бы присутствовали? Вряд ли. Знание юридических законов, священных текстов, медицины и естественных наук не имели значения в этой жестокой и варварской среде. Здесь важна была только сила - яростная и непоколебимая - то качество, которым они никогда не обладали и никогда не ценили. К тому же они были слишком привередливы, слишком щепетильны, чтобы жить в мире с последствиями своих поступков - ведь они отлично понимали, что, когда очищаешь что-то от грязи нужно быть готовым к тому, что запачкаешь руки. По-другому не получается.
  "Приготовься, еврейская ****ь, к следующему представлению", - предупредил Реву Йодикис, прежде чем вернуться к прерванной работе по перевозке женщин в новую тюрьму.
  И злостный начальник полиции сдержал своё обещание. Систематически, почти раз в неделю, он посещал гетто Тельшяя, чтобы насиловать и унижать несчастную девушку. Тщетно в своих мыслях звала она любимого Казиса, умоляя его прийти и защитить её; тщетно упрашивала доктора Блата изувечить ей лицо, сделать ее отталкивающей уродиной - упрямый старик, в глупой надежде, что когда-нибудь его сын возможно женится на ней, отказывался это делать. Несколько раз Рева пыталась покончить с собой, но её спасали другие женщины, которые вовремя вытаскивали её из петли. Днём она пыталась найти место, где она могла бы спрятаться от вожделений злобного хищника, а ночью плакала, проклиная свою судьбу и молясь Богу, чтобы тот забрал её жизнь.
  Однако ближе к декабрю её настроение начало меняться. Она заметила странные изменения внутри себя. Вначале она была просто озадачена и растеряна относительно их происхождения, скорее любопытна, чем испугана. Заинтригованная, она обратилась за мнением к Ханке Белзицкой, бывшей старшей медсестре городской больницы Тельшяя, и Ханка, узнав, что у Ревы не было месячных уже больше двух месяцев, пришла к выводу, что она, наверное, беременна.
  Эта новость потрясла молодую женщину. Неужели это правда? А если нет? И если она действительно носит ребёнка - то, кто его отец? И как она будет заботиться о нем, если он родится в нынешней, такой нестабильной обстановке? И многие другие подобные вопросы начали терзать её, заменяя прежние навязчивые мысли о самоубийстве.
  Она быстро определила, кто отец ребёнка. Им должен был быть Казис. Почему? Да потому, что альтернативы просто не существовало. Ведь если отцом был не Казис - то ребёнок не имел права родиться. Вот так. Она не могла это позволить. И если, по какой-то причине, он бы все-таки родился, то она была обязана задушить его собственными руками. А поскольку такой исход был немыслим, то ребёнок должен был быть ребенком Казиса.
  Убедив себя, кто отец, она начала размышлять о будущем своего дитя: будет он мальчиком или девочкой, какое имя она ему даст, как она будет о нём заботиться, и как он вырастет и станет взрослым, и о многих других подобных приятных вещах. Эти размышления заставляли её чувствовать себя лучше, помогали преодолеть ежедневные трудности, грызущий голод и неустанное насилие со стороны Брониуса Йодикиса, отчаяние и страдания, висевшие в самом воздухе лагеря.
  Тем временем ситуация продолжала ухудшаться. К концу ноября начали распространяться слухи о том, что нацисты планируют закрыть гетто. Эта новость вызвала дополнительную тревогу. Что теперь будет с заключёнными? Люди боялись об этом думать: мало причин задумываться, когда твоя судьба больше не зависит от твоей воли.
  А разве у них не было альтернативы? Разве не могли они просто сбежать, например? Конечно, могли. Это не было слишком сложно. Гетто не было ограждено колючей проволокой, как большинство других гетто, а отношение литовских охранников к своим обязанностям было, в лучшем случае, прохладным, если не халатным: постоянно пьяные, они либо играли в карты, крича и ругаясь друг на друга, либо спали. К тому же их легко можно было подкупить. Это не было проблемой.
  Но какую цель достигли бы еврейские женщины, сбежав из этого ужасного места?
  Потенциальным беглецам было некуда идти. Местное население, если даже не было открыто враждебным, то определённо не сочувствовало им. Если кто-то и был готов помочь этим бедным женщинам, просто с гуманистической точки зрения, из жалости или сострадания, то перспектива жестокого наказания, скорее всего, отпугнула бы их от такого благородного поступка. И, действительно, зачем кому-то рисковать собственной жизнью и жизнями своих родных и близких ради какого-то незнакомца, возможно, бывшего ростовщика, или большевика или еще кого-то со столь же неприятной репутацией, человека, который, скорее всего, ранее эксплуатировал или плохо обращался с ними?
  (Тем не менее, нашлись люди, такие как София Кимантайте-Чурльонене, жена выдающегося литовского художника Микалоюса Константина Чюрлёниса, известный оперный певец Кипрас Петраускас, или десятки других героев, впоследствии почитаемых как "праведники среди праведников", которые действительно пошли на этот риск. Однако в целом, при почти трёх-миллионном литовском населении они были как песчинки на пляже.)
  Несколько заключённых, из тех, кто сумел сохранить часть своих украшений и ценностей, несмотря на многочисленные вымогательства и грабежи, могли бы попытаться заплатить за укрытие желающим взять взятку, неевреев. Но кто мог гарантировать, что после этого опекуны не доложат на них властям? Заключённые гетто слышали много историй, подтверждающих подобные опасения.
  Ещё меньше шансов на выживание у них было, если бы они попытались скрыться без помощи местного населения, потому что их внешние черты, идишский акцент и другие признаки легко бы их выдали.
  Помимо всех этих препятствий, был еще вопрос: как долго они могли прожить как беглецы? Год, два, десять лет? А потом - что? Перспективы для них не выглядели обнадеживающими.
   Другими словами, хорошего выхода не существовало. И находящиеся в гетто люди просто ждали неизбежного финала, терпеливо и смиренно, как смертельно больной человек ждет своей смерти, надеясь на чудо, когда надежды на него уже нет.
  Однако случай Ревы был особенным. Ей нужно было позаботиться не только о себе. И решение, что ей предпринять, пришло легко и естественно, словно сам Всемогущий прошептал его ей на ухо.
  И в одну холодную ночь, в начале декабря, она покинула проклятое гетто, ловко проскользнув мимо дремлющих часовых, и направилась к знакомому месту - к дому родителей Казиса, Пранаса и Ядвиги.
  И когда она увидела в узком проеме входной двери их затуманенные глаза, и прочла беззвучный вопрос на их губах, она спокойно сказала:
  "Позвольте мне войти. Я беременна."
  А так как пожилые люди продолжали смотреть на неё в оцепенении, словно она была не человек, а воскресший труп или только что спустившийся с неба инопланетянин, Рева решила уточнить:
  "Я беременна ребёнком от вашего сына"
  При любых других обстоятельствах старики вряд ли пошевелили пальцем, чтобы помочь хитро-подлой еврейке, этой негодяйке, которая обманом заставила их любимого сына жениться, но теперь вопрос был не о ней, а о внуке. И они отошли в сторону, чтобы впустить её.
  Рева дрожала от холода, всхлипывала, скулила и стонала, её зубы громко выбивали дробь, словно капли осеннего дождя по жестяной крыше.
  Старый Пранас принес в дом бревна и зажег плиту, пока жена готовила еду и расстилала мягкую и теплую постель.
  А потом оба наблюдали, как Рева набивает рот кусками запрещенной евреям ветчины, мешая их с хлебом и домашним сыром, и глотая всю эту смесь чавкая как собака, почти не жуя её. И они шепотом спрашивали друг у друга, что случилось с элегантной и изящной женщиной, которую они видели еще не так давно. И они обсуждали, что нужно будет сделать в дальнейшем.
  Перспективы не выглядели слишком радужными, за исключением того, что старик работал на нацистскую администрацию заместителем местного старосты. Это давало им хороший шанс, что гестапо не придёт к ним домой с неожиданным обыском. Если, конечно, кто-то им не подскажет. И это обстоятельство поднимало важный вопрос: как можно скрыть присутствие их невестки от соседей, родственников и знакомых? И что нужно сделать, чтобы хранить секрет?
   И был еще вопрос о Казисе. Стоит ли ему сообщать?
  После долгих обсуждений и споров пожилая пара решила держать сына в неведении дабы предотвратить ненужный поток эмоций. Чем меньше людей знало о скрывающейся беглянке, тем выше были шансы на успех. Даже если одним из них был их собственный сын. Он, как командир вспомогательного полицейского батальона, служил в Каунасе, и помогал нацистам уничтожать жителей еврейского гетто. Было бы совершенно немыслимо, если бы начальство внезапно узнало, что представитель этого проклятого племени нашёл убежище в доме его родителей.
  В доме у Шимкусов было небольшое пространство под полом, что-то вроде погреба, больше походившее на большой шкаф, чем на жилое помещение. В нём они хранили скоропортящиеся продукты. Пранас превратил его в нечто, отдаленно напоминающее комнату, положил старый матрас, поставил ночной горшок, закрыл вход деревянными досками, и это место стало домом для Ревы на последующие шесть месяцев.
  Жильё было крайне неудобным: Рева не могла ни встать во весь рост, ни лечь, растянувшись во всю длину. Она либо лежала скорчившись, либо сидела на корточках. Внутри погреба было темно и сыро, воняло отходами и гнилью и было полно отвратительных крыс, которые её кусали. Иногда, когда нежданные гости по той или иной причине заходили в дом, Реве приходилось сидеть тихо как мышка, и избегать чихания, кашля или любых движений, которые могли бы выдать её присутствие. Она не мылась и не переодевалась всё это время, и было непонятно каким образом ей удалось избежать болезней.
  Ей сообщили, что Тельшяйское гетто было ликвидировано вскоре после её ухода, и заключённые были безжалостно расстреляны. Однако эта ужасная новость не убедила девушку поверить в свою удачу. Наоборот. Не раз она была готова открыто сдаться властям и позволить им убить себя, вместо того чтобы продолжать страдать и мучаться, и только мысли о Казисе и его нерожденном ребенке удерживали её от этого шага.
  Тем временем её свёкры отчаянно искали для нее будущее жилище. Рева была на последних стадиях беременности, и перспектива спрятать обоих, и мать и ребёнка в маленьком погребе в центре города была исключена. Также были опасения, что Реве может понадобиться помощь во время родов.
  Чтобы справиться с этими сложными задачами, помимо очевидных подводных камней, им нужно было быть чрезвычайно внимательными и осторожными, ведь один неправильный шаг, одно неосторожно произнесенное слово могло привести к неисправимым последствиям. Жизни Ревы, Казиса, их собственные и, что самое главное - жизнь их будущего внука или внучки, все они висели на волоске.
  Пытаясь достичь своих целей, пара решила прозондировала почву в нескольких направлениях Одна из сестёр Пранаса была монахиней в монастыре Девы Марии (Швентой Мария) в соседнем городе Кретинга. Он направился туда, чтобы выяснить, могли бы "сёстры" принять Реву в себя. Одновременно Ядвига встретилась со своим дальним родственником, епископом Стугайтисом, узнать у него может ли он чем-то им помочь. Это были самые очевидные варианты. Куда же ещё они могли обратиться за помощью и состраданием, как не в духовные учреждения и к религиозным лидерам?
  В этот эмоционально насыщенный период семью Шимкус постигло несчастье. Они получили письмо из полицейского управления в Каунасе с сообщением, что их сын Казис пропал без вести. Как это произошло, где и что стало причиной, кто был в этом виноват - в письме не сообщалось.
  Пранас тщетно пытался получить более подробную информацию у своих работодателей - у местной администрации и немецкого начальника полиции - но все его запросы были встречены каменным молчанием. Он не мог понять такое странное отношение, словно детали исчезновения его сына были либо строго засекреченной военной тайной, либо настолько непостижимыми, что их никто не мог объяснить.
  Старики решили не сообщать Реве плохие новости и продолжали искать для нее укрытие. Они удвоили усилия, видя ещё больше причин спасти своего внука. В конце концов их настойчивость принесла плоды: администрация монастыря Святой Марии согласилась рискнуть и предоставить Реве убежище. То, что она недавно стала христианкой, сыграло важную роль в их решении.
  Вскоре после поступления в монастырь Рева родила дочку. Она назвала её Маша - Марите по-литовски - в память о своей бабушке и в благодарность тому месту, которое спасло обе жизни: её и её ребёнка. К тому же это было имя хранительницы Казиса. Может быть, она еще раз спасет ему жизнь, как это она делала много раз в прошлом?
   В тот день, когда Пранас вернулся домой из Кретинги, его ждали ещё более ужасные новости. Пока он устраивал жильё для Ревы, полиция нагрянула к ним домой и устроила тщательный обыск. Они нашли тайник Ревы, но не саму виновницу. Неудача, по-видимому, их взбесила. Соседи рассказывали Пранасу, что слышали раздававшиеся изнутри дома крики и стоны его жены, когда детективы гестапо допрашивали её. Видно, она сумела выдержать пытки и не выдала местонахождение Ревы, поскольку никто так и не пришёл в аббатство искать её. Бедную женщину расстреляли у входа в её собственный дом несколько часов спустя. Брониус Йодикис, командир карательного отряда, объяснил ошеломленным соседям, что это было наказание за сокрытия еврея, и предупредил, что такая же участь ждет каждого, кто рискнет совершить подобное преступление. Затем убийцы забрали безжизненное тело Ядвиги и унесли его в неизвестном направлении. Несмотря на все последующие усилия, Пранас так и не смог найти ее могилу. Он также не мог понять, почему полиция вдруг решила обыскать его дом. Логичным объяснением происшедшему была крамольная мысль, что кто-то их предал. Но кто мог это сделать, если никто, кроме него и его жены, не знал о местонахождении Ревы? Ну, кроме ещё одного человека. Хотя Пранас никогда даже не решился бы подумать, что он мог это сделать.
  Получив сведения об ужасной судьбе жены, Пранас скрылся. Через полтора года, когда Красная армия захватила Тельшяй и освободила его от нацистской оккупации, он узнал, что у него есть внучка. Тогда же и Рева узнала, что случилось с её мужем. Общая трагедия сблизила две скорбящие души, связала их невидимыми нитями, способствовала преодолеть ужасные потери и помогла в воспитании нового человека - их маленькой Марите.
  Какое-то время они жили в старом доме Шимкусов, как семья: отец, дочь и внучка. Но в 1946 году советский КГБ арестовал Пранаса. Его обвинили в сотрудничестве с нацистами и приговорили к 25 годам каторжных работ в Сибирском ГУЛАГе. Старик пропал там без следа, как и многие другие, виновные и безвинные.
  Когда позже Марите спрашивала мать, почему у неё нет отца, Рева смешала факты жизни свекра с чертами своего мужа, представляя дочке их как одного и того же человека. Она хотела, чтобы Маша видела своего отца таким, каким сама Рева хотела его видеть - смелым героем, ошибочно обвиненном праведным человеком. Со временем она сама начала верить в созданный ею образ. Одновременно она стерла из памяти все следы, все подозрения насчет того, что отцом её ребенка мог быть другой мужчина - злобный преступник Брониус Йодикис, как будто такого человека вообще никогда не существовало на земле. Для неё стало совершенно безразлично - жив он или мёртв. Он превратился в ничто, в ноль.
  Но он не был нулём. Бывший грозный начальник Тельшяйской полиции имел своё небольшое приключение. Когда фашисты отступали из Литвы, он также попытался бежать вместе с ними, но был серьёзно ранен польскими партизанами из "Армии Крайова", которые приняли его Opel Kadet за машину немецкого генерала Ганса Гольника. Когда нападавшие поняли свою ошибку, они доставили раненого в больницу Красной Армии в Вильнюсе и оставили его там. Поскольку Йодикис в то время был одет в гражданскую одежду, советские документы определили его как "жертву польских националистов". Никто не узнал в перевязанном, ковыляющем на костылях инвалиде, бывшего нацистского коллаборациониста и садиста Брониуса Йодикиса.
  И, конечно, никто не знал, и не мог знать, что за несколько недель до этого инцидента, он заставил доктора Блата (которого он предусмотрительно оставлял в живых) провести косметическую операцию на своем лице, дабы изменить свою внешность. После процедуры он поблагодарил врача за успешно проведённую операцию и зарубил его топором, чтобы избавиться от свидетеля. Он хотел быть уверен, что ни при каких обстоятельствах никто не узнает его как бывшего начальника полиции Тельшяя. Позже, уже лежа раненным в больничной койке, он не уставал поздравлять себя с проявленной предусмотрительностью.
   После выписки из больницы он обосновался в городе Вильнюс и устроился работать в автомастерскую - занятие, которое он освоил еще до войны. Он чувствовал себя в безопасности до того дня, покамест КГБ не арестовал одного из его бывших подчинённых, капрала Качинскаса. Во время широко освещаемого в СМИ процесса министр внутренних дел Литвы помпезно объявил по радио, что советские власти смогли выведать у виновного важную информацию, касающуюся местонахождении его бывшего начальника, "печально известного мясника из Тельшяя" Брониуса Йодикиса. Эта информация, по словам министра, позволит полиции в скором времени выйти на след известного военного преступника и "привести его к заслуженному правосудию".
  Возможно, это был просто один из привычных приемов советской пропаганды. Но Брониус не хотел рисковать - на кон было поставлено слишком много: его собственная драгоценная жизнь. Поэтому, чтобы избежать возможных последствий, он бежал в леса и присоединился к так называемым "лесным братьям" или "жалюкасам", как их обычно называло литовское население, борцам за независимость Литвы. С помощью новых товарищей он бежал сначала в Швецию, а затем оттуда - в США.
  Это была та история, часть которой старый Феликс Блат рассказал мне и Борису в Иерусалиме.
  
  Глава 17
  К концу февраля зима, казалось, была на своем последнем издыхании - теплое солнце и ясное небо, гул талой воды и отсутствие снежных бурь, и даже растерявшийся испуганный сурок - все они предсказывали быстрый конец холодного и мрачного сезона.
  Однако зима не собиралась сдаваться. Мертвой хваткой умирающего зверя вцепилась она в природу, принеся с собой пронизывающие северо-западные ветры и темные низкие облака, депрессивные дни и морозные ночи; покрыла землю слоем мокрого, бело-грязного снега. И казалось, что уходящий сезон изменил свои планы и вернулся в более мрачной и, на этот раз, возможно, перманентной реинкарнации.
  Однако у зимы не было шансов. В последние дни марта, назло полинявшему небу и ледяному ветру, из мертвой земли поднялись и распрямились подснежники и крокусы в первой, всё ещё робкой попытке, украсить унылый пейзаж, и радостный дух возрождения постепенно стал проникать в промерзший за зиму воздух. Через какое-то время возвратились с юга и птицы и, оседлав ветви голых деревьев, громко возвестили о приближении весны. Их озорное щебетание наполнило сердца людей предвкушением теплых дней, беззаботного веселья, ожиданием интересных встреч и трепетом новых захватывающих открытий. Природа вернулась к своему обычному предписанному руслу, и неприятный сбой - в обход - вскоре был забыт.
  Однако не все дожили до этих дней - до этого жизнерадостного воскресения природы. Зимой ушли от нас в мир иной Феликс Блат и мой дядя Лиам, один за другим.
  Особенно неожиданной была смерть моего дяди. Ему было всего шестьдесят шесть лет, по сегодняшним меркам, он ещё не был старым. У него внезапно случился инфаркт. Это явилось печальным сюрпризом для тех, кто знал его так же хорошо, как знал его я. Действительно, мой дядя был сильным человеком, жизнерадостным и хорошо подтянутым для своего возраста. Он редко болел, даже такими широко распространенными болезнями, как простуда или грипп; катался на велосипеде по холмам Седоны и вокруг озера Тахо, плавал в одиночку на парусной лодке в заливе Сан-Франциско, покорял гору Аконкагуа - самую высокую вершину Южной Америки, имел сексуальную жену и еще несколько любовниц на стороне, и в целом не выглядел готовым предстать перед окончательным судом. Никто не мог понять, как такой здоровый человек, без признаков сердечных заболеваний, мог так быстро уйти.
  У меня есть подозрение, что причина (или, возможно, одна из причин) его преждевременной смерти связана с откровениями мистера Блата, с тем, что он, дядя Лиам, спас убийцу своих бабушки и дедушки, моего преступного деда, от заслуженного возмездия. Вскоре после смерти дяди Лиама ходили слухи, что он умер не от сердечного приступа, а намерено покончил с собой, и что члены его семьи пытаются скрыть этот факт из-за предполагаемого стыда или чего-то подобного. Я не люблю слушать сплетни и редко обращаю внимание на циркулирующие слухи, но в данном случае должен признать, что такой исход мог быть вполне логичным для человека, который испытывает раскаяние за свои поступки.
  С другой стороны: с какой стати он должен был раскаиваться? Его действия были вызваны простым невежеством. Он не знал, что буква "J" в литовском языке произносится как "Й", а не "джей" как в английском и поэтому фамилия, которая по-английски звучит как Jodikis, на самом деле была Yodikis. Он просто перепутал два имени, и эта глупая ошибка, по-видимому, и привела его к неправильному выводу. Я не виню его - "непогрешимых" людей нет. Но я не знаю, разделила бы бабушка Рева или кто-то еще, чудом уцелевший после геноцида и жестокостей, моё мнение. Моя мама, например, его не простила. Она убеждена, что её мать (бабушка Рева) догадалась о чем-то подобном в тот день, когда ступила на землю США в 1976 году, после ее короткого разговора с дядей Лиамом, и именно это стало причиной их ссоры и ее последовавшей преждевременной смерти. Глупо, конечно. Как она могла догадаться? Но мою маму не переубедишь. И ошибoк своего родственника она тоже не прощает. Она любит повторять то выражение, которым часто пользовался мой дядя. А именно, что "невежество - не может служить оправданием".
  Мама также призналась мне, что начала сомневаться в том, что Пранас - её настоящий отец, когда она случайно обнаружила среди вещей Ревы (еще во время пребывания в Литве) любовное письмо Казиса Шимкуса. Она не имела ни малейшего понятия кто он, но по фамилии догадалась, что он каким-то образом должен быть связан с Пранасом. Озадаченная, она напрямую спросила бабушку Реву, но в ответ получила лишь упреки и выговор за чтение чужой переписки.
  Позже она отправила запрос о личности Казиса Шимкуса в Центральный архив Вильнюса, но так и не получила ответа. После этого мы уехали в США, и она не могла повторить свой запрос.
  Сейчас я почти уверен, что вместо неё бабушка Рева получила ответ из Вильнюсского архива, а после её смерти мой отец нашел его среди других бабушкиных бумаг. Вместе с роковой фотографией.
  Позже я от него "перенял эстафету" и попытался узнать истинную историю этого человека.
  Вначале я попытался найти ответ в Музее жертв геноцида в Вильнюсе. Это учреждение было основано в 1992 году, вскоре после обретения Литвой независимости. Однако Борис отговорил меня. Он утверждает, что изначальная цель этой организации заключалась в том, чтобы убедить мир в том, что литовцы пострадали от большевиков (в основном, евреев) не меньше или даже больше, чем евреи от нацистов. Ты не получишь у них объективную информацию, убеждал меня он. Вместо этого он предложил помочь мне с литовскими архивами.
  Таким образом, по его просьбе, его знакомые в Вильнюсе собрали огромное количество материала о батальонах вспомогательной полиции Литвы во время Второй мировой войны и прислали его мне.
   Как золотоискатель, просеивающий тонны песка в поисках нескольких крупинок драгоценного металла, так и я, в течение следующих нескольких месяцев перелистывал бесчисленное количество бумажек в поиске интересной для меня информации.
  Вот что я раскопал:
  В общей сложности более 10 тысяч литовских добровольцев вступили в нацистские батальоны смерти во время войны.
  28 июня 1941 года, через шесть дней после того, как Литовский фронт активистов (L.A.F), спонсируемый "Временным правительством", создал штаб в Каунасе и направил партизан "разбираться" с евреями Литвы, немецкое военное командование решило изъять у повстанцев оружие. Это решение было вызвано тем, что в течение первых шести кровавых дней партизаны (литовские повстанцы) устроили такую резню, убили и искалечили такое количество евреев, разграбив при этом их имущество, что даже немецкие власти сочли их безудержную жестокость, отвратительной. Что и послужило причиной роспуска партизанских групп и их заменой обычными полицейскими батальонами, которые, по мнению нацистской администрации, смогли бы решить "еврейскую проблему" более эффективно и "цивилизованно" под руководством соответствующих органов.
  После консультаций между военным губернатором Каунаса, подполковником Юргисом Бобелисом, представителем Временного правительства и немецким военным командованием, было решено, что деятельность местных литовских добровольцев будет осуществляться через предусмотренную сеть полицейских батальонов. В соответствии с директивой, подписанной Бобелисом, вскоре после этой встречи был основан первый батальон получивший номер 1. Изначально он назывался Tautos Darbo Aspauga - "подразделение национальной охраны работ", а позже был переименован в "Первый вспомогательный полицейский батальон".
  Первым командиром батальона стал полковник Андриус Буткунас. Его отряд активно участвовал в массовых убийствах евреев в фортах Каунаса, Седьмом и Девятом. 24 июля 1941 года начальник гестапо Франц Лехталер заменил его на своего протеже Казиса Шимкуса. После этого Буткунас продолжал служить своим нацистским хозяевам на других ролях и в других местах. В какое-то время он был комендантом лагеря принудительного труда в Гестанте в Германии. В 1949 году он эмигрировал в США и мирно скончался в 1975 году в штате Иллинойс. (Эта дата противоречит рассказу Руты Смит)
  Его начальник Бобелис также бежал после Второй мировой войны в США и умер в 1953 году в городе Чикаго.
  Литовские полицейские батальоны не ограничивались в своей деятельности территорией Литвы. Их отправляли в соседнюю республику Белоруссию для продолжения кровавых дел. Особенно "отличился" там бывший подчинённый Шимкуса Антанас Импульсивичус, который позже бежал в США и мирно скончался в Филадельфии в 1970 году.
  (Как видим, судьба Брониуса Йодикиса не была исключением)
   Я также нашёл информацию о начальнике Шимкуса, майоре Франце Лехталере. После руководства массовыми казнями в Литве летом 1941 года он был переведён в Минск с 326 полицейскими при двух ротах и с 457 литовскими добровольцами "для поддержки мер безопасности". Его отряд сразу же втянулся в массовые убийства, и 14 октября его люди расстреляли около 1400 еврейских жителей в городе Смолявичи. 26 октября 1941 года Лехталер получил приказ убить всех евреев в городе Слуцк. Сам Лехталер находился на месте и отдавал соответствующие приказы командирам рот, включая приказ об убийстве детей. Позже подразделение под его командованием совершила массовые расстрелы евреев в других частях Беларуси, включая убийство 3500 евреев в городе Клецк.
   После войны Лехталер был арестован британскими властями, но вскоре освобождён из-за "отсутствия улик". Наконец, в 1960 году, когда его снова арестовали, на этот раз германскими правоохранительными органами, Кассельский региональный суд в Германии приговорил его к трём с половиной годам тюремного заключения за "пособничество в непредумышленном убийстве" более 500 евреев в оккупированной нацистами России во время Второй мировой войны.
  (Интересно, что бывший глава полиции гетто Каунаса Мозес Копельман и начальник полицейской охраны у ворот Танхум Аронштам после войны были арестованы КГБ, судимы, признаны виновными в сотрудничестве с нацистами и приговорены к 20 годам заключения в ГУЛАГе. Они получили гораздо более суровое наказание, чем их начальник Лехталер.)
  А что же насчет самого Шимкуса? Что именно я раскопал о нём?
  Мой "улов" был, честно говоря, более чем умеренным. Помимо мемуаров тех, кто выжил гетто, и которые я прочел в библиотеках Ньютона и Бостона, я также выяснил, что его, как командира первого полицейского батальона, поздней осенью 1941 года по неясной причине сменил полковник Норбертас Гасенас. Все. Больше ни слова. Что с ним произошло после этой даты остается окутано тайной. Достоверных сведений из общедоступных ресурсов получить не удалось. Кроме сомнительного утверждения кое-кого о том, что он был назначен командиром тринадцатого полицейского батальона.
  В редких частных отчетах также содержится очень мало информации. Я, например, получил свидетельство от соседей Шимкусов в Тельшяе, что его родители в декабре 1941 года получили извещение о пропавшем без вести сыне. Но в связи с чем, где, когда? Соседи не имели ни малейшего понятия. Что же с ним на самом деле произошло так и остаётся неясным. Так же, как и существование самого письма.
   Действительно ли его убили? Или, может быть, он просто решил исчезнуть? Почему? Да потому, что в один критический момент своей жизни он осознал, что то, что он делал до сих пор было аморальным и постыдным согласно его христианской вере. Возможно, он понял, что больше не хочет быть варваром и убийцей. И он посвятил себя поиску и спасению Ревы Пупсас. И, возможно, несколько позже он объявился в Каунасском гетто как загадочный еврей из Германии, господин Циммерман и, как Феликс Блат нас убеждал, стал активным участником еврейского подполья. И возможно, он позже погиб как герой, сражаясь с нацистами. Трудно представить себе, конечно... Но кто его знает! Любовь иногда преподносит гораздо большие сюрпризы!
   К сожалению, подавляющее большинство фактов свидетельствуют об обратном. Скорее всего, немецкие руководители действительно назначили его командиром тринадцатого батальона вспомогательной полиции Литвы, и он продолжал совершать преступления против невинных людей, как утверждают доктор Бразаускас, директор Литовского национального архива и немногие выжившие узники Каунасского гетто. Что же тогда случилось с его любовью к Реве? Он забыл о ней? Перестал её любить? Женился на другой женщине и укатил с ней в Австралию, чтобы избежать заслуженного возмездия за свои военные преступления, как полагает бюро Шимона Визенталя в своём меморандуме?
  Я не знаю. Многие вопросы остаются без ответа, и многие детали остаются неясными. Эта история героического летчика, который каким-то образом переделался в хладнокровного убийцу, кажется такой же необъяснимой и извращённой, как сама война, которая эту историю породила.
   В отличие от вымышленных детективов, не все реальные головоломки, к сожалению, разгаданы. Одной из них остаётся идентичностью и дальнейшая судьба Казиса Шимкуса. Поскольку он не имел прямого отношения к моей семье, я прекратил выяснять, кем он был на самом деле. Тем не менее, мне до сих пор любопытство. И я решил опубликовать две его фотографии, которые нашёл в Вильнюсском национальном архиве, в надежде, чтобы, возможно, кто-то - его бывший однокурсник, сосед, коллега или даже родственник - узнает его и прольет свет на судьбу этого сложного человека.
  Первая фотография - его индивидуальный портрет, сделанный примерно в то время, когда он встретил Реву в Тельшае:
  
  Вторая фотография была взята из файлов КГБ. На ней он изображён в группе своих сверстников из летной школы "Крылатые литовцы". Советский следователь КГБ отметил его на фотографии как #6.
  
  Фотография была сделана в середине 1930-х годов и хранится в файле под номером #42311.
  Однако даже больше, чем сам Казис Шимкус, меня сейчас интересует судьба его родителей, Пранаса и Ядвиги Шимкусов. Мне хотелось бы увековечить их память. Почему? Да потому, что я им обязан им за свое существование. Как еще я могу выразить им свою благодарность, если их больше нет живых?
  Некоторое время тому назад я обратился в израильский мемориальный институт "Яд Вашем" ("Память и Имя") с просьбой включить их имена в список "праведников народа мира".
  Я попросил Бориса помочь мне в этом вопросе, так, как он делал это раньше, во всех других моих начинаниях, но он отказался. Он утверждает, что большинство этих людей помогали евреям не из-за осуждения ужасов и несправедливости, совершённых нацистами против евреев, а по другим причинам, самой распространённой из которых, по его словам, была их христианская вера в святость человеческой жизни. По его мнению, не имело значения, кому она принадлежала - матери Терезе или Гитлеру. Он утверждает, что точно так как они помогли евреям, бескорыстно, рискуя собственной жизнью, точно так же они помогли бы их убийцам и палачам избежать заслуженного наказания.
  В частности, в отношении семьи Шимкусов, по мнению Бориса, она сделала все только ради спасения внучки.
  Я не стал его переубеждать и понадеялся на собственные силы, но вскоре столкнулся с множеством препятствий. Главным из них было отсутствие свидетелей.
  "Как же тогда моя бабушка выжила?" Я спрашивал администрацию института.
  "Мы не знаем", - отвечали они, - "Но чтобы почтить семью Шимкус, нам нужны веские доказательства того, что ваша бабушка выжила лишь благодаря им."
  Ещё одной проблемой явился хорошо установленный факт сотрудничества Пранаса Шимкуса с нацистами. Не помогло даже то, что после войны он стал жертвой происков советской системы правосудия, а его жена Ядвига пожертвовала жизнью, пытаясь защитить Реву.
  Но я решил не прекращать свои усилия и очень надеюсь, что в конце концов смогу достичь своей цели. И возможно, новая информация поможет мне в моих хлопотах.
  Зимой произошло ещё несколько событий, помимо уже упомянутых. Самым важным из них было письмо от внучки мистера Йодикиса, Марите.
  "Дорогой Джин", - писала она мне, - "Недавно я навестила маму и нашла у нее два ваших письма: одно с вопросами о моем дедушке, второе - с сообщением, что вы его внук. (А значит, мы кузены). Вы также просили её опровергнуть или подтвердить некоторые из ваших выводов.
  После долгого колебания я решила ответить на ваше письмо вместо мамы.
  Могу сказать, что ваше открытие, хоть и шокирует, но оно не явилось для меня большим сюрпризом. Я начала подозревать что-то в этом роде, когда мы впервые встретились на самолете во время рейса в Литву. Мы, я и моя мама, были несколько удивлены вашим сходством с моим дедушкой, но не предали этому большого значения, решили, что это просто случайность, курьезное совпадение. Однако, после того как мы посетили школу моего дедушки в Тельшяе и увидели его фотографию в подростковом возрасте и поняли, насколько он изменился, мы пришли к выводу, что возможно это вовсе не такая уж случайность. (Из вашего письма я наконец то смогла понять то, чего раньше не понимала, а именно - почему его внешность так сильно изменилась. Скорее всего, это было результатом пластической операции, проведенной доктором Блатом). Тем не менее, мы с мамой старались не думать о наших подозрениях, потому что это заставило бы нас почувствовать себя дискомфортно, посеяло бы сомнения в искренности и честности моего дедушки. Мы не могли тогда толком понять, почему он нам солгал, но нам было ясно, что сделал он это не от хорошей жизни.
  Даже сейчас, после вашего письма, моя мама по-прежнему уверена в том, что кто-то (возможно, КГБ?) пытается очернить её отца и обвинить его в преступлениях, которых он никогда не совершал. Вот почему она не ответила на ваше письмо, и я хочу извиниться за неё. Надеюсь, вы можете понять, насколько трудно ей прийти к мысли о том, что человек, который был для нее примером для подражания, героем и образцовым отцом, на самом деле был преступником и убийцей. Она отказывается это признавать.
  Сначала мне тоже было нелегко: и я не хотела в это верить. Но в конце концов я пришла к выводу, что я должна посмотреть правде в лицо, какой бы ужасной она ни была.
  Мы оба внуки одного и того же монстра, и, к сожалению, нам придется нести это бремя всю свою жизнь.
  Мой дорогой новый кузен, если вам хочется продолжить нашу переписку, то пожалуйста, напиши мне.
  С уважением, Мэри Смит."
  Размышляя над ее письмом, одна мысль пришла мне в голову - а задумывался ли когда-нибудь мой дед о моем существовании? Или, если уж на то пошло, о существовании моей мамы? Было ли ему когда-нибудь интересно узнать, что стало с Ревой? Вряд ли. Бьюсь об заклад, что ему было наплевать и на неё, и на нас.
  Оставалось еще несколько интересных загадок в отношении непристойных делишек моего бесславного деда. На одну из них мне указал Борис.
  "Как часто", - спросил он меня однажды, - "НКВД выпускал своих заключённых из тюрем просто так? Как ты думаешь? Почему он выпустил Йодикиса незадолго до немецкого вторжения? Разве это обстоятельство не заставляет тебя задаться вопросом?"
  Действительно, я раньше как-то об этом не думал. И поразмыслив немного я пришел к выводу, что подозрения Шимкуса были вполне оправданы.
  Другое обстоятельство касалось вопроса - каким образом его фотография могла оказаться среди вещей моего отца?
  Мы не можем получить стопроцентно достоверного ответа на этот вопрос, поскольку все, кто мог бы его дать, ушли в мир иной. Но мы можем сделать обоснованное предположение.
  Мы можем предположить, например, что дядя Лиам однажды показывал эту фотографию (которую он использовал в суде, чтобы доказать невиновность Йодикиса и предотвратить его экстрадицию в СССР) моему отцу (как и где он сам её достал - это другой вопрос), и бабушка Рева случайно оказалась поблизости. Увидев фото, она поняла, что её бывший мучитель возможно все ещё жив, и заполучив фотографию (после жарких споров с дядей Лиамом, в результате которых они перестали между собой общаться), намеревалась в дальнейшем использовать её для того, чтобы привлечь виновного к ответственности. Однако ее внезапная смерть всего через несколько дней после данного события прервала любые дальнейшие акции.
  Позже мой отец нашёл эту фотографию среди бабушкиных вещей вместе с письмом из Вильнюсского архива. Связав их между собой, он пришёл к ошибочному выводу, что мужчина на фотографии - Шимкус.
  У нас нет способов проверить корректность этой гипотезы, но я не вижу никакого другого рационального объяснения.
  Я также поразмышлял о некоторые других обстоятельствах, связанных с Шимкусом и Йодикисом, - о переплетениях наших жизненных путей, о случайных встречах и случайных открытиях - и пришёл к выводу, что они не могут быть такими случайными, какими они кажутся на первый взгляд. Как никогда раньше, сейчас я более чем убежден, что всё в нашей жизни имеет смысл и цель, и является логическим следствием наших предыдущих поступков. Разве это случайность, что именно мы, а не нацисты, выиграли Вторую мировую войну? Разве это случайность, что Северные штаты, а не Конфедерация выиграли Гражданскую войну в США? Совпадение ли то, что я оказался таким похожим на своего деда-преступника? Нет, я так не думаю. Я считаю это своего рода провидением - не меньше. Чья-то невидимая рука постоянно ведет нас к определённой цели.
  Были еще несколько моментов, с которыми я не согласился, читая письмо моей недавно приобретенной сводной сестры. Например, она утверждала, что мы оба плывем на одном корабле. Но это не совсем так. В отличие от неё, я не только внук жестокого насильника, но и его несчастной жертвы.
  Это последнее наблюдение заставило меня почувствовать себя довольно некомфортно. Теперь я ужасно сожалею, что не попросил бабушку рассказать мне о своей жизни в довоенной Литве и о людях, с которыми она общалась, о ее родителях, о монахинях из монастыря "Святой Марии", которые спасли её во время войны, и о том, как она смогла пережить все эти бедствия и не сошла с ума. Я бы также попросил её рассказать о муже, Казисе Шимкусе. Каким он все-таки был на самом деле, и, если рассказы выживших из гетто правдивы, что побудило его пойти работать на нацистов и убивать невинных людей? Судя по его поведению до войны, такая трансформация остается для меня настоящей загадкой, которую невозможно понять. Любила ли она его когда узнала о его позорных поступках? Ждала ли она его, цепляясь за невозможное, или отказалась от него перед лицом неблагоприятных препятствий? Как и в случае с моим отцом, я никогда не узнаю ответа.
  Кто-нибудь может спросить меня: почему для тебя так важно это знать? Эти люди давно ушли туда откуда никто не возвращается; они не могут повлиять на нашу жизнь.
  Вроде бы - да, не могут... Но...
  Произошло ещё одно, вероятно, незначительное, но всё же неожиданное для меня, событие. Пару месяцев назад, изучая материалы о моих предках, литовские друзья Бориса наткнулись на любопытную запись в Вильнюсской синагоге. В книге, где перечислены новорождённые (она была довольно короткой; кажется, не так уж много местных евреев пользовались ею), нашли следующую смешную запись: Евгений - Хаим Пупсас, а рядом - мою дату рождения и имя человека, который подал заявку: Рева Пупсас. Оказывается, бабушка решила дать мне имя своего чокнутого деда-коммуниста в дополнение к моему обычному, и, видимо, держала это в секрете от всех. Я не знаю, зачем она это сделала. И опять-таки никогда не узнаю...
  Однако в ту ночь, когда я раскрыл данное обстоятельство, мне приснился очень странный сон.
  Я сижу у камина в глубоком и удобном кресле, но в незнакомом месте, уверенный, однако, что это старая Тельшяйская ешива. Пламя, танцующее внутри камина, отбрасывает мигающие вспышки на мою одежду, на окружающую меня мебель, на потолок и на стены комнаты. А за стеной и за покрытыми ледяным наростом окнами, второй день подряд воет зловещая вьюга. Неукротимо и безжалостно вращает ветер снег и швыряет его в лица редких пешеходов. Это побуждает меня задуматься, что же заставило их выйти на улицу в такую непогоду?
   Вдруг передо мной, прямо на полу, я вижу знакомую картонную коробку, похожую на ту, в которой лежали вещи моего отца. В ней нет ничего, кроме альбома с фотографиями.
  Я беру альбом и начинаю перелистывать страницы и как будто сквозь туман, я вижу незнакомые лица - они принадлежат разным людям, молодым и старым, мрачным и счастливым, сосредоточенным и расслабленным. Это лица бывших жителей исчезнувшей еврейской общины Тельшяя. И мне почему-то интересно, какими они были людьми, как они жили, как общались между собой и что заставило их позировать перед камерами? Было ли это желанием взглянуть на себя в более позднем возрасте или оставить свои портреты будущим поколениям, своим детям и внукам?
   И вдруг я понимаю, что у этих людей нет потомков. Нет никого, кому было бы интересно посмотреть на эти фотографии. Какое то время назад эти люди жили на нашей планете, смеялись и плакали, ссорились и радовались, желали, надеялись, терпели неудачу и добивались успеха, но в один трагический момент они все одновременно и полностью исчезли вместе со своими родственниками и друзьями, с своим выразительным языком, со своими песнями, сказками, культурой и чертами, исчезли полностью и безвозвратно - и Йента "А Гройсе-Мойл" со своими замысловатыми проклятиями, и ее тихий и скромный муж Йосл дер Сапожник, и мудрый раввин Блох с своими учениками, и будущие родители ещё не родившихся учёных, музыкантов и философов - все тех, кто мог бы обогатить человечество и сделать всех нас более процветающими и счастливыми; всех тех, кто оставил будущим поколениям только эти старые пожелтевшие фотографии в заброшенном и никому не нужном альбоме.
  Но когда я дошёл до последней страницы, я увидел фотографии знакомых мне людей: моего отца и его родителей-коммунистов, бабушку Реву, Казиса, моего преступного деда Йодикиса в нацистской форме и дядю Лиама, защищающего его в верховном суде, а также ещё каких-то, незнакомых мне людей, но в ком, я почему-то узнал Пранаса и Ядвигу Шимкусов, и моих отдаленных предков - Йенту и Йосла, Хану и Мотла Пупсов.
  И в этот момент я услышал чей-то голос, говорящий со мной на иврите, на языке, который я абсолютно не знаю, но по какой-то странной причине, легко понял:
   "Однажды, в моём доме, я дал этим людям имена. Поэтому их нельзя забыть. Запиши их."
   "Я не писатель", - возразил я, - "Я не могу этого сделать; у меня была только "тройка" по грамматике".
   "Не имеет значения", - сказал все тот же строгий голос, - "Тебе не нужно быть писателем. Но ты обязан предыдущим поколениям своим существованием. Они отправились туда, откуда не возвращаются. Но они оставили здесь тебя - кость своих костей и плоть своей плоти, а значит на тебе лежит ответственность - помнить их имена."
   И в этот момент альбом исчезает. Вместо старых фотографий я вижу чьё-то лицо; оно расплывчатое и бесформенное, странное лицо с огромными любопытными глазами и эти глаза смотрят прямо на меня.
  И тут я проснулся и понял, что это был всего лишь только сон, и что последний человек в нем - был мой судья.
  И тогда я встал, открыл блокнот и записал первое предложение своего нового романа.
  
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"