Глава 1: Вне Красного лабиринта

Часть 1: КАА

Бонус трек ЧПХ (время звучания не определено)

1. Над пропастью во лжи

1.

В 2021-ом году мне довелось высказать Федеральной налоговой службе все, что я думаю об этой организации, и сделал я это довольно грубо и довольно жестко. Чиновникам этой структуры мое отношение к ним, мягко говоря, не понравилось, вследствие чего они обратились с соответствующей жалобой в МВД. Так мне заявил по телефону человек, представившийся сотрудником правоохранительных органов. Когда он мне позвонил, я находился на работе, поэтому мы встретились с ним после обеда. Он приехал, я так понимаю, на личном автомобиле, одетый по гражданке. Никакого служебного удостоверения личности этот человек мне не предоставил, что уж говорить об удостоверении личности. Хотя, папка с документами у него имелась. Вполне вероятно, что этот человек мог быть вообще чекистом, не знаю. Возможно, он думал, что я этакий Рэмбо, который будет наезжать не по делу и гавкаться не хуже дворовой псины.

В ответ на его вопросы я заявил следующее. ФНС России является юридическим лицом, зарегистрированным в ЕГРЮЛе, т.е. по факту является фирмой, частной организацией с ОГРН за номером 1 0 4 7 7 0 7 0 3 0 5 1 3, и эту информацию легко можно найти в свободном доступе. Там можно найти информацию НА ВСЕ организации, называющие себя государственными структурами, начиная от правительства, включая партии и движения, и заканчивая самым последним отделом или чиновничьим кабинетом. ВСЕ ДО ЕДИНОГО они являются частниками, фирмами, я нашел многих из тех, кого хотел в ЕГРЮЛе найти: ФНС, МВД, Роспотребнадзор, Росздравнадзор, Министерство обороны, Министерство культуры, даже РПЦ, да, Русская Православная Церковь юридическое лицо, такая же фирма, что и остальные вышеперечисленные. Там вся информация об этих организациях. Все потому, что в России нет НИ ОДНОЙ государственной организации. Н И О Д Н О Й. И тем не менее, они продолжают называть себя государственными структурами.

Так вот, продолжил я, в 1945-ом году, в немецком городе Нюрнберг прошел военный трибунал над нацистскими преступниками. Одно из положений, принятых по итогам того трибунала, никем не отмененное до сих пор и продолжающее действовать, гласит о недопустимости присвоения человеку каких-либо номеров. А поскольку ИНН и есть номер, ФНС проводит политику такого же нацизма, превращая человека в какого-то бесправного заключенного в лагере. Кроме того, заявил я, 17.03.1991-го года на территории тогда еще СССР прошел всенародный референдум, по итогам которого что-то в районе 70% граждан изъявили свою волю о сохранении советского государства. А поскольку по Конституции вся власть принадлежит народу, то воля народа и есть закон. Таким образом, любые действия чиновников переделать государство из СССР в СНГ, в РФ, а с 01.02.2017-го года в Россию являются юридически незаконными. Т.е. РФ возникла незаконным образом со всеми ее законами и проектом Конституции, никем не подписанным, не заверенным ни одной государственной печатью, и никем не принятым. И да, референдум 1993-го года по принятию российской Конституции так же юридически ничтожен поскольку люди, принимавшие в нем участие, имели советские паспорта на руках.

Я, сказал я этому сотруднику (пусть это будет Иван Иванович), никаких заявлений о добровольном выходе из советского гражданства и вступлении в российское гражданство, не подавал, навязывание гражданства в одностороннем порядке кому-либо недопустимо согласно международного права, законным путем я советского гражданства не лишен, и РФ не может предоставить никаких документов о передаче советского имущества в свою пользу. У России нет ни одного документа, подтверждающего законность ее появления на свет. Около двух месяцев я требовал от Орловского МВД копий заявления о добровольной смене моего гражданства. В итоге мне пришла бумага из какого-то там социального департамента, который занимается этими вопросами, о том, что таких документов у них нет. Соответственно, я потребовал от Орловских властей выдачу мне советского паспорта, однако они игнорируют мои требования до сих пор.

С т.н. российским паспортом я ходил в прокуратуру города Орла, и по пунктам прошелся по каждой в нем записи, объясняя следователю, что в российском паспорте не так, и обосновав свое заявление о том, что эта хрень грубая фальшивка. Следователь выслушал меня и прямым текстом заявил, что он обо всем этом знает, что я не первый, кто приходит к нему с подобными вопросами, однако он ничего не может с этим сделать.

Иван Иванович признался мне в том, что он сам, лично, принимал участие в референдуме от 17.03.1991-го года, и хотел, чтобы Советский Союз никуда не делся. Я написал объяснительную записку, он прочитал ее, сказал, что я малый грамотный, что он не ожидал, и мы с ним распрощались.

Но это был первый следователь, а через какое-то время был второй, который пришел ко мне за объяснениями по результатам жалобы от Росздравнадзора, которым я так же высказал свое отношение. Из этой встречи я выделю один момент, когда во время оформления бумаг представитель МВД спросил меня о гражданстве, на что я открытым текстом сказал, что законным путем не лишен гражданства СССР. В ответ он поставил в графе с гражданством прочерк, на что я заявил о том, что мне не о чем с ним разговаривать. Тем не менее, я оставил ему свои объяснения в письменной форме. Позднее я записал на телефон видеоролик об этих встречах, который можно найти в Одноклассниках на странице Сергея дЛиса.

2.

Итак, я не могу назвать Россию после 1991-го года государством, тем более законным, для меня это просто роися. Я думаю, я обосновал причину. Два года я общаюсь со всеми этими МВД, этим министерством, тем, третьим, с кремлевской администрацией. Я задаю им всем вопросы, на которые они либо не отвечают, либо играют на дурака, мол, мы не понимаем, о чем вы говорите. Либо обижаются, когда я прямым текстом называю их самозванцами потому, что оно так и есть. Я наблюдаю ложь, всеобщую ложь, доносящуюся с экранов ТВ, из динамиков радио, со страниц газет и журналов. Ложь, к которой все привыкли, которую привыкли называть правдой, стараясь изо всех сил не замечать реального положения дел. Все потому, что роися основана и держится на лжи, и плодит ложь в огромных масштабах, и удобнее верить в ложь, чтобы вопросов не задавать.

Иными словами, всех все устраивает. А если не всех, то большинство. Ведь куда проще тыкать в кнопки айфона, взятого в кредит, ездить на машине, взятой в кредит, носить одежду, взятую в кредит, жить в доме, оформленном в кредит. Тусоваться в кредит красиво, носить банковский ошейник и не париться. И даже не заморачиваться выяснить, а что такое ЦБ, и имеешь ли ты право на эти кредиты. И здесь полно лжи, и новые вопросы я задавал и ЦБ, и тем банкам, которые он лицензирует, и Кремлю, и ни на один из них я не получил ответа.

Например, почему у роиси, которая так отчаянно старается назваться государством, нет своей собственной денежной валюты? Рубль принадлежит ЦБ: на любой купюре, на любой монете четко указано Банк России, он же ЦБ. Но ЦБ не подчиняется законам роиси на конституционном уровне. ЦБ независимая организация, такая же частная, между прочим, учрежденная лицами, гражданство которых где-то в США или в Великобритании. Кремль не может предоставить ни одного документа, законно гарантирующего возникновение и деятельность ЦБ, ни одной государственной печати на этих документах. У Кремля вообще нет государственных печатей, без которых любое его решение не более чем писулька на заборе. А я нашел правительственную печать СССР. У Кремля нет даже ни одного договора о демаркации границ с советскими республиками. У каждой структуры своя собственная печать, но нет ни одной государственной, которая разрешала бы образование данных структур. Так же и с ЦБ, который печатает эти фантики с циферками, лишенные государственных гарантий. А раз ЦБ печатает деньги, у него в руках вся власть.

ЦБ и есть роися.

Но где же у ЦБ лицензия на право осуществлять свою деятельность, на право печатать деньги, на право лицензирования других банков? ЦБ такая же частная организация, и этот факт Кремль не отрицает, а значит у ЦБ ДОЛЖНА БЫТЬ лицензия. А нет никаких лицензий, ЦБ заявляет, что им не нужны лицензии, что статус ЦБ определен Конституцией, той самой Конституцией, которая остается никем не принятым проектом, той самой Конституцией, которая позволяет ЦБ не подчиняться никакому законодательству.

Но если у ЦБ нет никаких лицензий, как же тогда он лицензирует прочие банки? ЦБ обычные ростовщики, которым в Европе в средние века прилюдно рубили на площадях головы за получение процентов. Другими словами, ростовщики плодят ростовщиков для обманывания простых людей всеми этими айфонами, машинами, одеждой, еще и жильем, что Кремль разрешает делать. Ведь Кремль зависим от ЦБ, ведь у ЦБ печатный станок, а по факту, это одна система. Система грабежа и оболванивания людей преступниками, которым в Советском Союзе ломали рога и зубы. Именно поэтому разрушена лучшая в мире система образования, именно поэтому СМИ регулярно оплевывают советское государство, воспитывая с малых лет потребителей, которым рассказывают о моей стране, о Советском Союзе сплошные гадости и ужастики, именно поэтому СМИ очерняют советское государство и издеваются над советским народом.

Спросите у ЦБ и прочих ростовщиков, почему никому из тех кто идет на СВО со всеми ее ужасами и последствиями, не прощают долги по кредитам целиком и полностью? Чьи интересы эти люди защищают: вы вернетесь и все равно вернете деньги, и наплевать на здоровье? Все потому, что для ростовщиков люди не более чем товар, с которого можно получить прибыль. Это официальная политика Кремля, которого устраивает подобное положение дел.

А ведь люди по незнанию своему, и из-за нежелания знать, ходят на выборы, кого-то там избирают. Люди, российское гражданство которых находится под большим сомнением, мигранты согласно печати в российском паспорте о регистрации, принимают участие в масштабном незаконном деянии. Выбирают себе вывеску, за которой стоят ростовщики, в чьих руках печатный станок ничего не стоящих фантиков и монеток. Кстати, задал я в ЦИК вопрос: где находится юрисдикция этих выборов, и вы можете ознакомиться со статьей 67 пункт 2 проекта Конституции о юрисдикции, т.е. о праве, мне в ответ молчанка. Задал я вопрос в ЦИК о сборе персональных данных людей и просветил эту частную организацию, зарегистрированную все в том же ЕГРЮЛе, о статье 65 никем не отмененного УК РСФСР, а так же и о никем не отмененной советской Конституции от 1977-го года, она действует до сих пор. Как действует до сих пор, и у меня есть официальный ответ от чиновников, никем не отмененное военное положение от 22.06.1941-го года. Ведь после победы над фашистской Германией военного положения никто не отменял. И ЦИК снова молчит, ЦИКу нечего сказать в ответ на предоставление этих документов.

Вы можете все проверить сами, все самостоятельно изучить, вам дали такую возможность, осталось лишь открыть глаза, чтобы увидеть. Проблема всего лишь одна век ленивых жоп. Век тусовки в кредит, где человек человеку волк, где ложь и обман правят бал, где Соловьев, Киселев, Скабеева и прочие ростовщические лизоблюды зассывают глаза и уши.

По этой же причине я не верил Навальному. Ни в одном из своих роликов он ни разу не заикнулся о ростовщиках, отвлекая внимание на их вывески. Я утверждал и буду утверждать, что это кремлевский проект или же ростовщический.

Я пишу эти строки потому, что ясно и четко представлю основного врага моему здравому смыслу, а на языке вертится эта переделка:

Вставай страна огромная,

Вставай на смертный бой,

С банкирской силой темною,

С банкирскою ордой.

Все это преступники, уничижающие, грабящие, откровенно ненавидящие мой народ, и меня в том числе. Ведь я для них такой же товар. Я откровенно ненавижу их как обычных пришлых оккупантов со дна морского, а потому не боюсь назвать их преступниками. Я не хочу жить так, как они хотят, чтобы я жил. Повторяю, я оставался и остаюсь Гражданином Советского Союза, и доказать обратного роися не может.

2. Тварь дрожащая

Я очень хорошо помнил эту женщину, которая была нашим клиентом всего год (или чуть меньше) назад. Я помнил ее взгляд, который тогда мне не понравился колючий, жесткий. Быть может, злобный. Он никуда не делся даже когда Полина (так эта женщина представилась) села к нам в Газельку, и мы поехали на указанный ею адрес, по дороге ведя непринужденный разговор, во время которого женщина не смогла сдержать улыбки.

Мы ехали в обычную панельную девятиэтажку где-то на окраине города, загрузив в будку Газельки ортопедическую кровать на колесиках для отца Полины. Кровать предстояло поднять на восьмой этаж, и я надеялся, что она, все-таки, влезет в лифт, если ее поставить вертикально. Уж очень мне не хотелось корячить этот кусок металла свыше десяти лестничных пролетов наверх. Для меня это был первый такой заказ особая кровать для лежачего человека, которого нам с Вадиком предстояло еще и переложить на нее с дивана. Но не впервые я попадал в квартиру с инвалидами, пребывающими в лежачем положении, куда мы перевозили столы, шкафы и холодильники. Я никогда занимался подобной деятельностью раньше, работая совсем в другой организации, однако я всегда готов скалымить лишние пятьсот, даже тысячу, а то и две, рублей, и Вадик, который работает на себя, обращается ко мне в первую очередь, если такой шанс выпадает.

За прошедшие год-полтора, мы с Вадиком посетили больше десятка вышеуказанных мною квартир или домов. И в отличие от моего друга (и делового партнера), я совершенно спокойно переносил этот жуткий запах мочи, часто наполнявший атмосферу тех стен. Так было не всегда, и все в этом плане зависело от ухода за больными людьми, и я смею утверждать, что по большей части тем, кто следил за ними, было плевать. Все это были родственники, поскольку вряд ли сиделка или кто-либо, нанятый на такую работу со стороны, захочет часами пребывать в таком доме. Если, конечно, это адекватный здравомыслящий человек. И Вадик оправданно не хотел брать этот заказ, заранее  предупрежденный Полиной, что ему предстоит делать.

Если честно, я тоже не хотел туда ехать, но только потому, что от меня требовалось переложить парализованного отца Полины с дивана на новое лежбище. У старика еще было сломано бедро, так что я опасался, что, не имея никаких медицинских навыков, я обязательно наврежу больному еще больше. Но вот я поехал, осознанно взяв на себя эту ответственность, и испытывая нужду в деньгах, на тот момент нужных мне позарез. Ну как позарез: долг отдать.

Слава богу, в вертикальном положении кровать поместилась в привычный для советских девятиэтажек лифт, Вадику даже не пришлось свинчивать сильно выступавшие ее ножки, грозившие застрять в дверном проеме. И вот квартира. Двушка, с большим старым шкафом, что занимал немало места в прихожей. Я не особо стараюсь запоминать внутренний интерьер жилых помещений, где мы с Вадиком бываем, таская мебель, но не могу же я ходить с закрытыми глазами. В памяти, так или иначе, остаются и обалденный шик и откровенная нищета, владельцы которых стараются не распространяться о своих жилищных условиях. Я вполне понимаю их, ведь и у меня самого есть тайны, в том числе и о моем собственном жилье. Поэтому я не буду углубляться в детали этой квартиры, скажу лишь, что она была наполнена привычным мне и Вадику советским прошлым.

Пожилой мужчина лежал на старом диване, и я не чувствовал никакого запаха ссанины ни вокруг него, ни вообще в квартире. Все оттого, что за дедушкой следили, как его невысокая пожилая жена несмотря на свой возраст вполне крепкая и твердо стоявшая на ногах, и женщина лет сорока. Я так думаю, то была сестра Полины, но это так же не столь важно. Гораздо важнее оказался тот факт, что отец Полины, сильно исхудавший, с густой бородой, пребывал в полном сознании и в твердой памяти, пусть речь его и оставалась невнятной. Старик четко осознавал, что происходило у него в доме, он был готов к тому, чтобы переехать с дивана на новую кровать, к слову сказать, взятую Полиной в аренду. Он хотел переехать, наконец, с этого чертового дивана, которому давно пора было отправиться на помойку. И мы с Вадиком должны были забрать этот диван на мусорку, и поэтому разломали его прямо в той комнате для удобства выноса после того, как переложили старика на новое лежбище. К этой ортопедической кровати прилагались и матрас, и боковые ручки, плюсом жена и безымянная женщина, встретившие нас Вадиком и Полину, постелили и простыни с клеенками, и одеяло с подушкой.

На том все бы и закончилось: мы привезли кровать, переложили старика, вынесли старый диван. Вот только я видел и чувствовал деда изнутри, взяв его за ноги, коснувшись его легкого тела. Я испытал все, что испытывал он в своем лежачем состоянии. Я всегда чувствовал всех этих людей в их жалком виде, чувствовал на себе. Как отнимаются ноги, как пропадает связь с руками, как невесомость наполняет все нутро, и остается только возможность видеть и слышать, и то если напрячься, как слова не хотят срываться с губ, как в голове сразу столько всего, что невозможно собрать сознание в единое целое. Я никогда никому не говорил об этом, лишь взгляд мой всегда впивался в этих несчастных, о, это невозможно ни передать, ни описать словами. Это становится настолько личным, настолько индивидуальным, настолько открытым для меня и каждого из тех, кого я испытывал на себе. По этой причине я не хотел касаться этого старика, чтобы не стать им в эти секунды времени. Я боялся быть таким как он, я боюсь быть таким всегда: ничтожным и жалким, что даже сходить в туалет ужасно. Чувствовать трубку или бутылку у пиписьки и утку под задницей (и далеко не факт, что кто-то вынесет и уберет мои фекалии), чувствовать себя высохшим, тонким как спичка, невесомым как пух, что даже воздух будет давить мне на грудь, сдерживая каждый вдох. О, да, я прошел через это не раз и не два, всего однажды позволив своим глазам увидеть дряхлость и немощность в их подлинном виде, позволил увидеть неприятие всем естеством и отвращение к неизбежности, от которой никуда не деться.

Но хуже того, прямо в нашем с Вадиком присутствии, при живом и ясно соображавшем отце Полина заговорила о наследстве, об оформлении бумаг на имущество (на квартиру, на дом, на деньги), и настолько все это было омерзительным, но в то же время обыденным для меня. Я не мог не обратить внимания на старика в тот момент, и наши взгляды встретились на мгновенье. Он беззвучно зашевелил губами, однако я четко услышал его обращение ко мне, и то было обращение лишь ко мне одному, и никому другому в комнате не было дано ни услышать, ни увидеть, то что видел и слышал я.

-Прости меня за то, что тварь вырастил, - передал старик мне послание.

В тот же миг меня пронзил жуткий холод, сжав часть разбитого дивана, я постарался ретироваться из комнаты как можно быстрее. Однако мне еще предстояло вернуться за остальными его фрагментами, и я торопливо и ни на кого больше не глядя, вынес их и погрузил в Газель пока Вадик возился с креплениями для ручек кровати. Он был в шоке от того, что происходило в той комнате, когда я поштучно спускал части дивана на лифте до машины, ведь я слышал только начало этих споров по поводу наследства.

-Это пц, - прокомментировал Вадик, - Там уже война началась.

Мы уехали оттуда, будто бегством спасались.

Спустя две недели после изложенных событий Вадик сообщил мне, что этот дед умер, и ни на секунду я не сомневался в оказании должной для этого помощи. Для меня все было очевидно.

И вот я снова оказался в этой квартире спустя год. Здесь провели капитальный ремонт, оклеили белыми обоями стены, приволокли хорошую мебель, постелили ламинат. Да, Полина здорово обустроилась. Однако, женщине пришлось заплатить за этот квартирный марафет не только деньгами, но и собственным здоровьем. Она крайне неудачно упала, оказавшись прикованной к инвалидному креслу. Мы с Вадиком привезли ей новый, прямо со склада, холодильник взамен поломанного, который надо было забрать. Полина встречала нас вместе со своим мужем, которого не очень-то жаловала, и вынуждена была терпеть только из-за своей физической неполноценности.

Как и ее отца, я почувствовал ее всю, все ее боль и холод, который никуда не делся после смерти старика. Полина оставалась прежней, не изменилась за этот год ни грамма в лучшую сторону. За ней не было никаких злодеяний за исключением, конечно, ее скотского отношения к окружающим, после несчастного случая лишь усилившегося в разы. Она ожидаемо не извлекла никаких уроков из того, что было год назад. Она узнала и меня и Вадика, но в тот момент мы с Полиной почувствовали друг друга с особой остротой. Она сразу поняла, что мне знакомо ее состояние, что я чувствую все, что физически испытывала она, и даже больше.

-Кто ты? не желая сдерживать своего вынужденного любопытства, обратилась Полина ко мне, будто больше не было никого больше рядом.

-Ваш отец просил прощения за Вас, - уклонился я от ответа, но Полина ясно меня понимала, - А мне Вас совсем не жаль.

И в этот момент ее немощность была мне даже приятна, расслабляла и придавала мне физических сил. В этот момент во мне было столько личного. Наверное, даже год назад я не до конца сумел впитать это чувство, не желая принимать его целиком.

-Не хочу тебя больше видеть, - закивала головой она, ощущая то же самое

3. Игра

Итак, я хочу сыграть в игру. Приглашаю всех желающих принять в ней участие, но предупреждаю заранее о последствиях. И еще хочу сказать о том, что победивших в моей игре не будет. Как, впрочем, и проигравших. Цель ее только в участии, ибо я не предлагаю никаких призов. Но, возможно, каждому из вас удастся выбрать награду за участие самостоятельно.

В основе моей игры нет ничего личного, хотя, нет, неправда. И, думаю, вам так же не стоит стесняться эмоций, хотя я призываю вас сдерживать хладнокровие. Но все же я не хочу и не буду отвлекаться на трезвость вашего ума, в конце концов, кто я такой, чтобы пытаться убеждать всех и каждого? Пусть каждый делает свои собственные выводы.

Однако, открою вам секрет: ваши собственные неизбежные выводы и  привели меня к идее устроить игру.

Она будет проходить в движении, в пути из точки А в точку Б, и совершенно неважно, какую я выберу для своего маршрута местность. Я приглашаю вас за руль моего транспортного средства, приобретенного мною специально для этой цели. Итак, мы будем ехать по дороге, и расстояние нам предстоит проделать немалое. И это все, что от вас потребуется давить на газ и на тормоз, соблюдать правила дорожного движения, соблюдать скоростной режим. Но не следует слишком расслабляться - у нас счетчик времени, и в конкретную минуту мы должны добраться до конечной точки. 

Я бессчетное множество раз играл в подобную игру, играл достаточно часто на протяжении длительного периода времени. И я знаю, что и вы играете в нее так же достаточно часто, а многие из вас буквально каждый день. Я понял, что в этой игре не хватает всего одного, но крайне важного элемента, который я и встроил в собственную ее версию. Знаете, почему я так сделал? Поверьте, я предлагаю куда большее развлечение, чем вы можете ожидать. Ведь в своей неполноценной, естественной форме, игра мало меня касается, несмотря на то, что я частый участник ее. Я же предлагаю сыграть лишь в прототип, придуманных мной дополнений. Потому что их смысл в расширении уже существующих границ и правил.

Важный элемент в моей игре расположен в салоне моего транспортного средства. Как вы можете видеть, это подставка с вогнутой поверхностью, на дне которой покоится небольшой стеклянный шарик с мутным содержимым. Вам лучше не знать, что это за содержимое и какой силой оно обладает. Я позволю вам убедиться, что шарик не приклеен к поверхности, что никак не зафиксирован на одном месте. Я позволю вам даже подержать его в руках. Не спрашивайте, откуда у меня этот предмет, просто примите данность, как есть, как оно звучит. Я предлагаю условия выбор за вами.

Итак, шарик может выскочить из подставки от сильной тряски, и наверняка разобьется, что чревато, как я уже говорил, последствиями. Что ж, вам придеться быть аккуратными на всем пути следования до конечной точки. Ха-ха, вы не дрова везете Хм, простите. Думаю, не надо объяснять, что вашим противником в этой игре будет сама  дорога, которая потребует от вас максимум умений в управлении транспортным средством. Повторюсь, я такой же участник этой игры, и я целиком и полностью буду зависеть от мастерства того, кого приглашаю за руль.

Я рискую. Но не сомневайтесь в том, что я ХОЧУ этой игры, не сомневайтесь в том, насколько велико мое желание провести ее.

Полагаю, вы догадываетесь, с кем бы я хотел сыграть в мою игру в первую очередь. Я не автолюбитель, однако, я отлично понимаю всякого, кто за рулем, кто провел и проводит немало времени под днищем автомобиля, занимаясь ходовой частью, кто тратит свои время, нервы, деньги после не одного, но нескольких раундов такой игры. Я прекрасно понимаю таких как я, находящихся в пассажирских креслах. У меня много вопросов к тем, кто следит за состоянием дорог, кто предпочитает проводить ямочные ремонты и делать заплатки в разбитом асфальте. У меня много вопросов и к тем, кто занимается асфальтированием дорожного покрытия, касаемые как качества асфальта, как его толщины, так и погодных условий, во время которых такие работы проводятся. Потому что ни для кого не секрет: чем хуже будет проведена укладка асфальта, тем выше вероятность выделения новых денежных средств на ремонт, существенная часть которых осядет в чьих-то карманах.

Меня эта игра волнует еще и из-за платных дорог, напрямую влияющих на ценники в магазине. Да, грузовики виноваты, люди виноваты, которые ходят не там где надо, и асфальт разбивают, со слов одного чиновника, голуби виноваты, которые расклевывают в асфальте трещины, о чем докладывал другой специалист чиновничьей наружности. Виноваты все, но только не те, кто отвечает за качество дорог. И я не говорю о проселочных дорогах, ну как, дорогах, направлениях.

Но прежде я хочу сыграть с теми, кто далек от чиновничьих кресел. Кто привык платить, кто считает скотское отношение к себе нормой. Как я уже обозначил, в моей игре нет ни победивших, ни проигравших. Вы можете остановиться в любой момент, посчитав стеклянный шарик слишком сложным условием, даже если половина маршрута останется позади. И в том прелесть моего предложения, могущего стать для кого-то соблазном. Потому что вы непременно почувствуете всю прелесть проведенных за рулем моего транспортного средства  минут и часов. Особенно с учетом того, что именно ожидает как вас, так и меня в конце этого путешествия. Да, там может быть все, что угодно и иметь какую угодно ценность.

Думаю, многие из вас хотели бы провести подобную моей игру сами, используя либо вышеуказанный мной стеклянный шарик с особым содержимым, либо же создав условия намного изобретательнее и жестче моих. Еще раз скажу: цель в моей игре не связана с победой. И награду вы придумаете себе сами, прежде испытав сильные переживания, стараясь сохранять самообладание, и сделав для себя выводы.

Что ж, я спрашиваю вас: хотите ли вы попробовать свои силы? Готовы ли вы сесть за руль моего транспортного средства? Готовы ли вы удержать стеклянный шарик на подставке на своем месте? Готовы ли вы остановиться на половине пути, хотите ли вы это сделать?

Потому что в своем пассажирском кресле я сделал для себя выводы. И личного в моем предложении немного, и мое стремление в основе своей содержит прагматичное решение.

Так пусть же игра стартует 

4.Аверс/Реверс

Сразу поясню, почему не Аверс и реверс, а через символ слэш (который не пропечатывается на "Проза.ру" при редактировании). Будет только одна сторона медали (выбирайте любую из двух предложенных самостоятельно). Вот такое коротенькое вступление.

Итак, хочу кое-что рассказать о кино, к которому отношусь, пожимая плечами, мол, ну и что? Я уже рассказывал о том, как кино повлияло на меня в детстве, упоминая и Пси-фактор, и Багз: электронные жучки, и Секретные материалы, и Твин Пикс в Беге Черного лиса. Все это западное кино, в частности американское. Но это отнюдь не значит, что я смотрел только западные фильмы и сериалы, включая бразильские и мексиканские мыльные оперы. Нет, конечно, я пропустил и до сих пор целиком и полностью не ознакомился с приключениями Штирлица или теми же Знатоками - Знаменским, Томиным, Кибрит. Я вообще не киноман и совсем не слежу за новинками. Если что-то проскакивает через Ютуб, как, например, Пила X, главный персонаж и общая концепция которых были мне интересны с самой первой части всей франшизы (за исключением восьмерки и Спирали), тогда я обращу свое внимание.

Но речь сейчас не об этом. И зайду немножко издалека. Мне нравятся такие обозреватели киношных шедевров (и западных, и отечественных) как Красный Циник или Бэдкомедиан, и каждый новый ролик их я, конечно, жду с нетерпением. У меня есть свое собственное мнение по поводу тех или иных ими обозреваемых фильмов. Даже больше: не устраивает - сделайте лучше. Примерно как-то так. Но в основном, я понимаю, что у указанных мною ребят, которых, естественно, больше, претензии вполне обоснованны. Если пользоваться логикой и здравым смыслом, оценивая поступки персонажей, вопросы появляются сами собой.

Особенно эти вопросы необходимы при просмотре таких распиаренных фильмов как, например, Сталинград, или же Сволочи, или Т-34, Нюрнберг, Движение вверх, Легенда 17. Их много. Из вышеперечисленных лент я посмотрел только Сволочей, со всеми прочими я знаком благодаря тому же Бэдкомедиану, Цинику, и парню, известному на Ютубе под псевдонимом Мятежник Джек. Я отнюдь их не рекламирую, просто лично интересуюсь их творчеством, и мне абсолютно насрать на то, как кто-либо из читателей этой статьи воспримет мои откровения.

Почему я вообще решил записать этот материал? 13.03.2024-го года я получил ответ на свой вопрос из Министерства культуры, которое два месяца избегает ответить на мой вопрос напрямую, без увиливаний. И тему этого вопроса я излагаю в данной статье.

Как я уже сказал, широко разрекламированные Сталинград, Т-34, Чернобыль, Нюрнберг (и просто не могу не добавить к ним Викинг) я имел возможность лицезреть только лишь в версиях кино обзоров, а посему не могу в полной мере прочувствовать их атмосферу. Атмосферу военного времени, заложенную в них создателями. И если честно, не хочу этого делать. Нет, я не намерен что-то пересказывать, критиковать, спорить.

Я давно хотел задать свой вопрос в Минкульт. Насмотревшись на все эти современные версии культовых советских фильмов, вроде Служебного романа или Кавказской пленницы, я просто не мог не спросить у Министерства культуры о ценности таких картин. Я говорю сейчас не о том кино, которое не касается советского государства, и для себя я могу отметить вполне хорошие фильмы эпохи 2000: дилогия Брат, Остров, Месть, Весьегонская волчица, Мусорщик, 12. Мне эти темы вполне понравились, я их принимаю. Но я говорю о других фильмах, с советской атмосферой, с советским народом, с советским мышлением.

Потому что разрекламированный киношный ширпотреб, подобный гнилым китайским безделушкам вроде отвертки, переломившейся пополам при первом же вывинчивании шурупа, якобы, основанный на реальных событиях, о чем с пеной у рта заверяют его создатели, лично меня, не на шутку так оскорбляет. Мало того, что оскорбляет, мало того, что меня одного. Честно скажу, я никогда не называл себя патриотом, и  вообще тема патриотизма кажется мне слишком раздутой. Но я ЗНАЮ, как было в Советском Союзе, я много общался и общаюсь с людьми из того времени, которым ЕСТЬ, что вспомнить, ЕСТЬ с чем сравнить, ЕСТЬ, о чем сожалеть. И я не могу быть потребителем продукции, откровенно портившей их период времени, мой период времени.

Меня очень порадовало видео церемонии вручения премии за лучший фильм года создателям пресловутых Сволочей, во время которой Владимир Меньшов открытым текстом назвал данный высер оскорбившем его страну, и просто отказался вручать этот приз, после чего  демонстративно покинул церемонию. Этот ролик можно спокойно найти на Ютубе. И меня даже гордость взяла, когда я смотрел его.

Я спросил у Минкульта, почему данная организация (зарегистрированная в ЕГРЮЛе как фирма) допускает к прокату в кинотеатрах и на широком экране фильмы, выставляющие советское государство и советских граждан однобоко? Почему в черных тонах: идиотами с бутылкой водки в руке, трусами, идущими в атаку из страха перед командирами, и, разумеется, Сталиным, или же рабами в колхозах. Почему в этих современных шЫдеврах не рассказывают о советском образовании лучшем в мире, о комбайнерах и сталеварах, кормивших и строивших страну, о советских достижениях в науке и технике, которым завидуют до сих пор во всем мире, о том, что Сталин принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой? О первом в истории человечества полете в космос? Почему в этих шЫдеврах не рассказано о советском воспитании, почему не рассказано, как надо любить свою Родину (нет, не родину и не РОДИНУ, и это издевательство над языком стало нормой), не просто страну, почему изображают лишь чернуху, почему изображают какой-то тупой скот, который идет на бойню по чьей-то первой же прихоти? Или для Министерства культуры роиси это не является ценностью? Чьи интересы Минкульт представляет, пропихивая и закармливая дешевым ширпотребом вроде они сражались за Катю, чтобы ванну ей подарить на День Рожденья толпы людей, которые за ЭТО еще и деньги платят?

Вот где мистика, к которой я прибегал на протяжении трех томов Того, кто был мной. Автопортрет: люди идут за этим ширпотребом, платят за него деньги, садятся перед экраном с поп-корном и колой в руках. Идут и смотрят. Просто идут и смотрят. Будто в рекламе, призывающей смотреть откровенное мурло, какая-то мерзость зашифрована, гадящая прямо в мозги, в здравый смысл. Остались же еще те, кто пережил тот период времени, кто видел и прочувствовал то время на себе, собственным нутром.

Откровенное вранье, перевирание исторических фактов, событий, домысливание, искажение личности, чаще в худшую сторону. Мол, пьяница, разгильдяй, нытик, трус, выслуживающийся перед гнилым руководством, эгоист. Только и слышно эгоист, собственник. Ни за Родину, ни за мать, отца, брата, только за шкурный интерес. Люди, понятия не имеющие о советском складе ума, рассказывают о советских гражданах, нарядив их в потреблятские шкуры, чтобы стадо потребителей с поп-корном и колой в руках на них глазело, мол, а вдруг, так оно и было на самом деле? И ведь уже начинают в это впрямь верить, что советские люди, отцы и деды, бежавшие на фронт подростками, за медальками рвались на грудь. Что шли на войну из тюрем, куда попадали за убийства в десять-двенадцать лет, что матерыми уголовниками становились чуть ли не с пеленок. И  вот такой страной правил кровожадный тиран, желавший людской крови испить поутру, а чтобы и вовсе его день задался, велевший сотню-другую расстрелять.

Пипл хавает и просит добавки. Пипл готов учить историю, руководствуясь данным мусором, кое-кто так уже и делает, ведь искажение и перевирание исторических фактов происходит не только в художественных фильмах, но и в документальных.

А знаете, какой ответ мне пришел из Министерства культуры? Сначала они предоставили мне небольшой список годных, по их мнению, фильмов, не порочащих мою Родину. Тогда я спросил, почему предложенные Минкультом ленты не пускают на широкий экран, и даже в кинотеатрах их почти не встретить, и привел чиновникам примеры раскрученного до невозможности киношного ширпотреба. И вот тогда Минкульт показал свое подлинное лицо. Мне было сказано, что перечисленный мной мусор профинансирован из Фонда кино. Иными словами, Министерство культуры за деньги решает, какой фильм имеет историческую ценность, а какой имеет право оскорбить мою страну и мой народ. Т.е. они действительно воспринимают людей, за счет которых существуют, как самое настоящее тупорылое стадо. Стаду можно показать все, что угодно, расписав это что угодно самыми яркими красками, выдавая черное за белое, откровенный кал за шоколад, и пустив его на экраны телевизора. Ведь стадо вечером после работы не особо вникает в происходящее действо, стаду лишь бы расслабиться. Стадо легко заманить в кинотеатр, накачать поп-корном и колой и крутить всю вышеобозначенную мною чернуху, чтобы оно даже похлопало во время финальных титров за полученное удовольствие.

Все решают деньги. Деньги вот ответ, и никакой мистики, ничего необычного. Корысть, элементарное потреблятство. За деньги будут молчать даже наблюдая явное говнище, обернутое в фантик экшна со взрывами и пальбой. Любить свою Родину, жить ради нее, развивать нет, это неинтересно, не приносит должной прибыли. Эксплуатирование самой мерзости, которая есть в каждом человеке, с которой нужно бороться, которая обязательно сожрет тебя в конце самое то, что нужно стаду как можно чаще. Ради воспитания паразитирования на других людях, чтобы грызлись между собой, чтобы шли по головам ради достижения собственной выгоды. И вот это Минкульт культивирует в киношном ширпотребе о советских людях, лжет и изгаляется, когда ему задают вопросы.

Думаю, это такой же заказ официального Кремля.

И да, напоследок скажу, что творцы Викинга, клявшиеся и божившиеся в достоверности описанных в их кино событий в угоду РПЦ, после демонстрации его, кажется, высокопоставленным чиновникам, и тут я могу ошибаться, вдруг заявили о том, что это ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ фильм, вымысел, видение авторов. Но этот фильм я ненавижу больше всего того мусора о Советском Союзе, выставляющий славян (или словен) полными ничтожествами, сбродом поганым, каким его хочет видеть христианская церковь, убившая столько людей на Руси ради навязывания им своих законов, именуя свое насилие крещением.

5. Не игра

-Зачем ты это делаешь? не мог понять я, до которого не доходил смысл того, что происходило всего в нескольких метрах от нас.

А в нескольких метрах от жилого дома, на шестом этаже балкона которого я и Артур курили, взяв паузу в обсуждении деловых планов на предстоящий месяц, возле рюмочной несколько взрослых, разгоряченных алкоголем местных синеботов выясняли друг с другом отношения при помощи кулаков. И не знай я Артура, я бы ни секунды не сомневался в том, что этот конфликт так и остался бы словесной перепалкой. Ну покричали бы друг на друга, обматерили, и пошли бы пить дальше. По крайней мере, так было у моих соседей, к которым без конца шастали собутыльники самой разной масти.

Артур же отличался от всех прочих моих друзей и знакомых. Это он довел дело до проходившей на наших глазах драки. Не знаю как именно он делал это. Но он определенно каким-то образом воздействовал (дистанционно) на участников мордобоя. Каким-то образом Артур воздействовал на участников каждого конфликта, развернувшегося на его глазах и непременно доходившего до жесткого рукоприкладства в тех случаях, когда их можно было избежать. На мой миролюбивый взгляд, конечно. Артур получал удовольствие от подобных зрелищ. И, по его словам, воздействие на одурманенные алкоголем мозги удавалось ему куда проще, чем на ясный ум. Куда проще, но не невозможно.

-Скучно, - пожал Артур плечами.

И его ответ нисколько не походил на жалобу.

-Скучно? не смог не переспросить я.

-Угу, - кивнул он головой.

Это был очень хорошо обеспеченный молодой человек лет под сорок, и сейчас мы находились в одной из четырех его квартир, расположенных в разных концах города. Одну из них Артур занимал сам, другую подарил жене, еще две пока что сдавал внаем, приготовив их детям. Свое жилище он полностью обелил: белые обои, белый кафель на полу, белые натяжные потолки. Как было же в остальных трех квартирах я не знал, посещая только одну эту. Да, я был здесь не раз, и это Артур приглашал меня попить пивасик и погонять в последнюю версию Теккена на плейстейшн. Еще он водил сюда девок, когда жена Дашка переезжала в свою квартиру на два-три дня отдыха от супружеской жизни.

Сколько я знал Артура, имея свое солидно доходное дело он еще и работал, как говорится, на дядю, получал хорошую зарплату, за которую вкалывал. Того же он хотел и от меня, завязав помимо дружеских отношений рабочее партнерство. И уже не один месяц мы на пару обдумывали завязать одну тему, старт которой и планировался на следующий месяц. Артур был уверен в моих силах, а я знал о его возможностях, благодаря которым именно он вкладывал в предстоящую авантюру большую часть своих денежных средств, разумеется, рассчитывая на мою заинтересованность и упрямство в достижении предполагаемого результата. Ничего криминального мы не планировали, но это на самом деле была рискованная кампания, которая при вложении в нее усилий должна была принести прибыль.

-Т.е. тебе доставляет удовольствие, когда люди морды друг другу бьют? уточнил я.

-Да, - повторил он, повернувшись ко мне лицом, - Это мое развлечение.

И Артур не был раздражен моим недоумением, и на лице его играла искренняя юношеская улыбка.

-Это мое единственное развлечение, - добавил он, - Это то, что мне действительно нравится. Ни семейные отношения, ни видео игры, даже ни этот чертов достаток и возможность жить по-людски не доставляют мне того удовольствия, которое могут дать мне их разборки.

Он вновь переключил свое внимание на происходившую внизу потасовку.

-Я хочу, чтобы они дрались, чтобы разбили друг физиономии в хлам. Это все, что они умеют. Это предел их возможностей. Ты понимаешь меня?

-Нет, не понимаю. Это живые люди. Пусть больные и зависимые. Но живые.

Мне действительно было неприятно в этот момент. Как будто меня ледяной водой остудили. И кто? Человек, которого я, казалось, понимал.

-Мы все больные и зависимые, - легко и просто прокомментировал Артур, - В этом суть естественного отбора: кто больше усилий приложит. Мы с тобой прилагаем, они нет. Как большинство в целом. У одних стоимость жизни равна налитому стакану, у других айфону, за который банк требует свое, а взять негде. Все потому, что большинству хочется продавать свои жизни за стаканы и побрякушки под проценты, хочется, чтобы кто-то пожалел всех этих зависимых и больных. А мне не за что их жалеть.

Он редко рассказывал о своем прошлом. Однако, я был в курсе того, что Артур заработал свои первые деньги в двенадцать лет. И с тех пор хватался за любую возможность потрудиться, поставив перед собой четкую цель достичь чего-то своими руками и головой. Артур два миллионных кредита без особых трудностей, развивая свое дело, не боялся взять еще, и брал по мелочи, не только возвращая проценты, но и получая выгоду. Он всегда знал, что ему было нужно и для каких целей. Этот человек привык работать и не обращать внимания на сложность той или иной задачи, ведь любую задачу всегда можно решить, задействуя собственную соображалку и потратив какое-то время.

Мне не было смысла касаться темы везения. Артур рано потерял отца, воспитывался одной матерью, которая так же ушла в мир иной, когда он попал в армию. Но он будто был готов к тому, что должен был остаться один и не рассчитывать на родственников. Потому и не рассчитывал, быстро сориентировался в новых обстоятельствах, чтобы взять прямой курс на финансовую стабильность.

-Ненавидишь их? поинтересовался я, ведь мы прежде не общались по этому поводу.

-Почему я должен их ненавидеть? Это живые люди, такие как мы с тобой. Просто кто-то должен быть в качестве развлечения. Я много раз думал о том, чем физически отличаюсь от большинства. Наверняка это не случайность, наверняка я должен использовать свои возможности. Как ни крути, они кардинально выделяются на фоне стандартных радостей вроде семьи или личного пространства.

-Не боишься, если один просто грохнет другого? спросил я, предчувствуя ответ Артура, и от этой мысли мне было не по себе, и холодок пробежал по моей спине.

Так не должно было быть, так просто не бывает. Я с трудом верил в то, что он обладал некоей способностью воздействовать на сознание людей с целью подвигнуть их на агрессию. Тем более ради того, чтобы только лишь наблюдать за этим поведением, получая при этом удовольствие. Неужели такое возможно? Нет, я прекрасно знаю о людях, стравливающих между собой целые народы ради корыстных амбиций денег и власти. Это больные люди, и их болезнь неизлечима, но факт остается фактом: идеи и ложь их качественно завуалированы под патриотизм и самолюбие. И массы принимают такую ложь за истину, и спокойно идут на убой друг друга, продав свои жизни за копейку, но веря, что жертвуют собой во имя справедливости, придуманной для них теми, власть которых держится на толпах таких простофиль патриотов.

Но то власть - бесценный дар, стоящий тысячей и миллионов жизней, не примитивное развлечение, приводящее в порядок уставшие тело и дух. Сколько художественных фильмов про это снято: богатеи развлекаются тем, что простые люди проливают кровь и убивают друг друга им на потеху. Еще какая дикость.

-Одним дураком станет меньше, - все так же спокойно мотнул головой Артур, и сделав последнюю затяжку, щелчком пальцев отправил бычок в свободный полет, - Пойдем думы думать.

Как раз в этот момент возле разгоряченных драчунов остановился автомобиль ППС, что принесло мне немалое облегчение. И в то же время меня посетила мысль, что Артур мог знать об их скором появлении. Почему нет, если ни на грамм не переживал за участников потасовки?

Один из участников ее, между прочим, попытался наброситься на сотрудников, однако ребята в форме скрутили его в мгновение ока и не замедлили запихать в служебный автомобиль. Артур же силой утащил меня с балкона, чтобы не привлекать к нам возможного внимания со стороны сотрудников охраны правопорядка. Мы, все же, оставались свидетелями проходившего у дверей рюмочной конфликта, что для Артура было крайне нежелательно. Он получил, что хотел, большего ему не требовалось.

-Только ты знаешь о том, что я могу сделать, - предупредил Артур на всякий случай, хотя доказать его возможности я был не в силах, - Впрочем, вряд ли ты будешь трепать языком, я бы заметил. Мы с тобой рассчитываем на взаимовыручку. Мы нужны друг другу, если хотим чего-то добиться. А я по глазам твоим вижу, что ты этого хочешь. Так что давай не будем отвлекаться на всякую бурду: нас ждут великие дела

6. 615

На днях остановил меня сотрудник ДПС, карауливший возле пешеходного перехода на оживленном перекрестке, и это было не первым моим общением с представителями МВД по их инициативе за последний год.

-Почему нарушаете? строгим тоном предъявил он мне претензию за то, что я пересек перекресток по диагонали, а не буквой Г.

-Я кому-то помешал?

-Вы обязаны были сначала по одной зебре, потом по другой

-А, так ты по закону хочешь? не сдержался я, позволяя себе обращаться к представителю МВД фамильярно, - Окей, доверенность.

-Какая доверенность? не понял он.

-Стыдно сотруднику МВД не знать о приказах своего руководства, - давил я, - Приказ МВД 615 пункт 53 обязывает ВСЕХ ДО ЕДИНОГО сотрудников вашей организации, за исключением главы МВД, иметь при себе документ, подтверждающий ваши полномочия представлять вашу организацию.

-У меня есть служебное удостоверение.

Он потянулся во внутренний карман своей формы, выудив оттуда обозначенную им корочку.

-Нет, - отверг я, - Служебное удостоверение служит вам пропуском внутри вашей организации. Служебное удостоверение не является удостоверением личности по закону. Это первое. И второе: МВД является юридическим лицом, зарегистрированным в налоговом реестре юридических лиц, доступ открыт для всех желающих, и как представитель юридического лица ты обязан иметь при себе документ, позволяющий тебе осуществлять свои полномочия от его имени. Естественно, к доверенности ты должен еще и паспорт свой предъявить. Доверенность не только в судах, в чем меня пыталось убедить ваше руководство, но и по первому же требованию. Вы частники, ребята, и я имею все основания слать вас на три буквы, если вы мне такой документ предоставите. Но без этой бумажки я поступлю так еще вернее.

Минут пять он внимал моей тираде, и даже сейчас я представления не имею, о чем он думал в тот момент. Но факт остается фактом, я оставил его ни с чем, просто отправившись своей дорогой дальше.

Подобное требование я озвучил прежде на ж/д вокзале, куда привез газированную воду в расположенную на его территории торговую точку. При входе на территорию вокзала необходимо было пройти через металлодетекторы, по поводу законности установки которых я однажды сцепился как с руководством вокзала, так и с руководством ЦППК (напомню, занимающейся пригородными пассажирскими ж/д перевозками),  так и с руководством Росгвардии. Последним я так же популярно и подробно обрисовал их статус юридического лица, т.е. фирмы, с чем руководство Росгвардии не могло поспорить.

Так вот, на вокзале я так же возмущался тем, что от меня требовали вывернуть карманы на наличие запрещенных металлических предметов, дело так же дошло до сотрудников в форме, закрепленных за данной территорией. Тогда я так же потребовал от них доверенность, ссылаясь на приказ МВД за номером 615 пункт 53. И они так же делали вид, что не понимают, что мне было от них нужно. Возможно, что они на самом деле не понимали, но меня это не волновало, и не должно было волновать в принципе. Потому что я знал и знаю, что такую бумажку им никто никогда не выдаст на руки, и я уже обозначил причину выше.

Данное требование можно И НУЖНО предъявлять ВСЕМ представителям каких-либо структур, причисляющих себя к  государственным. И если приказ 615 пункт 53 касается МВД, то наличие у представителя того или иного юридического лица доверенности ОБЯЗАТЕЛЬНО согласно юридическим нормам. Не имеет значения, представитель ли это силовых структур, или пристав, или судья, без разницы доверенность ДОЛЖНА БЫТЬ на руках. То же самое касается и представителей министерства обороны.

А с ними еще интереснее. С 2010-го года все до единого военные комиссариаты, зарегистрированные в налоговом реестре юридических лиц, ликвидированы как организации. В ЕГРЮЛе юридически действительно только само министерство обороны, а военные комиссариаты выполняют совсем другие функции, такие как, например, госпиталей. Я, например, получил всю информацию по своему военному комиссариату, разумеется, юридически давно ликвидированному. Таким образом, деятельность лиц, работающих в этих учреждениях, представляется мне юридически сомнительной. Но даже допуская всю их легальность, все равно нельзя не потребовать от них доверенности как от представителей юридического лица Министерства обороны.

Доверенность должна быть в наличии и у сотрудников банков, куда люди несут деньги на оплату ЖКХ, штрафов, кредитных обязательств.

Вот какая важная эта бумажка, наличие которой автоматом придает ее обладателю особый статус посланного далеко и надолго. Само так называемое роисянское руководство определило всю государственность в рамки частной собственности, своими руками переделало чиновничью массу в обычную коммерческую прокладку, лишая ее государственной значимости. Это называется банальным разводом на деньги, при котором люди не понимают, кому они платят и за что. Но все равно несут. И все это происходит с молчаливого согласия Кремля. А как Кремлю не быть согласным, если рубль принадлежит ЦБ, а ЦБ, напоминаю, неподконтрольная Кремлю частная лавочка? Именно ЦБ содержит все эти недогосударственные прокладки между народом и его правителями. Недогосударственные прокладки, которые не имеет смысла содержать.

Всего одна бумажка, и всего один приказ, обязывающий иметь ее при себе. Мне наплевать, поверите ли вы в это, мне наплевать, захотите ли в этом разобраться самостоятельно, мне наплевать, какие выводы вы сделаете лично для себя. Мне надо было узнать об этом я узнал. Случайно, конечно, но тем не менее. И снова скажу: вся информация перед носом. Проверяйте, изучайте, анализируйте, не бойтесь задавать вопросы, как это делал и продолжаю делать я сам. Все в ваших руках, все в ваших головах.

Потому что ни у Кремля, ни у так называемых государственных органов нет ответов. И не может быть ответов.

Приказ 615 пункт 53 МВД хотя и адресован для внутреннего употребления, все же таит в себе куда больше адресов пользования и распространяется за пределы правоохранительной системы, которая бессильна против своих же собственных правил. Я убедился в этом не раз и не два, я убеждаюсь в этом постоянно, стоит только задать правильные вопросы ТЕМ людям.

7. Русофобия

Совсем недавно я получил отзыв на свой эпизод Над пропастью во лжи, и начать нижеследующий материал хочу с некоего покаяния. Да, за мной есть такой грех как опечатки и огрехи в записываемых мною текстах. Все оттого, что я стараюсь как можно быстрее выразить свои мысли в строках и донести идею материала до возможного читателя. Я не смотрю на орфографию, пунктуацию и прочие недочеты во время набора текста на клавиатуре, и замечаю их только после размещения своих записей на литературных порталах, где я зарегистрирован в качестве автора. И то, не всегда. Всему виной моя лень заниматься редактированием, лишь бы мои идеи были понятны читателю. Конечно, я соглашусь с тем, что без элементарного исправления орфографических ошибок и с пропущенными предлогами и иногда словами читать и понимать меня сложно. Повторяю: это моя слабость сделать как можно быстрее. И даже во время редактирования уже на литературных порталах я спешу, и косячу еще. Так что прошу прощения за свою спешку; я никуда не могу деться от этой своей проблемы.

Но то спешка, по вине которой я сотворил в своей жизни до хрена чего мне совсем не нужного. Потому что существует гораздо более тяжелый грех по отношению к тому, чему посвящена данная запись, к тому, что является лично для меня самым настоящим оскорблением, которое я наблюдаю повсеместно. Я говорю об издевательстве над родным языком. Над языком, на котором люди общаются между собой, которым пользуются для написания текстов. Я утверждал, утверждаю, и буду и дальше утверждать о недопустимости употребления родного языка теми, кто не умеет им пользоваться.

Я уже сказал о собственной невнимательности (в силу нетерпения), которую вряд ли смогу побороть, уж самостоятельно точно. Но моя невнимательность, думаю, в разы меркнет в сравнении с неграмотностью, а то и простым намеренным коверканием речи, захламлением родного языка заморскими обедненными по смыслу, или же мертвыми аналогами его, вошедшими в обиход повсеместно, даже напоказ, ради рекламы.

Самый простой и яркий пример идентификация, слово, применимое к неодушевленным объектам, подходящее для бездушной программы. Я привык больше определять, определяться, самоопределяться, и быть определяемым, опознавать и быть опознанным. Я не хочу быть идентифицированным, не хочу быть объектом, биообъектом, белковым телом, обезличенной субстанцией. У меня есть имя и фамилия, даже два имени и две фамилии, и я пояснял это в Беге Черного лиса. Вот именно имя и фамилия. Это машине присваивают номер для будущей утилизации, предмету в инвентаре прочих предметов. Или я не прав? Идентификация не пригодна в том языке, на котором я общаюсь с рождения в этом мире. Идентификацией пользуются объекты, смирившиеся со своей участью быть таковыми. А ведь это слово звучит повсеместно. Этим словом, в первую очередь, пользуются лица, называющие себя чиновниками, правителями. Этим словом они окрестили целые народы и приучили людей к тому, чтобы быть предметами, запустив это слово в обиход.

Другой пример отсутствие заглавных букв в начале каждого предложения, отсутствие точек и запятых. Полное коверкание чтобы и что бы, не и ни, вы и Вы. Вы можете обнаружить подобные огрехи даже в бегущей строке во время выпуска теленовостей в прямом эфире. Что уж говорить о бесчисленных названиях магазинов, торговых точек, и мест по оказанию услуг вроде парикмахерских или салонов красоты. Из ста вывесок с названиями всего три или четыре из них написаны правильно: заглавная буква, и дальше строчные. Яркими примерами могут стать уличные плакаты ВЫБОРЫ ПРЕЗИДЕНТА РОССИИ, буквально пропагандирующие безграмотность, разрешаемую чиновничьей массой. А все очень просто: там, наверху, знать язык необязательно, там все цифры решают. Мертвые нолики и единички. Буквы и слова там не нужны, смысл там не нужен. Повторюсь: ТАМ, НАВЕРХУ, нужны цифры. Т.е. живые люди для них, наверху, не более чем безмозглые бездушные цифры, для которых смысл необязателен.

Поэтому английский язык с первого класса. Язык информативный, не имеющий смысловой нагрузки, где есть только идентификация. В свое время об этом рассказывал юморист Михаил Задорнов, именно это он пытался донести в своих монологах со сцены. Я смотрел его с юных лет, я прекрасно понимал его тогда, и не мог понять тех, кто смеялся над его шутками в зале.

А однажды я своими глазами видел вывеску в окне парикмахерской: Цирюльникъ. В тот момент я очень хотел задать вопрос тому, кому в голову моча звезданула блеснуть своими познаниями в русском языке, а какую роль в дореволюционном русском алфавите играл и в каких случаях в конце существительных ставился ер, он же твердый знак? Я был больше чем уверен в том, что ответа на этот вопрос от человека, изготовившего такую вывеску, я не получу. Но ведь надо же было ему выпендриться? Надо же было как-то выделиться?

Зато я не поленился дозвониться в администрацию одного из орловских кинотеатров во время премьеры на эго экране западного кинофильма, снятого по сюжету компьютерной игры Oblivion. И дизайнеры, сотворившие плакат с рекламой данного фильма, оказавшийся на стене кинотеатра, не нашли ничего лучше, чем написать английское слово Oblivion русскими буквами: Обливион! Я говорю даже не о переводе на русский язык, а о написании данного слова русскими буквами, которое стало однажды нормой. Разумеется, я не мог не спросить администрацию кинотеатра, а что означает сие слово? Мне сказали, что они не знают. Я спросил, а зачем нужен такой плакат в принципе, что это за маразм такой, на что в ответ они просто бросили трубку телефона.

Конечно, я не могу не пройти мимо такого человека как Шаман, распевающий песни о величии русского народа, собирающий толпы слушателей и фанатов. Все бы хорошо, молодец, пацан, который, кстати говоря, никогда текстовиком песен не являлся, и выступал в числе мало кому известной музыкальной группы. Естественно, что при таком раскладе это обычный проект определенного круга лиц, двигающих патриотическую линию в массы, но не в том дело. Просто на одном из своих концертов этот человек пел патриотические песни о своей гордости за русские корни, в то время как прямо за его спиной сияла яркая вывеска на английском языке: SHAMAN.

Я вот о чем хочу сказать-то на самом деле: о грандиозной переделке русского образования на американский манер. Культивирование англицизмов, захламляющих мой язык, проходит в таких масштабах и в таком темпе, что просто диву даешься. А уродование языка вообще напоминает самую настоящую русофобию. Как будто говорить и писать правильно на русском языке это уже не этично. Смотрю на современную молодежь, на тексты в телефонах, которыми молодые, да и большинство людей, в тех же комментариях на Ютубе или при переписке в социальных сетях, и просто волосы дыбом насколько испоганили язык. А ведь им ваши отцы и деды пользовались.

А все-то началось еще с церкви, препарировавшей буквицу, внесшей туда откровенную ересь, удалившую или трансформировавшую славянские символы.

Теперь вообще непонятно что с языком. Такое чувство, будто намеренно людей ведут к обезьяньему у, а, о. К языку жестов, наконец. Что явно видно отнимают у людей родной язык, заменяя русские, понятные и наполненные смыслом слова на информативные пустышки. Посмотрите на записи в своем паспорте: сплошь заглавные буквы. Знаете, почему так? Просто в римском праве, основанном на морском праве, сплошь заглавными буквами писали имена и фамилии рабов. Вы можете изучить эту тему.

Ничего не происходит просто так. Нет никаких недочетов и неточностей. И снова мы возвращаемся к ЦБ, к ростовщикам, к Кремлю. Им не нужны образованные люди, умеющие правильно читать и тем более писать, лишь бы галочку (даже не подпись) в нужном месте поставили. Образованные люди обязательно будут задавать вопросы, будут сомневаться, что-то читать, что-то изучать. А вот в цифрах ничего сложного.

Да, математика царица наук. Однако помимо науки есть еще и духовное воспитание, что-то человеческое, что-то требующее осмысления и познания своего собственного места в этом мире. Я глубоко убежден, что без знания языка никакая наука не даст ответов.

Я коснулся сейчас своего больного места, на что я не могу смотреть спокойно, так же бездушно как холодная машина с цифрами внутри, с ноликами и единичками, аналогичными односложным нет и да. Мне не нужна такая математика, где нет места саморазвитию, человечности, элементарному переживанию. Мне не нужна математика с обезличенными сухими цифрами. Это языки отличны друг от друга, описывая народы, пользующиеся ими, храня индивидуальные историю и традиции их, позволяющие им контактировать друг с другом, либо держаться друг от друга подальше. Цифры же всюду одинаковы. И мне не нравится как историю моего народа дербанят и уродуют в угоду цифрам, как захламляют живой смысл холодной заморской машинописью, выдавая этот процесс за эволюцию языка.

Это неизбежная деградация. Те, кто не понимает, кто умышленно уродует русские слова, и еще имеет наглость гордиться этим Не имеют такие люди права пользоваться родным языком.

Я не лингвист и не учитель. Я так же ошибаюсь в написании, я спешу написать, и оттого в моих текстах хватает недочетов. Я не делаю так намеренно, и я не горжусь этим. Лень - моя вина, не скрою. Но я не пропагандирую и не культивирую то, что происходит с моим языком на моей Родине.

8. Моя борьба

Нет, я не хочу ни с кем воевать, даже несмотря на то, что открытым текстом выражаю свою ненависть всем тем, кто смеет называть себя чиновничьей массой и кто имеет к ней то или иное отношение, и не боюсь прямым текстом назвать их бандитами и врагами народа.

Но давайте я упомяну о своем звонке на горячую линию ФНС, сотрудники которой консультируют людей по вопросам налогообложения от имени данного юридического лица, за что получают неплохую (я в этом уверен) зарплату. Итак, я позвонил (88002222222) и задал оператору в юбке вопрос, проще которого для представителя Федеральной налоговой службы не бывает: в чем смысл данной организации и какую функцию она выполняет?

-Я сейчас уточню, - услышал я в ответ от представителя Федеральной налоговой службы.

ОТ ПРЕДСТАВИТЕЛЯ, ****Ь, ФЕДЕРАЛЬНОЙ НАЛОГОВОЙ СЛУЖБЫ! ОНА, *****, СЕЙЧАС УТОЧНИТ, ЧЕМ ЗАНИМАЕТСЯ ФЕДЕРАЛЬНАЯ НАЛОГОВАЯ СЛУЖБА! ПОСМОТРИТ, *****, В ИНТЕРНЕТЕ!

(И я не собираюсь просить прощения за ненормативную лексику).

После этого мадам пропала минут на пятнадцать, и все эти минуты я слушал в трубке телефона какую-то мелодию. Я сразу сделал вывод, что этот человек, как и ВСЕ остальные, в чью задачу входило сидеть на трубке телефона и отвечать на звонки, НИХУЯ ****Ь, не знает о своей работе! Они приходят, *****, в эти конторы, чтобы сидеть на своих жопах ровно, красить ногти, раскладывать Косынку, Паука, Солитер на компьютере, и получать, сука, деньги за свой бессмысленный, нахуй, треп! И так происходит в большинстве организаций, если не в каждой. Люди, являющиеся их сотрудниками, просто нихуя не знают, чем они занимаются. И советую посмотреть всем тем, кто прочтет эти строки, ознакомиться с художественным фильмом После прочтения сжечь. Очень в тему, рекомендую к просмотру.

О, по номеру 88002222222 я звонил очень часто, по нескольку раз в день. Я задавал им вопросы, о которых человек, занимающийся тем, что наводит порядок в мусорных баках и подбирает вокруг них бумажки, не должен иметь никакого  представления.

-Вас не удивляет, что Вас, которая должна заниматься вопросами налогообложения на профессиональном уровне, спрашивает обычный грузчик мусоровоза? недоумевал я, общаясь по телефону еще с одной мадам из той же команды консультантов, - Почему я задаю Вам вопросы, на которые я знаю ответы почти во всех подробностях, и Вам ответить нечего? Вы же обучались чему-то, посещали, ****ь, занятия, что-то, нахуй, конспектировали. Или Вы нихуя не посещали и не конспектировали? Или вас там, тормозов, набрали с улицы и посадили за компьютеры с подсказками?

Да, ****ь, да, в тех вопросах, что я задаю всем этим так называемым чиновникам, уже содержатся ответы

Позвонила недавно мне матушка (я общаюсь по телефону с ней каждый день) утром. В Сети прочитала новости о том, что в аэропорту в Москве сбили дрон, об этом сообщил мэр Москвы Собянин.

-Знаешь, а я вот письмо отправил в Генеральную прокуратуру, - поделился я в ответ, - Задал им вопрос: кто разрешал юридическому лицу Администрация города Орла (ОГРН 1 0 2 5 7 0 0 8 3 1 6 4 0) поднимать цены за проезд в общественном транспорте? На основании какого нормативно-правового акта они имеют право поднимать цены? Потому что кроме жалобы перевозчиков у них нет больше никаких оснований это делать. Какой закон разрешает поднимать цены? За что я должен, ****ь, платить? Остановки не оборудованы ни обогревом в мороз в минус двадцать, ни кондиционерами в плюс тридцать, маршрутку надо ждать по пятнадцать минут. Маршрутки убитые, маршрутки тесные: водила набивает салон так, что люди как скотина готовы срать друг на друга, а иначе план по перевозкам не выполнит и зарплату не получит, дороги разъебаны. За это я платить должен? Я губернатору Клычкову прямым текстом обозначил свое отношение к подобному подходу в отношении людей, он в ответ обижается, мол, я его оскорбляю. Потому что я так и сказал губернатору: Вы самозванец после 17.03.1991-го года. У Вас ни одной бумаги, подтверждающей законность ваших полномочий и деятельности, нет на руках. Зато у меня есть выписка из налогового реестра о том, что областная администрация является юридическим лицом, фирмой, частником, лишенным полномочий законы и постановления издавать.

-Вам втирают про эти беспилотники, неизвестно кем собранные, чтобы вы вопросов не задавали о том, какой бардак в каждом городе, на каждой улице творится, - продолжил я, - Вот они атакуют все эти НПЗ и топливные хранилища, а потом цены на бензин и солярку взлетают, и растут цены на ЖКХ и на продукты. Отличное оправдание для этих ебучих торгашей, чтобы побольше содрать за свое гавно, которое мы жрем каждый день на завтрак, обед, и ужин. Но об этом вам не рассказывыают. Вот что меня интересует: куда бабло девается, за что, и кому, и почему я должен платить? Вот о чем я Генеральную прокуратуру спрашиваю в своем письме. И ответить им будет нехуй. В моем вопросе ответ в подробностях. Так что не надо мне про дроны рассказывать, они в *** мне не впились.

У орловской администрации нет денег, чтобы ливневки в порядок привести, чтобы улицы после первого же сильного ливня не затопило. Орловская администрация, ****ь, даже, сука, не в состоянии речку от мусора почистить! Тендер, *****, проводит, чтобы частники мусор убирали! Это что, сука, за ****ство? Нахуй вы, ебучие посредники, нужны тогда?! Вы ЧАСТНИКИ, НЕТ У ВАС НИКАКИХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ПОЛНОМОЧИЙ, ВЫ ТОЛЬКО ДЕНЬГИ С ЛЮДЕЙ СОБИРАЕТЕ! Ваши сотрудники, у которых нет доверенности представлять вас и вести деятельность от вашего имени, нихуя толком не знают! Они не знают даже, в какой организации они работают, *****!

Люди идут на выборы. Зачем? Что вы там выбирать собираетесь? Управляющую компанию, владелец которой не поменяется и ему похуй кому платить? Вот вам пример губернатор Орловской области Клычков Андрей Евгеньевич. Это человек, представляющий КПРФ, который благодарность от Путина получил за свою деятельность на своем посту. Вы можете спросить, а за что благодарность-то? Ну, за освоение федеральных денег, потраченных на то, на что Москва велела их потратить. Отличная благодарность, не правда ли? Благодарность за то, что не растащили, а если и растащили, то совсем немножко. Повторяю, губернатор Орловской области, представляющий КПРФ.

Так, за что еще я должен платить? А, за ЖКХ, т.е. не за саму воду, электроэнергию, и газ, гарантированные на конституционном уровне, а за доставку их в мой дом. Давайте поинтересуемся, а кто именно занимается доставкой энергоресурсов в жилые дома и квартиры? Взять, хотя бы, Газпром. Кто является учредителем этой организации? Вы не найдете в ЕГРЮЛе такой информации. Я спросил у ФНС, кто является учредителем Газпрома, того, которым рулит Миллер. Мне сказали, что ФНС не владеет сведениями об учредителях Газпрома. Я задал логичный вопрос: а как можно зарегистрировать юридическое лицо без указаний сведений о его учредителях, т. е. о его создателях? Нет ответа. Но, тем не менее, Газпром продолжает свою работу. Вот то же самое касается всех остальных организаций, занимающихся добычей полезных ископаемых и доставкой их людям. Есть ли у этих организаций лицензии на подобную деятельность? А если, ЕСЛИ, есть, кто и когда их выдал, и есть ли на этих документах государственные печати? Ведь только государство может давать право на осуществление такой деятельности. При условии, конечно, что есть само государство.

Всем просто похуй. Люди идут работать (протирать портки) в такие серьезные организации, что-то там ковыряются, копошатся, что-то подписывают, отвечают на звонки, но не имеют ни малейшего представления о том, что они делают. Потому что просто похуй. И оттого ответы на мои вопросы приходят не в тему, бессмысленные, с извертками и переформулировками моих же вопросов. Никому, нахуй, ничего не надо. Все хотят просто отсидеть в своем кресле восемь рабочих часов (как же они, суки, устают, несчастные, на рабочем месте) и съебаться домой, а еще лучше, съебаться пораньше.

Собственно говоря, повод-то имеется, много поводов. Все это мрази, и другого отношения или смягчения терминов и определений в их сторону у меня нет. Все это оккупанты, банда, паразитирующая вот уже сорок лет на теле моей страны, великой страны, никуда не девшейся официально, и добровольного законного выхода меня из гражданства которой она не в силах доказать после всех моих требований. Я продолжаю бить их в одну точку, хотя понимаю, что разговаривать не их тактика, что они понимают всего один язык.

Мне совсем не жаль их, никого из этой массы, которая даже на элементарные вопросы ответить не в состоянии. Всего одна ошибка этот домик рассыплется быстрее карточного. И они это знают, поэтому я не боюсь говорить с ними так, как они того заслуживают с моей стороны. Я не изменю своего к ним отношения, что бы они не делали и какие бы благостные (?) для моего народа решения не принимали.

9. Еще одна жизненная потребность

Телевизор. О, да, наряду с потребностью в пище, в еде, во сне, в крыше над головой телевизор давно приобрел статус еще одной жизненной необходимости. Потребление информации встало в один ряд с естественными инстинктами людского выживания. И как мне понятны люди, отстранившиеся от этой фальшивки, переставшие обращаться к ней за очередной порцией мусора. Я тоже не смотрю телевизор, даже спортивные каналы, даже каналы вроде Дискавери. Вообще не касаюсь этого ящика.

Потому что телевизор давно стал зомбоящиком. Как так получилось? Да с самого первого дня своего существования этот агрегат таит в себе основную и единственную функцию втирать в массы пропаганду. Труда ли или образования, как было при советской власти (и я целиком поддерживаю такой вид пропаганды), здорового образа жизни, культуры и воспитания (с чем я так же согласен), любви к Родине, патриотизма. Даже осуждения аморального образа жизни и негативного поведения в обществе. И все это было в советском телевидении. Было. Да, было. Взять, хотя бы, советское кино, советскую эстраду, советские театр и балет. Наряду с новостями из ЦК, о сборе урожая, и достижений в аграрном секторе и науке, все вышеперечисленное транслировалось на советских телевизионных экранах регулярно.

В двадцать первом веке роисянское телевидение воспитало поколение, которому советское ТВ убедительно кажется убогим, если не сказать хуже. В двадцать первом веке роисянское телевидение уступило место убийствам, изнасилованиям, грабежам, киношным и из криминальных хроник, пошлятине и откровенной порнографии, жажде наживы и обсасывании раздора среди людей, катастрофам и бедствиям. Войны, стрельба, насилие во всех его проявлениях, коррупция. До хрена телевизионных каналов, а смотреть-то и не на что. Конечно, я не говорю о кабельном телевидении, где можно отыскать годноту: чему-то научиться или отдохнуть после работы и развлечься. Вот именно, что речь идет о федеральных каналах, государственных. Но вопрос: государственных ли? Кому принадлежат все до единого СМИ, даже те, которые, якобы, независимые? Конечно же все они частные, такие же фирмы, зарабатывающие деньги на мегатоннах рекламы, пропагандирующие грязь и ложь ради рейтингов и удержания власти в руках их владельцев. Ради отупения и деградации тех, кто их смотрит.

Какой бы федеральный канал не включить сплошь нерусские физиономии, лица нетрадиционной сексуальной ориентации, бывшие бандиты, наворовавшие миллионы, попьё и духовенство. Полным полно скоморохов певцов, актеров, спортсменов. Как будто им уже мало их рабочего места: сцены, съемочной площадки, спортзала, как будто они настолько стали неважными в современных реалиях, что ищут свободную минутку для саморекламы. А так оно и есть. Потому что все это однодневки. Или же боящиеся забвения бездари, творчество и достижения которых не стоят и гроша ломаного. Дают интервью, высказывая свое мнение на распиаренные в СМИ темы, ворошат собственное прошлое лишь бы хоть кто-то услышал, кто-то обратил внимание. Ведь 90% процентов всех этих звезд раскручены именно СМИ, именно всеми этими чертовыми частниками. А цель любого частника, напоминаю, прибыль. Вот и лезут в телевизор все, кому ни лень, готовые очко или манду свои подставить ради денег и сомнительной славы. Ну, кому-то больше повезет с родителями при больших деньгах или со связями.

Все это и без меня многим известно и понятно.

Но особое место в этой телевизионной выгребной яме, и еще в моем отношении к роисе, занимают ток-шоу. Последние лет десять-пятнадцать точно роисянское ТВ зиждется на ток-шоу. Не знаю, как это дело происходит на западе, я таким вопросом не задавался, но я уверен в том, что содранный оттуда роисянским ТВ телеформат ток-шоу не просто выгребная яма, а самая квинтэссенция фекалий с копошащимися в них опарышами.

Первым роисянским ток-шоу на экране телевизора для меня стала Тема, спроектированная Владиславом Листьевым, которую он еще и вел с микрофоном в руках. И тогда я не вникал в смысл обсуждаемых там вопросов. Мне просто нравилось слушать ведущего, нравилось, когда он задавал вопросы, и на них отвечали. Мне нравилось само общение, нравилось что тема сформулированного вопроса развивалась. Владислав Листьев умел это делать, в тот период времени это был народный любимец именно благодаря своему таланту говорить. И я уже упоминал об этом в одной из своих работ Суббота.

Современные ****оболы (и окрестить их цензурно у меня не поворачивается язык) немного отличаются от тех балаболов, которыми стали все засветившиеся в Теме Листьева люди за все время моего взросления и осознания происходящего на моей Родине звиздеца. Что тогда, что сейчас это люди, не имеющие к русскому и советскому народу никакого отношения. Это люди, чьей задачей было и остается вливать в уши народа помои, врать, забивать головы бесполезным мусором, а то еще хуже: в завуалированной форме или же прямым текстом заявлять о своей ненависти к этому народу, желать ему кануть в небытие, желать ему всего самого худшего, насмехаться над ним, унижать и оскорблять его прошлое, его обычаи и традиции. Что тогда, что сейчас это все люди, поливающие мой народ и мою страну, великую и большую страну, грязью. Это люди, сеющие ненависть между народностями, являющимися Гражданами моей страны, открыто призывающие к убийству ими друг друга. Это люди, которые не стесняются призывать ненавидеть всех остальных, населяющих территории за пределами моей Родины, мол, они наши смертельные враги.

Это люди, при не последней помощи которых роисянское телевидение до гигантских размеров раздувает проблемы в межэтнических отношениях, а то и вовсе придумывает истории на почве конфликтов между представителями разных рас. Причина одна, и она проста как обоссаный веник: разделяй и властвуй. Не хочу опускаться до уровня ксенофоба и антисемита, но в большинстве своем это люди еврейской национальности. Как, например, Владимир Соловьев, открытым текстом заявляющий о своих еврейских корнях, о том, что он гордится своей национальностью. А теперь послушайте или же вспомните, что он говорит в своем ток-шоу на ТВ в окружении приглашенных экспертов, и как ведет себя с теми, у кого свое собственное мнение. Но вся соль состоит в том, что это самое собственное мнение часть того же шоу, показной эмоциональный момент, психологическая манипуляция над зрителями по ту сторону экрана. Ведь зрители в студии - проплаченная массовка, такие же участники одного и того же действа. В этом заключается смысл любого ток-шоу: ВСЕ В ДОЛЕ.

ВСЕ В ДОЛЕ происходит на экране телевизора во время обсуждения политической деятельности: во время выборов, во время оплевывания политиками друг друга, во время высказывания негативных эмоций по поводу тех или иных важных событий в мире, будь то война, или теракт, или те же выборы президента где-нибудь в США или в Европе - не имеет значения. Все в доле, все имеют свой процент, все отщипывают от одного и того же пирога. То, что происходит на ток-шоу Соловьева, Скабеевой, Шейнина часть глобального представления. Не забывайте, что ВСЕ СМИ принадлежат частникам, каждый из которых контролирует свой территориальный кусок. Такой принцип работает для любой аудитории.  Потому что капитализм, основанный на эксплуатировании всего самого низменного и мерзкого одна глобальная система.

Люди, представляющие телевидение, делают все, что говорят им их боссы. И когда в новостных блоках муссируется тема, к примеру, гомосексуализма, мол, вот смотрите на Европу, на ее ценности, на то, что однополые браки это для Европы норма, как и норма родитель 1 и родитель 2, я понимаю, что журналисты искажают и перевирают большую часть представленного на эти темы материала. Или взять протесты во Франции по поводу непопулярных для народа реформ. Граждане дают журналистам интервью, разумеется, на своем родном языке, но перевод не совпадает от слова совсем, и информация преподносится зрителям совсем иная. Ибо расчет именно на такую аудиторию, которая не знает языка, либо язык намеренно приглушен и звучит только перевод.

Замутнение  картинки, особые ракурсы камеры во время съемки репортажа, прогон одних и тех же кадров с искусственным изменением времени, компьютерный монтаж поверьте, люди, ворочающие миллиардами, не стесняются преподносить то или иное событие в новостных репортажах самыми изощренными, но выгодными только им способами.

А потом, после блока теленовостей, в эфир сразу же пускают, например, 60 минут со Скабеевой, которая ничем не отличается от Соловьева, от Шейнина, от Михеева, от Киселева, и прочих лизоблюдов Кремля и банковской мафии за его спиной. Начинается перемалывание вранья новым враньем, с участием все тех же ряженых экспертов, которые получают немалую денюжку за свое участие в этих ток-шоу. Начинается спектакль с  плохишами и героями в главных ролях, звучат самые разные призывы, обсирания, даже показушное рукоприкладство для придания правдоподобности так называемых страстей.

Вы думаете, ток-шоу вроде Большой стирки Малахова или Пусть говорят, Мужское/Женское  чем-то отличаются? Все те же эксперты, ковыряние в чужом белье, в личной жизни, семейные разборки все то же самое. Участники получают процент, ведущие получают процент, массовка получает процент. И еще большая прибыль уходит телеканалу за всю ту же рекламу.

Быдлу нужны хлеб и зрелища. И зрелища должны быть яркими, чтобы быдло не могло оторваться от экрана телевизора, чтобы события на экране затмевали собой действительность со всеми ее трудностями: долги, кредиты, развалившееся жилье, тысячи их. Телевизор умело рисует образ внешнего врага, чтобы жажда справедливости была направлена подальше от пастухов, стригущих стада баранов незаконными поборами и занимающихся открытым разграблением народов. И бараны покорно делают свое дело, позволяя всяким поганых коммерсявкам зарабатывать на них еще больше.

Это делается во всем мире. Расовая ненависть с экрана телевизора воспитывается повсюду в угоду отдельным лицам. За эту ненависть я должен уважать роисянское ТВ, не терпящее случайных людей, чьи таланты обязательно направят только в одном направлении? За толпы идиотов, ведомых зомбоящиком, призываемых ненавидеть и делать все во имя интересов частников с карманами, набитыми миллиардами, и ведущих откровенные враждебные действия против моего же народа?

Я буду лучше смотреть советское ТВ или то, что мне хочется найти на Ютубе, и презирать всех тех, кому нужны такие зрелища, чем стану одним из них, наученный перерезать глотку за какого-то там дядю, который даже на карте мою страну не найдет.

10. Венцы творения

Сбербанк, Совкомбанк, Россельхозбанк, Тинькофф, Альфа-банк - этот список длинен. Плюс, МФО, которых еще больше. Все это не более чем ростовщики, продающие деньги за деньги. Ведь ни у одной из этих организаций своих собственных денег нет и быть не может, поскольку печатный станок принадлежит ЦБ. Это ЦБ выдает им деньги под те же проценты, таким образом являясь самым крупным роисянским ростовщиком.

Это такая мошенническая схема. Ни у одного ростовщика нет лицензии на кредитование физических лиц, нет там в их лицензиях таких слов. Ростовщики могут выдавать кредиты только юридическим лицам. Однако, у ростовщиков есть лицензии на операции с ценными бумагами, такие как  размещение и привлечение. Кредитный договор без живой подписи заемщика ничего ценного из себя не представляет, по сути, остается обычной писулькой, с которой можно в туалет сходить. Как только там появляется живая подпись, эта бумажка превращается в ценную бумагу, на которой ЦБ вполне может заработать немалые деньги, что, собственно, и происходит по факту. Потому что заключенный с ростовщиком кредитный договор, заверенный живой подписью заемщика, отправляется в ЦБ.

Почему в случаях полного погашения кредитного займа или же при обращении в суд из-за просроченной задолженности ростовщики не предоставляют ни заемщику ни судье оригинал или копию такого договора? Все очень просто: заключенный договор с ростовщиками должен гарантировать равенство в получении прибыли обеими его сторонами. Заемщик получил необходимую ему сумму, ростовщикам повышают рейтинг, ЦБ заработал свою долю за операцию с ценной бумагой. Проблема лишь в одном: проценты. Т.е. заемщик вернул ростовщику больше чем получил, а значит понес существенные убытки, что означает прямое нарушение того самого гарантированного с ростовщиком равенства. И это смысл кредитного договора. Это типичный и открытый развод на деньги. Обман, лохотрон. Я уже говорил, но скажу еще раз: за подобные деяния в средние века ростовщикам в Европе рубили на площадях головы при всем честном народе. Потому что получение процентов и есть мошенничество, одна из его форм.

Мало того, что ростовщики разводят людей на деньги, требуют вернуть долг, так дело еще доходит до контор, занимающихся выбиванием этих долгов. И там уже возможны угрозы физической расправы над должником (человеком) или его близкими, передачи личных данных должника (человека) в публичный доступ, физического ущерба имуществу должника (человека). Другими словами, ЦБ закрывает глаза, нет, дает отмашку ростовщикам на вымогательство и откровенный рэкет, помимо обычного мошенничества. Лица, занимающиеся тем, что прозванивают должников (людей) или приходят к ним домой, задают вопросы личного характера, мол, с кем Вы проживаете, с кем Вы спите, есть ли у Вас дети, что Вы употребляли в пищу на обед, на мой взгляд, да и со стороны здравого смысла, ведут себя, очень мягко говоря, по отношению к людям по-скотски. Будто должник это второсортное существо, о которое можно ноги вытирать. Не сомневайтесь, ЛЮБОЙ ростовщик считает так же, считает себя венцом творения, а всех к нему обратившихся вторсырьем. Потому что обман открытым текстом, но люди все равно идут быть обманутыми.

Знаете, как я думаю? Из средневековой Европы вся эта мерзость пришла на мою территорию, к моему народу, пустила здесь корни, процветает, никем не гонимая, чувствует себя на моей земле более чем комфортно. Ей дали волю, полную свободу действий. Ростовщики опустили людей ниже плинтуса своими подачками и грабежом. Я считаю, их мало просто пинать. Я открытым текстом заявляю, и ЦБ в курсе моих заявлений, поскольку я без стеснения общался и общаюсь с ним в письменной форме, о том, что приравниваю ростовщиков к террористам, ведущим открытую преступную деятельность против моего народа и моей страны. Причем, эта деятельность имеет оттенки расовой неприязни к моему народу, который банковская мафия ненавидит больше всех остальных народов, ибо он вполне в состоянии прокормить и обеспечить себя всем необходимым без сторонней помощи, владея землей и природными ресурсами. Я считаю, что ростовщиков нельзя судить за их деятельность, что суд для них слишком мягкая участь.

Это подлинные враги рода людского, биомусор, самая мерзость, которую могло породить человечество. Я открыто ненавижу эту вонючую гнилую массу, отребье, за копейку готовое на любую гнусность. Много великих людей выразили свое отношение к ростовщикам, подобное тому, что выражаю я потому, что ростовщики куда более реальная и серьезная угроза моему народу и моей стране по сравнению со всякими НАТО, там, международным терроризмом, фашизмом. Фашисты вот они, не скрываются, пускают рекламу своих услуг в СМИ, ведут активную деятельность, законность которой остается под большим сомнением.

Да, в свое время я тоже сыграл в их игру, оформив в кредит ноутбук, необходимый мне для литературной деятельности. Тогда ростовщики показались мне куда более простым вариантом приобретения, чем обычная покупка без всяких посредников. Тогда я просто не знал обо всем этом, и был счастлив, получив возможность щелкать клавишами клавиатуры и слушать любимую музыку: как же, мой собственный ноутбук. Прорыв. Ценой такому прорыву была единственная мысль о возврате денег с процентами, с которой я просыпался и ложился спать каждый день, не покидавшая меня ни на минуту. И как же я был доволен от осознания того, что сбросил, наконец, с себя этот ошейник, давящий на меня все эти тринадцать месяцев долга. Сколько прошло с того времени? В районе двадцати лет, кажется? С того момента я зарекся обращаться к ростовщикам. Всякое может случиться: сегодня ты работаешь, завтра нет. И ростовщикам по балде, какие у тебя проблемы. Они не знают обычного человеческого сострадания. Сколько денег я выкинул в пустоту, не зная о том, что Русский стандарт пошел мне на встречу, о чем я так же рассказывал в Беге Черного лиса.

Люди суетятся, оформляя банкротство, нервничают, тратят свое здоровье, чтобы освободиться от неподъемных долгов. Зачем? Не проще ли просто и так же открыто и нагло кидать эту ростовщическую мерзоту на крупные суммы: на сотни тысяч и миллионы? Я считаю, их НАДО бить их же методами, и это самый мягкий способ заставить ростовщиков прекратить свое бесчинство, заставить уважать мой народ и мою страну. Хотя про себя, я готов на самые жесткие методы воздействия (и как же я жалею, что Джон Пила Крамер вымышленный персонаж), вплоть до обращения к законам военного времени при первой же подвернувшей возможности. Я не скрываю, что хочу вышибить ростовщиков всех до единого вон с моей Родины, чтобы они раз и навсегда забыли дорогу обратно. Ни в коем случае их нельзя ставить на колени, нельзя вести с ними переговоры в силу их хитровывернутости, с ними нельзя даже думать о компромиссе. Только гонения, и точка.

Эти существа наживаются и на тех, кто хочет по-людски жить и развиваться, но не имеет на то достаточных финансовых возможностей, и на тех, кто хочет идти в ногу со временем. И даже на тех, кто просто зависим от технологий, развращающих сознание по задумке той же банковской мафии, тех же ростовщиков. Они наживаются на всем, до чего могут дотянуться их руки. Повторяю: ростовщики не считают людей за людей. Люди для них ТОЛЬКО товар. Безмозглый, отупленный товар. Ростовщики всегда найдут лазейку высосать из человека еще, высосать максимум, высосать до нитки.

Со слов ЦБ, 02.03.2024 в Госдуму внесены изменения, касающиеся тех, кто уходит на СВО с кредитами за плечами. Согласно данных изменений, этим людям, после их возвращения с фронта, списываются проценты, и ТОЛЬКО проценты. Но не тело кредита. Это значит, что даже после списания процентов человек, рискующий вернуться с фронта полным инвалидом, остается должником. Ростовщикам наплевать не гражданский долг перед страной, на патриотизм. Им важно получить лишь свое. Получить любой ценой. Это РОСТОВЩИКИ Родина, это их интересы должны защищаться в первую очередь, ради их интересов люди должны рвать друг другу глотки, чтобы, не дай бог, им долги не вернули. И ростовщики в самом деле так считают. Это основная идея банковской мафии: быть на самой вершине, быть выше всех норм и правил. Они же венцы творения. Они могут все. Им позволяют все, ибо они и есть нормы и правила.

17.03.1991-го года ростовщики захватили власть в моей стране, обманом отняли у моего народа государство, указали людям их место, обнажив свои мерзкие пришлые физиономии. Их законы не имеют никакой юридической силы, придуманные только для защиты их собственных интересов, распространяющиеся лишь на морское дно. Их законы лишены правовой легитимности, приравненные к требованиям обыкновенных захватчиков и террористов. У ростовщиков нет своей собственной территории, их территория там, где власть денег, которые можно содрать обманом с доверчивых физических лиц. Да, для ростовщиков граждан нет, есть физические лица. Физические лица бесправны, так хотят венцы творения.

Но они никакие не венцы творения. Это обычная мафия, преступники, вымогатели, обманщики. Не должно их быть на моей земле, на моей Родине.

Но, чисто, похуй (ЧПХ), не так ли?

1.Проект дроун-эмбиент Вне Красного лабиринта

В движении (40мин. 00сек.)

Интродукция

Неприятное место, кажется, даже от солнца отгороженное беспросветной серой завесой туч. Мелкий моросящий дождь кажется вечностью, начавшийся еще с прошлого утра. Ни ветра, ни звуков воронья. Проселочная дорога разделяет бескрайнее поле именно здесь, и нет никакой возможности обойти этот памятник, надолго сохранившийся с каких-то незапамятных и в то же время совсем недавних времен. Как будто еще не растаял в холодном сыром воздухе запах дыма, но тем четче я слышу треск костра с того мгновенья, как я оказался здесь.

Я всегда там, где самый верх и самое дно. И я ступил на эту дорогу только ради того, чтобы пройти через единственное место на всем ее протяжении, сохранившее людской ужас, что творился здесь когда-то и сохранившее борьбу против животного естества, что придумал Всевышний.

Я слышу крики боли и предсмертные стоны, когда кричать больше не хватает сил. Похожи ли они на крики чаек над безмолвными волнами, бесконечно раздающиеся со всех сторон, резкие и пронзительные? Мне бы хотелось, чтобы я слышал их насыщенность неподдельными страданиями, но вместе с тем они не пронзали мой слух и рассудок стальными и безжалостными остриями. Чтобы мягко вспыхивали и затухали плавно, не оставляя ни малейшего следа после себя. Я думаю, что мне удастся достичь желаемого эффекта, стоит мне еще раз попасть сюда. И думаю, что даже сейчас я могу исправить свои впечатления, если отстраниться от эмоций и просто слушать и наблюдать.

Множество деревянных столбов, пропитанных дождем - покосившихся от времени, черных и обугленных - окружает меня, разделенных друг от друга дорожной слякотью. Объятые жгучим пламенем, они вовсю полыхают, несмотря на прошедшие годы, и сырость и холод наступившего дня. Я вижу агонию людей - смелых сильных мужчин и прекрасных хрупких женщин, обвязанных цепями для свершения казни, чьи предсмертные крики и стоны тонут в ярких языках огня. После сожжения несчастных закапывают здесь же, глубоко в земле. Но даже земля не может заглушить их прежних страданий.

Их обвиняли в самых безумных преступлениях, наказанием за которые всегда была такая ужасная смерть. Большинство из этих людей были просто оболганы завистниками, обычными невежами, или же другими преступниками, чьи показания зачастую выбивались при помощи не менее страшных физических мук. Многоголосье судей, зачитывающих приговоры, наполняет это место давящим, невыносимо плотным фоном, возвращая из небытия хаос происходящего действа. Против воли хочется слышать сжигаемых живьем людей, чтобы просто не сойти с ума.

За изучение окружающего им мира, за изучение истории и вопросы, неугодные ни их правителям, ни обычному темному большинству, за свои убеждения, за отвергнутую любовь причины было нетрудно найти и озвучить. Впрочем, причина подобной жестокости заключалась в одном в нарушении заготовленных для невежественной толпы рамок и норм, гарантирующих безопасность и удержание власти теми, кому всеобщее невежество шло только на пользу. Теми, кто хотел держать толпу в невежестве как можно дольше. Ведь далекая от естественных законов мироздания толпа непременно выйдет из-под чужого влияния, что чревато потерей власти и абсолютным крахом для тех, кто привык паразитировать на людском естестве.

Я слышу, как шипит плавящаяся кожа всех этих несчастных мужчин и женщин, как выгорает их плоть, превращая их тела в черную массу. И все это на фоне молитвенных речей священников, которым на самом деле плевать, но которым на самом деле страшно от одной только мысли оказаться в огне, привязанным цепями к столбу.

То власть священников, перед которыми трепещут в страхе даже могущественные цари, короли, и императоры. То власть священников, в своем уровне познаний о законах природы ничем не выделяющихся от невежественной толпы. Все в руках Господа, пути Господни неисповедимы, так хочет Господь это предел их осведомленности. Хотя, конечно, им известно чуть больше чем недалекому обывателю, не задающему никаких  вопросов: зачем ему знать то, что не влияет на его интересы, на его привычный уклад жизни? Большинству нужно знать лишь про вечное блаженство и вечные муки после смерти. И про то, как поведение в ЭТОЙ жизни отразится на дальнейшей судьбе по ту сторону физического бытия. Все потому, что правила поведения неграмотной толпы в ЭТОЙ жизни прописаны теми же, кто получает материальную выгоду от такого поведения.

И все, что остается охваченным огнем несчастным, слушать приторные речи о безграничной любви Господа, о прощении грехов, о прощении стремления их быть чуть более образованными, более честными и благородными, более живыми.

Молитва

Огонь не единственное орудие. Я много слышал, например, о камнях, которыми забивают закопанных по плечи в землю людях. Или о распятии на кресте заживо. Это из-за любви или же из-за раболепия перед Творцом, пути которого неисповедимы, а потому жизнь людская ничего не стоит настолько, что с ней можно покончить самыми изуверскими способами во имя недостижимого в своих возможностях вследствие ограничений элементарным невежеством сознания. Священники разрешают поступать так во имя кормящей их религии, все подробности которой известны только им.

Там, откуда я родом, люди и слыхом не слыхивали ни о каких священниках, о том, какие величественные храмы возводят для них. Там, откуда я родом, люди почитают отца и мать, живут и соблюдают законы мироздания, не подчиняют мироздание своей воле, не губят окружающий мир ради собственных прихотей, познают и передают свои познания потомкам ради сохранения естественного равновесия. Там, откуда я родом, звуки и голоса раздаются из каждого уголка этого мира, и это бесконечное разноголосье не умолкает ни на миг.

Но я слышал о целых расах, вырезанных огнем и мечом в угоду священникам и их проповедям любви и раболепия перед Творцом, о котором даже они ничего не знают. Я прошел по тем землям, я видел потомков тех, кто сдался и пал перед священниками на колени, кто позволил надеть на себя этот Господень ошейник. Я слышал лишь тишину, сопровождаемую бледным неразборчивым шепотом.

Теперь я стою на руинах такого храма под монотонное тяжелое биение колокола, придающего неразборчивому шепоту в тишине медленный, будто погребальный ритм. Некогда это был какой-то фантастический в своем великолепии храм, самая цитадель лжи проповедников, куда невежественные толпы несли тяжким трудом заработанные деньги на пожертвования, ведомые гипнотическим колокольным звоном. Да, Господь всемогущ, но невероятно беден раз не может обеспечить своих прислужников достойными, нет, шикарными кровом и одеждой. А может быть, Господь, просто наплевал на то, как должны выглядеть его прислужники, в каких храмах они должны читать свои проповеди, насколько нарядно одеваться, пользоваться ли им для перемещения по бренной земле собственными ногами или при помощи технических приспособлений, прибегать ли им к услугам телохранителей и личных поваров? Или Господь позволил своим прислужникам больше, чем невежественной толпе? А вдруг священные писания, вбиваемые в темные головы, имеют двоякий смысл?

Но невежественная толпа идет в храм по приказу тяжелого колокола. И вот уже священники начинают свои молитвы. Да, голоса их прекрасны, голоса их завораживают. Голоса их изгоняют из головы все вопросы и подозрения, все мысли, все сомнения. Даже руины помнят всю сладость их, от которой не можно освободиться, и слезы сами собой наворачиваются на глазах.

Однако внезапен и ужасен в своем всепоглощающем раскате грохот взрыва и разрушения. Как безжалостно были замылены чудесные голоса птиц, ручьев, ветра, и звезд приторными песнопениями священников, так безжалостно раздавлены завораживающие сознание молитвы грохотом бомб, превративших построенный в некогда яркой и живой долине богатый на иконы храм в руины. Обрушились на разрушенный храм призывы работать на своей земле, развивать науку, совершенствоваться в искусстве, заниматься познанием законов природы, изучать и осваивать  небеса. И занялась мирскими заботами невежественная толпа, зашумела техника в освоении земли, моря, неба.

Но не делось никуда вбитое за долгое время в сознание толпы раболепие перед таинственным Творцом. Не делся никуда страх перед его гневом, не делось никуда стремление к его милости. Не делась никуда жажда власти. Убедительны были речи священников о загробной жизни, убедительны были их деяния в отношении к тем, кто хотел изучать законы мироздания. Надолго  задавили священники страхом невежественную толпу, стали еще сильнее, стали еще хитрее.

Неразборчивый шепот довлеет над шумом техники, простираясь на огромное расстояние за пределы руин в сопровождении тяжелого звона колокола.

Покаяние

Но с каждым новым его ударом я все отчетливее слышу странный эффект. Звук постепенно расслаивается, становится резче, как если бы першил в горле, распадался на мириады стальных частиц, режущих нутро. Для меня этот звук в новинку, я никогда не слышал такого звука прежде. Но вот я посреди выжженного дотла селения, и этот звук здесь повсюду. Среди обугленных развалин я вижу забрызганные кровью тела бездыханных людей мужчин и женщин, стариков и совсем подростков. ВСЕ ДО ЕДИНОГО они убиты, нет среди их раненых. Лишь воронье кружит над ними. И в центре возвышается неказистый деревянный храм с крестом над входом. Цепочка множества кровавых следов тянется внутрь. Как удобно: совершив злодеяние самой разной степени тяжести, вплоть до массового убийства, сразу же грехи замолить, покаяться, чтобы Господь простил. И все равно, что полученный прибыток останется при себе, и даже Господь не отнимет и не вернет все, как было. Главное, как можно убедительнее пустить слезу, найти слова как можно красивее, вздохнуть тяжко глядишь, на иконах изобразят с нимбом над головой, или причислят к рангу мучеников. И найдут веские оправдания злодействам.

Например, смешают предков с грязью, представят народ варварами, дикарями, грязными и обросшими, пьющими кровь собственных детей. Даже придумают им новую историю, выдавая ее за реальные факты.

Кайтесь, потомки, за своих неразумных отцов и дедов, без помощи Господа друг друга жрущих! Грешники это, в ад на вечные муки они попадут, если не хуже! Кайтесь за все, кайтесь вечно! Вы ведь такие же дикари по своей сути! Дурна ваша кровь, душа требует свободы от велений Господа, быть мудрее Творца, вас придумавшего, а потому совершенного! Кайтесь и деньги несите! Карма ваша такая, отличная от других народов и рас!

И внемлет невежественная толпа, и кается за свою волю вольную. И прощает невежественная толпа. Все простит: и обман и убийство что на костре, что ударом меча. Господня воля, против нее не попрешь со всей людской убогостью перед Всевышним. Велит Господь одним народам истреблять другие народы, если нет ему веры от них, если хотят по-своему жить, по законам мироздания, по справедливости. И благословляют священники воинов на беспощадное изничтожение неверных. Рассказывают священники о Дьяволе, о его хитрости, о его коварстве, принудившем людей к изучению законов природы и развитию науки и техники. Все от Лукавого. Человек должен прозябать в хибаре хлипкой, а не в доме каменном с удобствами, и только слуга Господень имеет право, данное свыше, на удобства. Ведь без Господа не имеет человек рассудка, такова воля Творца. Ну и еще прислужников его.

И я слышу, как отчаянно рубят сильные храбрые воины и противников и безоружных. Я слышу лязг мечей, крики мольбы и жалобный плач детей и женщин, охваченных новыми молитвами. Льется кровь ручьями нескончаемые жертвы Господу. Торжествует хаос, трубит какофонией раздирающих сознание звуков  и тональностей, перемешанных и звучащих в унисон.

-С нами Бог!, и это значит, что не страшно умереть самому в бою теми, кого никогда не видел прежде, кого никогда не знал, и даже не подозревал о его существовании. И даже язык его в диковинку. -С нами Бог!, и это значит, что оправдание гарантировано и моральная поддержка невежественной толпы не пустой звук. -С нами Бог, и в этом подлинное предназначение. Ни семья, ни продолжение жизни, ни ответственность, и даже не возможность оставить важный след в развитии своего рода, ни стремление добиться успехов в познании мира ради, нет, по воле Лукавого. Ничего важнее служению Господу, ничего важнее смирения с ЕГО волей. Надо бояться прогневать Творца, надо бояться всегда, в каждом своем действии. Надо просить прощения, а еще не забывать жертвовать грош всякий раз при походе к священнику, что отпустит грех.

Там, откуда я родом, не винят никаких бесов, не благодарят никакого Творца. Там, откуда я родом, осознают каждое свое решение, понимают значение каждого своего слова. Там, откуда я родом, у каждого свое место, каждый занят тем, что умеет, что ДОЛЖЕН делать благодаря своим знаниям.

Кайтесь же, убогие! 

Аутро

Однажды я умру. Так должно быть, это естественно, это неизбежность. И никакие достижения в медицине не остановят физическую смерть. Слава же моему роду за его успехи в исследовании физиологических процессов. Однако смерть обязательно придет. И я не боюсь ее. Я делаю свое дело для моего рода, я неотъемлемая часть его, и у меня обязательно будет замена, чтобы дело мое продолжалось. Мой род будет помнить меня, уважать мой вклад в общее дело, будет стремиться развить мои достижения. Ради этого стоит жить, ради этого стоит знать об опасностях вне моего рода, например, о священниках с их речами и о невежественной толпе, одурманенной россказнями о материально бедном Господе и об ученом Дьяволе. О праведниках и грешниках, и еще о крови, проливаемой как одними, так и другими во имя их повелителей.

Буду ли я жить после смерти? Зачем мне знать об этом? Имеет значение СЕЙЧАС, чтобы деяния твои помнили, чтобы играл торжественный марш с момента рождения до самого конца (и я слышу его сейчас). В этом смысл. Заниматься тем, чем должен, тем, что знаешь, быть в движении. Только так, и не иначе.

тишина

Черное вино (25мин. 05сек.)

Неторопливый, низкий колокольный перезвон, раздающийся повсюду, пронизывающий насквозь все вокруг. Он кажется вечностью, то поднимается вверх, то спускается вниз, будто внезапно пробудившись от долгого сна, и потерявшись во времени и пространстве. Но вот серые тучи начинают говорить, возвращая из небытия то, что теперь представляет собой черные  бесформенные руины. И жалобный плач их так же тяжел и цикличен, наполнен тоской воспоминаний и невозможностью изменений. Жалобный плач их раздается на бесконечные расстояния, отчего кажется каким-то фантастическим исполином, когда-либо придуманным законами мироздания или же чьей-то непостижимой для скупого сознания волей, отчего все вокруг приходит в трепет и подчиняется без промедления.

Руины же образуют прежний черный замок среди бескрайних камней и бушующих и грозных волн. Здесь, на камнях, у подножия его женщина в белоснежном платье сжимает в хрупких своих руках бокал с черным вином. Много лет пила она его, но совсем не пьянела. Много лет она стояла у подножия замка, смотрела вдаль, наблюдая холодные безжизненные камни, и совершала один глоток черного вина за другим. И много лет тускнели ее прекрасные глаза, один лишь взгляд в которые мог надолго заставить забыть покой и сон. Глоток за глотком мутнел и ее рассудок, отчего черное вино с каждым разом делалось все слаще.

Статная, фигуристая, изящная - за эти долгие годы женщина стала только прекраснее. Но некому оценить ее красоту. Прошло много лет с того дня, как осталась она одна, как впервые вкусила черного вина, от чего боль утраты исчезала бесследно, а на губах оставался сладкий дурманящий привкус. За все эти годы никому не удалось заменить ей любимого, никого она не пускала в свой дом, в свой мир, в свое сердце. Была сильна поддержка в полном черного вина бокале. А между глотками занималась женщина делом, большое хозяйство оставалось в замке, требовало внимания, требовало времени и сил. Так что было много работников, за которыми был глаз да глаз.

И боялись ее, и уважали. За ее стойкость, за ее ум, за ее крепкую хватку. Сильной женщиной называли. И никому не довелось за долгие годы увидеть ее с полным бокалом за пределами ее дома. Выходила она через тайную дверь, через тайный вход в ее личных покоях. Никому неведомо было о черном вине, что пила она, но не пьянела; что было ее верным союзником, обладавшем над ней могуществом; что убивало ее медленно, но верно и безболезненно.

За тем она пила его, за тем отведала его в самый первый раз в ожидании упокоения. И получив желаемое, не отвергла этот таинственный яд. Узнала она когда-то рецепт его, оттого было черного вина у нее в достатке.

И самый первый глоток ее сопровождался сильным холодным ветром, громом и молниями. Под их аккомпанемент она узнала о том, что ее любимого больше нет на свете. Черное же вино внушало ей не бояться природного буйства, наоборот, предлагало примириться с ним, даже хотеть его силы. И эта сила была в каждом новом глотке. Сверкали молнии, грохотали раскаты грома, ветер раздувал ее густые золотистые локоны волос, раздувал длинное платье. Природное буйство било ее по лицу, шатало, грозило поднять в небо и унести далеко, чтобы разбить на кусочки о жестокие камни. Лишь в одурманенном черным вином сознании ее бушевал этот хаос, в то время как солнце проливало на нее свой мягкий ласковый свет, оставаясь с ней, не отворачиваясь от нее ни дня.

Но вот вышла она с последним бокалом черного вина, предчувствуя близость своего конца. Закрыли настоящие черные тучи небосвод, похоронили под собой теплое солнце. Взвыл ветер высоко над ее головой, пронзил ее насквозь, не унимаясь ни на мгновенье. Потемнело небо, засверкали молнии режущими сознание вспышками, загрохотали тяжелые устрашающие дроби грома. Но не остановила ее буря, как будто то было самое удобное ее время, ее вершина, откуда предстояло ей сорваться прочь от бесконечных черных камней и ужасных морских волн. Как будто ожидала она настоящего хаоса, разыгравшегося вокруг.

И вновь неторопливый и низкий колокольный перезвон. Это в свете непрерывных молний показался знакомый силуэт. Вдалеке, но очередной глоток из бокала заставляет Его неумолимо приближаться. Однако, не забилось ее остывающее  сердце чаще, пусть и ЗНАЕТ она, что Милый ее жив, что добрался, наконец, Он до нее, добрался до дома, где она ждала Его пока не объявили о Его смерти. Взгляд ее только на силуэте, и сладость черного вина все сильнее. Прекрасные глаза не слезятся от счастья, теплое трепетное дыхание не замирает в ожидании неизбежного момента знакомых и нежных объятий Его рук, в которых она таяла льдинкой, и хотела растаять без остатка.

Последний глоток, последний и самый сильный удар ветра из всех, что были. И Милый еще не встал рядом с ней. Последний удар ветра лишает несчастную женщину сил. Опускается она на холодные камни. Как будто не было ничего, что поддерживало в ней силы, как будто и не было никакой сильной женщины, которой восхищались, которую уважали. Разбивается опустошенный бокал, выпущенный из тонких женственных пальцев, о твердые камни.

И нет больше хаоса вокруг. Нет ни туч, ни ветра, ни грома с молниями. Лишь сладость внутри: сладкий привкус во рту, на губах, в воздухе. Пронизывает сладость черного вина все ее умирающее нутро. Не умирает женщина сразу, но не испытывает она физических мук. Направлен не увядающий в агонии взгляд в мягкую лазурь неба. Но неумолимо бледнеет оно, становится все темнее, все дальше, оставляя вместо себя тугое и тяжелое цикличное звучание прежних туч, что расступились над ней ради последнего ее вздоха, провожая из реального мира.

Но прежде опускается Он рядом с ней на колени, дойдя, наконец до этого места. Он пришел только, чтобы увидеть ее обаяние, ее очарование, неподвластные смерти, напитанные черным вином, сохранившиеся под его сладостью. Гром и молнии сотрясают все вокруг, раскалывают черный замок на части, превращают в руины. Но это кажется совсем неважным, это просто исчезает, растворяется перед ликом смерти для женщины в белом платье, испившей черное вино до последней капли. Перед ликом смерти, недосягаемой ни для души ее, ни для тела. Кажется, даже смерть не может исказить природное естество ее, и тем величественнее то, что происходит у Него на коленях, взявшего ее в руки и ощутившего все ее физическое бессилие.

Он смотрит прямо в ее глаза, и взгляд ее проходит насквозь, устремляясь в бесконечность пустоты над ней. Наверное, Он тоже  может услышать тяжелый низкий плач, оставленный тучами, которые узрят ее смерть. И больше ничего, что могло бы отвлечь Его внимание от нее, ради которой Он пришел, гонимый стремлением оплакивать ее уход из этой жизни. При Нем так же черное вино.

И вот дыхание ее все незаметнее, нежное сердце ее бьется все тише, не утратившее за долгое время ни одной искры страсти, ясные глаза ее стекленеют. Рушится замок, превращается в руины, растекается жизнь по бесчисленным камням вокруг, устремляется далеко в небо.

Время Ему испить черного вина. И запах смерти ее еще витает над Ним. И кажется, что еще жива женщина в белом. И кажется, что видит Он ее вне прекрасного тела, без которого она еще прекраснее, заключив в себя непостижимость безгрешных небес. И кажется, что Ему дано коснуться ее физически, минуя границу между двумя мирами.

Но не торжествуют небеса над ее могилой среди мертвых камней, что помнили женщину со всей ее силой, со всеми печалью и слабостью. Не осталось после нее следа, не стала она ни женой ни матерью, не стала хранительницей домашнего очага, не исполнила своей миссии в этом мире. Лишь вознаграждена она была умереть красавицей, подарили ей небеса черное вино в благодарность за смерть Любимого, которому не нашлось для нее замены.

И долго покоилось ее бездыханное, но не увядающее тело у Него на коленях, и долго пил Он сладкое черное вино, чтобы созерцать ее красоту за пределами физического мироздания. И когда не осталось больше у Него ни капли, велели небеса оставить ее на погребение холодным черным камням. И оставил Он тело мертвой женщины в белом, и поглотили его черные камни, и пролился дождь на это место. И надолго затянулись черными тучами руины замка. И кажется бесконечным их плач.

Но уходит он в вечность, тает в приходящей из нее тишине, чтобы вновь вернуться однажды.

тишина

Пульс (30мин. 24сек.)

Раннее утро или поздний вечер. Сверчки и точки звезд.

Гладкая зеркальная поверхность озера приятно дрожит от напряжения в предвкушении чего-то невероятно важного и существенного. Это все равно, что внутри все приятно замирает и покрывается хрупкой коркой, отчего волнительно сделать хотя бы малейший жест, даже вдох. И хочется, чтобы эта дрожь ожидания продолжалась, нарушаемая лишь стрекотом сверчков. Хочется, чтобы водная гладь озера оставалась идеально безмятежной, в которой отражается канун наступающих дня или ночи со всеми их сияющими точками звезд, которые, кажется, испытывают то же самое волнительное предвкушение. Хочется, чтобы время остановилось.

И время действительно замедляется, и представляется возможность рассмотреть его близко так, как никогда не было и не будет. Из самой толщи воздуха над прохладным озером пробиваются колкие для глаз, но ласкающие своим царапанием искорки света. Мимолетные, на тысячные доли секунды каждая, то тут, то там, но не покидая незримых озерных границ, будто сама вода искрит, выбрасывая яркие зерна вверх над собой, что гаснут, проживая всего лишь неуловимое для глаза, но крайне ощутимое для уха мгновение, они будто пробираются в самую сердцевину сознания. Сперва тусклые, но с каждым новым мгновеньем становящиеся все ярче и ярче, прожигая пространство и представляя всю свою силу. Воздух над озером заполняется искрами за считанные секунды. И каждую искру можно услышать отдельно, услышать всю ее мимолетную жизнь от рождения до смерти.

И это нескончаемое множество искр захватывает все внимание, и практически невозможно вычислить тот момент, когда озеро начинает гипнотически пульсировать, приводя в плавное ритмичное движение ту хрупкую корку, что сковывает все нутро. Приятная дрожь то нарастает, то отдаляется, расширяя и сужая сознание, и этот эффект прекрасен в своем воздействии, ограничивая возможность выразить его словами. Кажется, что реальность позволяет в эти мгновения принять в сознание всю ее без остатка, чтобы потом выпустить, и снова вобрать в себя. Это возможность стать космосом, слиться с безразмерной Вселенной, впитать в себя каждую звезду, впитать в себя существующее Бытие. Это возможность стать самим Богом вне Времени, родившим целое мироздание, это возможность забрать его обратно, это возможность сжать его в собственной голове.

И дальше мягкий ударный ритм, порожденный гипнотической пульсацией. Будто бубен шамана, пребывающего в трансе, ритм уводит все природное естество куда-то далеко за пределы всех природных ограничений. Нет, не в состояние сна или дурмана. Скорее в состояние Истины. В самое начало Времени, в точку, откуда начинается познание всего сущего, которое только может быть за пределами воображения. В точку, из которой сформировалось само Время. И в эти мгновения Истина доступна для примитивного общения, для примитивного созерцания, и больше нет никаких всевышних преград, и Вселенная помещается на ладони.

Искры же света растягиваются на безумно огромные расстояния, превращаясь в линии и образуя целые узоры смешения множества фигур и объемных тел. Будто в недрах озера целые залежи их, будто Вселенная скрыла в толщах безмятежной  воды то, что доступно лишь индивидуально, и сейчас наступил тот самый момент Познания и Откровений. И больше нет ничего, что могло бы открыть гладкую зеркальную поверхность, в которой отражается небо и сияние звезд, и только магический ритм и гипнотическая пульсация как две части одного ключа к безграничным богатствам, по сравнению с которыми блеск золота гаснет навсегда. 

Наконец, струны, которых просто не может не быть в осмыслении образов, передаваемых линиями света. И озеро подобно какому-то буддистскому храму, наполненному ароматами благовоний. Дрожат и звенят струны дрожат и звенят линии света. Рисуют они на гладком зеркале воды озера причудливые иероглифы, узнаваемые так же индивидуально, так, чтобы каждый смог бы разобрать их смысл отдельно от остальных. И высшая сила заключена в письменах, и голос струн диктует тексты на слух, и сложные узоры из нитей света обретают должное значение.

И будто это самое время Великого Созидания. Будто нет в целом Бытие ни одной преграды, которая могла бы помешать творить, пользуясь теми знаниями, что скрывались прежде в глубине озерной воды, что скрывались вод под темным, но ясным небом с мириадами точек звезд. Все совпало, соединилось в единое целое в одном месте в одно мгновенье. Это похоже на некий сложившийся портал, на переход из одного состояния в другое, от вполне объяснимого к непостижимому и загадочному, от которого все ключи уже в руках.

Подумать только: все было так близко, и всего лишь требовалось услышать. И прежняя жизнь проносится перед глазами в одну долю секунды, стираясь из воспоминаний. Как будто информация, удаляемая с жесткого диска при форматировании, готовая к замене новыми данными. Ведь как прежде уже не будет. Невероятные знания в озере меняют все, открывают дорогу в Вечность, неподвластную ни одной Вселенной, удерживаемой на ладони. Тихое неподвижное озеро под темным небом с точками звезд надежный проводник в новое Бытие.

И больше никому не известно о нем и о его силе, о тех знаниях, что скрыты в нем для остальных, и никому более неведомы его координаты ни место ни время отправляющие в далекое от прежнего привычного мира путешествие. Туда, откуда не захочется возвращаться обратно, если даже такое возможно. И тем притягательнее эта огромная мистическая сила, тем ценнее знания, заключенные в бесчисленном множестве сияющих символах на неподвижной глади воды.

Но постепенно стихает пульс, возвращается обратно в тишину, оставляя вместо себя вновь приятную дрожь, пронзаемую звенящими струнами. Но и они тускнеют, сворачиваются в глухое биение до того, как не сливаются с полным ниоткуда. Тают иероглифы на воде, тают причудливые узоры из линий света, превращаясь в прежние царапающие густой прохладный воздух искры. Замирает мягкий ударный ритм, возвращая из небытия прежней знакомой реальности стрекот кузнечиков. Вновь прячет озеро свои тайны где-то в толще воды, отнимая полученные знания до новой с ним встречи. Лишь сияние звезд напоминает о чем-то, что было таким удивительным и фантастическим, с чем хотелось бы познакомиться еще раз. И это обязательно случится, и случится скоро, до того, как совсем исчезнет в памяти. Надо лишь дождаться определенного момента. И неважно, когда он наступит: ранним утром или поздним вечером.

Остаются сверчки, но и они постепенно стихают, и остается только ровное негромкое дыхание.

Я знаю

тишина

Красный лабиринт (35мин. 14сек.)

Он огромен. Невероятных, поистине фантастических размеров, простирается он в длину, ширину, высоту, кажется, до самой бесконечности. Даже рассудок не в силах представить себе его подлинные габариты. Неудивительно, что его невозможно найти в ограниченном физическими законами Бытие. Не тишину, но тяжелый низкий гул разливает он повсюду, от которого никуда не скрыться, какое бы расстояние не преодолеть. Кажется, Красный лабиринт и есть мироздание. Тот, кто построил ЭТО, должен был быть самым настоящим всемогущим безумцем, который, возможно, страшится своего творения.

Деревянные, с железными скобами, ворота скрипят, открываясь, тяжелые каблуки громыхают при каждом шаге о каменный пол, внутри которого таится таинственный красный свет. Он же пробивается изнутри массивных каменных плит, из которых сложены стены и потолок. И голос тусклого красного сияния приятно давит в ушах, приятно давит прямо на мозг, обволакивая его со всех сторон, будто поместив его внутрь себя. Но это даже не голос, скорее, дыхание, наполняющее нутро всего этого места. Чуть слышно гудит оно, заменяя собой тишину, воздух, тепло и холод. Где-то на отдалении то и дело слышатся странные звуки, эхом разносящиеся по бесчисленным и пустым коридорам и лестницам. То отголоски тех, кто некогда обитал здесь, кто сохранил свою сущность внутри красного сияния. Жалкие пятна остались от них, не нашедшие должного места в Красном лабиринте.

Совершенно разные сущности населяли его. Населяли и развивались. В красном сиянии отчетливо слышна классическая музыка, отрывки симфоний, сонат, целых оркестров то и дело сменяют друг друга. Но не только классику помнят стены Красного лабиринта, и тяжелые электрогитары приходят на смену ей, а за ними мелькают уж совсем неестественные по природе своей звуковые инструменты.

Но помнит Красный лабиринт и боевые марши. И через мешанину мелодий проносятся барабанные дроби. Помнит Красный лабиринт своих героев, гордится их боевой славой, есть ему что вспомнить, что рассказать о них. Сколько раз коридоры его наполнялись сражениями, сколько раз стены его были залиты кровью. Ради барабанной дроби маршей, ради побед, ради увековеченных полководцев и бесславно павших в боях воинов, ради слез отцов и матерей, ради запахов дыма и гари. Наконец, ради красного сияния изнутри несокрушимых стен. И когда не играла музыка мира, били барабаны войны. И друзья тотчас становились врагами, и проливали кровь друг друга. И только совершенствовали орудия истребления. И по окончании безумства битвы вместе шли праздновать победу и поминать убитых. И в том заключен смысл Красного лабиринта, и так было всегда с самого начала его существования.

Но не стоит думать, что Красный лабиринт ужасен, что подобен он жестокому монстру, жаждущему крови, и что жив он пока только потому, что напитался ею сполна, и будет жить еще долго. Это всего лишь творение, безмолвное и безвольное, но, надо признать, величественное. И в грандиозности и неповторимости его смысл. И бесчисленное множество раз его воспевали, пытались запечатлеть и отобразить навечно на холстах самыми яркими красками, описывали на страницах многотомных книг. Были те, кто ненавидел Красный лабиринт всей душой и каждой клеточкой своего естества. Были и те, кто любил его столь же страстно и преданно, кто клялся защищать Красный лабиринт во что бы то ни стало от всего сердца. И если прислушаться сейчас, то можно со всей ясностью расслышать торжество в голосе красного сияния, льющегося из холодных стен.

Однако, Красному лабиринту все равно. Не чувствует он ни торжества, ни горести. Лобзали бы его облака и звезды, ласкали бы лучи солнца, омывали бы дожди или накрывали снежные шапки, не чувствует он прикосновений. Будто безвозвратно уходили бы они в пустоту. И все такой же низкий мертвый гул окружает его громадину.

Окружен Красный лабиринт бездонной тьмой и туманом, страхом неизвестности и тайнами. За бесконечностью лет лишь единицам удалось войти в него извне, как будто это ОН позволил гостям оказаться внутри. Как будто знал, что однажды бездонная тьма и неизвестность наполнят его, чтобы не осталось никого из его привычных обитателей. И тьма вошла, и поглотила все живое, сделала частью самой себя. Но даже будучи заполненным тьмой и туманом, Красный лабиринт остается самим собой, и тело его все еще не подвластно им. Тьма и туман царят в бесконечности коридоров, не в силах заглушить красного сияния, не в силах заставить замолчать его навсегда. Оттого оно звучит так завораживающе, настолько гипнотически, настолько насыщенно.

И не найти источника этой силы, питающей стены, пробивающейся сквозь непробиваемую толщину их, и даже тьма и туман, победившие все живое, проникнувшие в каждый уголок Красного лабиринта, так и не смогли найти и погасить его. Скорее, это они стали его рабами, пронзенные красным сиянием насквозь, запертые воротами изнутри.

Только один вход и выход из этого места. Нет даже окон. И невероятная слышимость: любой звук в Красном лабиринте достигает самых дальних стен и загогулин, доносимый красным дыханием. Больше не выйти бездонной тьме и туману, навсегда поселились они в Красном лабиринте. Оттого торжество красного дыхания сменяется на безжалостный вой, на победный клич, на страх и безысходность. Кажется, можно услышать плач, о котором даже не подозреваешь во время барабанных дробей бесконечных отрезвляюще отупляющих маршей.

И будто разорвана бездонная тьма снаружи, стиснув несокрушимые стены, и Красный лабиринт как еще одно состояние Бытия, разливший хаос вокруг себя.

И в этом превосходстве гаснут его стены, пытаясь скрыть свое неповторимое и непостижимое могущество подобно угрозе, спрятанной во тьме. Красный лабиринт вечен, и только смертные обитатели его могут сменить друг друга, чтобы вновь заняться взаимным истреблением, когда не будут писать грандиозные чарующие симфонии и слагать величественные поэмы, славя тусклое красное сияние, придающее жизнь тяжелым стенам мириад коридоров.

тишина ли?

2. Проект нойз-эксперимент эмбиент Ад

1. Круг (60мин. 00сек.)

Из тишины постепенно доносится цикличная мелодия одного-единственного атмосферного пэда (одиночного тона), пробивающегося откуда-то с той стороны физической привычной реальности, и простирающегося, кажется, на всю бесконечность Бытия. От горя и печали до радости и восторга замкнут его смысл. Будто открыты ворота между пространствами в этот миг, будто все формы Бытия кажутся родными и знакомыми до самых своих мелочей. Будто определения жизни и смерти сливаются воедино, безвозвратно утрачивая свое значение. Пэд похож на старую забытую дорогу, отпечатавшийся во времени след - единственное, что неподвластно всесокрушающей силе времени. Будто только дорога значительна во всем сущем, и только в конкретный момент Бытия она доступна для перемещения во всем мироздании.

И дальше ночь, и тусклая комната, освещенная лишь тонким и слабым светом лучины (свечи). Голос матери, качающей колыбель. Усыпляющий и сладкий, кажущийся единственным звуком во Вселенной, единственным звуком, из которого образовано все возможное существование. Голос пронизывает все сущее, наполняет свежестью все живое, насыщает некоей жизнью само солнце и привыкшие быть бездыханными камни по ту сторону детской люльки (кровати). Голос матери стелется вдоль дороги, проходящей через время и пространство, постепенно заменяя ее, пытаясь скрыть в скрепляющей все возможные пространства тишине.

И становятся звонче голоса птиц, яснее слышится ветер далеко в облаках, сочнее шумят воды ручьев и рек. Оттого разнообразна в своих нотах дудочка, чья игра похожа на танец самой Жизни. Будто только-только возникла она, наполненная всеми тонами и звуками, которые должны быть в самом начале, накопленными до критической массы в самом сердце Хаоса и смятения чьих-то идей и эмоций. И хочется наслаждаться только что родившимся  мирозданием, хочется чувствовать каждую его частицу, хочется не думать ни о чем, хочется просто пойти в пляс, повторяя каждую ноту точным движением. Хочется только играть с дудочкой в унисон. И нет ничего, что могло бы омрачить Бытие хотя бы на миг, и голос матери неустанно и беззвучно звучит в каждом пассаже игривой мелодии.

В какой-то миг с правой стороны вливаются в живые ноты электронные звуки и вспышки, будто насыщая танец жизни каким-то особенным и новым чувством, будто скрепляя ноты в некую сеть и позволяя увидеть их воочию, чтобы сохранить на карте и найти каждую, когда придет время. И в тот момент пока естественная жизнь, нарушенная шумами пил, топоров, и двигателей техники уходит влево, справа щелкают клавиши клавиатуры, кликает мышь, работают сенсоры и идет передача дынных. Но не смолкает голос матери, ничто из разнообразия звуков не может заглушить его, кажется, зависимых от него, направляемых им параллельно друг другу. Это Бытие разделяется надвое в определенный день и час, скрепленное лишь материнской заботой.

Будь то труд на земле, разбавляемый радостями беззаботного приволья, что всегда тянется к солнцу, или же рутина виртуального общения в каменных джунглях, сияющих неоновым светом, прерываемая постижением знаний в  школьных учебниках материнский голос приводит в состояние приятного гипноза и расслабления. Сердце матери с самого первого вдоха как сердце самого мироздания, как сердце самого Творца, как его слово, придавшее мысли форму. Но настолько обычно оно, настолько привычен материнский голос, что неприметно, но неизбежно стирается он в нескончаемых метаморфозах смешения естественных и искусственно образованных звуков и их оттенков. Постепенно добавляются новые шумы и справа и слева, объединенные одним смыслом, сливающим их в пространстве в единое целое.

То женский смех (мужской голос), порождающий целый цикл, важный фрагмент общей концепции Круга. Элемент, привязывающий все прежние окружающие шумы в неразрывную цепь всего существующего Бытия. Именно в этот момент Круг спускается в моно формат, в черно-белых ретро тонах. Именно в этот момент вновь обретает силу пэд, изначально проложенный через бесконечность мирозданий. Вновь звучит голос матери, поющей колыбель. И в то же время естественные и искусственные электронные шумы молниеносно мелькают сквозь расслабленное, будучи ведомым дорогой пэда, сознание. Будто иллюзия и реальный мир существуют в одном месте в одно время, вплетенные друг в друга. И еще плач новорожденного, чьи глаза впервые увидели Бытие вне материнской утробы.

Восторг Круга прекрасен, скрашенный пэдом, что подчинил своему звучанию все прочие звуки. Восторг Круга продолжается, кажется, целую вечность и будто все должно закончиться в этот миг, и кажется, что Круг разгадан и прост и не так значителен каким мог бы быть изначально.

Но вот звук тяжелого погребального колокола пробивает восторг и безмятежность, ставшие частью Круга, от которых невозможно оторваться, затянувших сознание в самый их эпицентр. Само мироздание сгущается, твердеет, приходит в движение холодным биением. Крошится и трещит Бытие, скребет и царапает все вокруг, распадаются с треском все прежние звуки, неприятно першат в голове. Голос матери хрипит, будто записанный на старую виниловую пластинку, хрипит первичный пэд, покрывается сеткой трещин проложенная им дорога. Их подхватывает поминальная песнь, сопровождаемая тяжелыми колокольными ударами. Треск и шипение тянутся нестерпимыми для сознания мгновеньями, это самая отталкивающая часть Круга, самый неприятный и тяжелый для восприятия момент его, кажущийся находящимся в самом его эпицентре, на котором держится все остальное, и именно он не позволяет Кругу распасться на части. И все остальное, что составляет Круг, стремится именно сюда, чтобы заставить отторгнуть родной и наполнявший прежде все Бытие материнский голос как нечто чуждое, лишнее, как нечто, что кажется тяжким грузом.

Но, наконец, наступает благостная беззвучная пауза. И из тишины нарастает негромкий гул, а прямо по центру, где-то в середине сознания рождается ноющий и пульсирующий звук. Он похож на яркую звезду в темном небе, отвлекающую внимание от всех остальных его объектов, поймавшую сознание в силок, откуда невозможно, но если хорошо обдумать, нет желания выбраться. Первичный пэд, дорога сквозь Бытия, сжата в одной крошечной, но такой сильной точке, далекой от темной окружающей бездны. Будто под ногами непрочное место всего для одной ноги, и даже еще меньше. Будто целая Вселенная вокруг, и только одна точка имеет значение.

И вновь Бытие разделяется надвое, вновь два потока естественный и искусственно созданный ограниченным неполноценным разумом существуют параллельно и обычно. Все, как было прежде. Все, как должно было бы быть прежде: на приволье или же среди каменных джунглей, шум ветра и клацанье клавиш. Лишь ноющий пульсирующий звук по центру не унимается, только близится и становится все шире и могущественнее. Вселенная забирает свое, непреклонная, безжалостная, холодная, четкая и точная. Кажется, можно расслышать ее речь звуки звезд и галактик, черных дыр и темной материи. Непривычные и сложные для восприятия на слух, но богатые на воображение. И, кажется, они намного важнее дуновений и воя ветра или кликанья мыши, намного осмысленнее. Так хотел Творец ее.

Вселенная вечна. Но вечна ли?

Ноющий пульсирующий звук приобретает объем, обретает форму, сам становится и природным естеством и виртуальной реальностью. Но уже можно расслышать цикличную мелодию знакомого тона, неспешно разжимающегося из критической точки. Как будто портал открывается вновь, замыкая и заново начиная Круг. Дрожащая картинка по ту его сторону с уходящей за горизонт и разбитой от времени дорогой становится все яснее, все материальнее, теряет свою прежнюю прозрачность. Приходит неожиданное, и вместе с тем должное быть неожиданным понимание того, что прежние шумы Круга все вместе, хором, и образуют дорогу между всеми формами Бытия, сформированные именно для одной этой цели. Что Круг не что иное, как способ перемещения между мирозданиями, одна из форм тишины, откуда возникает и возвращается жизнь, и что после того, как Круг завершится, путешествие по дороге закончится и начнется вновь.

Следует новая передача данных, так мозг избавляется от прежней информации, для записи новых сведений. Дорога зовет под сопровождение вороньих карканий и шум дождя. Первичный пэд силен как никогда, более насыщен в эмоциях, нежели чем в начале Круга, и не спешит затухать, погружая сознание в тишину. Вместо этого звук ширится до максимума, проходя через сознание насквозь до разрыва на части. И кажется все еще звучащим уже после своего завершения.

тишина

2. Агорафобия

Часть 1 (30мин. 00сек.)

Тяжелое шарканье каблуков, с каждым шагом раздающихся на все большее расстояние. Но вот клацанье ключа в замке, с неприятным скрипом по центру открывается дверь. Добро пожаловать в место, где нет ничего: ни света, ни тьмы, ни тверди под ногами, ни неба над головой. Лишь сердце стучит сильнее в ожидании чего-то огромного и непостижимого со всей ясностью ума. И само ожидание обозначено негромким низким тоном то ли торжества, то ли скорби. Или же безразличия. Ведь что бы не пробудилось из Ничто и какой бы эмоцией не обладало, вряд ли этому удастся запасть в душу, вряд ли удастся заставить обратить на себя внимание.

Потому что за дверью конечная точка. Место и время, после которых не останется ничего, что можно было бы назвать мирозданием. Отсутствие обозримых обычным взором границ. Место, где рассудок волен увидеть все, что доступно ему от  рождения. Место, где воспоминания сливаются в единое целое, утрачивая прежние свои формы, разливаясь в низкий выжидающий до тон, ничуть не давящий на слух. И чем дольше он продолжается, тем все размереннее и ровнее дыхание, тем отчетливее мысли в голове, тем все меньше желание услышать прерывающую его тишину.

Но воспоминания пронзают сознание резкими всполохами. Воспоминания звучат резким звоном металла, визжащего, кажется, от боли до состояния истерии. Яркий режущий голос его, способен привести сознание в непередаваемый ужас, и все тело само собой покрывается гусиной кожей. Здесь и сейчас этот голос отрезвляет, очищает и приземляет одновременно. Голос самой смерти, голос Небытия, голос вечного Хаоса, представленного бесконечным ничто, лишенным элементарных границ. Воспоминания наполнены криками и предсмертным хрипом и агонией женщин, павших жертвами насилия. Отчетливо слышно чирканье острого лезвия, рассекающего и пронзающего плоть очередной несчастной. Отчетливо слышно бульканье брызнувшей крови. Смерть правит бал, и ничто не может прервать его.

Оттого отвращение и первичное неприятие происходящего Хаоса превращается в желанное чувство, в наркотик, по сравнению с которым обычный опий не более чем пустышка. Будто кровь и насилие происходит здесь и сейчас, и тело проходит через этот хаос физически, и кровь брызжет из множества колото резаных ран, чтобы быть вдыхаемой и вкушаемой на язык.

Тяжелое, грязное, ритмичное уханье сопровождает каждую сцену смерти, пробивает каждую клеточку тела, терзаемого беспощадным ножом в руках убийцы. В эти мгновения тело сжимается и затем распрямляется изнутри, сжимается и распрямляется сознание, питаемое этим невообразимым наркотиком. Будто мелкая стальная стружка втирается в голову и под кожу, постепенно и незаметно напитавшая все бесформенное пространство по ту сторону скрипучей двери. Она будто впитывается в кровь, течет по венам, образуя соленый привкус вокруг, чтобы воспоминания были ярче и насыщеннее в деталях.

Вновь и вновь впивается острое лезвие в жертву, и хочется, чтобы было как можно больше ран, хочется быть парализованным этими ощущениями, телу и сознанию хочется быть совсем слабым и беззащитным. Хочется чувствовать эту ужасную боль без каких-либо ограничений, находясь посреди огромного пространства, лишенного конца и начала. Только оно способно передать подлинное чувство Хаоса, приводящего, в конечном счете, в восторг, указав на полную ничтожность тела, что можно так легко изуродовать обыкновенным ножом. Оно будто придает сил, вливая свою бесконечную энергию в каждый новый удар, в каждое движение, приближающее смертельный исход. Не страх, но уверенность, не враг, но верный и надежный союзник.

Внезапно вспыхивает свет, тонкой волной молниеносно проносясь справа налево, подобно отрытой однажды скрипучей двери. Это эффект, не инструмент, в котором больше силы, чем во всех прочих шумах и эмоциях. И это ключевой момент всей Агорафобии, не служащий пробуждением после пребывания в недавнем Хаосе, и не возвращающий сознание к привычным и осознанным формам. Он не призван отделять до и после, поэтому его голос кажется всегда знакомым и ожидаемым. Он всегда нужен. Он всегда в тему.

И после него пропадают все прежние звуки, оставляя лишь ожидающий тон торжества, скорби, безразличия.

Где-то на отдалении играет барабанная дробь, зародившись из небытия и движущаяся все ближе и ближе. Вспышки переговоров по рации, вой сирен, крики представителей группы захвата, лай собак. Проносится эта круговерть то с одной, то с другой стороны. Громче и громче барабанная дробь.

Часть 2 (30мин. 00сек.)

-Готовьсь!

И по приказу своего командира стрелки вскидывают винтовки, целясь в свою жертву, привязанную у столба. Приговор будет приведен в исполнение на открытой площади на глазах большой толпы, жаждущей возмездия. Даже сквозь повязку на глазах можно увидеть женщин, в заляпанных кровью платьях, с множеством кровоточащих ран. Толпа не желает прощать их смерти, толпа враждебна, толпа давит своим молчанием, и ее молчаливый гнев сливается с ожиданием торжества, скорби, безразличия. Ожидание становится тяжелее, насыщеннее, разбавленное несмолкаемой барабанной дробью. Ожидание давит на уши, затмевает все сторонние звуки. Ожидание наполнено предсмертной агонией жертвы.

И из самой квинтэссенции ожидания постепенно пробивается низкий ритм, с каждым мгновением развиваясь до сочного, гипнотически монотонного и тягучего риффа электрогитары. Ее голос завораживает, расслабляет, уводит рассудок куда-то вдаль, куда-то за пределы здесь и сейчас, растворяет в неограниченности бесформенного пространства, без труда разрушает какие-либо пределы. И площадь, полная ненавидящей толпой, требующих справедливости и отмщения несчастных растерзанных женщин, чьи агония и мольбы о пощаде перемешаны в плотную режущую слух массу, уже не может довлеть над приговоренными у столба злодействами. Даже сама Смерть, ожидающая возмездия, жаждущая новой неизбежной крови, которая должна пролиться вот-вот на радость толпе не имеет своего природного значения, утратившая способность страшить и заставлять кровь стыть в жилах. Гитарный рифф гладко скользит, мягко звучит в голове, разливая невесомую силу, что приводит тело и дух в неописуемое упокоение, которого нельзя было достичь прежде в Хаосе, полном крови и животного буйства.

-Цельсь!

Гитарный рифф набирает полную свою силу, и уже не разобрать новой команды командира стрелков, после которого щелкают затворы наведенных на преступника винтовок, и смолкает барабанная дробь. Из глубины электрогитары звучит приятный голос какого-то шамана или жреца, мычащего некую мантру, приводящую сознание в восторг. Это не молитва перед близкой смертью и не песнь по усопшей жертве при жизни. И даже не обращение к богам перед свершением ритуала жертвоприношения. Мантра приводит сознание в некое место, непостижимо далекое от площади с гневной толпой, предвкушающей момент смерти, тот миг, когда множество тяжелых пуль достигнет тела у столба, вопьется в грудь, пронзит сердце и легкие и кровь брызнет из черных отверстий ран. Плоть останется плотью, и толпе не достичь подлинного преступника, загубившего столько жертв на своем пути.

В последние мгновенья перед казнью открывается место, будто искомое целую вечность, требующее этой жестокости, обрушившейся на всех этих несчастных женщин, ожидающих теперь справедливости на площади. Нет, их жертвы были не напрасны, и место, откуда доносится мантра, наконец-то открывает свою дверь. И оно намного больше, чем бесконечное бесформенное пространство со всей его силой, что была прежде союзником, разрешая все новые преступления, но оказавшаяся, теперь, четким местом смерти кровожадного упыря с острым ножом в руках. Святилище шамана или жреца, поющего свою мантру, кажется совсем крошечным на глаз. Оно подобно келье, рассчитанной только для одного обитателя, и лишено какого-либо интерьера, лишь для свечей нашлось место.

Но нет никого живого физически, а меж тем, мантра наполняет собой все пространство, источником которой кажутся сами стены, или же он недоступен визуально. Или же она просто оставлена здесь специально для того, кто добрался-таки сюда спустя множество заколотых женщин. Здесь и не должно никого быть физически, и это место только для того, кто сумел дойти до него, мантра приветствует своего гостя.

И больше нет ничего вокруг, и дрожащее пламя свечей наполнено нескончаемым светом, и он и есть эта мычащая песнь, или же наоборот, и это уже не имеет значения.

-Огонь!

И грохот коротких очередей, разливается эхом повсюду, таких далеких и незначительных, тонущих в этой невообразимой мощи, в голосе всепоглощающей Вечности. И новый, мажорный тон ясно слышен и уверенно доминирует, порожденный близящимся финалом Агорафобии, обозначая достижение радости и блага, обозначая освобождение и очищение. И взгляд ослепляюще ярок, и речь нестерпимо обжигает, и слуху доступно все мироздание. И кульминация мантры заставляет свет меркнуть, и подчиниться и подчинять. Хотя на самом деле уже ничего не важно. Будто это и есть Совершенство.

Тает мантра, уходит вдаль, забирая с собой все, что было прежде, забирая с собой бесконечность света, и оставляя после себя ветер над безымянной могилой расстрелянного тела.

тишина

3. Они наблюдают (60мин. 00сек.)

Волны накатывают и накатывают. Мягко и надменно шипят, шлифуя твердые холодные камни, будто гордятся этой своей работой, будто от них зависит весь резон вступления и всей последующей композиции. И, кажется, так оно и есть, и нет ничего величественней во всем мироздании, чем морская бездна, откуда родом все живое.

Вспыхивает ночь, полная тьмы, но испещренная яркими точками звезд. Два тона заключают в себе всю открывшуюся реальность: низкий и прочный, кажущийся мрачным и холодным, и другой родившийся из первого, чуть более тонкий и гибкий, висящий над первым, но вторящий ему твердым звонким металлом. Именно он удерживает темную форму, подчинившую мироздание своей воле. И кажется, не будь ни одной звезды в ясном ночном небе, тьма канула бы в Небытие, поглощенная гонимыми ветром волнами. О, да, звезды бесчисленны, звезды кажутся какими-то непобедимыми за счет своего количества. Звезды наполнены фантастической яркостью.

Звезды наполнены фантастическим холодом, фантастическим безразличием, фантастической отстраненностью. Они далеки как никогда в эти мгновения. Именно поэтому звезды задают общую атмосферу неудобства и напряжения, пронизывающих тьму ночи насквозь во всех направлениях.

Все потому, что звезды скрывают Их, которые прячутся за светом солнца, прячутся за светом ярких и далеких звезд, и открывают свои лица лишь в глубокой тьме. Они наблюдают. Как будто все мироздание принадлежит только им, придумано ими и подчинено их законам. Бесчисленные шипящие волны, воющий ветер, безмолвные камни и скалы этот дом Их, и Они лишь позволяют всему сущему в Их доме быть. До определенного момента, когда Им будет угодно изменить существующий порядок вещей. Они всемогущие, Они владеют всеми секретами, Они познали все, даже Абсолют света и тьмы. Они не такие, каким может представить ограниченное человеческое воображение. И Они ничуть не боятся света солнца или сияния звезд. Просто тьма звездной ночи обнаруживает страх Их присутствия на отдалении, обостряет природные инстинкты ради того, чтобы чувствовать Их несмотря на огромные расстояния.

И голос звезд, тот тонкий и гибкий тон, парящий над первым низким и прочным, описывающим вспыхнувшую ночь, это голос Их, пропущенный через звонкое, подобное звону металла, сияние из самой глубины Вселенной.

Следует мягкий, но глубокий толчок, разлившийся ударной волной по всему космосу, что достигает каждого уголка космической бездны. Это открыт прямой доступ к Ним, словно портал возникает в пространстве, через который можно попасть прямо в Их Логово, в Их тайное Убежище, в самое Сердце главного секрета Бытия, что подтверждает Их существование. Наступает Их время, и во мраке ночи над величественными волнами нарастает жужжание низкого гитарного риффа. Он не стремится доминировать или заменить твердый массивный тон, однако аккуратно вплетен внутрь него. Рифф принуждает трепетать и слегка колыхаться тонкий гибкий металл, прежде надежно удерживавший основу композиции на одном месте.

Новый мягкий и глубокий толчок, после чего раздаются приятные скребущие звуки, могущие напоминать ритм в силу всего одной ноты с эффектом глубокого эха, приглашая сознание внутрь открывшейся реальности, прямо к Ним, прямо из привычного окружения земли и неба куда-то прочь. Куда-то в самый Мрак, куда более плотный в сравнении с тем, что может находиться внутри любой черной дыры, где свет невозможен в принципе. Оттуда Их холодные отстраненные взгляды сквозь сияние звезд, подобных глазам. Но даже в этом Логове, прямо среди Них, невозможно увидеть Их природное естество, Их лица, Их плоть. Они реальны и ощутимы, и Их холод пронизывает тело  насквозь, и холод есть Их физическое существо.

Они были всегда, Они с самого первого дня мироздания, прерываемые лишь восходом солнца. Их голоса не смолкают ни на мгновенье, стоит лишь мраку ночи вновь обрести свою полную силу. Их голоса невозможно разобрать, Их голоса фонят треском и шипением подобно старой аудио записи. Их голоса повсюду, едва ночь забирает свое, Их голоса проникают во все сущее в целом Бытие. И не остается сомнений в том, что все состоит из Них.

И не остается больше прежних неудобства и напряжения, и трек открывает свой подлинный смысл, призванный лишь впечатлять и восхищаться тем, что таится внутри мироздания, недоступное солнцу, тем, что окружает временный солнечный свет. И эта сила не имеет ни конца, ни начала. Эта сила бесконечно велика, и ничто не может устоять перед ней, на самом деле обманчивое и кажущееся обычной иллюзией. Эта сила больше не угнетает, наоборот, с каждым мгновением нарастает желание прикоснуться к ней, впустить в себя, пропустить через каждую частицу своего естества, через каждую частицу тела и духа. Чтобы прочувствовать ее всю целиком, ну или хотя бы кусочек ее, но самый насыщенный. И чем дальше развивается эта необычная  композиция, тем тяжелее становится ее звучание: наливаются все элементы басовой глубиной, давящей на сознание. Но хочется быть полностью и целиком раздавленным, чтобы приятный холод Их накрыл с головой, хочется оказаться внутри каждого из Них, чтобы быть Их частью. Пусть не стать целиком и полностью, пусть не отдаться им всецело, но обрести немножечко того, что делает Их такими, какими Они есть на самом деле - вызывающими неудобство и напряжение во мраке ночи, где свет не более чем гость.

И тогда все мироздание подчинено крошечному убогому сознанию, но смирение с ним кажется сладостью, истомой ради чувства владения всем сущим, ради чувства превосходства над величием волн и недостижимостью ветра. Какими предсказуемыми кажутся они в эти бесконечные мгновенья, какой предсказуемой и жалкой кажется сама тьма ночи, покорная воле существовать, сформировавшись из Хаоса Бытия во что-то определенное. Все становится предсказуемым настолько, что кажется совсем неважным: пустым и бессмысленным, существующим самим по себе. Будто отдана часть себя и пришло время отстраниться, следовать лишь одному, тому, что сияет и звучит. И тогда легкий цикличный  ритм, окруживший глубокую, звенящую металлом тональность, что звучит в моно формате, выделившись из всего остального мотива, подобен гипнозу, погружающему сознание в приятное забытье.

Время стоять над накатывающими на камни волнами с бокалом вина в тонких ухоженных пальцах. Время смотреть в темную даль, полную ветра. Время вспомнить былое, полное непоколебимой уверенности, неоспоримого преимущества, чьих-то завистливых взглядов и благоговейного раболепного трепета. Ничего не изменилось с тех пор, лишь твердь под ногами утратила прежнюю силу, довлея только над пресмыкающимися ограниченными простофилями. И это для них бушующие волны и вольный ветер таят в себе тайны и имеют большое значение. И холод заставляет их дрожать и ежиться, разгоняя все прочие мысли. И устрашающий лед трещит и крошится вокруг, пока взор направлен в бесконечную ночь, с точками сияющих звезд.

И незаметно, как композиция цельна и слажена в несокрушимое целое, как полна смысла, как правильно и удачно подобраны и выстроены каждый на свое место все звучащие элементы. Незаметно, как уходит само Время, и сердце бьется сильнее от бушующего под давлением композиции адреналина. И нет ощущения растянутости трека цикличностью нот и тонов, переходов от минора к мажору и обратно. Все точно, все так, как и должно было быть изначально, с самого рождения трека, с самого первого вдоха, с самой стартовой точки. И никому больше не под силу ни повторить эту четкость и холод безразличия, ни возвысить их в Абсолют.

Будто сама Сила, повелевающая безжалостностью волн, обрела четкость форм и размеров. И те, кто неустанно наблюдает через сиянье звезд, знают ее досконально.

Они видят ВСЁ.

Они есть ВСЁ.

Они владеют ВСЕМ.

Они наблюдают.

Да, Они наблюдают.

Всегда.

тишина

3. Проект филд-рекординг эмбиент Гексагон

Угол первый: сладкий (часть первая) (10мин. 00сек.)

Гудит улей. С раннего утра и до поздней ночи не умолкает пчелиный род. Восходит ли солнце летом или же под светом уличных фонарей и автомобильных фар зимой улей не должен и не будет молчать. Из камня, из стекла и стали кажется могучим гигантом он, и только растет и крепнет. То тут, то там слышны удары молота, вбивающего мощные сваи в твердую и непокорную землю. Шумят строительные краны, режется и шлифуется металл, рычат двигатели бульдозеров и грузовиков. Требует улей к себе внимания, требует постоянной поддержки, требует постоянной подпитки. Зудит электрический ток в проводах голос улья звучит всегда, даже когда пчелиный род засыпает после тяжелого рабочего дня, взяв паузу перед новым продуктивным походом на благо улья.

Много в улье пчел. Не покидают они его границ, иначе погибнут за пределами стен из камня, стекла и стали. Все являются невосполнимыми частями одного целого, наделенные индивидуальностью улья, в котором пребывают с рождения до самой смерти, как будто созданы из того же вещества, что и общий дом их. И другое просто несовместимо с самой природой их существования.

И спешат пчелы трудиться. Пешим ли шагом, за рулем ли автомобиля, пассажирами ли в салоне или в вагоне метро, но устремляются все, как один (или одна, без разницы) к своему рабочему месту. И нет в улье ничего бесполезного, каждое место имеет свой смысл, служит на благо общему делу. Все равно, что стершийся винтик в огромном механизме, от неполадки которого застопорится целая система. Каждая пчела на своем месте, каждая вносит свою лепту в общее дело, продолжая существование всего улья. Не ищут пчелы смысла жизни, просто делают каждая свою работу. Ибо так и должно быть, ибо погибнет улей, а с ним и все его обитатели.

Самый разный труд в улье, самые разные усилия прилагают в нем. Есть ремесленники, есть чернорабочие, есть ученые, помощь в улучшении производительности труда которых неоценима, есть и творцы в искусстве. Помогают они остальным трудягам в отдыхе, помогают набраться новых сил. Есть и те, кто следит за выполнением поставленных задач, те, кто ответственен за обеспечение условий проведения работ, те, кто обязан контролировать состояние улья. Мерилом вознаграждения за труд в улье является сладость, и те, кто ответственен, сладостью вознаграждаются намного больше обычных рабочих. Неудивительно, что через гудение улья и прочие шумы и фрагменты его насквозь проходит неприятный: дребезжащий, режущий слух фон. Подобен он жирной точке, мерцающей с определенной частотой, пронзающим темное небо пятном света где-то впереди. Он явно лишний во всей структуре, вызывает отторжение. Но в том все и дело, что этот фон лишь кажется инородным элементом композиции, сохраняя все свое неприятное естество, на самом деле происходя из природы улья.

Каждая пчела знает свое дело настолько, что наличие надсмотрщика над собой может нанести ей только лишь вред. Однако, от пчелы требуется работать, совершать четко отлаженный алгоритм действий, и лишние вопросы и недоумения обязательно нарушат их, что приведет к самым непредсказуемым, в том числе, пагубным последствиям. Не ее это дело спрашивать что-то, все, что пчела должна работать на общее благо.

И даже больше: сам улей неестественен в своей сущности, возникший по чьей-то неведомой воле, собравший пчел в один рой, заставивший их зависеть от него, быть ради него вместе и подчиняться его устройству.

Есть в улье и главная пчела, и ее воля неоспорима ни для кого из всех остальных. Но в том работа ее: быть на виду, быть на слуху, вертеться на языках, оставаться в центре внимания, чтобы прислушивались к ее словам и понимали жесты. Голос же ее похож на раскаты грома, такой, каким должен быть после смертельной борьбы за место во главе улья. Голос главной пчелы заставляет все вокруг цепенеть в трепете или в восторге от его насыщенности тяжелым тоном; голос главной пчелы достигает каждого уголка улья, достигает каждой пчелы и работяг, и их  надсмотрщиков. Голос главной пчелы всегда грозен, даже если предвещает вместо грозы благо, ибо ни у кого более нет возможности велеть, как будет, и как будет лучше для всего улья.

И в благодарность за упорный труд вольны трудяги взять время на полноценный отдых куда большее, чем просто ночь или целые сутки, а, возможно и двое, вдали от рабочего места. Вдали вообще от привычных стен дома, пусть и не за пределами улья. Просторно внутри него. Ведь кроме искусственных стен вдоль оживленных улиц должно быть в улье место, где привольно, где и свежо, и чисто, и тихо. Где простор имеет не меньшее значение, чем ограниченное высотками пространство. Много в улье мест, полных приволья: с чистой водой, с зелеными лугами, с густыми лесами и ароматными травами. Для трудяг строят в этих местах комфортные апартаменты, чтобы сладко было им забыть о своем старательном труде.

Но и в городских стенах можно им рассчитывать на новый угол. Главное, трудиться на совесть, на благо улья, а где труд, там и прибыток. Почет и уважение пчелам, которые постоянно при деле, не отлынивают от работы, которые умеют и могут делать то, что от них ждут, чему учились они в юности, чего хотели достичь в будущем. Нельзя в улье не работать: элементарно не приветствуют в улье работяги лодырей. Не принято в улье болтаться без дела, не то, что не принято, под строжайшим запретом. Но уже с ранних лет можно наблюдать пчелу за работой, пусть не на благо улья, но на благо родителей, на благо самому себе, чтобы быть готовым хотеть и приносить пользу.

Оттого кипит в улье жизнь, не останавливается. И одни пчелы сменяются другими, и на смену старым и больным, приходят молодые и сильные, уверенные в завтрашнем дне, в сладости, которой будет вознагражден их труд. Слаженная работа сложнейшего механизма начинает грядущую сюиту.

Гудит улей, гудят пчелы по отдельности и общим роем

Угол второй: небесный (10мин. 00сек.)

Из мерцающего жирного пятна света вспыхивает сочный и насыщенный глубокий тон с тонкой свистящей полосой, указывающей далеко в небо, куда простым смертным трудягам никогда не добраться. Там, далеко в небе, есть нечто, что представляет для ученых немалый интерес, над разгадкой чего они бьются уже много лет. Будто от объяснения зависят их собственные жизни. Да, много необычного происходит за пределами земной тверди, много завораживающего и взгляд, и слух, и рассудок. Много такого, перед чем суетный человечий разум просто ничто, меньше песчинки, меньше атома. И все это там, далеко в небе, среди звезд.

Например, огромный гексагон в районе северного полюса Сатурна, заинтересовавший астрономов после снимков космического аппарата. По прошествии времени им стало (более-менее) понятно, что это огромный, в 25000-30000 км в своем поперечнике вихрь, вращающийся, при этом, со скоростью 320 км/ч, и имеющий необычную угловатую форму на поверхности. В центре же его имеется воронка (т.н. глаз гексагона), представляющая собой более быстрый вихрь диаметром около 2000 км и вращающийся со скоростью в 500 км/ч. Зрелище, наблюдаемое астрономами при помощи специальной аппаратуры, конечно, впечатляющее, учитывая его масштабы в сравнении с земными расстояниями и скоростями. Тем более, что каждая сторона данного гексагона, равная примерно 14500 км, больше диаметра Земли. Наблюдаемый вихрь, кажется, может повлиять на чью-нибудь неустойчивую психику в ее попытках визуально представить то, что происходит внутри него, какие звуки могут быть там, какая мощь может скрываться в самых глубинах происходящего действа. С ней сравним, пожалуй, сочный, глубокий, с оттяжкой, прерывистый ударный бой, пропущенный через ревербератор, заставляющий слух и сознание трепетать в страхе перед, кажется, бесконечной силой, от которой невозможно в принципе никакое спасение. Разумеется, слышен насыщенный частотами шум ветра, также с сильным эффектом реверберации, на самом отдалении которого можно расслышать некое подобие мелодии средних и высоких частот, подобным голосу кого-то или чего-то (такого же огромного в своих габаритах) в самом основании гексагона.

А может быть, ученые астрономы на самом деле знают истинную природу столь большого объекта, и эта история с атмосферным явлением не более чем утка, пущенная в непросвещенные массы с фальсификацией доказательств - фотографий и спектрограмм?

Как бы то ни было, наблюдаемое астрономами космическое пространство наполнено, как уже было сказано выше, непривычными для людского воображения фактами. Тратятся на их изучение немалые деньги. А меж тем, неизученными остаются процентов 70% родной Земли, полной явлений, что требуют четких и внятных ответов. Хотя бы уже для того, чтобы обитатели ее знали о возможных угрозах их жизням и здоровью, и, либо могли справиться с ними, либо пытаться избежать и держаться от опасностей подальше. А, возможно, для того, чтобы просто наслаждаться земными чудесами. Чем не чудо, к примеру, тропа великанов в Северной Ирландии, имеющая такую же шестиугольную форму, вулканическое происхождение которой уже разгадано, но ничуть не умаляет ее притягательности? Чем не чудо столбчато-базальтовый памятник Девилз Постпайл (ДЕПО) в Калифорни в США, колонны которого так же шестиугольны и так же объяснены с точки зрения науки? Чем не чудо урочище шестигранников на западном берегу острова Кунашира мыса Стобчатого на Курилах? Ради того, чтобы посетить эти места, люди, обычные трудяги, которым удается вырваться за пределы своего дома и привычного рабочего места, преодолевают сотни, может, тысячи километров, и, в конечном счете, получают положительные эмоции и впечатления на всю оставшуюся жизнь.

А ведь есть на Земле и места, хранящие свои тайны не одно поколение, а то и вовсе недостижимые для ноги человека (один мировой океан чего стоит). Сколько таких мест и явлений скрыто в лесах, в горах, там, где люди живут сотни лет, и сталкиваются со странностями природы регулярно? Только кому это нужно? Пусть сталкиваются, у них немалый опыт поведения в таких случаях. Переживут как-нибудь.

А вот гексагон на Сатурне, или же гигантский вихрь на Юпитере, это да, это архиважное наблюдение, имеющее колоссальное значение для всего человечества. Как будто человечество собралось сорваться с загаженных им самим мест во имя переселения в другие уголки Солнечной системы и обгаживания их как оно умеет это делать, ведомое своими вожаками. Но самое интересное в том, что идея освоения человечеством космических просторов не более чем фикция, один из способов отмывания нечестно заработанных денег, и суммы там крутятся фантастические. Оттого космические явления и необычности сохраняются астрономами в качестве развлекательных диковинок для чьих-то хобби и отдыха, или же в качестве страшилок, мол, а вдруг Земли какая-нибудь НЁХ коснется. Потому что простые работяги не вникают в процессы, происходящие на Сатурне или на Юпитере, многие из них даже не знают об этом, занятые делом на благо сохранения и процветания улья. Им даже не надо об этом знать вихрь на Сатурне до них не доберется и уж точно не повлияет на их труд.

Голос кого-то или чего-то в самом основании гигантского гексагона как будто однозначно указывает на то, что человечеству не должно быть до него никакого дела, что у человечества полно своих гексагонов, заслуживающих внимания. Дело лишь в деньгах, выделяемых на изучение шестиугольных образований, и чем больше расстояние до каждого из них, тем крупнее сумма. В случае с Сатурном, видимо, учитываются еще и масштабы главного для астрономов природного атмосферного его явления.

Да, изучение небесных механик необходимо: в космосе полно объектов самых разных размеров, траектория движений которых может представлять угрозу всему живому на Земле. Правда, и здесь не все так однозначно: если кто-то может сбить опасный для Земли объект, кто сказал, что этому кому-то не под силу направить такой объект на необходимую для удара траекторию для уничтожения вполне конкретной инфраструктуры и живой силы противника, самому оставаясь в недосягаемости от последствий применения таких возможностей? А если такие возможности попадут к тем, у кого с головой не в порядке?

Изучение неба имеет смысл для пользы развития и выживания человечества, когда тот или иной процесс в космическом пространстве, замеченный и изучаемый с Земли, касается каждого живого существа напрямую. Когда то или иное живое существо ощутит результат наблюдений на себе, сделает соответствующие выводы для того, чтобы пользоваться полученным от эффекта результатом в быту или же держаться от него подальше.

Пока же гексагон на Сатурне не умолкает, и продолжает приносить денежные вливания в наблюдение за событиями в Солнечной системе и за ее пределами. Но мощь его действительно впечатляет. Впечатляет настолько, что хочется, чтобы это могучее звучание, этот голос кого-то или чего-то, прячущегося в основании вихря, продолжался и завораживал подобно хищнику перед несчастной беспомощной жертвой

Угол третий: сладкий (часть вторая) (10мин. 00сек.)

Другой улей. Будто из гигантского гексагона в далеком космосе устремляется к Земле одинокая пчела; находит она родной улей из множества прочих ульев. И иначе здесь: не привязаны к родному дому пчелы, вольны покинуть его в любой момент, вольны найти новое пристанище. Все оттого, что всегда есть им дешевая замена. Не ценится в этом улье труд, нет почета работягам, оплеваны они, и, вроде, так и должно быть. Любой желающий может занять не свое место у рабочего станка. И что еще хуже, этим любым желающим может оказаться гость издалека, такой, как наша пчела, прибывшая из глубин космоса, которая даже языка улья не знает. Это потому, что за свой труд пчела далеко не всегда получает достойное вознаграждение, и бывает, что ей приходиться выбивать свое из тех, кто отвечает за оплату ее работы. Пчелу могут просто изгнать из рабочего коллектива в ответ на ее требование отдать заработанную сладость, и взять на ее место того, кто будет более терпеливым к обману и унижениям в свой адрес со стороны руководства.

Нет, не ценят в этом улье рабочий труд. Принуждают пчел работать в ущерб их собственному здоровью, отнимают время на отдых (мол, зачем пчеле отпуск, что она там будет делать?), не всегда есть, или же отсутствует вовсе достойная оплата за работу сверх положенной нормы. Убирают за ненадобностью пчелу по поводу и без, хотя бы ради того, чтобы ее место занял НУЖНЫЙ работник, СВОЙ: родственник, знакомый, трепло и стукач. Не нужно прилагать больших усилий, чтобы выбить неугодного трудягу, уйдет по собственному желанию. Ложь, интриги, сплетни оплеванный и оболганный трудяга в этом улье -  обычное дело. И если пчела не задает вопросов, а просто молча делает свое дело это самое настоящее раздолье для тех, кто отвечает за ее труд: проглотят трудягу и не подавятся. Чем лучше работа тем быстрее сядут на шею.

Загоняют трудяг в долги. Стремление пчелы к достойной жизни, стремление чувствовать себя полноценно, стремление содержать семью безбедно, чтобы хотя бы существовать, а не выживать, стремление быть на качественном уровне, получая при этом минимум сладости за проделанную каждый будний день работу, принуждают работягу надеть на себя долговой ошейник. И тогда уже особо не приходиться выбирать себе удобное рабочее место, соответствующее приобретенным умениям. Не особо приходиться выбирать себе место с достойной (параллельно идущей с ростом цен) и гарантированной вовремя оплатой труда, с адекватным отношением к работяге и его обязанностям, предлагаемым работодателем. Голод не тетка, может прижать так, что придеться зарабатывать на жизнь и насилием, что чревато проблемами с законом и изоляцией от общества и от семьи на долгое время. Приходиться пчелам экономить, приходиться хитрить на рабочем месте, халтурить, мол, как платят, так и работаем. Приходиться пчелам изгаляться, искать еще рабочее место, отдавать труду больше времени, в ущерб своему здоровью, тратиться и на семью, и на долги, и на лекарства.

Другое дело труд напоказ, искусство, пускаемое в массы: литература, живопись, театр, кино, музыка. Даже ораторство, с его умением запудрить мозги пафосными речами, славящими улей, невзирая на откровенно бедственное положение работяг. В почете все эти поэты и прозаики, живописцы, актеры, музыканты, ораторы, чьи успехи в творчестве напрямую зависят от желания петь дифирамбы улью. Не все из них талантливы, и  заработали свою славу по блату, или же через постель, а те, которые истинные мастера и мэтры, боятся погаснуть раз и навсегда, боятся элементарного забвения, блокируя путь в искусство молодым дарованиям. Все из-за банального загрязнения искусства коммерцией, при которой талант имеет второстепенное значение, безоговорочно проигрывая финансовым вложениям, порождающим откровенных бездарей однодневок.

Не меньшими трудностями для возможных гениев, на чьи таланты давит груз простой нехватки средств для реализации своих возможностей, принуждающей заниматься физическим трудом, зарывая свое стремление вспыхнуть яркой искрой и долго сиять на радость поклонникам и фанатам, остаются откровенные аферисты и шарлатаны, предлагающие свои услуги в продвижении попыток творчества. Развитие цифровых технологий позволяет мошенникам обычный плагиат, пользование трудами не сильно разбирающихся в виртуальной реальности и ее возможностях новичков. Форумы, порталы, сообщества, создаваемые мастерами брать не свое, совсем не гарантируют сохранение отправляемых на всеобщее обозрение и оценку публикой материалов. И вновь рискуют несчастные работяги остаться ни с чем.

Не на благо улья должны трудолюбивые пчелы работать, не улей должны пчелы содержать. Нет, не ради будущего, на настоящее: на тех, кто хитрее, кто наглее, кто безжалостнее. На мошенников, на аферистов, на откровенных воров и бандитов. Но труд отвлекает от мыслей. От труда зависит сладость, которой всегда не хватает.

Кружит наша пчела над помойкой пестрой и яркой, над которой витает сладкий аромат гниения в самых ее толщах. Сплошная фальшь звучит вокруг: неестественные искаженные звуки хаотично сменяют друг друга, расстроенные музыкальные инструменты пытаются играть оркестр, отчего становится невыносимо тошно, и внимание отчаянно пытается сфокусироваться над жужжанием единственной живой пчелы, блуждающей сквозь отвратную какофонию. Не смолкают шелест купюр и звон монет в центре ее. То и дело доносятся обрывки неразборчивых пламенных речей под шумные и бурные аплодисменты.

Постепенно из хаоса отвратных шумов доносится скрип колес, неспешно отправляя их в тишину. Будто тает свет, будто сгущается тьма, сама становящаяся светом так, как должно быть на самом деле. Кружит пчела над телегой, катящейся прочь из проклятого улья. То покидают его те, кто уже не ждет от него сладости, ни должной за работу, ни вообще какой-либо, осознавшие ничтожность своих стремлений на благо улья и бессмысленность их для подлинных его хозяев: мошенников, льстецов, лжецов, необратимых паразитов. Покидают его те, кто стремится найти в своих талантах дорогу к самосовершенствованию, те, кто хочет творить и работать, получая от своих трудов не одно лишь удовольствие, для кого возможность заработать достойную сладость зависит лишь от них самих.

Скрипят колеса телеги, уверенно приближающей надежду на будущее, на обычное выживание, на развитие. Благо, есть место и желание, Есть неоспоримое осознание своих собственных сил, которых не хватало в душном, провонявшем гнилостью улье, есть возможность дышать и наслаждаться.

Все будет хорошо

Угол четвертый: сладкий (часть третья) (10мин. 00сек.)

И вот наступает ночь, и воздух наполнен приятно царапающим слух блеском снежинок, подсвеченных мягким сиянием луны и звезд в чистом небе. Самое время вспомнить о далеком былом, самое время вспомнить об отчем доме, оставшемся так далеко. Царапает перо по бумаге, выводя букву за буквой, складывая буквы в слова, соединяя слова в предложения.

Сладок пчелиный сон после жаркого, во всех смыслах этого слова, лета. Потрачена уйма сил на домашнее хозяйство, один только огород чего стоит, что уж говорить о скотине и постоянном уходе за самим домом. Оставалось не так много времени на отдых, но то, что потрачено, имеет немалое значение. Собран урожай, подготовлено пропитание на зиму, хватает дров топить печь, чтобы не замерзнуть. Выдалась зима морозной и снежной. Выдалась зима белой и чистой. Самый подходящий момент собрать скопившиеся мысли и эмоции, чтобы выплеснуть на бумагу сформированные из них образы, привязанные к оставшемуся в недосягаемости своих границ родному дому. Самый подходящий момент вновь погрузиться в чарующую громадину вихря, чтобы услышать знакомый голос в самом его основании, подобный голосу Творца, чья воля позволила пчеле появиться на свет.

И совсем не разорвана с ним связь.

И вновь играет уже знакомый трек ветра с сильной реверберацией, пропущенный через потрескивание ретро эффекта

Угол пятый: чужеродный (10мин. 00сек.)

Там же рождается погребальный мрачный колокол, не предупреждающий, но оплакивающий. Открывает он некий портал, по ту сторону которого доносятся шумные голоса вперемежку с развеселыми песнями ярмарки или же торжественного открытия нового торгового центра. Больше не нужно работягам гнуть спины на земле, больше ненужно копать землю, больше не нужно обрабатывать ее денно и нощно, больше не нужно пахать, сажать и сеять. Все есть на прилавке, вот он готовый урожай: овощи, мясо, молок, привезенные из тридевяти земель, из-за морей и океанов. Хотя, скорее всего, в ярких цветастых коробках с непонятными иноземными символами прячется свойское, запечатанное в фирменную упаковку ради получения выгоды за название. И пусть погибает родное хозяйство: пусть зарастает  огород чертополохом, крапивой, лопухами, пусть вымирает скотина и птица. Со временем приходит усталость, надоедает пчеле с утра до ночи горбатиться своим горбом, когда есть уже все готовое. Надо лишь потратить немного бумажной и медной сладости. И вот уже оторван трудяга от земли. Улетает пчела в гудящий улей, где можно купить уже все готовое, кем-то где-то выращенное, накачанное неизвестно чем для быстрого роста и созревания.

Однажды пришли на плодородные и обрабатываемые пчелами земли незваные гости в сиянии звезды Давида, чей непрерывный звон парит над гудящим торговым центром. Ульи их творения. Кормят ульи своих творцов, ульи их жизнь. И не должно у пчелы быть ничего своего кроме горба и шеи по их задумке. И увидели незваные гости, что возделывают пчелы свои земли, что богаты те земли ресурсами. Могут те земли кормить верных своему делу трудяг, и не нужны трудягам заморские дары в фирменных упаковках на непонятном языке сомнительного качества. Жирным получится на этих землях новый улей, особенным будет среди других уже существующих.

Устроили незваные гости смуту среди трудяг, навязали своих правителей, соблазнили заморскими диковинками, принудили к заморским порядкам. Тех же пчел, кто не поверил звезде Давида, кто противился дарам незваных гостей, кто узрел в них угрозу всему роду, истребили огнем и мечом. Остальные же работяги продолжили трудиться на земле, но не себе во благо, а на благо ее хозяевам. Ведь объявили они себя ее владельцами, обезопасили себя они войсками, чтобы не смели пчелы вернуть себе свою волю. Да и не нужны были бы пчелы им, по большому счету, могли бы незваные захватчики пригнать пчел из других ульев, более покладистых. Вот и страдали трудяги долгие поколения, служили захватчикам в страхе, а кто и по собственной  воле. Служили трудяги и славили своих королей, всех до единого ручных, задача которых не менялась ни на секунду сиять ярко и быть на виду, на слуху, на устах.

Ограждены были пчелы от сладости. Трудились из кожи вон, часто болели, страдали от физических наказаний за провинности, и издевались над трудягами, порой, с особыми зверствами. Забирали большую часть их трудов захватчики, оставляя голодать в зиму, чтобы зависели пчелы от их хозяев. Грабили захватчики плодородные земли, забирали из недр ценные залежи ради сладости, распиравшей их тело и дух, ради того, чтобы оставаться правителями, ради собственного выживания.

Откуда же явились они? По чьей задумке? Кто в руки дал им погребальный колокол, что звучит денно и нощно там, куда приходят они? Нет ответов.

Но разделили они трудяг. На тех, кто в силу своей хитрости, наглости, проворства приспособился к чужеродным порядкам, что стали приносить им больше сладости, и тех, кто остался честен и бескорыстен, кто остался богат изнутри, кто имел чистые помыслы, кто не прельстился сладостью. А ведь сладость-то принесли с собой трудягам незваные гости под звездой Давида. И из сладости сложены их ульи. Сладость течет в их собственных жилах, сладостью наполнены их сердца. Нет в их мыслях ничего иного. Сладость принуждает их лгать, изворачиваться, оставаться в тени, совершать все гнусности чужими руками. Сладость позволяет им разделять пчел, нападать друг на друга, грызться до смерти, ненавидеть, быть порочными и слабыми. Не приучены незваные гости под звездой Давида к физическому труду, презирают они физический труд, не для он рук. Не должны они работать горбом и руками. Удел ничтожных работяг, убогих пчел трудиться в то время, как эти должны получать с их труда прибыль.

Написали незваные гости для пчел правила в угоду себе, наплодили для пчел надсмотрщиков, по сути, таких же для них (чужаков под звездой Давида) ничтожеств с кнутами и палками в руках. Чтобы не плодились пчелы сильно, чтобы не было среди них особенных и талантливых, чтобы не было недовольных и представляющих возможные угрозы их порядкам, придумали они стравливать ульи между собой, даже на крови получая огромные барыши, и оставаясь хозяевами повсеместно.

И будто мутнел разум у пчел. Будто забывали они, в чем их предназначение. Будто труд на своей земле умалялся в угоду взаимному истреблению, будто кровь имела более значимую ценность в сравнении с урожаем. Воспитанные торговыми центрами и ярмарками, насытившиеся пищей, накачанной неизвестно кем и чем, дурнели пчелы, становились не просто марионетками, но какими-то зомби, ведомыми лишь одной целью физическим уничтожением, где каждое убийство совершалось из страха быть убитым.

И сияла и звенела на полях сражений звезда Давида, и вновь бил и бил погребальный колокол.

И наша пчела кружит над истекающими кровью своими сородичами, и слышен колокол далеко в космосе, и будто нет более других звуков, и достигает колокольный звон самых дальних концов Вселенной.

Угол шестой: рабочий (10мин. 00сек.)

Вопрос элементарного выживания. Нарушен погребальный звон одной назойливой пчелой, но вот к ней присоединяется еще одна, и еще одна, и еще Всего минута проходит с начала последнего эпизода сюиты, и грозен пчелиный галдеж. Не щадили пчелы своих оккупантов. Те, кто успели сбежать сбежали, остальные же вынуждены были взяться за оружие. Взяли в руки оружие и те, кому жилось сладко за счет чужого труда. И пошел брат на брата, пошел сын на отца, схватились в смертельной схватке друг с другом близкие друзья. Воцарился хаос в улье, потонул улей в грохоте ружей и пушек. И нельзя было трудягам иначе, задавлены и унижены были они за множество прошедших поколений.

Много крови пришлось пролить, чтобы вычистить улей от нахлебников. И хоть остался сам улей, смысл которого изначально заключался том, чтобы пчелы не на себя трудились, не себя кормили, не для своих нужд плодородную землю обрабатывали, началось в нем развитие. Если прежде незваные гости под звездой Давида изучали законы мироздания для своего превосходства над пчелами, если прежде набирались они знаний ради власти и выживания за счет паразитирования, то теперь двинулся технический прогресс вперед на нужды трудяг. Наполнила улей техника, болтами и гайками скрепленная, вместо лучин и свечей пришло в жилища к трудягам электричество, на смену дровяным печам пришел газопровод, хоть далеко не всем пчелам довелось пользоваться новшествами.

Но главным было то, что получили пчелы возможность трудиться на своей земле по-людски. Сливались индивидуальные хозяйства в коллективные, слаженно работали пчелы, получали за свой труд достойную награду: что сеяли то пожинали, и не отбирали у них, как прежде, урожай нахлебники оккупанты. В почете было у пчел трудиться, многие хотела жить и работать на своей земле. Могли теперь рассчитывать пчелы на справедливость, больше не было над ними хозяев, чья воля была выше всех законов. Устроили пчелы строгий порядок в улье, любили свою королеву, что требовала от них исполнения работ, требовала труда, и не терпела хитрости и обмана.

Лишь одного не понимали и не хотели понимать пчелы. Что воспитали в них за много поколений дух подчинения, при котором кто-то ДОЛЖЕН управлять ими, и исполнять чьи-то личные пожелания, выдаваемые за законы и указы, что не все равны друг перед другом, и тот, у кого больше сладости, волен требовать от других во имя личных интересов. И даже новые правила и любимая королева не искажали принцип улья, устроенного незваными гостями много лет назад, и только ими, знающими все тайны улья, мог бы поддерживаться в нем любой порядок. И просто работали пчелы, на благо нового времени, на благо трудяг, на благо их общего дома. Был перестроен улей ими для них же. Но напомним, остался улей ульем.

И хоть и сбежали оккупанты из прежнего улья, спасаясь от гнева трудяг, были спокойны они, посеяв когда-то семена зависимости пчелы от улья, внушив пчеле, что погибнет она на воле, навязав вольной пчеле рой с его искусственными благами. Нужно лишь время на всходы, пусть напитаются пчелы неразбавленной одноцветной сладостью, пусть напитаются ею настолько, что покажется она им не приторной, но отвратной. Пусть рабочие будни и плодотворные выходные станут ненавистной рутиной, пусть возжелают пчелы ярких красок, которых не будет достаточно внутри одного улья. Пусть станет трудягам тесно в улье.

Проверены прежде были пчелы на прочность, объединенные против грозного внешнего врага, взращенного их бывшими оккупантами. Вновь пролилась их кровь, вновь было много погибших на защите родного дома, на защите любимого улья. Выстояли трудяги ценой огромных потерь, отстояли родные земли, кормившие их сотни лет, отстояли свое право на жизнь, право жить и работать, право быть своему роду. Потратил улей огромную часть ресурсов, и восполнили их трудяги после победы в жестоких битвах упорным трудом их главным кормильцем на протяжении всего их существования. Сплотились пчелы как никогда прежде, спешили пчелы трудиться. Пешим ли шагом, за рулем ли автомобиля, пассажирами ли в салоне или в вагоне метро, но устремлялись все, как один (или одна, без разницы) к своему рабочему месту. И не было в улье ничего бесполезного, каждое место имело свой смысл, служило на благо общему делу. Все равно, что стершийся винтик в огромном механизме, от неполадки которого застопорится целая система. Каждая пчела была своем месте, каждая вносила свою лепту в общее дело, продолжая существование всего улья. Не искали пчелы смысла жизни, просто делали каждая свою работу. Ибо так и должно быть, ибо погибнет улей, а с ним и все его обитатели.

Ударными темпами отстраивали пчелы поврежденные тяжелыми боями части улья, делали их еще лучше чем было. Пахали пчелы, сеяли, строили. Все силы были потрачены на возобновления мирной жизни. Не ленились пчелы, вкладывали свои души в работу, гонимые моральным долгом и требованиями королевы.

Но вдруг не стало любимого правителя, погибла королева. Замер улей в гнетущей тишине, из глубины которой все громче и зловеще доносится знакомый погребальный колокол. Как будто растерялись пчелы, для которых в вместе с королевой погиб и весь улей, утратил весь смысл, навечно и необратимо изменился худшую сторону. И, казалось, не оставалось ни одной пчелы, не оплакивавшей свою королеву, казалось, пришло горе в каждый дом.

И что же будет дальше? Как будет правильнее? Будто слаженный механизм и общее дело не более чем иллюзия, за которой черная бездна, и одного только труда уже недостаточно для выживания и гарантированного будущего. Как будто открылся с гибелью королевы поиск смысла жизни.

Пришла на место прежней королевы другая, принесла с собой в улей перемены. Не яркие, не внезапные, по кусочкам некоей головоломки, постепенно складывающейся в жуткую картинку о смысле жизни. Позволяли по чуть-чуть перемены трудягам вольности. И за вольностями постепенно стали забывать пчелы о своем любимом правителе. Постепенно преобразилась траурная гнетущая тишина неприятным звоном звезды Давида, сгустилась и затвердела каким-то сверхпрочным бесконечным в своих размерах монолитом. Вскоре на место новой королевы взамен всеобще любимого и почитаемого правителя явилась еще одна, принося с собой все новые изменения. Потом еще одна, потом еще одна, и еще. Казалось, за одно-единственное поколение сменилась целая сотня правителей, смысл каждого из которых заключался в  навязывании пчелам так не хватавшего им смысла жизни, далекого от честного и упорного труда во благо общему делу, во благо роду. Корысть, жадность, жажда наживы, легкий заработок, в основе которого все те же ложь и обман, халтура, блат, похоть.

То, чего изначально хотели незваные гости под звездой Давида, созидая улей.

Покидает его наша пчела, прошедшая полный круг, возвращается обратно в хаос огромного вихря где-то в космосе, за которым наблюдают денно и нощно, отвернувшись от родной земли.

Но даже и он не вечен.

тишина 

4. Проект сай-фай эмбиент Матрица

1. Белая матрица (20мин. 00сек.)

Она похожа на белесый туман, на полупрозрачную дымку. На призрака, возникшего в темном густом лесу в безлунную и безветренную ночь. Бесшумно и как-то незаметно она стелется над холодной землей, скользит по твердым безжизненным камням, по лугам, по травам, между древесными стволами. Ласкает она стены и крыши домов, не стремится проникнуть внутрь их, не стремится заполнить их нутро, стараясь просто обнять невесомыми и неощутимыми объятьями. Будто приходит она откуда-то извне, формируется необъяснимыми законами Бытия, недоступными для понимания его обитателями. Оттого голос ее воспринимается ограниченным смертным разумом обычным белым шумом, в котором невозможно различить ничего конкретного и осмысленного.

Жестоко и уродливо ее обличье, ее плоть, недосягаемая познанными физическими законами. Явилась она в этот мир из настоящего Хаоса, где невозможны ни красота и грация в принципе. Явилась она будто из какой-то дыры, норы, отверстия в физическом мире, образовавшегося в результате неизвестных науке прежде процессов. И способна эта дыра проглотить любое образование, невзирая на его размеры, как бездонная глотка, и оттого Белая Матрица такая же бездна, кажущаяся бесконечной живой материей, бесконечной видоизменяющейся мордой, если бы, конечно, ее плоть была доступной для физического осязания.

Внутри же нее все тот же Хаос, глухо трещащий и хлопающий подобно огню, терзающему дрова в топке, пронизывающему пространство в самых глубинах времени, в самой сердцевине бездны, открывшейся Белой Матрице и выпустившей ее из, казалось бы, надежного заточения. И кроме огня нет ничего больше, но на самом деле заключено в нем больше жизни, чем где бы то ни было. Отправляет он сознание далеко за пределы Бытия, туда, что запомнила Белая Матрица однажды и навечно, то, что видела, пребывая в своей клетке Хаоса, чем наполнилась, тем, что всегда хранила. И будто огонь внутри нее и есть само мироздание, и не добраться до огня, не обратившись к ней.

Но далеко не всем суждено увидеть ее воочию, узреть ее плоть такой, какой она есть на самом деле, увидеть лицо ее, увидеть и не устрашиться. Едва ли не по пальцам можно пересчитать избранных, кто разглядели и лик ее, и то, что под ним, коснулись ее огня, коснулись самой Истины. И узнав ее, сохранили свой ограниченный разум холодным и рассудительным. Ибо сила Познания, скрываемая в памяти Белой Матрицы, слишком сложна, слишком глубока, слишком насыщенна. Сила Познания легко сводит с ума даже самый стойкий, но не подготовленный к ней рассудок. И те, кто способен воспринять огонь внутри Белой Матрицы, должны выйти за пределы основ мироздания, за пределы физической реальности, даже за пределы их собственного ограниченного восприятия Бытия. Осмеяны они большинством, называет их большинство обыкновенными дураками, идиотами, недалекими, чье место в изоляции от внешнего мира.

Боится таких Белая Матрица. А если не боится, то похожи они для нее на назойливых насекомых, которых обычно прихлопывают после легкого и еле заметного укуса, чтобы не зудели неприятно над ухом. Подавляющее же большинство просто не замечает этой живой и как бы чужеродной для этого мира материи, в силу одного только ее существования, допустимого имеющимся мирозданием. Стелется Белая Матрица по земле, ласкает земную твердь, накрывает земную твердь своей невидимой большинству глаз плотью, объявляет земную твердь своей собственной, без труда овладевает ее богатствами, ее ресурсами, ее силой, проникает в каждую частицу ее глубоко и прочно, пронизывает насквозь. Вот так легко и просто, при полном поголовном неведении подчиняет Белая Матрица все мироздание. Она не растет и не становится больше, поглощая все новые пространства подобно примитивному организму, нуждающемуся в питании ради развития жизни. Она не вырастает из младенца во взрослую особь, не становится дряхлым немощным стариком, готовящимся испустить последний вздох. Хаос породил ее такой, какой она есть и в начале, и в середине, и в конце своего существования. Огонь истины продлевает ее жизнь, это он уязвим в то время, как нематериальное тело ее недосягаемо для увечий.

И тело ее нематериально всегда. Куда бы ни пришла Белая Матрица она подобна призраку из другого мира, невозможная быть надежно сжатой в пальцах, невозможная быть распробованной на вкус, невозможная быть определенной на запах. Подчинена она своим законам, ведет себя по-своему, направляемая огнем внутри.

Лишь те немногие, кто мыслят не как предсказуемое большинство, могут предугадать ее движения, могут предугадать волю огня внутри нее. Ибо противоречит он Хаосу, требует упорядоченности и строгой четкости. Поэтому знает Белая Матрица практически все о том мироздании, в котором вольна делать все, на что хватит ее силы. Изучено физическое мироздание ею по кусочкам. Точно знает она кто ей друг, а кто -  нет. И все до единого друзья ее не более, чем способ избавления от врагов, от тех, кто знает о ней, кто видит ее своими глазами, кто видит всю ее насквозь, от тех, кто не боится смотреть ей прямо в глаза, кто воспринимает ее лицо таким, каким оно есть с каждой его черточкой, с каждым изгибом.

Повторимся, таких совсем немного, и даже среди них есть особенные единицы, те, кто нарочно ищут Белую Матрицу, будто охотятся за ней с единственной целью раздавить ее раз и навсегда. Не из цели простой охоты или личного интереса, хотя личный интерес никуда против нее не денется. Нет, у Белой Матрицы есть то, что представляет намного больший интерес, а именно ее возможности, огромные, безграничные, невиданные в своей силе. Насколько хватит собственных сил выстоять против них, даже попытаться их одолеть, быть может, стать частью однородной нематериальной сущности, скрывающей все тайны Бытия.

Белый шум ее однозначно содержит насыщенную фонотеку, о которой может только мечтать недалекий ограниченный разум

2. Желтая Матрица (20мин. 00сек.)

Подвижна она и быстротечна как песчаная буря, затмившая целый свет. Проникает в каждую частицу тела, не дает сделать вдох, забивает колючими режущими песчинками все вокруг. Оставляет после себя лишь пустошь. Но там, в самом центре ее, на максимальном расстоянии от текущего момента времени, где-то в самой начальной точке, можно расслышать бесконечные и грозные заклинания какого-то безумного шамана или жреца, в руках которого вся полнота власти, полный контроль всего мироздания. Все верно, и Желтая Матрица искусственное творение, созданное по воле того (или тех) кому по силам контроль. Контроль ради контроля, ради удержания надежного места в этом мире, ради собственного существования.

Грозная сила Желтая Матрица. Грозен песчаный Хаос, затмевающий солнце, кажущийся вечностью. Нет от него спасения, если не успеть вовремя укрыться, если не спрятаться. И не умолкают заклинания, и только сильнее становится песчаная буря, и только точатся песчинки, становясь просто смертоносными, и проносясь вокруг с резким неприятным свистом. Требует Желтая Матрица особого поведения, и можно пережить ее, следуя строгим ее правилам. Так хотел ее создатель, и заклинания его кажутся требованиями, неукоснительно исполняющимися. Только так должно быть, чтобы не причинила Желтая Матрица боли, чтобы не касались ее острейшие песчинки ни одной клеточки тела, чтобы оставаться внутри нее невредимым.

И много таких, кто остается невредимым в самом центре ее. Много таких, кого принуждает Желтая Матрица быть по ее правилам, приспосабливаться к ее условиям, лавировать между песчинок. И тех, кто лавирует между песчинками, шлифуют те до идеальной гладкости. Длится эта буря не одну сотню лет, и даже не тысячу, и отшлифовано множество поколений, и не щадит Желтая Матрица, обтачивая очередную свою жертву. И по прошествии времени, поколение за поколением привыкло большинство к песчаному Хаосу, начавшемуся в одной конкретной точке мироздания и выросшей до масштабов целой Вселенной, перестроилось, научилось дышать в условиях, где дышать крайне трудно, если вообще не невозможно. По прошествии времени, поколение за поколением привыкло большинство к тому, что без Желтой Матрицы, без нескончаемых заклинаний ее творца (творцов) не сможет оно выжить в естественных условиях.

Покорно большинство принимает волю песчаного Хаоса, покорно принимает условия Желтой Матрицы. Легко готово расстаться с собственными жизнями, с жизнями своих детей по требованиям жрецов и лжепророков, жаждущих контроля ради собственного существования. Терпеливо наблюдает большинство за тем, как вырывают жрецы горячие бьющиеся сердца жертв на священных алтарях, обещая взамен милость богов, придуманных ими же, за тем, как льется невинная кровь для устрашения сомневающихся. Радуется большинство, что ритуал ублажения богов свершился, что жрецы в очередной раз донесли до них мольбы неразумных смертных. Танцует большинство на костях своих детей, убиенных на жертвеннике, падает большинство перед жрецами на колени в благоговейном трепете, чтобы прочитали жрецы свои таинственные и всемогущие заклинания, продлевающие Желтую Матрицу.

И потом объявляют неразумному большинству о божественной, наивысшей силе его правителей, божьих помазанников. О том, что через них, через правителей, объявляют боги свою волю милость или гнев. Фараоны, цари, императоры все до единого они инструменты Желтой Матрицы, все они в центре ее, безропотно наблюдают за круговертью мириад острейших свистящих песчинок, шлифующих одно поколение за другим. Как никто другой близки они к тому, что есть в центре тысячелетней песчаной бури, как никто другой близки они к источнику заклинаний, приведших Желтую Матрицу в движение. Как никто другой боятся они быть стертыми песчинками начисто во времени. Как никто другой выполняют они требования творцов Желтой Матрицы.

Ибо жива она только по прихоти ее устроителей. Ибо не может она выйти из под их контроля, не может стать отдельно существующим творением. Не может попасть не в те руки, стать чужим орудием. Продумана Желтая Матрица, но слишком проста в своем устройстве: кнут и пряник, страх и личный интерес. Поскольку нужна она большинству, поскольку проста в осознании ее существования, поскольку надежна в освоении. Каждый может привести в движение свою Матрицу, чтобы стала она частью всеобщей песчаной бури.

Однако, это жестокая сила. Требует Желтая Матрица крови, требует рабов и их хозяев, требует безоговорочного поклонения искусственным ценностям, ради достижения которых всегда будет борьба. Ведь за борьбой не видно ни страха, ни мук, ни подлинной ценности бытия. Потому тем, кто вовремя спрятался перед приходом ее в этот мир, и сложнее и проще одновременно оставаться вне досягаемости для острейших песчинок. Не боится их Желтая Матрица. Не боится, и вместе с тем развивается в технологиях по избавлению себя от любых попыток навредить ей. И на смену заклинаниям жрецов и письменным повелениям фараонов, царей, императоров приходят машины, нейросети, и искусственный интеллект. Совершенствуется, модернизируется песчаная буря, развиваются и обучаются ее творцы. Естественный свист острейших песчинок уступает место электронным сэмплам, а речитатив бесконечных заклинаний приобретает эффект вокодера.

И превращают песчинки природное естество в набор единичек и ноликов информации, в электронный файл, с которым может произойти все, что угодно: от копирования (ради покладистого и лояльного Желтой Матрице пикселя) до удаления по щелчку клавиши из общей базы данных на веки вечные.

Но даже такая Желтая Матрица остается востребованной в пользовании. Ведь без нее никуда нельзя деться, без нее погибнет большинство в естественных прежних условиях, когда-то его растивших.

3. Черная Матрица (20мин. 00сек.)

Неподвижна она огромным черным монолитом, сверхпрочным, не из металла, не из камня, но отлитая из чего-то, в разы более твердого, неподдающегося ни механическому воздействию, ни естественному разрушению. Впрочем, если присмотреться получше, можно сразу понять, монолит Черной Матрицы состоит из бесчисленного множества голов, в то время, как тела наполняют его изнутри. Охотно принимает она всех желающих, словно проглатывает без остатка, навсегда лишая возможности покинуть ее пределы. Капает вязкая жижа, четко разбиваясь о незримый пол, гудят стены, за которыми происходит что-то мерзкое и отвратное природному естеству. Это переваривает черный монолит, томящиеся внутри тела. Не страдают они в ужасных муках нет гримасы боли на застывших лицах снаружи. Понимают ли они, что происходит с ними? Вряд ли.

Гниение и зловоние царят внутри Черной Матрицы. И хоть тверды и прочны стены снаружи, готово развалиться ее нутро в любое мгновенье. И обязательно развалится, разложится целиком, оставив после себя лишь ничем не пробиваемые стены, надежно укрывающие новую Матрицу, которая непременно придет на смену прежней. И не имеет значения, каким цветом окрасится нутро черного монолита - желтым ли, или красным. Каждый цвет не более, чем условия, где-то отличные от предыдущих, в каких-то незначительных мелочах. Основа лишь не меняется, при которой большинство покорно исполняет волю извне, направленную на его беспрекословное подчинение, и при которой контроль ради контроля, ради существования. Основа и стены Матрицы соблюдение чьих-то идей, возведенных в статус законов природы, против которых, как говорится, не попрешь. Основа и стены Матрицы отсутствие стремления избежать ее, отсутствие стремления быть собой, отсутствие проявления природной индивидуальности, и головы, из которых состоит черный монолит, идентичны друг дугу в своей бесформенности и обезличенности.

Гниет и разлагается Черная Матрица изнутри, как и положено ей по природе своей, какой бы силой она не обладала, и какими бы заклинаниями не поддерживалась, и ничто не вечно, но не сгниет и не разложится она до конца. Обновится: появится новый правитель, возведенный жрецами до уровня богом избранного, чья воля неоспорима, слегка подкорректирует правила пребывания внутри черного монолита по воле своих покровителей, знающих заклинания, что держат Матрицу под контролем. И успокоятся те, кто посмеет усомниться в ней, кто посмеет обратиться к родовым обычаям как к единственному правильному своему существованию. К такой же Матрице, неподконтрольной мастерам заклинаний, что держат большинство в узде кнутом и пряником.

Но гибель Матрицы неизбежна. Оттого черны стены ее монолита, пропитанные гниением и зловонием.

тишина

5. Проект релакс эмбиент Плазма

1. Водород (15мин. 01сек.)

Я чувствую его всем своим естеством. Рассеянный, приобретающий свое истинное значение, свое место в одной  определенной точке, будто прибывая отовсюду сразу, он набирает свой невесомый вес, становится вполне ощутимым, чтобы быть определенным мною досконально. Из тишины постепенно нарастает его голос приятный, и какой-то разглаживающий, какой-то прозрачный. Я не знаю, с чем смог бы сравнить его, услышав в самый первый раз. Очень отдаленно напоминает журчание ручья, насыщенное высокими частотами, но стремящееся обрести, в конечном счете, полноту природного звучания.

Дрожит журчащий голос, приятно щекочет слух, трепещет, лишенный физической формы. Заставляет трепетать все мое естество, принуждает мое сознание войти с ним в унисон. И будто моя плоть растворяется в эти невероятные мгновения, покидает привычное состояние, впитывается в окружающую реальность, насыщает окружающую меня реальность мной, помещая ее необъятность в крохотной точке меня. И уже я сам становлюсь пробившимся из окружающей тишины где-то в самом центре этого чудесного звука, унесшего меня за пределы обыденного бытия. Я звучу легким низким тоном, расстелившимся подобно какому-то покрывалу над всем миром. Я накрываю собой целый мир. Я чувствую себя каким-то нежным светом, чистым, пронизывающим все вокруг, я вижу этот свет, исходящий отовсюду, прошедший через мироздание насквозь, чтобы вернуться ко мне таким же чистым и мягким.

Девственно белый, воздушный, совершенный, такой, каким я пришел в этот мир я парю в пространстве во всех направлениях разом. И есть лишь неустанное наслаждение, и ничто иное просто невозможно, ничего иного просто нет в видимом насквозь журчащем трепете вокруг. Нет ни свободы, ни ограничений, лишь Вечность, пронизывающая меня, пронизывающая все, что  я могу осознать. Я вечен. Я был всегда, и я даже не могу вспомнить, что было до меня, а, впрочем, есть ли у меня хоть какая-то память? Нужна ли она мне?

Что-то мелькает справа и слева от меня, плавно вспыхивает и затухает, не оставляя и следа, не позволяя разглядеть и расслышать его со всей четкостью. Проносятся приятные смазанные звуки, дополняя мою негу, насыщают мой свет, доносят до Бытия мира мое наслаждение, чтобы каждый уголок мироздания наслаждался вместе со мной, испытывал фантастическую эйфорию. Чтобы не было более никаких других чувств и эмоций. Чтобы все трепетно дрожало, настолько хрупкое, что позволяло бы лишь созерцать свое существование без возможности физического обоняния и осязания

2. Ртуть (15мин. 01сек.)

Тяжелеет и грубеет низкий тон, растворивший меня в своей глубине. Становится тягучим и вязким, густеет и окружающее меня мироздание, густеет приятная и ласкающая трепетная дрожь. Будто замедляется Вечность, будто растягивается всепроникающий свет. Я слышу его низкий и мощный звон. Замедляются звуки, возникающие по сторонам, и теперь я могу определить их со всей ясностью своего приторможенного сознания.

Я знаю, что не был готов к ним. Несмотря на всю гладь их, несмотря на приятное мягкое их скольжение с максимальным эффектом реверберации и идеальное чистое звучание, будто созданы они в естественной среде, кажутся они лишними. Кажутся они какими-то обвесами, придающими лишний ненужный вес всей структуре композиции. Звуки не скребут неприятным скрежетом, не визжат, продирая сознание, не скрипят и не зудят до омерзения. Нет, это приятные, пусть и кажущиеся лишними дополнения, требующие от расслабленного меня привыкания к ним.

Глубинные и объемные, они будто тянут за собой куда-то в бездну, чтобы потом вытолкнуть на поверхность. Подобно медленным цветастым вспышкам во тьме, звуки то справа, то слева обозначают в Вечности доселе неизвестные мне границы, указывают на некие разрозненные в Бытие пространства. Они подобны темным пятнам на чистом лоне, допускаемым самим мирозданием, но придающим прежним его невинности и невесомости нечто неестественное, как бы чужеродное и необъяснимое.

И я уже не так невесом необъятен, как было только что. Я чувствую, как утяжеленный фон давит на меня, и подобные пятнам глубинные и объемные звуки стараются притянуть к себе, и отбросить потом как можно дальше, перекидывая меня от одного звука к другому. Но на самом деле, это все так же расслабляет, и нет желания противиться или морщиться от неприятных ощущений, к которым, повторяю, я не был готов. Они будто ставят условия, и само их существование доставляет мне новое удовольствие.

Условия не обязательны для исполнения, пусть они есть в принципе, и несоблюдение их чревато самыми непредсказуемыми последствиями, приводящими к новым условиям. И чистый непорочный свет не может оставаться таким, и условия их ожидаемы. И вопрос лишь в том, ожидаемы ли условия мною самим. Но значит ожидаемы, если я утяжелился с их появлением. И, быть может, условия подстроены под меня, и потому пятна не утягивают меня вглубь безвозвратно.       

3. Титан (15мин. 01сек.)

Постепенно прежний фон и вовсе затвердевает, достигнув максимального обрусения, становится грузным, массивным электрическим жужжанием, поглощая прежний сияющий свет, поглощая прежние глубинные и объемные звуки. Глухо ухают тяжелые удары некоего молота, вырастающие из недр фона, постепенно приобретая четкость и чистоту звучания. Это не ритм совсем неспешный и одиночный, который придал бы общему треку четкую динамику. Нет, это вполне осознанный элемент в структуре всей композиции, задача которого рушить, разбивать вдребезги, крошить те или иные преграды, ломать условия, подстраивать их под себя. Задача молота ось, которой так не хватало в первых двух фрагментах звучащего произведения, опора, стержень, будто удерживающий все мироздание  целостным, будто позволяющий самой Вечности быть. Задача молота придать мягкому трепетному свету прочную основу, не дать ему погаснуть в небытие, не дать ему распасться под давлением вспыхивающих условий. Больше не будут они тянуть меня в разные стороны, больше не будут швырять меня от одного к другому со всеми их объемом и глубиной. Больше не будут они глотать меня и выбрасывать обратно.

Задача молота заставить меня быть сильнее: не просто быть покрывалом всего мироздания, сотканным из света, но испытать его прочность, о которой я узнал только что. Я не был готов и вот  все изменилось. Все изменилось настолько, что я не просто готов и ожидаю новых условий, но в руках моих грозное оружие, против которого бессильны любые условия.

Бах крошится с треском вязкая субстанция, принудившая меня прежде слиться с ней воедино, погружаться глубоко в ее недра, до самой ее сердцевины, вдыхать ее стальной вязкий привкус, растягиваться и замедляться, отчего все внутри меня пылало и ухало, войдя в резонанс с не таким уж чистым трепетным мирозданием. Бах летят осколки в разные стороны, наполняют твердое застывшее пространство, наполняют меня всего. Бах я чувствую мощную приятную волну, поднявшуюся внутри меня, разлившуюся по всему моему сознанию, по всему моему телу, доставшую каждую его частицу. Бах все внутри меня приходит в приятное расслабляющее движение, создает эффект качки в пространстве, отчего я чувствую лишь прилив новых сил.

Бах это проходит усталость, и самое время ударить как можно сильнее. Бить жестко, бить наверняка, поразить цель с одного удара. Вот она, подлинная сила Вечности, перед которой бессильно все сущее. Бах и я будто внезапно все вспоминаю, и остается лишь отдаться своим воспоминаниям без остатка. И свет чистый, мягкий, трепетный не такой уж и чистый, не такой уж и мягкий, не такой уж и трепетный. Стоит лишь замедлить его или остановить полностью, и открывается в нем подлинная суть доминирования и подчинения. Суть Вечности, не щадящей никакое Бытие.

И будто больше нет никакого трепетно дрожащего покрывала над мирозданием, и только грозная сила окружает его, не прощающая ни слабости, ни трепета. 

4. Плазма (15мин. 01сек.)

Бах Бах Бах

За сочными и приятно дурманящими сознание ударами нарастает новый тон, лишенный насыщающих его низких частот. Простой, не давящий на сознание звук средней, нейтральной частоты. Это осознание собственного отсутствия, осознание полной неважности, на которую прежде не обращаешь внимания, но которая только приобретает свой голос из абсолютной тишины, с той стороны Бытия, покрытого сеткой трещин от бесчисленных тяжелых ударов. Однажды оно просто рассыплется на мелкие осколки, и усталость навалится со всей своей невероятной силой, против которой невозможно устоять. И будто оказываешься по ту сторону рухнувшей границы, в тишине, через которую тонкой нитью проходит этот успокаивающий все естество и сознание звук.

Мгновение за мгновением становится он все глубже и глубже, затягивая и отдаляя меня от недавней мощи, приводившей мое тело и дух в полный восторг. Звук будто уравнивает меня, замедляет и останавливает, заставляет быть меня в самом его  эпицентре, в то время как сам он простирается во всех направлениях, подменяя собой само определение Вечности, становясь ею необратимо и так желанно. Ведь есть в нем то, что не позволяет даже малейшей возможности вернуться, не позволяет мысли о том, чтобы вырваться, не позволяет даже самой мысли. Звук и есть сознание, неподконтрольный мне, не зависящий от меня, но слившийся со мной воедино. Этот звук и есть Бытие во всех его возможных формах, в том числе, в полной его бесформенности.

Будто это и есть подлинное наслаждение, наивысшая точка пребывания в мироздании, максимальная нега, максимальная высота над целой Вселенной, которой я достиг однажды. Будто этот звук и есть крыша мира, за которой больше ничего не может быть, и это вполне естественное событие, допустимое в существующем Бытие.

Необычное, и вместе с тем вполне привычное состояние, которое наполняет меня, частью чего я становлюсь, полностью отрешившись от всего сущего, и пребывая в упокоении, ведомый одним лишь этим звуком.

Наверное, это и есть ТА САМАЯ плазма загадочная и необъяснимая в своей сути.

тишина

6. Проект хорал эмбиент Шарообразный куб

1. Куб (30мин. 00сек.)

В тишине доносится со всей своей ясностью для слуха царапание. Карандаш скользит по бумаге, оставляя за собой четкие линии. Звук его насыщен глубокой частотой, чтобы не быть раздражающим, будто возводится некое устойчивое на долгое время сооружение втайне от посторонних глаз, что скрыто  пеленой ночи. И постепенно из бездны его всплывают другие частоты жесткие, тяжелые, но вместе тем завораживающие своей полнотой.

1.

Явно слышны частоты звона металла. В строящейся на бумаге конструкции этот звон наиболее важный элемент среди всех последующих. О да, металл составляет основу прочности будущего куба, выводимого карандашом на бумаге. Чем больше металла, тем прочнее будет основание куба, тем устойчивее будет его положение в пространстве. Какой же это металл? Желательно, чтобы золото, тогда простоит куб не одно поколение. А если не золото, то медь, и нужно много меди для придания большей прочности. И было бы совсем идеально, чтобы физически ощутимым был металл, не нарисованный при помощи бездушной машины, существующий лишь на экране монитора или в памяти чипа. Но чтобы приятно звенел в руках, чтобы можно было перебирать его пальцами, чтобы можно было воспользоваться им в любой момент времени, и не бояться намеренного или случайного нажатия клавиши удаления, либо же обычного сбоя компьютера, после которого цифры на мониторе безвозвратно погаснут.

О да, металл основа куба, его дух, его структура. Именно металл принуждает к стремлению построить куб, принуждает к стремлению к устойчивости. Вполне по силам принудить металлу к насилию, к завоеванию его через кровь. Вполне способен металл ослепить рассудок, и сколько же крови пролилось за все то долгое время его существования, ради материального обогащения. Как по щелчку пальцев призывает дикого жестокого зверя металл из глубин даже самого стойкого человечьего духа, будто пропитан он самим запахом крови. И нельзя иначе при построении куба, либо не быть ему в принципе.

2. 

Ясно слышны частоты негромких и неторопливых голосов, ведущих деловые беседы. Нужны для построения куба надежные и сильные связи. Блат, договоренности, умение общаться, умение пудрить мозги. И хорошо, когда надежные сильные связи есть уже с рождения, когда родительская опека подкреплена покровительством тех, у кого в руках есть некоторая или же абсолютная власть, продолжающимся не один десяток лет, а может быть, не одно поколение.

А есть и другие условия блата для придания кубу устойчивости. Это когда брак по расчету. Ну если не брак, то отношения, при которых одна из сторон наделена статусом покровителя, имея и деньги на руках, и влияние в обществе. Для естественных чувств при таких условиях в подобных отношениях, конечно, мало места, и ложь и фальшь обычное дело, бывает, с самым печальным финалом их. Но для будущего куба самое оно. И немало тех, кто намеренно избирает для себя такой путь быть жиголо, быть игрушкой, купленной за деньги, пусть, имея за спиной некоторую поддержку и возможность наладить собственные связи, чтобы хоть как-то подняться на одну ступеньку повыше обычного смертного.

А чем может все закончиться однажды дело десятое, и все будет зависеть от собственных мозгов и уровня наглости или же умения облизывать чей-то зад.

А как иначе?

3.

Явно слышны частоты звериного рычания.  Нужно быть сильным духом, холодным и трезвым в расчетах, имея стальную хватку, и вполне четкую цель, к которой невозможно будет повернуться спиной. Устойчивость куба напрямую зависит от устойчивости в понимании того, чего от него хотят добиться. Впрочем, задача всего одна быть. И не просто быть, но занимать далеко не последнее место. Пусть для этого придеться принести в жертву даже благородство и милосердие, которые, конечно, не всегда исчезнут безвозвратно, и по окончании строительства куба могут вернуться (правда, запятнанные грязью в прошлом), однако, как известно, цель оправдывает средства.

Никуда, естественно, не девается и умение идти на риск, никуда не деваются внутренние силы, позволяющие пытаться ставить на карту очень и очень многое, даже идти ва-банк. Разумеется, необходимо при этом хотя бы приблизительно просчитывать варианты развития событий и результаты в свою пользу. Отсюда возникает необходимость во владении умением проигрывать, оставаться с холодной головой и быстро отбрасывать негативные эмоции, чтобы начать с чистого листа.

Не один только тонкий расчет, но допустимая, практически необходимая жестокость по отношению к себе далеко не каждому позволительно, в силу преобладания в нем (в ней) человеческих чувств, человеческого здравого смысла, прибегнуть к подобной мере. Но именно она позволяет обращаться к  самообладанию, заставляет обратить внимание на мелочи, приведшие к отрицательному результату. Не потерпит куб нытиков, впадающих в панику при первой же неудаче, а особенно при неудаче, повторившейся снова. Удар за ударом должен держать создатель куба, против воли матерея и обрусев  до состояния животного хладнокровия с последующей жестокостью. Падать и снова вставать, с каждым разом все больнее и жестче вот стезя, уготованная предстоящим кубом. Раскрыть свою животную суть, дать дорогу хищнику, настоящей акуле, хватающей первую же зазевавшуюся жертву. Или же волку, долго высматривающему свою добычу, преследующему цель покуда хватает сил, чтобы в конце наброситься и ухватиться клыками мертвой хваткой.

Но и это еще не все, из чего состоят стены строящегося карандашом куба.

4.

Явно слышны частоты машинерии, пребывающей в постоянной работе. Работа на износ, работа, требующая максимум прилагаемых усилий. Неважно, будет ли работа организационная - головой, либо же физическая - своими горбом и руками. Главное, чтобы работа была, чтобы не под лежачий камень. Упорство, постоянное делание чего-то, постоянные поиски возможности заработать, обрести множество надежных контактов с удобными и выгодными предложениями. Будущий куб не терпит топтания на одном месте, не терпит нытиков, и уж тем паче откровенных лентяев.

Но оттого, частым явлением в кубе становятся разбитые и морально, и физически, и одновременно и морально и физически калеки, просравшие собственное здоровье по молодости, в самом разгаре строительства куба. Когда лошадиные силы, когда энергия брызжет фонтаном и требует четкого русла. Куб выжмет все соки, и нужно четко понимать, что последствия кипучей трудовой деятельности обязательно скажут свое слово, и надо быть готовым встретить их со всей их полнотой.

И требует куб создания семьи, чтобы было все не напрасно, чтобы не пропали потраченные годы впустую, чтобы было кому передать его в целости. Чтобы, наконец, получить заслуженный отдых со всеми его благами, и не чувствовать себя искалеченным под конец пройденной жизни.

Часто бывает, что дело доходит до фанатизма, граничащего, даже с безумием. И абсолютно все идет в ход для того, чтобы получилось устойчивое основание. И тогда человек становится обычным заложником только возводимого, но еще не полностью готового куба, запертый в строящихся его стенах в полном одиночестве.

Все ради куба, и это уже похоже на какое-то отчаяние, и чем больше прилагается усилий, тем быстрее отчаяние овладевает рассудком. Поглощается жертва стенами куба, становится его частью. И уже нет никакой возможности вырваться

Царапает карандаш бумагу, чертит прямые линии, скользящие из стороны в сторону: справа налево, сверху вниз, куда-то вглубь и наружу. Чертит карандаш клетку, созидает камеру без окон и дверей, устрашающее глухое чрево, наполненное жутким содержимым, смешанным в целый орнамент вышеуказанных частот, что поочередно сменяют друг друга где-то в центре и вокруг слушателя.

И кажется мрачной развернувшаяся композиция (и это лишь половина ее), кажется невыносимой на слух какофония звучащих частот, ведомая обычным карандашом. Но тем насыщеннее она в своем значении, тем сильнее в понимании. И оттого хочется обратиться к ней еще не один раз, хочется вновь и вновь слушать эти тяжелые звуки, хочется как-то насладиться их некоей подробной полнотой, хочется словно рассмотреть во всех деталях в поисках чего-то очень и очень важного, что должно поставить жирную точку в конце. Будто прячется в получившемся  кубе нечто мощное, нечто величественное, против чего невозможно устоять.

2.Шарообразный куб (30мин. 00сек.)

И если куб похож на устойчивое глухое заточение без окон и дверей, то нутро его пребывает в постоянном движении. Трепещет оно при малейшем толчке самым настоящим шаром. Крайне неустойчив шар, давит на глухие стены изнутри куба, пытается раздвинуть их для большего пространства, будто неустанно растет, ширится в своих размерах. Тесно шару внутри тяжелых прочных стен и строгих углов. Требует шар внутри куба простора, воли вольной, бесконечного неба, будто готов взорваться в своей критической массе, сдерживаемой тесными стенами.

Гудит шар внутри куба, поет свою песнь. И разносится песнь далеко за пределы строгих четких границ, начавшись где-то глубоко в эпицентре шарообразного пространства, постепенно заполняя его целиком и заставляя куб резонировать ему в унисон. Звучит хоровое пение, сначала в один тонкий женский  голос, но постепенно прибавляется к нему множество мужских басовых голосов. Кажется бесконечным приятный чарующий хорал, разлившийся по всей Вселенной, проникший в каждый ее уголок, даже туда, где солнечному свету никогда не сиять. Заставляет хорал дрожать в унисон кажущиеся устойчивыми стены куба. И создается впечатление, что вот-вот пойдут они трещинами, раскрошатся, распадутся до самого основания, просто пойдут прахом, возводимые потом и кровью, принявшие столько жертв для завершения строительства. Заставляет хорал на миг осознать, что нутро куба куда величественнее и могущественнее его каркаса, что есть сила намного страшнее хранимых в его стенах богатств.

Звучит хорал чистым звучанием, без лишних грязных фонов, без белого шума, будто не трек играет, а рвутся хоровые голоса в тишине Вселенной из собственного горла. И открывает звучащий хорал нечто другое, чего нет и не может быть внутри куба. Настолько возвышенное, настолько тонкое, настолько чувственное и открытое, что нет возможности передать это словами. Это можно лишь вообразить, индивидуально, без возможности передачи информации в словах; только образы, далекие от устойчивости куба, основанной на каком-то звероподобном рвении к ней, на звенящем металле, на бесконечной упертой машинерии. Образы яркие и сочные, наполненные теплыми и глубокими темными красками узоры, кажущиеся куда более реальными в сравнении с материальными стенами куба.

Открытые хоралом образы сильнее настолько, что веют чем-то родным, когда-то утерянным, но благодаря именно кубу вернувшиеся в мозаику воспоминаний, отчего рождается непреодолимое стремление быть ведомыми ими вон из глухой устойчивой камеры. Открывается понимание, что не такой уж куб и прочный, каким бы хотелось его видеть и понимать. Однажды он просто рассыплется, не оставив и следа, утратив всю свою важность по окончании своего пребывания в этом мире. Однажды покажется куб обычным развлечением, утехой на совсем короткий промежуток времени, после которой придеться вернуться к рутине, воспеваемой хоралом. И больше не вспомнятся ошибки, допущенные в ходе строительства куба, не вспомнятся все те жертвы, что пришлось принести ради него, и какими ничтожными станут стремления построить куб во что бы то ни стало.

Потому что исчезнет привычная опора под ногами, удерживающая куб на одном месте. О, однажды наступит время шара, и в своей неустойчивости он будет прочнее и устойчивее куба в бесконечное количество раз. Но будет эта неустойчивость важнее всего сущего, всего материального, всего того, что может представить какую-либо ценность, заключив в себе целую Бесконечность.

Как же силен хорал. Не обрывается он в своей развязке, но медленно стихает, даже не гаснет, в тишине, уходя прочь, и забирая с собой все то, что непременно останется после него, заставив позабыть о возведенном кубе, заставив позабыть о его смехотворной устойчивости. Будто проложена хоралом некая дорога, по которой можно идти не боясь и не оглядываясь на мертвый куб. И еще долго после прослушивания не пропадают из сознания узоры образов, кажущиеся подлинной ценностью, неподвластной кубу.

Не выпустили его стены необъятное неустойчивое нутро, желавшее вырваться на свободу, разорвать глухую клетку на части. Но уже не такой куб, каким получился изначально, деформированный, раздутый, готовый сам покатиться прочь, в Бездну, не оставляя за собой ничего, что напоминало бы о нем где-либо и когда-либо

тишина

7. Проект ритуал эмбиент Рай

1. Метадон (60мин. 00сек.)

С первой же секунды начала трека слух пронзает мерзкий и  противный высокочастотный сигнал. Режет уши, проходит через  сознание острым ножом, препарирует живьем все тело, внезапно вспыхнув, будто по щелчку некоего тумблера. В одно мгновенье все нутро наполняется какими-то острыми осколками, целой кучей их, не подлежащих счету. Физическая боль неизбежна, и если громкость выкручена на максимум, легко можно просто оглохнуть. И самое невыносимое то, что именно этот сигнал является основной частью музыкальной композиции, ее движущей силой, ее дыханием, ее сердцем, ее голосом.

Но вот бесконечную пытку разбавляет медленная, глубокая, басовая пульсация. По ее воле замученное сознание то и дело плавно проваливается далеко вглубь, и так же плавно всплывает на поверхность, отчего губительный высокочастотный сигнал кажется безоружным, лишенный своего смысла. Лишь безвредное тело его напоминает о себе.

Доносится какой-то неразборчивый речитатив, будто молитва звучит из уст священника или жреца, и пробуждается шепот бесчисленных голосов, заполняющих пульсирующую басовую глубину. Отодвигают они высокочастотный линейный сигнал куда-то вдаль, не затирая, однако, его целиком, и будет слышен он до самого конца композиции, хоть и не тревожа слух, но напоминая о своем существовании.

Но параллельно ему рождается низкочастотный тон, задающий общую атмосферу чего-то пугающего и завораживающего сознание и воображение одновременно. Перенесено сознание в некий жреческий храм, где звучит мрачный женский госпел, вполне привычный для подобного места. Окутаны каменные стены с высеченными в ним узорами приторным дымом множества благовоний. И это они придают звучанию госпела приятный окрас умело срезанных высоких частот, не режущий слух, но наоборот, приводящий сознание в состояние осознанного расслабляющего дурмана. Меняется тональность низкочастотного пэда в угоду госпелу, насыщают они друг друга, создавая общую атмосферу важности и напряженности всего того, что происходит вокруг.

Благодаря этому тандему можно услышать ровное дыхание и равномерное мягкое сердцебиение, успокоенные после ужасного высокочастотного сигнала, теперь совсем нестрашного, даже слегка ласкового. Постепенно утихает глубокая пульсация, оставляя сознание наедине с тандемом из госпела и низкочастотного фона, благодаря звуковым эффектам все глубже проникающими в успокоенное сознание, в кровь, в каждую частицу тела. Сами собой из дыма благовоний проявляются приятные глазу цветастые образы.

В привычной жизни они не имели бы никакого смысла, представляя из себя хаотичную мешанину резко видоизменяющихся фигур, отчего в голове не умолкает хаос, сопровождаемый высокочастотным сигналом из самого начала трека. В привычной жизни эти образы приносили бы все новую боль, возникая в нестабильном сознании совершенно спонтанно, против воли, которой практически не осталось. В привычной жизни они подобны чудовищам, жестоким ужасным созданиям, от которых хочется убежать и никогда больше не видеть снова.

То ли дело сейчас, в состоянии успокоения, под давлением целого тандема из низкого тона и ритуального госпела, призывающего нечто откуда-то из потустороннего мира, кого-то, кто настойчивым неустанным шепотом поддерживает тело и дух в невесомости, будто вливаясь и очищая грязную кровь, что в привычной жизни придает телу поистине неподъемный вес.

Приятные глазу цветастые образы из самой гущи благовоний плавно формируют некую историю, не стать участником которой просто физически невозможно. Все равно, что сознание становится частью храма, отпускаемое на волю лишь для того, чтобы быть искалеченным высокочастотным линейным сигналом.

Гипнотически монотонно бьет церемониальный тимпан.

Бум. Бум. Бум.

Ведомое четкими мерными ударами сознание направляется вглубь мглы благовоний, оставляя изможденное высокочастотным линейным сигналом тело на некоем незримом алтаре, через который прошло уже много подобных ему тел. Становится физическое существование лишенным смысла. Это все равно, что оказаться в момент до появления на свет: где-то до утробы матери, в период времени, когда остается последняя возможность избежать участи быть в зависимости от ужасного высокочастотного сигнала. И кажется, что в данный момент времени можно-таки изменить все от начала до конца. Можно вообще не родиться, либо оказаться в другом месте, в другой точке Бытия, услышать голос и сердцебиение другой матери.

И храм, наполненный ароматами благовоний и сильным саундом под глухие удары тимпана, дает такую возможность покинуть одно потерянное вне его стен тело, чтобы войти в другое. Женский голос его владычицы, прячущейся от глаз где-то внутри этого величественного места, подобен колыбельной песне матери, которая навсегда осталась в памяти, стоило лишь освободить в загаженных вдыхаемой и бегущей по венам  отравой воспоминаниях место. Ведь даже он, этот верный и действенный яд, не способен передать тот эффект, что несет в себе звучание Метадона. Этот яд и есть источник высокочастотной боли, которую так хочется заглушить, и кроме Метадона больше ничего действенного не остается. Но Метадон позволяет еще больше пребывать в состоянии этой прекрасной эйфории, лишь совсем на чуть-чуть нарушаемой не утихающей болью, стоит только позволить ему войти в сознание. И нет никакого желания сопротивляться его отрезвляющему и  ритуальному, будто материнскому, госпелу.

Да, это голос матери мрачно и торжественно воспевает прижизненное перерождение, надежно подхваченное тяжелыми и прочными стенами храма. Она хочет холить и лелеять свое дитя, хочет, чтобы ее дитя оставалось слабым и таким маленьким и беззащитным, чтобы она могла и дальше убаюкивать и унимать его боль, которая вот она все еще слышна, непрерывно ноет по ту сторону стен храма.

И ведь хочется слышать этот материнский голос еще и еще, дольше и дольше. Чтобы не прекращался он ни на мгновенье, чтобы где-то вне досягаемости от свободного сознания оставался высокочастотный сигнал, чтобы пытался добраться он до своей жертвы и не мог.

ЭТО настоящее Бытие, пусть все прежнее останется каким-то дурным сном, пусть искалеченное поганым высокочастотным сигналом тело останется чьей-то дурной фантазией, пусть мать будет всегда рядом, прямо здесь, никуда не пропадая, пусть ее голос никогда не смолкает. Не должно быть иначе. И даже физическая смерть не такая всемогущая, какой всегда кажется, когда голос матери в храме защитит от ВСЕХ ДО ЕДИНОЙ бед.

И нет никакого стремления что-то изменить, и все изменения чего бы то ни было иллюзия. А реальность здесь и сейчас, проводимый в жреческом храме ритуал под аккомпанемент материнского голоса и холодных, но родных и надежных стен. Лишь линейный высокочастотный сигнал звучит и звучит по мере того, как все остальное понемногу тает, оставляя сознание тет-а-тет с нарастающей тишиной.

2. Рай (30мин. 00сек.)

Но и он внезапно обрывается, будто по новому щелчку рубильника, оставляя сознание наедине с гудящим ветром. Витает ветер над бездной: над пожухлыми травами, над выцветшим морем, над увядшей долиной. Мерцает бледное пламя костра в тусклом небе, и в свете далеких гаснущих звезд. Играет гитара при поддержке малых барабанов и тихого, с грустинкой, тона. И больше ничего нет, только получасовой струнный инструментал на одиноком ветру.

А ведь когда-то было это воистину прекраснейшим местом из всех возможных. И травы были зеленее и ярче, и море насыщеннее, и долина пестрела сочными цветами и оттенками. Даже огонь костра под темным сумеречном небом с мириадами ярких точек живых звезд играл полным силы пламенем, и яркие искры то и дело вырывались вверх, чтобы феерично погаснуть, просто заявив о себе. Сам воздух, пропитавшийся ароматами трав и цветов, казался чем-то особенным, полным жизни. Возможно, было под силу увидеть в нем живых ангелов смеющихся от избытка светлых радостных чувств и эмоций, танцующих в лучах яркого теплого солнца, обласканных могущественной доброй силой. Было это место скрыто от любых возможных глаз, таинственное, недоступное для гостей, не раз пытавшихся попасть сюда в поисках неподдельного и вожделенного счастья, в поисках упокоения, в поисках долгой неги. Было это место наполнено всем самым нежным, что может только представить и хотеть людское сознание, самым чувственным, самым упоительным.

Лишь однажды видел гулявший теперь здесь ветер нутро всего этого Рая, видел тот миг, когда необратимо увядал он. Был ветер свидетелем его агонии, короткой, но мучительной. В последний момент перед ветром умер Рай, оставив того ни с чем. Но будто уцепился ветер за самый край воспоминаний, оставленных Раем о себе в мироздании. Оттого чувствовал ветер всю прекрасную мощь, царившую прежде над цветущей долиной. И ясно слышны сожаления о безвозвратной утрате самой сути ее в переборах гитарных струн.

Но, возможно, ветер ошибся, уверенный в том, каким именно было это место. И тогда в гитарных струнах элегия приобретает иной смысл, рассказывая всего лишь о вероятности той идиллии, что некогда витала над сочной пестрой долиной. Быть может, и ангелы не больше, чем стремление увидеть их, почувствовать их всем своим естеством, коснуться самой их сущности, проникнуть в самое чрево чистой искренней их добродетели?

3. Черный свет, белая тьма (60мин. 00сек.)

Внезапные важные ритмы тимпана и треугольника прерывают струнные размышления и затыкают причитающий ветер, возвращая сознание в некий реальный мир, где берет начало ритуальная церемония. И мрачен тот мир, окутан серой и густой пеленой облаков, пронзенных снежными вершинами далеких гор. Постоянные холод и метели кружат над ними, неустанно показывая свою силу над всеми теми, кто причисляет себя к живой материи. И кажется, что никогда не было здесь солнца, кажется, что ни разу солнечный свет не пробивался сквозь плотную серую мглу неба, ни разу не коснулся своими мягкими ласковыми прикосновениями этой грозной и мрачной части Вселенной.

Но несмотря на свою неприступность для света солнца и звезд, есть в этом забытым Творцом крае Бытия жизнь. И под церемониал тимпана и треугольника бежит могучий воин сквозь морозный ветер и колючую метель, минуя вечные льды стылых с самого первого дня своего существования озер, обледенелые глыбы подножия гор, холодные ущелья, кишащие опасностями. Бежит могучий воин по узким, каменистым обледенелым тропам, по рыхлому снегу по пояс; бежит неустанно, сохраняя изначально взятый небыстрый темп. Будто не спешит он, но выполняет обыденную утреннюю пробежку по сложному маршруту с препятствиями. Подобно запрограммированной  машине бежит воин в одном только ему известном направлении, не чувствуя усталости, как если бы не мышцы были у него, а стальные поршни. И отчетливо слышен каждый тяжелый его шаг по грустящему снегу, по холодным камням, по мерзлой земле.

Скрыто лицо воина под плотной маской с черными узкими глазницами. Накрыта голова меховым капюшоном, одет он в теплые звериные шкуры, подпоясан кожаными ремнями. За спиной его целых два широких меча, которыми рубит воин противников не зная пощады. Хладнокровен он в рассудке и в каждом своем движении. Не страшат его ни холод, ни вьюга, ни расстояния. Провел в своем пути воин много времени. Бежал несколько дней, бежал несколько ночей, ни разу не остановился он на отдых с начала своего путешествия. Казалось бы, ему бы элементарно поесть, элементарно поспать. И откуда столько сил на безостановочный бег по сложному пути?

Там, откуда он начал свой маршрут, теперь мрачная Бездна. Преследует она воина, превращая в Хаос все сущее, неторопливо гонит она воина, грозная и беспощадная. Требует Бездна от своей жертвы той же угрозы, той же беспощадности к каждому, кто встанет у той на пути, пока не завершит воин свой бег. Слышит он ее дыхание мощный и плотный, давящий на сознание тон, слышит как грозно бьется тимпаном и треугольником ее мрачное холодное сердце, обозначившее величественную Церемонию Черного света и Белой тьмы.

Преследует воина мрачная Бездна подобно волку пока не устанет бегун. Оттого не может и не должен воин остановиться хотя бы на миг. Но не жаждет он спасения, не жаждет он укрыться в надежном месте в конце своего забега и перевести, наконец, дух. Не от мрачной Бездны убегает воин неторопливо, не из страха гонят его кажущиеся неутомимыми ноги, кажущееся неутомимым крепкое закаленное тело. Не трепещет холодное сердце воина перед страшной Бездной где-то за спиной (будто играет она со своей жертвой, позволяя себе не торопиться перед уверенным нападением в самом конце). Знает воин о том, что ждет его в конце этого долгого путешествия.

И постепенно добавляются в грозный важный трек все новые эффекты и инструменты, чтобы восторжествовать в развязке настоящим оркестром. Разбросаны каждый элемент трека по фоновой панораме, устойчиво вкраплены они по своим местам. Нет ничего лишнего, нет ничего неправильного.

Доносится из центра непонятный и негромкий речитатив: некто ведет свой рассказ на сложном языке, в котором почти нет гласных, а многие звуки просто проглатываются. Возможно, очень отдаленно напоминает язык смесь из скандинавских и восточных диалектов, и трудно сказать, существует ли подобный язык где-либо на Земле. Но повествует рассказчик мягким вкрадчивым голосом о великом Подвиге, который только еще предстоит совершить, и нет четкой уверенности в том, что речь идет о бегущем по трудной дороге воине и мрачной Бездне, бесшумно движущейся за ним по пятам и так же беззвучно глотающей мироздание. И ради Подвига существует холодная и твердая Вселенная, ради Подвига возможна сама Жизнь.

В ходе речитатива, окрашенного хлопками и глухими ударами, пропущенными через реверберацию, иногда движущимися по звуковой панораме плавно и не спеша, из могущества основного тона всплывает уже знакомый, тяжелый женский госпел. В глубине его торжественно произносится некая молитва, порождающая вопли ужаса множества голосов, будто бесчисленное множество мужчин и женщин испытывают страшные физические мучения, раздираемые на части, но вновь и вновь исцеляющиеся, однако пылающие пожарами боли. Кажется, сам ад открыл на всеобщее обозрение свое нутро

И чем ближе развязка композиции, тем хаотичнее звучат фоновые шумы, тем сильнее кружит карусель неприятных звуков, от которых дрожь по всему телу. Медленно и степенно образуется мешанина тяжелых звуков, гонимая важными тимпаном и треугольником, и еще ровным темпом шагов бегущего воина. Приближается он к окончанию своего пути. И уже можно расслышать новый звук, легко пронзающий мрачную осмысленную какофонию тонкой иглой насквозь, достигающий уставшего мозга и истрепанного сознания. До ужаса знаком этот звук в довершение к абсолютному хаосу в финале композиции. Жуткий высокочастотный сигнал нарастает все громче и громче, оставляя сознание наедине с воином, чьи шаги наконец-то замедляются, чтобы совсем остановится.

Далее следует скрип открываемых воротин, а вслед за ним нахлынувшая глубокая басовая пульсация заставляет сознание просто утонуть в приятном расслабляющем забытье, лишая высокочастотный сигнал его мерзкой противной силы.

тишина

8. Проект дарк-эмбиент Персональный многофункциональный менеджер

1. Привратник (60мин. 00сек.)

Трек начинается с маятника часов, будто готовящих сознание к утреннему пробуждению после крепкого глубокого сна. Однако никакой кукушки поутру не следует. Вместо нее из динамика старого черно-белого телевизора доносится советский гимн, дающий старт новому полному надежд дню. Залито пространство дома ласковым и теплым, приветливым солнечным светом. Доносится снаружи пение птиц, дополненное рычанием проезжающего трактора кто-то занялся делом раньше начала композиции. Так и есть: возня на кухне, свист вскипевшего чайника.

Чуть слышный, невероятно легкий нейтральный тон, наполненный каким-то торжественным предвкушением, выплывает из самой глубины доброжелательной домашней атмосферы. Он так и призывает сладостно потянуться в мягкой постели перед сытным завтраком, готовящимся на кухне. Тон, кажется, слышен в каждом звуке, наполняя его какой-то важностью, какой-то существенностью, каким-то величием. Тон придает каждому звуку жизни, вливает в каждый звук силу, вес, отчего хочется услышать как можно больше шумовых элементов в треке. Тон способен, кажется, на большее, и нос сам собой наполняется душистым запахом жарящейся яичницы с колбасой, лишенным искусственной химии. А еще на языке сам по себе образуется приятный вкус настоящего мороженого в стаканчике или же насыщенный, утоляющий жажду, сладковатый привкус кваса из желтой бочки на колесах, что по делу расположилась в городском парке с самого утра.

Звуки оживленной толпы, веселья, детской беззаботности во время летних каникул, аттракционы, музыка светлая, легкая, праздничная, накрывшая собой подобно непробиваемому и в то же время достаточно свободному куполу над всем этим как нигде более оживленным местом. Ласкает нейтрально торжественный тон средоточие всеобщего облегчения, придает куполу уверенности и надежды особый оттенок, стремление к продолжению этой атмосферы, сформированной еще с самого начала трека.

Все предсказуемо с первой секунды звучания, все плавно и мягко известно наперед до самой мелочи. И это приятная предсказуемость, основанная на открытости толпы, на открытости смеха детей и взрослых, на открытости песен, на открытости внешнего мира, в конце концов, делает свое дело, оберегая чувства и эмоции под накрывшим их куполом как нечто совсем бесценное. Создается невероятно сильное опасение утратить это нечто раз и навсегда. Но даже опасение тускнеет на фоне стремления владеть сокровищем так, чтобы никто и никогда не смог бы попытаться даже подумать повторить его, и индивидуализм ценности в одних руках ничуть не умалялся бы  при одной лишь мысли, что где-то возможно существование его подобия. Это в принципе невозможно, и в том и заключено торжество тона, ласкающего купол с атмосферой праздника и надежды на фоне летних каникул.

Вот он - Ключ, Единственный в своем роде, и открыть он может всего одну дверь, туда, где предсказуемость мягче и важнее материнской заботы. Этот Ключ невозможно утратить, и об этом и говорит проходящая через сознание композиция, и понимание ее лишь прибавляет ей силы. Нет в ней других элементов кроме нейтрально торжественного тона, окруженного смешением шумов, запахов, вкусов, цветов и оттенков. Это личное. Это личное настолько, что непреодолимо желание ухватиться рукой за эту твердую и прочную нить нейтрально торжественного тона и быть ведомым им назад, ибо туда стремится смысл трека, взяв свое начало именно из теплых и беззаботных детских воспоминаний.

И, кажется, что так и происходит, и часть сознания действительно устремляется обратно, подхваченная этими необыкновенными ощущениями, какими не обладает ни один из прежде где и когда либо записанных и услышанных треков.

Шум дождя, холод и сырость снаружи поливает как из ведра. Стучат тяжелые капли по стеклу, темное серое уныние кажется бесконечностью, разогнавшей весь люд, но ничего не могущей поделать с немногочисленными машинами, рассекающими залитый водой асфальт. Вспоминаются недавно прошедшие до этой непогоды дожди теплые, какие-то физически приятные, под которыми хотелось стоять до самой последней капли, не боясь как-то простыть, застудить все, что только можно, слечь с температурой в постель и глотать до одури пилюли с микстурами. Вот и сейчас, неизбежно ливень ослабнет, чтобы можно было еще до полного окончания непогоды выбежать из дома под потеплевшие капли. Надо всего лишь подождать.

И ждать совсем не утомительно. Ведь все внимание обращено к телевизору, где рассказываются новости с полей: столько-то зерна собрано, столько-то рабочих награждены за свой нелегкий труд. Раздается с экрана телевизора обращение к зрителям товарищи. Уже в одном этом слове чувствуется та самая надежда, наполнившая торжественно нейтральный тон, ласкающий сознание приятным волнением. Товарищ слышится повсюду, даже мама с папой остаются больше чем просто родителями по отношению друг к другу. Хоть и бывают между ними какие-то недопонимания, все же товарищеское преобладает в каждом. А если это такая иллюзия, чтобы ребенок не видел ничего, что могло бы навредить его психике, оставаясь с бабушкой, которая развивала его тягу к чтению, и не одного только любопытства ради он пытался читать статьи в газетах, и ради одной этой тяги было бы приятно ходить в школу, то иллюзия определенно умелая, под стать мастерскому призыву нейтрально торжественного тона просто идти вслед за ним.

Нет ни одной мрачной детали в этой продолжительной композиции, нет ни одного элемента, чьей задачей было бы неприятно задеть за живое, полоснуть по больной ране. Товарищи с экрана телевизора просто должны быть в этом удобном домашнем треке, и вот они есть, и как будто именно этот элемент его самый желанный из всех прочих. Может быть, для кого-то это слово покажется оскорбительным, мол, товарищ от слова товар. Ну и пусть, просто там, куда торжественно нейтральный тон уносит сознание все дальше и дальше, кажется, к самому началу, что ожидает в конце трека, нет и не может быть никаких аналогий словам. Никаких объяснений, или их попыток, никаких умозаключений после долгих ковыряний в поисках прародителей слов и выражений, никаких синонимов, никаких омонимов, антонимов, никаких переборов и перекручиваний слов. И никаких обид. Просто к товарищам с уважением, по-людски, по-простому, по-свойски. С доверием. И все, точка. С доверием.

И оттого все кажется таким легким и полным надежды. Оттого в каждом звуке и вес, и вкус, и запах, и цвет. Будто видно нутро звучащего трека. Все его внутренности, все, что представляет он собой во всех деталях. И даже не только лишь его звучащую плоть, его шумовую плавную форму, похожую на тонкую, но невероятно прочную спицу, с намотанной на нее спиралью приятных чувств, эмоций, стремлений, где сомнениям просто нет места.

Вновь тиканье часов: вечер. И на экране телевизора кот Леопольд. Да, все верно: -Ребята, давайте жить дружно. На экране крокодил Гена, на экране Карлсон, на экране Винни-Пух, на экране Ну, погоди, на экране Вовка в тридевятом царстве Много живых и душевных рисованных персонажей. Даже они, выполненные художниками картинки на бумаге и анимированные куклы, убедительно кажутся своими, простыми, открытыми, которым всегда хочется доверять.

И они так же внушают надежду. В них гораздо больше надежды в сравнении с тем же мороженым в стаканчиках в парке, полном товарищей

2. Наблюдатель (30мин. 00сек.)

Размеренно и с хладнокровной выверенностью каждого такта падают и разбиваются капли будто из-под, казалось бы, плотно закрученного, но протекающего краника. Но ничто не может заставить не обратить кого-либо на них внимания. Грохот ли танковых орудий, доносящийся из того же старого черно-белого телевизора где-то на заднем плане, или же звон бокалов, наполняемых алкоголем для взрослых или же шипучей углекислотой газированных напитков для детворы, под всеобщую атмосферу торжества и веселья, занявшую все основное пространство тяжелые капли бьют и бьют, выделяясь среди всего прочего.

Что-то нехорошее происходит на экране телевизора, совсем не связанное с кино про войну. Нет, танки грохочут выстрелами в действительности, и это действо напрямую транслируется на телеэкраны в дома и квартиры на всеобщее обозрение. Это кадры происходящего в Москве: самый настоящий хаос, свержение действующей законной власти путем незаконного применения оружия с кровопролитием и жертвами. И даже детский рассудок, далекий от вопросов политики или государственности, отвлекающийся от домашнего праздника на чертовщину в телевизоре, понимает, что происходит что-то неправильное, что-то плохое. Понимает это на интуитивном уровне.

Вновь слышно всеобщее веселье, легкость и беззаботность под приятные песни в парке, передающие атмосферу доброй предсказуемости. Трещит мягкий и казавшийся прежде таким надежным торжественный купол, покрывается сеткой бесчисленных трещин. Как одно мгновенье проносятся перед глазами добрые лица совершенно незнакомых прежде людей в набирающем свою грозную силу каком-то смешении темных и холодных цветов искаженные до неузнаваемости, а то и вовсе скрытые под холодными мертвыми масками. Звериное рычание так и рвется наружу из рушащегося купола, сформированное всеобщим удовольствием.

Звериное рычание звучит над праздничным столом, пытаясь заставить содрогаться юный неподготовленный рассудок в трепете от чего-то ужасного с грохотом палящих по Белому дому танков и хаоса на улицах, передаваемого по телевизору. По телевизору передают о том, что не хотят люди оставаться товарищами, не хотят быть под теплым солнцем вместе, не хотят слышать добрых песен, не хотят чувствовать приятный вкус мороженого, не хотят мягкой предсказуемости. По телевизору показывают как требуют люди нового, как стремятся уйти куда-то в сторону, свернуть с прежнего пути, от которого устали. Но интуитивно ощущается какая-то фальшь, что-то неестественное, что-то, что может уловить только естество, воспитанное сложившейся в условиях приятной предсказуемости системой товарищества и взаимопомощи. Такой, как, например, развитием природной тяги к чтению, к написанию букв и составлению из них слов, складывающихся в целые предложения.

И у этой фальши есть даже физическое лицо, впитавшее ее полностью, плоть мясо и кости, которая неподготовленным разумом целиком и полностью отвратна. Борис Николаевич Ельцин. Крайнее неприятие сквозит даже в его голосе. Сложно понять, не то, что бы элементарно признать, каким образом люди пожелали видеть ЭТО их лидером. ЭТО, которое на весь мир пресмыкалось перед США: -Боже, храни Америку; ЭТО, которое на весь мир в пьяном виде танцевало на сцене; ЭТО, которое принимало на всю страну откровенных преступников, чьи руки в крови по самые плечи, под объективами телекамер в Кремле что-то пытаясь им объяснить. Наконец, ЭТО, которое разрешало разграбление народа, захваты заводов и предприятий, образование преступных сообществ с их войнами на улицах, процветание откровенного рэкета и бандитизма.

И голос его кажется пыткой, и хочется только заткнуть уши, чтобы никогда не слышать его ни мгновенья. Поэтому есть капли воды, несмолкаемые ни на секунду, благодаря которым можно отвлечься от этого жуткого звукового безобразия, в котором трещит и хрустит крошево купола, рычит зверье во главе с отвратным голосом дряхлого пожилого паралитика, половины слов в речи которого вообще не разобрать, грохочут нескончаемые перестрелки, журчит алкоголь, разливаемый по рюмкам и стаканам.

И если бы не капли воды, можно было бы просто сойти с ума и расплакаться в страхе.

3. Игрок (30мин. 00сек.)

Внезапно звучит вступление легендарной Contra от Konami на 8-битной приставке Денди, полностью пиратском продукте. И вообще, весь трек будет полностью состоять из фрагментов видео игр поколения 90-ых годов. Да, хлынул в РФ целый поток всякой всячины с Запада с началом девятого десятилетия двадцатого века, и в его числе игровые приставки. И это было для людей, особенно для детворы в новинку. Было не просто в новинку, было круто. Невероятной силы наркотик, самый настоящий электронный ошейник, заставлявший каждого его владельца выпадать из реального мира в совершенно другой мир, в котором каждая секунда имеет значение, в котором только твои правила.

Этот мир подчиняет настолько, что нет времени даже на учебу в школе. Все разговоры только об играх на экране телевизора. Куда важнее школьных премудростей прохождение очередного уровня в каком-нибудь Черном плаще или исполнение фаталити в Mortal Kombat 3. Вместо домашних заданий джойстик в руки, и вперед, как говорится, на амбразуру мир спасать. Гоночные симуляторы и спортивные состязания, файтинги, бегалки стрелялки: ниндзя всех мастей, включая знаменитых на Западе мутантов черепах, бравые парни с пулеметами, разносящие все вокруг в куски, мертвецы зомби, привидения, рыцари все, на что способно воображение игровых творцов. И опустели прежде оживленные детворой дворы и улицы, все веселье перешло в дом, перед экраном телевизора. Прямо времена Семнадцати мгновений весны вернулись.

Тратят родители немалые деньги: на цветной телевизор, на джойстики, на картриджи, на саму приставку. Детский психоз торжествует. Не каждый ребенок воспринимает неудачу в игре спокойно, доходит дело до слез или истерики, результаты которых отразятся на здоровье позднее, доходит дело даже до рукоприкладства, когда друзья чистят друг другу лица, не удовлетворившись выяснением отношений в футбольном противостоянии или же переведя виртуальный бой в его реальное продолжение. Некоторые же уже просто физически не могут потратить свое время на что-то другое кроме как на приставку, мгновенно обретя какую-то нездоровую зависимость. И когда родители отлучают своего ребенка от видеоигры, тот просто беснуется, а то и вовсе готов накинуться на них с кулаками.

Но даже родители не всегда могут устоять перед искушением взять в руки джойстик, чтобы погрузиться в виртуальное действо и отключиться от реальности на час-другой. И в какой-то момент это кажется забавным и необычным, мол, батя залипает в танчики или в ту же контру, кроша врагов направо и налево. А для кого-то классическая 16-ти битная Duna оказывается расслабляющим времяпровождениям после загруженного трудового дня.

И это лишь начало виртуального Бытия, образованного с одной-единственной целью, смысл которой будет понятен далеко не сразу (и именно на это и расчет) и очень далеко не всеми. Пока что все эти Денди, Сега, Сони Плейстейшн, Панасоник 3DO, Тетрисы, Тамагочи - развлечение, способное перенести детское сознание в сказку (пусть там будет даже самый мрачный кошмар с обилием крови и расчлененкой), где все зависит лишь от одного Игрока. Да, повторимся, это крутой наркотик, рассчитанный, вновь повторимся и это будет уже утверждением, исключительно на детей и молодежь, уводящий сознание от суровой действительности с ее безжалостным отделением людей друг от друга, где вместо доброжелательных товарищей надменные господа, а вместо многозначительных  Граждан - безликие юридические лица. Нужно ли задумываться об этом ребенку? Уж лучше пусть он давит на кнопки джойстика, круша виртуальных противников в пыль пока мамка с папкой кормят, верно?   

4. Созидатель (60мин. 00сек.)

Трек начинается с клацанья клавиш на клавиатуре ПК под все то же тиканье с часов, приводящих сознание к  знакомому советскому гимну с наложенными на него другими словами, обозначающему начало  утра. Все верно, не нашлось для России другого гимна, присвоила она чужое. Да и похер. Кого интересует какая там музыка, откуда она взялась, кто автор? Играет и ладно.

И снова телевизор с обзором утренних новостей. В Америке - одно, в Европе - другое, в Африке третье. В России для россиян правительство придумало очередное обдиралово, такая-то знаменитость сделала то-то, а где-то белочка родила бельчат, прогноз погоды, курс валют. И никакого товарищи из уст ведущих, которые позволяют себе оговорки. И вот вроде что-то рассказали, и в то же время все та же информационная пустота. Будто время остановилось. Но все так же похер.

Не прерывается клацанье во время всего этого действа. Набирает автор текст едва ли ни с ночи, едва ли не с прошедшего вечера. И не должно быть ничего в целом мире, что могло бы помешать ему довести работу до конца.

А помех и отвлекающих соблазнов много. И будто специально устроены они для того, чтобы не дать автору закончить, стараются они быть важными и глубокомысленными. Но лишь на секунду прерывается автор, чтобы просто перевести дух, окинуть свое творение взглядом, проверить, что получилось. Готов он к соблазнам и помехам, знает их подлинную ничтожность, поэтому подобны они шипению волн, безвредно накатывающих на высокие скалы и немедленно отступающих обратно. И будто готовился он к этому моменту с рождения, будто всегда знал, что предстоит ему приготовить свой текст в условиях помех и соблазнов. Будто выработал он иммунитет к ним за время подготовки к своей работе.

Будто знал, ЧТО будет. Осмыслил прошедшие годы, результаты которых окружили его плотным кольцом, разобрал и понял свой страх, охвативший и не отпускавший его с грохота танков, стрелявших по Белому дому, транслируемых по телевизору в атмосфере домашнего торжества когда-то. Осмыслил значение виртуальной реальности, вдоволь наигравшись в видео игры (даже в компьютерные) и, как говорится, прикинув хй к носу.

И основным тормозящим и одновременно соблазняющим неподготовленное сознание элементом стала для автора международная сеть Интернет. Даже не работа, полноценный отдых от которой он получает от написания своего текста, но требующая немалого количества своего времени. Нет, все дело в виртуальной реальности, в единичках и ноликах, которыми люди становятся добровольно, тратя при этом заработанные своим горбом деньги. Ведь не копейки стоят все эти айфоны и айпады, гарантирующие выход в Интернет с его возможностями. Что уж говорить о персональных компьютерах и ноутбуках и об оптоволоконном соединении. В 21-ом веке виртуальное Бытие обрело свою полноценность, можно сказать, слилось с реальным миром, и неудивительными кажутся идеи о вечном сознании, вполне достижимом при помощи цифровой трансформации из живой клетки в мертвые единички и нолики. И видео игровой бум в конце 20-го века был всего лишь пробой пера, удавшейся попыткой заинтересовать человечество виртуальной реальностью. Теми, кому угодно превратить человечество в цифровые файлы. С которыми можно делать все, что угодно одним нажатием клавиши.

Сначала видео игры, перешедшие с игровых приставок в операционные системы компьютеров, затянувшие неподготовленную детскую психику и воображение, за ними кино, музыка, искусство. И под конец личность человека, включая персональные данные. Большинство сайтов требует регистрации данных (имя, фамилия, электронная почта). Например, при скачивании тех же компьютерных игр, с каждым новым годом становящихся все более реалистичными, буквально предлагающих жить в них. И сообщество участников их под чьим-то контролем.

Или же социальные сети, где каждый желающий кто во что горазд. И одно дело, когда можно высказать все, что думаешь по любому поводу (почти), и совсем другое, когда есть возможность продемонстрировать свое воспитание наглядно, при помощи всяких Тик-Ток подобных видео трансляций, сиюминутно разлетающихся как по хостингам, так и по тем же социальным сетям. Чего только нет на просторах Интернета, привлекающего внимание нашего автора. От элементарной похоти и похабщины до познавательной информации, ну, например, уроков математики, неподвластной ему со школьной скамьи. Много подписок у нашего автора на Ютубе, есть свои аккаунты и в социальных сетях.

Сколько же глупости и самого откровенного говнища в этих самых социальных сетях, сколько откровенной дурости, сколько самого настоящего мусора, на который только способны, казалось бы, вполне адекватные люди. И ладно бы подростки, у которых детство в жопе играет, и стремление выделиться вполне естественно в таком возрасте. Пьянь, рвань, наркоманы, самые настоящие неадекваты, истерички, любители помахать кулаками, откровенные шизофреники, откровенные проститутки, маразматики всех мастей. Псевдонаучные теории, форменный бред, перекрученные факты и просто ложь на серьезных, как говорится, щах, нищета, грязь, разврат и содомия самая настоящая помойка. Такое впечатление, будто кто-то специально устроил деградацию из человека неизвестно во что, чтобы иметь возможность лицезреть процесс обратной эволюции на видео, позволив обезьянам самостоятельно демонстрировать на весь мир свое скудоумие. И ведь идиотия преобладает над действительно годным контентом, над чем-то всерьез увлекательным, познавательным, и развивающим.

Доставляет некоторый интерес нашему автору, как говорится, сраться с кем-либо в социальных сетях в силу его убеждений, в силу его непонимания этой самой деградации, длящейся больше тридцати лет с того момента, как танки впервые выстрелили по Белому дому. Доставляет некоторый интерес нашему автору что-то доказывать, тыкать собеседников носом в их нечистоплотность, задавать неудобные для них вопросы и проводить неудобные сравнения, уличать в том, что не по силам ему самому из-за его собственной неподготовленности и непринятию той действительности, что окружает его после того памятного дня в 93-ем. Будто не смог или не захотел он выйти из своего детства с приятной предсказуемостью, наполненного вкусами мороженого и жареной яичницы с колбасой. Будто страх чего-то ужасного и неправильного, посеянный телевизором в 93-ем, навсегда заблокировал для него дорогу во взрослую жизнь. Да и похер.

И нет у нашего автора стремления самому отличиться на весь мир, стать звездой экрана, попасть на просторы Тик-Тока, на просторы Ютуба. Понимает он, что это все пустое, временное, понимает, что не нужно ему уделять на это свое внимание. Ему есть на что отвлечься от своего печатного труда и взять паузу, чтобы дать отдохнуть собственной голове.

Однако повторимся, соблазн и отвлекающие от работы моменты не обладают против него той силой, которая могла бы остановить автора, заставить прекратить его свою деятельность по написанию текста. Принес автор ради него в жертву даже свое будущее, отказался от элементарных благ Бытия, будучи убежденным в важности будущего результата, в важности смысла его готовящегося печатного материала. Отказался автор ради него от друзей, от личной жизни, от чувств. Любой ценой закончит он свою работу пока тикают часы, которые он помнит с детства.

тишина

9. Проект медитатив эмбиент Деформации

1. Жертва (30мин. 00сек.)

Мягкий удар, лишенный глубокого баса, напоминающий легкий толчок с эффектом сильной реверберации, будто заставивший сознание очнуться, или же приведший сознание в состояние сна. Вслед за ним грозный тяжелый тон формирует суровое Бытие, настраивая рассудок на нечто ужасное, от чего нет спасения, и чего  невозможно избежать. Но поначалу нельзя точно сформулировать угрозу, что лишь усиливает смятение и тревогу, заставляет сердце биться сильнее без возможности хоть как-то перевести дух и что-то осмыслить.

Постепенно из тишины доносится высокий тон, столь же мрачный и грозный. Все оттого, что кажется он каким-то крадущимся в силу своего неумолимого нарастания, не перекрывая, однако грозного и низкого тоа. Играет этот высокий тон однообразный мотив, то плавно спускаясь, то вновь поднимаясь, и вместе с тем завораживая сознание своей крадучестью, совсем близкой к скольжению. И уже можно отчетливо расслышать в нем легкое шипение и какое-то приятное частое цоканье языка. Вместе с ними наполняют трек прочие хлопки и щелчки все с тем же космическим эффектом реверберации, разливающиеся в сознании на бесконечность расстояний.

Мягко шуршит по твердой поверхности (пусть это будет толстая ветка дерева) сильное змеиное тело, плотно обернувшее ее твердыми кольцами. Медленно побеждает хищник свою жертву, медленно приближается неизбежный момент конца. Не знает хищник жалости, не должен знать, или сам погибнет он голодной смертью. И направлен твердый и холодный взгляд змеиных глаз на свою жертву, прямо в обреченные глаза смотрит хищник, веля своей жертве не сопротивляться. И больше не сопротивляется жертва своей участи, и парит ее сознание, приятно заволоченное звучанием атмосферного трека, атмосферой скользящих тонов, уносящихся в Бесконечность, атмосферой дополняющих их эффектов, будто еще больше топящих беспомощный рассудок в глубине предстоящего и скорого Небытия. И кажется, что наступило оно, устроенное душащей хваткой твердых змеиных колец. Как много их, как длинно чешуйчатое тело хищника.

В какой-то миг мягкий гипноз прерывается, разбитый пронзительным звоном множества колокольчиков, будто кричащих в неподдельном ужасе от происходящего действа. Будто рассыпается на тысячи осколков некая иллюзия, за которой и есть то самое Небытие черная ледяная бездна, пропитанная зловонием гниения тела. Пропущены колокольчики через эффект эха, оттого кажутся они постоянной вибрацией жестокого Бытия здесь и сейчас больно впиваясь в усыпленное гипнотическим взглядом хищника сознание тонкими иглами, нет, самыми настоящими кинжалами. Подобны колокольчики самой квинтэссенцией ужаса открывшейся правды бытия, в котором смерть ради жизни. Подобны они некоей претензией к целой Вселенной, к самому Творцу, допустившему столь мрачный принцип существования, каким-то обвинением Творца за это холодное допущение.

Принуждают пронзительные колокольчики почувствовать всю предстоящую глубину надвигающейся бездны, представляют всю глубину Небытия в твердом холодной взгляде хищника, вот-вот готового забрать свое. И нет более ничего в черных змеиных глазах, лишь пустота, чье мрачное сияние прячется за гипнотическим призывом к упокоению.

Звон колокольчиков будто пригвождает сознание к одному месту, хотя в то же время требует немедленного противодействия воле безжалостного хищника, закрутившего свою жертву твердыми сильными кольцами с головы до ног, отчего дышать практически невозможно.

Неспешно стихают колокольчики, отдаляются, уходят обратно в тишину. Это означает только одно Небытие затягивает в свою бездну. И уже не добраться до спасительного пронзительного звона, подобного яркому свету, тающему на глубине. Вновь слышно шипение змеи, слышен приятный хруст, то, наконец, ломаются кости жертвы в сопровождении тяжелого тона основы трека и жуткой жестокой игры высокого его подельника. Больше нет шуршания чешуи по твердой поверхности, изломанной, сдавленной твердыми, почти стальными кольцами сильного змеиного тела.

Но и тоны смолкают оставляя сознание наедине с чавкающими звуками пожирания жертвы, отчего сердце, вроде как бившееся сильно совсем недавно в преддверии холодной неизбежности Небытия и сладости тянущейся к Бесконечности звуками неги, просто стихает навсегда, отнимая всякое желание прекращения трека. Будто кажется, что тема только начала развиваться, и вот-вот произойдет фантастическая кульминация прежнего мотива.

Но тишина.   

2. Женщина (30мин. 00сек.)

Звучит пассаж синтезатора средней высоты с приятной слуху реверберацией, представляющий сознанию молодую Женщину, нежащуюся в траве под теплыми лучами солнца. Поют птицы, и только они будут поддерживать переборы в пять нот, вспыхивающие через равные интервалы времени до самого окончания композиции. Нет, еще будут фоновые шумы где-то на отдалении, как бы малозначимые, в сравнении с которыми женская нега имеет единственный смысл.

Можно расслышать, например, четкий цокот каблуков, на интуитивном уровне рисующий точный образ строгого и жесткого в общении лидера, управленца, начальника. Того, кто имеет неоспоримую власть в крупном коллективе, того, чей голос способен подавить даже самую стойкую волю. Такой голос идеален для ясных и точных по смыслу команд и приказов. Определенно Женщина наделена властными полномочиями, а самое главное, качествами, ставящими ее повыше в социальной иерархии. Даже в собственной семье, даже для собственных детей она больше начальник чем просто любящая заботливая мама, денно и нощно переживающая за их судьбу. Несомненно ей по силам поднять на собственных детей руку, что уж говорить о требованиях тяжелых телесных наказаний для ее подчиненных, возможно, вплоть до физического устранения. Управляющая ли крупной организации, знающая толк в ведении чужих дел, офицер ли, обученная владению огнестрельным оружием, глава ли какой-нибудь крутой преступной группировки, чиновница, ловко орудующая наворованными миллионами неважно, насколько эта Женщина хищница с твердой хваткой.

Гораздо важнее то, что сейчас нагое женское тело ласкает приятный, теплый, солнечный свет. Гораздо важнее то, что расправлены плавные женские руки в стороны, закрыты ясные большие глаза ее, рассыпаны густые локоны волос по траве, и нет, кажется, ничего доступнее, беззащитнее, прекраснее в целом мире в данную минуту. Прекрасно тело Женщины, статна Женщина, грациозна, в каждом изгибе ее тела женская суть. Манит белоснежная ее кожа, изящны ухоженные пальчики ее рук. Кажется, что в этот момент хочется ей, чтобы овладели ее прекрасным телом мужские руки, чтобы страстно ласкали ее стать, что для этого рождена она на свет. Кажется, что недостаточно для нее одной лишь семьи.

Открыта Женщина под теплыми лучами солнца как никогда прежде. И нагота ее и есть душа  - всегда трепетная, всегда чистая, недоступная ни для кого другого. Будто не исполнила Женщина своего предназначения в мире, и нынешний муж ее, и дети, и семья всего лишь часть чего-то более важного, только готового открыться Ей. Будто чувства любви и ласки, будто материнский инстинкт все еще взаперти, и по-настоящему быть Ей той, кому любить и быть любимой, быть по-настоящему матерью Женщине еще предстоит. И уже нет вопроса когда, и нежась нагишом в теплых лучах солнца под пение птиц она чувствует как набухает все то, что делает женщину Женщиной.

Чувствует она как легко ей сейчас, как привольно, как как-то бесконечно. И сердце ее поет звонко, говорит с ней, замирает сладко, отчего кожа ее нежнее, и тело приятнее на ощупь, только начинает цвести. Это очень и очень личное, то, что предназначено индивидуально, то, что требует какого-то другого языка для описания в словах. И оттого звучание нот синтезатора приобретает особую тональность, способную привести сознание в состояние забытья, усыпить воображение, чтобы открыть образы вне привычного Бытия и только там, куда привычное Бытие войти не может в силу своей привычности и изученности. И только один вход привычное Бытие способно использовать для того, чтобы разрушить это состояние.

И поэтому не открывает Женщина своих ясных глаз, и кажется спящей, чья красивая грудь плавно поднимается и опускается при каждом трепетном вдохе и выдохе. Но это не сон. Быть может медитация, или Женщина просто прикрыла свои глаза. Чтобы полностью отдаться власти теплого солнца, чтобы открыться ему, чтобы увидело оно весь Ее мир. Все то, что лишь копится в ней перед тем как представить свою подлинную силу, уготованную для кого-то, кому предназначена Она с момента появления на свет.

Вдыхает она свой подлинный запах, исходящий из каждой частицы ее аромат, приятно кружащий голову, образующий в сознании ИДЕАЛЬНЫЕ черты Ее. Это мелодичные пассажи электронных то ли клавиш, то ли струн (и это отдельное очарование трека) ближе к концу трека становятся чище и мягче, западая в память каждой нотой. Данный трек похож на какой-то  наркотик, на гипноз, на программу, заложенную на генетическом уровне, от которой никуда не деться.

Но вот тишина.

3. Покой (30мин. 00сек.)

Мотив трека представляет из себя неразборчивое и бессмысленное мужское бормотание, окруженное белым шумом большого помещения. Как будто некий душевнобольной впал в очередной припадок, и нет такого лекарства, чтобы исцелить его боль. Кажется его бормотание невыносимым мучением, выворачивающим сознание наизнанку, перекручивающим все нутро в нечто бесформенное, отчего неприятие и отвращение приобретают физические формы.

Но вот сквозь боль и отторжение доносится странный шум. Постоянный звук, похожий на звон, гул, пульсацию одновременно. Он подобен плотной стене или волне, настолько густой и вязкой, что кажется будто внутри нее застыло само время, застыло само пространство. Звук плавно нарастает далеко слева, пробуждаясь из крошечной точки и обретая свои размеры до необходимых для того, чтобы понять его подлинный смысл и ужаснуться в сравнении. Наполнен звук как низкими, так и средними, так и высокими частотами, насыщен до необходимых ему объема и веса, кажется вполне естественным, таким, каким должен быть по природе своей. Массивен он, оттого успокаивает охваченные неприятием физическое нутро и сознание, сперва сглаживая, а затем и вовсе убирая все негативные чувства и ощущения.

Медленно движется эта тяжелая плотная масса слева направо, убирая за собой белый шум и оставляя после себя абсолютную глубокую тишину, изредка нарушаемую легкими ударами, почти прикосновениями поющих чаш и колокольчиков. Постепенно стирает тяжелая плотная масса невнятное бессмысленное бормотание, и ясно слышен в ней едва звук растекается в пространстве, достигнув середины движения, неподдельный ужас, самый настоящий кошмар из криков боли и физических страданий, будто сам ад распахнул ворота, представив все свое естество, свидетелем которого стал тот, чье бормотание не прекращалось ни на миг с самого начала трека.

И кажется, что ад задерживается в этот момент трека, чтобы можно было прочувствовать его до самых мелочей. И слышны крики младенцев, умирающих вновь и вновь в адских мучениях, слышны стоны плотского наслаждения, пропитанные болью, слышны жадные чавканья ненасытных обжор, слышен отвратительно режущий слух звон монет, слышно яростное многоголосье бесчисленных воинов, режущих друг друга, живьем разрывающих друг друга на части, слышен треск костров и гудение бушующего пламени всесильного огня, слышна морозная вьюга, режущая лицо и плоть. Все круги ада слились воедино, выдернув сознание из привычного Бытия и поместив его сразу в самое пекло страданий.

А за ними Покой, созидаемый мелодичными, едва заметными на ощупь касаниями поющих чаш и колокольчиков, издающих даже не звуки, но почти неслышные выдохи. Будто не сразу открывается Истина, до которой можно добраться лишь через ужас и боль. И тот, кто сделал это, кажется, сошел с ума. Двинулся по фазе. И вся ирония в том, что он нормален куда более всех остальных, привыкших считать себя нормальными.

За хаосом ада подлинные звуки тишины, такие, какими представлена она Творцом, имеющим более отчетливое представление о Тишине и Покое, процесс образования которых возможен лишь при кажущемся бесконечным продолжении хаоса, что лишает сознание контроля, и не обойтись без уколов и таблеток. Поющие чаши и колокольчики заменяют успокоившееся глубокое дыхание, приводят в норму бешеный сердечный ритм, сопровождающийся вполне слышимым писком осциллографа. Но он лишь в воображении, созданный чуть ощутимыми касаниями их, подобными прикосновениям ветра. Все больше и больше захватывают они сознание по мере продвижения хаоса страданий до конечной точки справа. И поначалу кажутся эти прикосновения легкими уколами где-то в левой части головы в одну и ту же точку, но постепенно распространяются они все дальше и дальше, множась в освобождающемся после хаоса пространстве.

Поющие чаши и колокольчики завораживают. Не просто завораживают, отчего все естество тела и духа приходит в норму, но заставляют Бытие вокруг уйти вслед за плотной стеной или волной, сжавшейся, в конечном итоге, в привычную точку, из которой получила она свое начало. Так медленно закрывается наглухо дверь, из-за которой не слышно более ни звука. Небывалая легкость пробуждается в каждой частице тела, в каждом уголке его, даже в самом отдаленном. Вступает сознание в резонанс каждого удара этого волшебного перезвона, если эти звуки можно так назвать. Они в корне отличаются от привычных звуков ударов колоколов, которыми пользуются священники. Никакого погребения. Самое начало жизни. Полноценное дыхание.

тишина.

4. Сжатие и растяжение (60мин. 00сек.)

Странное непонятное щелканье с эффектом небольшого эха на фоне тяжелого гула где-то на очень большой глубине. Оно приятно царапает слух, слегка щекочет в мозгу, будто убаюкивает и приводит к дремоте, отчего пропадает ощущение времени. И не удается вспомнить тот миг, когда Бытие начинает устремляться куда-то вперед то ли со свистом, то ли с визгом, то ли со скрежетом, набирающим высоту. Кажется эта скорость какой-то совершенно безумной в своей быстроте, но вот вновь раздается уже знакомое из самого начала трека щелканье, затем звучит прерывистый барабанный бой, пропущенный через реверберацию.

Еще можно расслышать какие-то слова с эффектом высокочастотного вокодера, так же разбросанные по пространству при помощи ревербератора. Невозможно распознать их, невозможно понять язык. Кажутся они какими-то воздушными, слишком тонкими в своей частоте. Но подобны они каким-то объяснениям, комментариям, а возможно, это заклинание, требующее долгого времени на прочтение, направляющее Бытие в одном конкретном направлении, где в конце ожидает его ничтожно малая, максимально микроскопическая точка, Абсолют сжатия. Кажется, видна она столь ясно и отчетливо, что можно ощутить ее в собственных пальцах, пропустить через собственное естество, испытать обжигающий жар огня и холода одновременно.

Даже свет внутри точки представляется слишком плотным нутром тьмы, не имеющий определенных признаков. Однако вполне разборчиво напряжение ее, дрожь, пронизывающая сознание, заставляющая трепетать с особой силой и частотой в унисон. Максимум энергии сконцентрировано в одном конкретном месте времени и пространства, если, конечно время и пространство возможны в эти мгновения.

Что же там, внутри максимально мизерной точки, какую форму оно имеет, какими свойствами обладает? И эти вопросы и предположения и есть ожидание приближения, и вместе с ускоряющимся к сжатию до почти Ничто Бытием ускоряется и сжимается сознание. Кажется, что невозможно будет пережить ЭТО, и сжатие обернется необратимым смятием, и с каждой новой секундой, набирающим высоту мировосприятием под неспешный барабанный бой и пространственное щелканье, к которым понемногу добавляются новые звуки, будто пробивающиеся из конечной точки, кишащие в ее неизвестности, но уже слышимые по мере приближения к ней, нарастает страх.

Но в том все дело, что тот же самый страх приводит сознание в состояние оцепенения, перерастающего в приятный озноб. Низкие тоны трека, переливающиеся один в другой и обратно, по которым Бытие скользит в состояние микроскопической  критической массы, рисуют в голове хаотичное полотно оттенков, не позволяющих быть различимыми. Все равно что наглотаться каких-нибудь расслабляющих средств и втыкать под мешанину цветов вокруг в каком-нибудь клубе под ритмичную музыку. Именно это и происходит в данном треке под прерывистый барабанный бой, не случайно занявший свое место по воле Творца, который запустил этот неостановимый процесс в движение.

Но само Бытие, мчащееся к Началу, ожидающему своего часа, внушает уверенность в свою нерушимость, даже больше, и именно там, в максимально мизерной точке оно обретет куда больше сил в сравнении с теми, какими уже обладает здесь и сейчас.

Будто уже существующее Бытие, имеющее четкую форму стремится к неким изменениям существенным, кардинальным, строгим. Будто создано оно в чьем-то сознании и нуждается в преобразовании во что-то более свежее, даже логичное. И в эти минуты звучания оно просто намерено сбежать к спасительному источнику, дарующему новую жизнь. Оттого этот вой ускорения, оттого это напряжение, оттого страх ожидания неизвестности, сулящей благо.

Трудно или почти невозможно визуально представить себе подлинный Хаос, из которого рождается нечто упорядоченное, заданное в четком направлении (или же в четких направлениях), однако ведомое четкими выверенными тонами сознание рисует огненные вспышки в черноте бездны, целые узоры их, пребывающие в непрерывном движении. Так выглядит энергия, приближенная к своему максимальному сжатию, накопленная в максимально тесном замкнутом пространстве, подобном чьей-то голове. Достигает, наконец, Бытие своей цели, сжавшись до критической массы, охваченное огнем, требующим освобождения на благо самой жизни, на благо рождения этой новой силы, которой суждено быть по воле Творца.

Следует переход трека из стерео в моно звучание, и замирает дыхание в последний миг перед классным в своей обработке эффектом оглушения и погружения слушателя в глубокий и легкий басовый тон, мгновенно разлившийся по панораме. Этот момент захватывает дух, перехватывает дыхание от восторга, и кажется, что ради одного этого конкретного фрагмента и был задуман весь этот трек. Сознание будто внезапно оказывается в каком-то звуковом вакууме, где есть только низкий чистый гул  Бытия, мгновенно вырвавшегося из максимально мизерной точки после длительно и разрушительного напряжения в ней, что создало оно в своей попытке стать ей. Оказывается сознание где-то в эпицентре бесформенной волны, ширящейся во все стороны с фантастической скоростью так, что невозможно разглядеть то, что остается вне ее досягаемости, но обязательно будет погребено под границами формирующегося Бытия.

Несмотря ни на что это новое Бытие, будто в долю мгновенья переписанная история его прежнего существования. Будто его никогда и не было прежде. Будто начальная точка, разверзшаяся до бесконечности пространства была всегда, и то, что вне ее иллюзия, желание увидеть иное, чтобы просто угробить собственный рассудок в попытках представить его возможности, не имея на то достаточного количества своих собственных.

Но повторимся, это всего лишь иллюзия. Реальность же такова, что есть подлинное наслаждение, проникшее в сознание, надежно схватившее его в свои недра. Ведь там, в эффекте оглушения, в самой сердцевине легкого басового тона приятно звенят мириады вспыхивающих и гаснущих точек, может быть, звезд, а может быть, импульсов, слышимых в изолированной от внешних естественных звуков голове. Да, этот трек имеет должный эффект звучания лишь в наушниках, желательно, в плотных, чтобы было как можно меньше доступа внешних шумов в ушах. И желательно, чтобы то были мониторные наушники, сохраняющие все звучащие в треке частоты, чтобы сознание просто утратило чувство ориентации, оставшись наедине с целым Бытием, получившем свою жизнь.

Еще где-то на большом отдалении среднечастотный сигнал, совсем не назойливый, совсем не раздражающий, совсем не кажущийся чужеродным элементом. С эффектом флэнжера он плавно ложится поверх разлившейся по бесконечности поверхности рожденного из хаоса Бытия легким, почти невесомым слоем, этакой сеткой, внутри которой находятся целые скопления Вселенных. Наполнены они жизнью, наполнены светом трепетной живой материей. Есть такие аудиозаписи от NASA как звучание космических объектов: планет, звезд, черных дыр. И вот этот самый среднечастотный сигнал является таким же голосом рожденного Бытия, в котором заключено излучение всех его составных элементов.

И трудно вообразить в своем воображении столь огромный в своих размерах объект, обладающий своим голосом ровным, негромким, чарующим, плавным. Непрерывно растет Бытие после своего прорыва из ничтожно мизерной точки, теряет хоть какие-то представления о своих границах, и не изменяется его голос ни на мгновенье: не искажается, не становится громче и не стихает, не меняет своей высоты.

Это похоже на некий гимн, придающий осознанию происходящего в воображении действа величественности и неповторимости. Ведь нет никакого дела ширящемуся в своих размерах Бытию ни до чего. Будто дает оно жизнь (и еще смерть), и не больше того, и только лишь за дар его жизни (и смерти) заслуживает оно вечной благодарности. Но еще заслуживает оно благоговейного трепета за свое превосходство, за свое главенство, за свое единоличие. Будто сумело Бытие совершить и совершило невозможное, умалившись до одной-единственной точки в невозможности существования Чего-либо и потом захватив невозможность существование Чего-либо целиком.

И теперь, по окончании трека, оставаясь в тишине после эффекта оглушения и погружения в мягкий глубокий бас, не готово сознание принять так сразу привычный окружающий мир, казалось бы, вернувшийся к прежнему варианту Бытия, стремящегося к абсолютному сжатию, после которого, вполне возможно, нового Бытия не наступит. И не сразу привычные звуки пробиваются сквозь этот глухой купол в голове, и даже не хочется слышать их вновь. И воображение пытается удержать эффект последнего часа как можно дольше, и впечатления от полученных невозможных для представления и осознания образов еще долго не отпускают.

Хочется вернуться к самому началу, хочется пройти весь этот путь снова и снова, хочется испытать пережитые деформации еще раз, хочется еще раз увидеть яркие образы. Чтобы почувствовать то, чего не было при первом прослушивании

тишина. 

Часть 2: Дом

1. Замечательные кривые (часть первая)

Ось Абсцисс (01мин. 00сек.)

Небольшие волны накатывают на каменистый берег, лаская круглые камни. Слева направо, слева направо, заканчивая каждое свое движение приятно щекочущим слух плеском. Самое время сесть в мягкое кресло с откинутой назад спинкой. Самое время расслабиться.

1. Окружность: (xx0)²+(yy0)²=R² (10мин. 00сек.)

Садится багровое солнце, опускается за горизонт, расчерченный золотистыми полосками облаков. Это был просто замечательный день, залитый теплыми лучами солнечного света, слегка ласкаемый ветром, и достойно приблизившийся к своему окончанию. Прячется гордо солнце в толщах воды, будто намереваясь отметить свое местонахождение собственным алым сиянием из глубины. Но да, ему можно: отработало свой день солнце без нареканий, и с каким-то вожделенным удовольствием тает багровый диск светила, постепенно скрываясь в воде, подобной жирной четкой линии на листе бумаги. Часть за частью растворяется уставшее за день солнце внутри нее, чтобы, видимо, набраться сил на завтрашний день.

И ожидает новый день чистая и идеально прозрачная морская гладь, успокоившаяся только накануне ночи. Приняла она на себя всю беспредельную мощь отраженной от себя небесной лазури, всю безграничную массу неба, всю плотность густых белесых облаков, кажущихся невесомыми, но на деле будто фантастически неподъемных. Оттого могла бы дрожать совсем хрупкая в сравнении с ними морская гладь от давящего напряжения, но вместо этого волновалась волнами, неустанно приливающими на песчаный берег, с пеной откатывающими назад и привлекающими на себя все внимание.

Отразила морская гладь теплый и приятный солнечный свет, мчавшийся к ней, казалось бы, из самой середины безграничного неба. И не устремился отброшенный от воды свет теплого солнца обратно ввысь. Но разлился он по самой приятно прохладной поверхности моря микроскопически тонкой пленкой, волной устремившись во все стороны и оставшись на воде, нарушаемый лишь облаками. Но и они будто не помешали ему удержаться на месте, свободно пропуская свет сквозь свои густые плотные тела. И, кажется, было довольно море, получив с небес этот дар, на благо послуживший ему в удержании непомерно массивной небесной лазури. И вынуждено было солнце потратить уйму своей энергии на то, чтобы оставалось море довольным и напитанным необходимой силой для возложенной на него задачи.

Пронзил теплый солнечный свет и приятный ветер, что кружил над просторной водой и рвался за пределы ее, облизывая песчаный берег. Наполнил теплый солнечный свет свежий морской воздух своей силой, велел ветру развеять ее повсюду, донести до всех возможных берегов, велел донести за горизонт. Будто заранее подготовило солнце для себя место, намереваясь отправиться на отдых обессиленным багровым диском, обозначая наступление ночи и остывший воздух. Но понес ветер солнечный свет по волнам, разбросал до самых морских границ, выбросил ветер теплый солнечный свет даже на песчаный берег. А вместе с теплым солнечным светом принес с собой ветер этот приятный ни с чем несравнимый запах, принес этот ни с чем несравнимый привкус. То привкус моря, то запах чистой морской воды, от которых приятно и как-то сладостно кружится голова, и безграничье моря и неба против ничтожной песчинки сознания обретает особый смысл.

И тело само стремится принять лежачее положение, расправить руки и ноги на теплом сыром песке, чтобы с новой волной отправиться прочь от берега. Лишь сознание остается непреклонным: холодным и мудрым, требуя каких-то ответов. Но не будет их, и именно этого добивается теплый солнечный свет, и велит морю подхватить невесомое тело, и понести его вдаль, покачивая по легким волнам, покрытым яркой солнечной пленкой.

Слегка давит лазурная бездна, нарушенная облаками, приятно касается ветер кожи, а теплый солнечный свет пронизывает тело насквозь, заполняя собой все естество, отчего непреклонное мудрое сознание остается вдали на берегу, провожая тело неподвижным холодным взглядом от невозможности быть внутри прежней физической плоти. Именно этого исхода добивалось упорное солнце, владевшее этим миром каждый день, отпуская его всего на чуть-чуть, чтобы взять легкую передышку, растворяясь где-то вдали стихнувшей водной глади, чей простор, кажется, безмерно обширен.

И остается ничтожное тело один на один с просторами моря и неба, под взором яркого светила. Крошечная точка между огромных плоскостей, идеально параллельных друг другу, и таких разных в своей сути. И как никто и ничто другое в мироздании может почувствовать тело то же, что чувствует ветер между ними, будто ограниченный твердью с обеих сторон. Отпущено тело на свободу, как того и хотело солнце, обрело тело свой шанс, лишь солнцу доступно оно всецело, и так далеко солнце в небе, но так близко на морских волнах.

Но вот садится солнце над тихой водой, растворяется в морской бездне, будто раскрыв нутро отдает оно алые остатки прежней силы застывшему в безветрии морю. Неподвижна приятная прохладная вода, по грудь зашло в нее тело, изнеженное теплым солнцем и ласковым ветром. И если попробовать уйти под воду целиком и открыть глаза, то можно увидеть в прозрачной толще воды багровый оттенок. И сдержанно в этот момент ясное хладнокровное сознание, и так и должно быть, и иначе просто невозможно. Все предсказуемо: и солнце, и море, и ветер, и небо. Строг и неизменен устроенный ход существующего Бытия, а значит можно заниматься и быть самим собой, держать сознание ясным и точным, оставаться хладнокровным и четким. Значит можно позволить телу выйти из-под контроля и дать насладиться ему продуманной кем-то действительностью, испытать на себе благостное действо всех прямых и кривых линий, дать возможность заглянуть в самую сердцевину мироздания, дать возможность увидеть, казалось бы, удивительные узоры их, исходящие прямо из солнца, соткавшие осязаемую реальность

2. Синусоида: y = sinx (10мин. 00сек.)

Вот она, прочерчена прямо через центр Бытия, между условными границами, уносится далеко в небо, тонет в самой толще земли, впивается и проходит насквозь через целые горные массивы, через непроглядные кроны деревьев, проносится над цветочными лугами и безжизненными голыми пустошами. И гаснет в самых недрах целой Вселенной, надежно погрязнув в космическом царстве. Шум и есть жизнь в одном конкретном Бытие, его голос, его дыхание, его подлинное естество.

Шумом пронизан даже воздух. Шум зачаровывает, завораживает сознание, захватывает все воображение, овладевает каждой частицей тела. Видна синусоида невооруженным глазом, вобравшая в себя целое Бытие.

Все вокруг является ее источником. Все вокруг приведено в движение, все колеблется и трепещет, задавая синусоиде направление. Даже неподвижные камни, целые каменные исполины, визуально остающиеся на одном месте, издают шум, от которого никуда не деться. И кажется, что это самое живое Бытие из всех прочих возможных в чьем-нибудь воображении, и даже сам Творец не способен придумать что-то более наполненное жизнью.

Шумят горы. Гудят горы тяжелым низким гулом. Дрожат горы незримо, резонируя свое величие, свою массивность, свои твердость и нерушимость. Будто даже само время бессильно что-либо сделать с ними, чтобы сравнять горы с землей. И ничего не поделать небу с ними, может лишь оно бессильно возвышаться над ними, прятать свой взор на горы под множеством густых облаков, прятаться за серой дождливой пеленой и проливать с негодованием на горы целые грозные ливни. И самым сильным шумом из всех прочих шумов во всем мироздании обладают горы, и чем выше и массивнее они, тем устрашающе их голос, разливающийся над землей и небом, способный тело принудить склонить голову в знак почтения и раболепия. И даже сознание чувствует эту ни с чем несравнимую и неповторимую мощь Бытия, как будто она есть основа его, основа владычицы Бытия синусоиды, и без нее погибнет синусоида безвозвратно, покончив с мирозданием навеки.

Шумят луга. Приятно негромко звенят, разливая свою песнь волнами прямо над землей. И не поднимается их песнь выше, не устремляется к небу, заняв удобное место у самого подножия земной тверди. И в звоне этой песни слышны бесчисленные голоса, целый хор их, не имеющий точного количества его участников. Как будто зовет звонкая песня проникнуть в самую ее сердцевину, отправиться прямо вглубь ее, сквозь нескончаемые толпы хористов, туда, где берет она свое начало, подхваченное и уносимое всеми остальными ее участниками. Но стремление достичь эпицентра приятного звука только остается лишь стремлением, в то время как конечная точка отдаляется с каждым мгновеньем движения к ней. Все равно, что пытаться найти смысл жизни, не осознавая, что он заключается именно в его поисках. Ведь конечное достижение мгновенно утрачивает смысл ощущения познания и овладевания тем, что не давало покоя долгие годы. И вновь начинается долгий изнурительный путь, лишенный всех ценностей под конец жизни.

И тогда мертвым истуканом стоит тело среди пестрых цветущих лугов, и наслаждается сознание звучащей их песней, что струится прямо под ногами, касается тела, лишь усиливая свою мощь, заставляя сознание мчаться в самую глубь ее, сквозь несметные частицы, ее составляющие.

Шумят леса таинственным, завораживающим, восхищающим пугающим шумом. Будто где-то в самой чащобе таится нечто воистину божественно чистое, и в то же время дьявольски черное: мерзкое и ужасающее. Некая субстанция, которую приятно и противно, даже опасно для жизни всего лишь коснуться, но которая просто не может не оказаться в ладонях. Лишь флора и фауна, скрывающаяся под лиственными кронами деревьев, шустро мелькающая между древесных стволов, помнивших каждый миг своего существования в этих загадочных, полных самыми разными секретами местах, знает истину. Не просто знает, но пропитана ею насквозь, как пропитан насквозь чистый освежающий воздух, будто защищенный от губительного и разоблачающего все тайны света солнца где-то за зелеными древесными шапками.

Однажды попав в лесные владения, тело уже никогда не сможет выбраться обратно, безнадежно плутая кругами все дальше и дальше от внешнего мира под всевидящим взором солнца. Ну и пусть. Предвкушение познания чего-то сокровенного, крайне важного, и оттого чарующего, сопровождаемого пугающим и прекрасным одновременно голосом надежно отвлекает сознание от мысли о неизбежности жутких мук хлипкого тела в звериных лапах и клыках каждого хищника, образы которых не менее таинственны и ужасающи. Оттого понимает сознание всю бессмысленность стремления отступить, пока еще есть возможность, и навсегда утратить даже вероятность открытия той истины, что так близка и недостижима уже сейчас.

Шумит земля. И шум ее безголосый, похожий на мелкую дрожь, вибрацию, вступающую в приятный резонанс с телом. С сознанием. Все верно: пронзает синусоида землю, оставляя свой четкий незримый след. И не сойти с него даже при очень сильном желании, будто надежно привязано к нему тело, будто тело часть его и потому неотделимо.

Приятная мелкая дрожь охватывает с ног до головы, проникает в сознание целиком, не оставляя ни малейшей части его нетронутым. Все равно, что озноб при простуде с повышенной температурой тела на открытом холодном воздухе, расслабляющий и отправляющий укутаться теплым одеялом как можно плотнее. И не придает легкая дрожь земли так необходимых телу и сознанию сил, но и не отнимает. Она всего лишь есть как реакция касания синусоиды, проходящей через нее.

И каждый шаг приносит необыкновенные ощущения какой-то легкости, даже прыгучести. Будто каждый шаг отталкивает тело от земли, заставляя как бы парить совсем короткие мгновенья до того как нога вновь коснется, казалось бы, прежде прочной тверди. И будто воспоминания о былом овладевают сознанием и заставляют сердце биться сильнее.

Шумит небо. Накатывают мощные волны на землю с равными интервалами. Струятся из бесчисленного множества мелких точек, расширяясь до фантастических размеров у самой земли. Будто где-то за ширмой небесной бесконечности огромные меха, раздувающие давящую энергию. И невозможно поднять голову к небу, взглянуть на облака, на лазурную синеву, будто не хочет небо испытать прежние чувства, хранимые им, приобретенные однажды, оставшиеся в воспоминаниях земли. Будто прижимает небо к земной тверди, требуя от тела оставаться как можно дальше, в глубине синусоиды. Будто понимает небо, что вот-вот утратит оно прежнюю власть, что совсем близок тот миг, когда воспоминания сознания обретут ясные формы подобно словам в некоем могущественном заклинании, которым осталось подобрать необходимые буквы

3. Циклоида: x = r t r sin t / y = r r cos t (10мин. 00сек.)

Несмотря на то, что это река, остается водная гладь непорочной: идеально ровной и тихой. Успокоилось течение в одном конкретном месте, окруженном толстыми древесными стволами. И лишь одна тропа сквозь высоту и густоту вечнозеленой плотоядной травы ведет откуда-то из глубин лесного лабиринта прямо на каменистый речной берег.

Плюх Плюх Плюх

Это отскакивают камешки от воды, бросаемые с определенной скоростью под определенным углом. Именно для этой цели и существует это место тихое, потаенное, скрытое от посторонних глаз высокой густой травой, способной причинить серьезные физические увечья при соприкосновении с ней.

Плюх Плюх Плюх

Чуть ли не с десяток отскоков проделывает каждый бросаемый камешек, прежде чем пойти, наконец, на дно. И прыжки его высокие, идеально дугообразные, по циклоиде, будто обладают камешки какими-то особыми свойствами, какой-то особой, упругостью, не позволяющей им так быстро уходить под воду. Будто веселятся они, играючи сопротивляются совсем не твердой поверхности воды, будто знают некий особый секрет своему умению.

И секрет их только на благо. Секрет их успокаивает, приводит сознание в состояние равновесия, очищает от сомнений и неприятных предчувствий и опасений. Быть может, обладают камешки собственным сознанием, способным взаимодействовать с сознанием тела, благодаря чему знают о том, что должны они избавить от дурных мыслей и чувств. Будто знают камешки, что по тропе в жестокой плотоядной траве приходят к ним за помощью. Быть может, заключен между камешками и водой особый союз, заведена самая настоящая дружба, и по окончании своего развлечения, когда останутся они одни, вернутся камешки с речного дна, выпрыгнут из самой глубины обратно на берег.

И все это совсем неважно, слишком малозначительно, чтобы думать об этом, поскольку все происходящее на воде устроено именно так изначально. С одной единственной целью существует это место, за пределами которого будто больше ничего нет, непроглядная черная Бездна, самый настоящий Хаос, в котором нет ни света, ни тьмы, ни холода, ни тепла, и тропа, скрывающаяся в жестокой густой зелени, в конечном счете, обрывается на самом краю Бытия.

Плюх Плюх Плюх

Кажется, что в камешках, скачущих по воде, куда больше смысла, чем в осознании все сущего, на которое возможно воображение, в осознании самой сути его. В осознании своего собственного места в окружающей действительности. Здесь, на каменистом берегу одиночество обретает дополнительное значение, о котором сознание никогда не задумывалось прежде, но требовало чего-то отличительного, совсем индивидуального, казалось бы, совсем невозможного. По этой причине сама собой напрашивается мысль о наличии в сознании некоего дара, возможности которого никогда не изучались, даже не предполагались, но который предчувствовался на интуитивном уровне, где-то на уровне предположений и вероятности одной на бесконечное множество.

Плюх Плюх Плюх

Где и когда еще могла бы представиться возможность быть здесь, сжимая в руках особый круглый камешек, не желающий быть утопленным на глубине после резкого уверенного броска? И кажется, что стремление оказаться в этом месте на самом деле было всегда, заглушаемое бытом и иллюзией важности самых бесполезных деяний и помыслов. Даже кто-то близкий, о котором все мысли день и ночь на протяжении длительного периода времени меркнут с каждым новым броском камешка по воде.

Не только течение приторможено в эти минуты, но само время, само Бытие существенно замедлило свой ход по воле сознания, желающего взять паузу в круговерти мирских событий, в хаосе опасений и лихорадочном поиске всевозможных решений задач, кажущихся чрезвычайно важными и трудновыполнимыми, от исхода которых может зависеть существование целого мира.

Плюх Плюх Плюх

Тяжелые по весу камешки в своем множестве имеют серые и темные оттенки под стать тем проблемам, которые отягощают и будоражат сознание, приведшим тело на каменистый берег через полный опасностей лес. Кажется, это и есть тот секрет, что хранят камешки, не спешащие утонуть с первого раза. И вроде сознание должно быть раздраженным при виде циклоиды, описываемой ими на поверхности воды, должно ненавидеть циклоиду за одно лишь существование ее, за то, что так устроено Бытие этого места со всеми его законами физики. И тот, кто создал его, должен понести заслуженное наказание за свое творение (определенно это чей-то (воспаленный, между прочим) разум). И это должно стать вполне нормальной реакцией на каждую новую циклоиду, творящуюся на воде.

Но нет никакой ненависти, нет никакого раздражения. Достаточно присмотреться получше, вглядеться в твердые круглые камешки не только лишь глазами, но позволить сознанию взять всю полноту власти над телом. И тогда становится ясно, что камешек за камешком, скачущие по воде, постепенно убывают они, очищая речной берег до самой холодной сырой земли. И нет никакого желания остановиться пока ВСЕ ДО ЕДИНОГО камешки не останутся на дне реки до следующего посещения каменистого берега. Будто овладевают они вроде бы ясным и сильным сознанием, взявшим тело под свой жесткий контроль, и не хочет сознание остановиться от понемногу рутинного бросания их по воде. И в какой-то момент время просто исчезает из воспоминаний, и вернувшись из некоего забытья, сознание обнаруживает, что больше нет ни одного камешка, оставшегося на берегу.

И кажется, что они сами стремятся оказаться в твердой и уверенной хватке рук, крепко сжатые в пальцах, и нет понимания, как именно тело подбирает их из-под ног один за другим.

Плюх Плюх Плюх

Вот неприятные воспоминания о недавнем конфликте с руководством. А вот стресс из-за какой-то небольшой бытовой неудачи. А это вечерние трения с женой, из-за которых пришлось спать в разных комнатах. Какие-то подозрения, недомолвки, откровенная ложь, обиды. Все в самых подробностях заключают в себе спасительные камешки на берегу тихой реки.

Плюх Плюх Плюх

Плюх Плюх Плюх

Плюх Плюх плюх

4. Кардиоида: (х2 + у2 + 2аx)2 4a2(х2 + у2) = 0 (10мин. 00сек.)

Бытие кардиоиды романтика, невесомость, свет, цветы. В форме сердечка ее Бытие. Очень хрупкое мироздание открыто сознанию, с четкими границами, будто образующими защитный купол, нет, сферу, полностью скрывшую его от разрушительного Хаоса по ту ее сторону. Очень хрупкое мироздание, требующее держать сердце открытым, чтобы испытать всю силу, сокрытую внутри кардиоиды. И без кардиоиды невозможно все прочее, и потому она занимает свое место среди прочих мирозданий, хранимых сознанием в памяти. И, наверное, для кардиоиды необходимо чуть больше сил в сравнении со всеми прочими временем и пространством.

Нигде больше невозможно почувствовать себя настолько открытым, настолько слабым, можно сказать, ничтожным, настолько раздавленным и униженным, настолько нуждающимся в тех возможностях, что таятся внутри изолированного от всей сокрушительной мощи Хаоса Бытия, которое подобно песчинке света в безграничном океане Тьмы. Нигде больше невозможно почувствовать сильное биение сердца, обнаженного перед всеми фрагментами мироздания пугающими и восторженными. Возможно, кардиоида самая замечательная из всех замечательных кривых, доступных для представления и начертания, самая осмысленная, самая важная, ключевая. Самая живая.

Бьется сердце в унисон с невидимой глазу и неосязаемой телом пульсацией внутри кардиоиды. Захватывает невесомость нутро, заполняет мягкий приятный свет каждую клеточку тела, пронзает сладостными ароматами цветов обоняние. Сам собой возникает в расслабленном сознании образ той, которая, оказывается, никогда не стиралась из воспоминаний, погребенная под нагромождением мирского малозначительного, но всецело отвлекающего от подлинных целей мусора. Той Самой, Единственной, Подлинной, которая не предназначена высшими силами никому другому. Которая уготована в качестве дополнения имеющимся в сознании мыслям, вообще, мировосприятию, неповторимому и индивидуальному.

Возможно, что подобные предположения обычная чушь, радующий глаз цветастый фантик, внутри которого обычное животное удовлетворение, на положительных эмоциях выдаваемые за действительность. И на самом деле нет и не может быть никаких Тех Самых, Единственных и Подлинных, Уготованных небесами или высшими силами. Лишь химия запахов, геометрия черт лица и формы тела, приводящие сознание в состояние восторга от оставшихся спустя давность лет воспоминаний вот и самое простое и понятное на любом языке объяснение. Материнская опека и беззаботное детство, когда нет элементарной возможности задумываться о чем-то.

Наполнена кардиоида насыщенными красками, насыщена если не самой квинтэссенцией их, то максимально приближена к приятной их сути. И образ Той Самой, Единственной и Подлинной легок в восстановлении в сознании, как будто не было никакого отвлекающего от нее мусора. Это тот образ, который был долгое время рядом, со всеми его ласками, прикосновениями, улыбкой, светом в глазах. Даже больше, Ее сердце в руках, покоится на ладонях, сформированное прямо из пронизанного сладостными ароматами цветов, невесомостью света, лазурной чистоты неба. Она как никогда реальна, стиснутая в руках, желаемая быть в любящих объятьях, быть обласканная прикосновениями рук, словами восторга, искренностью из самого сердца. Она всегда была рядом, когда сердце болело, угнетенное невзгодами и обидами.

Стоило лишь обнять Ее, хотя бы взять за руки, хотя бы почувствовать тепло ее трепетного дыхания прямо перед собой, стоило ощутить ее руки, притянувшие тело к себе для страстного поцелуя, и не оставалось ничего дурного. Очищалось сознание до состояния какой-то особенной эйфории, и хотелось слиться с мягким чистым светом, хотелось раствориться в сладостных ароматах цветов. А голос Ее заставлял все внутри приятно трепетать, приятно дрожать и покрываться мурашками. И ведь никуда ничего не исчезло, осталось заключенным внутри кардиоиды. Надо лишь было начертить ее правильно, подобно магическому символу, четко выверенному руками опытного волшебника прямо перед собой.

Будто прошло тело через некий портал, образованный кардиоидой в самое ее же нутро. Будто умудрился спрятать чародей самого себя, со всеми своими страхами и удовольствиями, внутри всего одного символа в двумерном пространстве. И как надежна сфера, внутри которой хранится это удивительное Бытие, самое сокровенное из всех возможных; не пропустит сфера чужаков.

Но ничего не изменилось даже тогда, когда Она стала неотъемлемой частью Бытия, неотъемлемой частью тела, неотъемлемой частью сознания. Ничего не изменилось, когда Она стала привычной каждый день и час. Ничего не изменилось в худшую сторону. Она стала неким лекарством, отстранила реальность на второй план, будто устроив иллюзию, затмившую любую боль, любые опасения, любые сомнения. Она овладела открытым и беззащитным перед опасностями привычного жестокого мира сердцем, взяла его в свои руки, и этот миг растянулся на целую вечность. Будто с этой целью был начертан символ кардиоиды мастером своего дела, пожелавшим вдохнуть в нее душу.

Запах Ее тела, густота и легкость локонов волос, невероятно красивые глаза, в которых заключена вся суть кардиоиды, индивидуальная грация статного тела нет ни единой причины в сомнениях и в опасениях. Она та, какой должна быть по задумке своего хозяина. И сознание ни на каплю не ошиблось в своем стремлении сформировать Ее именно такой. Нет, не идеальной, не Абсолютной, и это только стремление, но не конечный результат, и в Ней есть что-то такое, что может стать непреодолимой преградой, но в то же время что-то такое незаметное ни глазу, ни сознанию. А если и заметное, то в своем отсутствии непременно вызывающее тоску.

Она настолько личная, настолько принадлежащая всего лишь одним рукам и одному сознанию, что сфера вокруг кардиоиды, кажется, в состоянии погубить своего творца. Все в кардиоиде подчинено индивидуальности биения сердца, все находится в зависимости друг от друга. Бытие кардиоиды столь же трепетно в ладонях, что и израненное слабое сердце в ее владении.

Она не способна на предательство, Она всегда знает, где болит и почему, Она знает, что нужно здесь и сейчас, чтобы прошла боль, чтобы чистый и мягкий свет Ее не иссякал, а сладкие ароматы не увядали, чтобы невесомость и радость чистому небу и теплому солнцу не кончались. Это самое лучшее Бытие, на которое только способно сознание, и оно не просто воспоминания из далекого прошлого, но кажется таким близким настоящим, и неизбежной частью сознания в будущем. И ради него стоит жить.

И оттого руки сами норовят вновь и вновь чертить кардиоиду на бумаге, в то время как сознание удерживает образ внутри нее со всем своим стремлением к единоличному владению им и животным инстинктом драться за него смертным боем.

5. Нефроида: (x« + y« 4a«) = 108ay« (10мин. 00сек.)

Смысл нефроиды заключен в единении, в неделимости, в невозможности распада на отдельные составляющие, которым просто не быть друг без друга. Бытие нефроиды идеально подходит для того, чтобы провести вечер рядом с любящим и верным своим чувствам сердцем, что бьется, наполненное страстью. Бытие нефроиды раскрывает все свое естество на закате солнца, позолотившего облака, готовящегося скрыться за горизонтом в идеальной глади воды между кривыми хребтами гор, пропитанное чистым морским воздухом, от которого очищается кровь и становится легче дышать. И тогда расслаблено сознание, расслаблено тело. И важны лишь чувства, сдобренные воспоминаниями уходящего дня, и рука, сжатая рукой в соседнем кресле на морском берегу кажется единственным смыслом существования.

И есть, что вспомнить, пережитое в паре с любящим и желаемым любить и быть упокоенным сердцем, есть, что стоит закрепить, взявшись за руки и сидя в соседних креслах под торжество заходящего за горизонт солнца. И хоть прошло за день немало событий, удостоенных внимания, лишь одно единственное из них действительно важно: день, проведенный рядом с близким и таким родным существом, которое так охота оберегать: холить и лелеять как какого-то котенка, ищущего родную мать. За день не умолк надолго (отчего не возникла неприятная горькая тоска) любимый голос, ставший за долгое время близких отношений будто своим собственным, без которого и свет не мил. За день не покинуло ни разу чувство полноценности от одного лишь присутствия рядом с собой кого-то слишком родного, чье дыхание давно заменило воздух.

Именно внутри нефроиды построен дом для двоих, и никому больше здесь не оставлено места. Этакая гостинца, с каждым новым днем пребывания в ней становящаяся домом, в котором самое время создать полноценную семью, либо же двоим посвятить самих себя самим себе, обнажив чувства и раскрыв сознание на максимум. Самое время внутри нефроиды делать то, что вне ее могло показаться со стороны странным, наивным, а то и по-детски глупым: полным вопросов в головах скованных выдуманными предрассудками соседей или вообще окружающих, которые стесняются своей собственной ребяческой безбашенности. Все самые тайны друг друга слышит острейшая на слух и видит своим зорким глазом нефроида, которая не выпустит ни капли секретов за пределы себя. О, сколько всего удалось пережить мирозданию нефроиды за все время ее существования. Сколько счастливых поющих сердец услышала она, сколько сияющих страстью и светом любви и преданности увидела с момента своего образования.

Сама собой льется внутри Бытия нефроиды музыка, наполненная добротой, расслабленностью, успокоением, сочится прямо из воздуха, что уж говорить о материальных источниках, таких как вода, горы вдалеке, солнце, небо и звезды. Не зовет музыка влюбленных танцевать, нет, не сейчас, перед приходом приятной нежной ночи, освещенной фонариками звезд. Сейчас призывает нефроида влюбленных наслаждаться самими собой в эти магические таинственные мгновения, нырять глубоко в воспоминания, в восприятие друг друга, заставляет нефроида оставить плотскую привязанность в обмен на нечто совсем иного уровня осознания. Будто существуют две половины одного целого не только лишь физически и физиологически, на примитивном уровне плотской взаимозависимости. Будто есть куда больший смысл любящих друг друга сердец. Необъятный, неподдающийся физическому ограниченному пояснению, проникающий за видимые пределы окружающего мира по ту сторону нефроиды.

Оттого ее музыка такая чарующая, оттого ее музыка настолько глубокомысленна в каждой своей ноте, лишенная поверхностных тонов. Не заставляет эта музыка думать, не приводит сознание в состояние тщательного и самого активного анализа чего бы то ни было.

Однако не заводит та же самая музыка элементарную плотскую страсть, не разжигает в верных друг другу сердцах дерзкий жгучий огонь, от которого глаза загораются, и от разумного сознания остается лишь природный инстинкт. Все, что нужно сейчас, просто наслаждаться предвкушением наступающей ночи с сиянием звезд и ярким светом луны, держа друг друга за руки. Все что нужно сейчас просто молчать, расслабляясь от каждой новой ноты, отправляющей сознание назад во времени, в день первой встречи, изменившей практически все, но придавшей жизни особый смысл, а чувствам особую остроту. Музыка нефроиды заставляет время остановиться, поймав тот самый миг, секунду, даже долю секунды, когда взгляды встретились, обозначив наступление нового цикла, где все прочее тускнеет на фоне открытости чувств.

Как это здорово было тогда, как классно, как незаметно и потому мимолетно. Всего одно мгновенье, подобное точке пересечения на оси координат в месте соприкосновения двух линий. Именно тогда нефроида получила свое право Бытия. Самая зависимая из всех прочих линий, имеющая бесчисленное множество рождений, бытия, смерти. И вот момент рождения самый запоминающийся, содержащий в себе самые яркие мгновенья, из которых и сформирована звучащая для двоих музыка, и нет никакого желания хоть как-то воспротивиться ее намерениям вернуть чудесные воспоминания такими, какими они были на самом деле. Больше того, настаивает и ждет сознание этого чудесного эффекта, желая пережить прекрасный миг снова во всех его подробностях, будто стремясь начертить еще одну нефроиду поверх уже существующей, наполнить ее свежестью сладостных эмоций и чувств.

Будто бы предоставили высшие силы сознанию возможность увидеть нефроиду, будто прочертили некий шаблон ее, и теперь хочет она быть начертанной самим сознанием в точности так, какой получилась в первый раз, ни на микрон не искаженной на тонком шаблоне линией. Чтобы не возникало даже самой возможности каких-либо сомнений в правильности решения высших сил соединить два сердца в одно целое. Ведь даже боги могут ошибаться.

Но ради этого и существует нефроида, и разделенная пополам на две равные части обнажает она ужасную червоточину, подобную той, в которой находится косточка абрикоса. После извлечения ее портящая глаз темная дырка, кажется, разъедает нежную сочную мякоть, и только растет до полного поглощения всего плода изнутри.

Именно поэтому провести идеально идентичную нефроиду по прочерченному кем-то шаблону по силам руке, подвластной четкому, хладнокровному в своем мышлении сознанию, уже прошедшему через самый эпицентр приятных эмоций и чувств, в какой-то момент овладевших им, но после самого настоящего шторма их вернувшего себе полный контроль. Неподвластна нефроида юношескому задору, ведущему тело по тропе беспорядочных плотских развлечений. Конечно, есть исключения, совсем ничтожное количество их в безграничном океане стандартной ребяческой похоти, при которых нефроида может быть даже спланирована не на небесах, но вполне на земном уровне. Но и тогда будет шаткой она, бесполезной. Пустым Бытием. Пустым чертежом в тетради студента.

6. Розы Гранди: r = a sin k (10мин. 00сек.)

Самые красивые розы Гранди из всех остальных замечательных кривых, доступные для начертания, доступные для воображения. Самые требовательные они, которые заберут намного больше, чем способны продемонстрировать, самые коварные, даже жестокие. Способны они заворожить любое сознание, а лишь только даст оно слабину, поглотят они его без остатка. Яркие и пестрые, неустанно меняют они свою форму, пребывая в постоянном движении, будто гипнотизируя размякший рассудок. Но ведь ради них он и пребывает в состоянии куда большей расслабленности, чем под воздействием блаженных сладостных воспоминаний, устроенных нефроидой.

Требуют розы Гранди ради демонстрации своих возможностей отдать сознание во власть расслабляющих тело их ароматов. Пропитано Бытие роз Гранди приторными и дурманящими цветочными благовониями насквозь, нет в этом мироздании чистого воздуха. Это царство самого настоящего безумия, самой настоящей психоделии, в которой не остается места для здравого смысла. Сияют розы Гранди повсюду, искажаясь до неузнаваемости, плавно и резко перетекая из одной формы в другую: множась, вращаясь, ширясь или же сжимаясь до критической точки в своих размерах, становясь просто какими-то выходящими за привычные пределы воображения, подкрепленного дозами наркотика. Мало кому удается покинуть Бытие роз Гранди, однажды познакомившись с ним и испытав все, на что оно способно.

Кажется, что создано оно самым настоящим безумцем, и что только безумие питает его, что лишь отключенное от реальности сознание придает розам Гранди сил, и что лишь тело преобладает внутри их. И так оно и сеть, и накачанная наркотиком плоть находится под самой полной властью Бытия роз Гранди, не желающая покидать его ни на мгновенье. Цветная их иллюминация, бесконечная игра их форм сопровождается режущим ножом или чем-то еще намного острее и грубее в своем прикосновении, что будто слой за слоем срезает сознание, принося невыносимую боль. И эта боль в то же время сладка и незабываемо ласкова, стоит лишь унестись вслед за всколыхнувшим время и пространство пестрым сиянием, перед которым просто невозможно устоять.

Устремляется тело в самую Бездну, наполненную кружевами и узорами цветов и их жестоких форм, пожирающих плоть и заменяющих боль все новыми дозами наркотика. От пестрого и непрерывного цветастого Хаоса стекленеют глаза, взгляд холодеет и застывает недвижимой субстанцией, наполняясь причудливыми и хищными метаморфозами дуг и окружностей, за которыми ничего нет, но которые таят в себе, кажется, все, даже самую главную Истину, недостижимую даже самому разумному и все познающему сознанию. Ничего не должно быть за пределами Бытия роз Гранди, и это только внушение их, не намеревающихся отпускать подверженное воздействием наркотика тело.

Открывают розы Гранди причудливые миры, какие-то старые, опустошенные, в некоем моно формате. Выцветшие в своем смысле и дрожащие, будто запечатленные на древнюю кинопленку, но кажущиеся при этом возбужденному наркотиком телу невероятно живыми и фантастически прекрасными, куда хочется улететь раз и навсегда. В том состоит сила жестоких лжецов роз Гранди, при которой каждое их представление не имеет под собой никакой мало-мальски прочной и надежной опоры. Иллюзия, вот что такое розы Гранди, вот, что составляет их Бытие, и даже само Бытие их требует проверки на материальность.

Имитируют розы Гранди Бытие кардиоиды, заставляют безвольное наивное тело, отравленное наркотиком поверить в верность чувств, заставляют сердце биться сильнее, но не от любви или от стремления призвать биться сильнее сердце кого-то еще от мысли о своем собственном существовании. Имитирует Бытие роз Гранди что-то похожее на музыку в Бытие нефроиды, но невозможно назвать его голос музыкой, невозможно назвать эти звуки нотами. Имитирует мироздание роз Гранди великое солнце, величие его рождения, величие его, уходящего на покой в конце дня после длительного труда, имитирует величие моря, принявшего багровый солнечный диск в самую глубину, его мягкий свет, проходящий сквозь бесконечно массивные толщи воды.

Для тела созданы розы Гранди, вся мощь фальши которых призвана попытаться передать телу то, что недоступно для него из постоянно пополняющихся недр сознания. То, что непременно погубит тело, заключившее сознание в материальную форму, благодаря чему могущее воспринять что-либо из окружающей его действительности.

Розы Гранди пытка, самый неприятный фрагмент из всего представленного альбома, самый жуткий элемент той картины, что предстает в познающем ее сознании. Будто отдаляется оно в этот миг. Будто УЖЕ накачано тело тяжелыми психотропными веществами, от которых мозг просто отключается, пойманный в ловушку противного Бытия. Скрипы и скрежет, визги, странные шумы пытается оно быть идеально похожим на то, что уже было озвучено и представлено сознанию в самых приятных для мысленного взора и слуха своих образах, на то, что сознанию еще предстоит познать. Именно лишь пытается. Потому что, повторимся, розы Гранди иллюзия, обман, постоянное перевоплощение форм и размеров, лишенное ясного смысла.

Хочется, чтобы эта секция закончилась как можно быстрее в то время как тело предается расслаблению и удовольствию, наблюдая за этими жуткими трансформациями; оттого постепенно возникает в сознании стремление слышать какофонию бытия роз Гранди как можно дольше. Ведь в наступившей после них паузе, голова будет просто гудеть и звенеть, отяжеленная этим хламом, даже не наркотиком. Тяжелый нойз, пауэр нойз, пытающийся быть мелодичным (что невозможно в принципе для подобного рода жанра), кажущийся абсолютно лишним элементом в общей структуре и в концепции всего данного материала - таков дух Бытия, будто стремящегося к мучительному разрушению сознания, и почти разрушившего зависимое от наркотика тело.

И не имеет значения, кто придумал это мрачное Бытие. Гораздо важнее, что сделано это со знанием дела, сделано осознанно, будто в попытке оторвать нечто ужасное от самого себя, в попытке отделить реальность от воображения, границы между которыми размыты максимально.

И ведь далеко, очень далеко не каждый признает всю опасность роз Гранди для собственного сознания. Очень далеко не каждый откажется хотя бы раз попробовать наркотик, поймавший тело в ловушку, расслабляющий и просто отпускающий размякшее от психотропных препаратов сознание ради чарующих узоров и цветов, проникающих в мозг так глубоко, что воспоминания о них будут хотеть новой встречи.

Но нет возможности увидеть в Бытие роз Гранди ни одного пленника, навечно застрявшего в их приятной тюрьме. Ибо даже пленники не более чем привычная для роз Гранди иллюзия, обман, фальшивка.

7. Спираль: p = k (10мин. 00сек.)

Впивается она тонкой полоской в самую середину сознания, проходит насквозь, будто пробуриваясь и утаскивая сознание за собой, оставляя тело просто нежизнеспособным. Тянет спираль за собой куда-то вперед, и в то же время тащит назад, будто закручиваясь в противоположных направлениях одновременно. Растягивает спираль сознание вдоль самой себя от самого начала и до конца. Будто сознание и есть ее естество, ее плоть, ее физическое Бытие. Будто в одном сознании совмещены прошлое и будущее, устремляющиеся в бесконечность времени и пространства.

Это и есть мироздание спирали бесконечность времени и пространства. И кажется, что Бытие спирали не имеет границ, и полный оборот из начальной точки приводит к ней же. С тем лишь отличием от окружности, что Бытие спирали предлагает отправиться вглубь, или же наружу, по оси аппликат в самые недра мироздания и за пределы его, которых никогда не достичь. Кажется, что способно оно на безграничное расширение, приводимое в движение вместе с попытками сознания познать больше того, что позволено последнему в силу его собственных ограничений. Все равно что попытаться представить то, что возможно за пределами наблюдаемой в реальном мире Вселенной (но однозначно не привычная холодная тьма Хаоса).

Бытие спирали устроено между двумя Небытиями, между невозможностями самого Существования, будто между нерешимостью и нежеланием Творца к созиданию материи времени и пространства. Бытие спирали ожидание. Бытие спирали предвкушение формы, четких размеров, четких мыслей и подробного смысла. Требует Бытие спирали точности в расчетах, конкретики в каждой свое составляющей. Пожалуй, самое зависимое оно из всех остальных мирозданий замечательных кривых, которому лишь предстоит появиться на свет, не имея ни малейшего понимания, когда наступит столь важный для Творца момент. Жаждет Бытие спирали быть, жаждет обрести четкие формы, четкое пространство, четкие границы, четкий ход времени.

И должен быть уверенным в своих стараниях к созиданию Творец, и не простит Бытие спирали ему легкомыслия или ребячества. Не простит ошибок, не простит бессмыслицы. Слишком велико мироздание спирали для пустых форм и дешевых замыслов, слишком сложно в своем предстоящем рождении, слишком важно даже для своего Творца, имя которого уже известно. Оттого неприветливо Бытие спирали к своим гостям, практически обнаженное, лишенное надежной физической обертки форм и границ, будто бесплотный прозрачный призрак, различимый лишь в воображении своего создателя.

Все может быть заключено в мироздании спирали. Может стать оно как светлым, так и темным, так светлым и темным одновременно. Оттого доминирует в Бытие спирали нейтральный фон, готовый к любому настроению, задуманному Творцом, от самой тягостной печали до фантастической и непостижимой всем рассудком радости.

Но что бы ни получилось в конечном итоге, какой бы смысл не вложил в Бытие спирали Творец, будет приведено это в постоянное движение, будет запущено и уже не остановится самостоятельно. Будет это лишь набирать свой ход, ускоряться и развиваться в своем движении, проникая в самого себя, тем самым оставляя в конечной точке прежние безвременье и пустоту, вновь пребывающие в ожидании начала движения. Ведь у всего есть свое начало и конец. Любое движение, любая форма и масса, любое содержимое чего-либо не более чем временная линия, стремящаяся из своего начала к собственному окончанию, после которого образуется пауза перед новым движением.

Все повторяется, имеющее в своей основе, в своей структуре не изменяющийся состав. Все движется одним и тем же путем через определенные (но не определяемые) интервалы событий или полного покоя, ожидающего, как и все прочее, момента своего прекращения. И это главный секрет Бытия спирали, чьи воспоминания гаснут по в конце ее, чтобы однажды вновь возникнуть в чьем-то сознании. Пусть это будет иное сознание, с иными воспоминаниями, с иным восприятием окружающей действительности. Бытие спирали будет оставаться все так же между двумя сторонами Небытия, ожидающее своего начала, этакой негромкой вспышкой (кажущейся звоном колокольчика) обозначившее момент своего существования.

И не спешит Творец со своими планами, не спешит сознание с четкими образами, оставляя Бытие спирали в неведении, не спешит творец с мыслями. Нельзя спешить с Бытием спирали, чтобы не разрушить его с самой начальной точки. И будто на ладони творца оно, и видно все насквозь, несмотря на отсутствие четких своих форм, границ, времени. Будто видит сознание весь смысл ожидания, застывшего в предвкушении неизбежного начала, будто слышит его негромкий голос, будто находится с ним на одной частоте.

И голос этот слышен лишь сознанию. Подобен он полной тишине, в которой пребывает Бытие спирали, погруженное туда, где занимает свое место, будучи должным занимать свое место. Такой же гладкий и ровный, такой же чистый и открытый, ни на миг не нарушаемый ничем посторонним. Желает голос оставаться именно таким гладким и ровным, практически идеальным, заключенным между непрерывным буйством, которое буквально выворачивает сознание наизнанку одним лишь своим существованием. Кажется вполне осознанным и рассудительным этот голос.

Слышна в нем целая история, целая летопись с самого начала, с точки, откуда спираль берет свой старт. Плавно и уверенно чертит ее Творец, в каждом слове которого слышен подробный анализ, осмысление, холодная отстраненность, логичное построение суждений, так необходимые для удачного, абсолютного вписания образов в общую тихую атмосферу ожидания, покоящегося на ладонях вне пределов Небытия. Ни грамма тела не должно быть в этом голосе, лишь сознание должно наполнять его всецело. Все равно что наркотик роз Гранди, дурманящий мозги и плоть, отдаляющий сознание от реального мира, и оставляющий тело один на один с причудливой, но пагубной психоделией цветов и запахов, даже вкусов. В Бытие же спирали другой наркотик.

И невозможно оторваться и пропустить хоть одно слово, служащее все новой частью строящегося Творцом единого целого в застывшем ожидании начала Бытия. Каждое новое слово в голосе Творца закручивает спираль все сильнее, задавая ей необходимую скорость и направление, прописывая нерушимые для нее правила. Каждое новое слово Творца повествует ей о прошлом, настоящем, и будущем, от которых нельзя будет отступить, через которые Бытию придеться пройти, которые Бытию предстоит запомнить.

Это настолько личное, что лишь Бытие спирали способно услышать наставления своего создателя, впитать их от самого первого до самого последнего слова, чтобы где-то на ином Уровне восприятия воспроизвести все услышанное в четкой физической форме, будто про себя визуализировать полученную информацию, на самом деле все еще оставаясь перед собственным плотским возникновением.

8. Астроида: x«/3 + y«/3 = R«/3 (10мин. 00сек.)

Ее владения небо, существующее ради одной единственной формы, ради одной единственной точки во всей его бесконечности. Ее можно увидеть невооруженным глазом даже среди мириад сияющих звезд, среди стен галактик, сквозь космическую пыль. Ее свет не мчится навстречу, и даже не отличается от всеобщей космической иллюминации. Будто в каком-то месте целой Вселенной есть прилипшая к пространству болячка, содрав которую можно просто обнаружить нечто, что по ту сторону существующего Бытия. Будто Вселенная не более чем плоскость, подобная бумажному листу, который легко прорвать в уязвимом для него месте, и сквозь прореху открыть для себя что-то новое и неизведанное.

Бытие астроиды пространство со множеством прочих мирозданий, смысл которых намного тусклее ее собственного значения. И кажется, что нет ничего важнее ее блеклого сияния на фоне прочих звезд и целых галактик, пытающихся прятать астроиду от пристального внимания. Но отчетливо выделяется она сквозь остальные, доступные сознанию мироздания, разбросанные по всему видимому глазам небосводу. Будто так и притягивает к себе взгляд, будто чувствует некую связь с сознанием, всецело посвященным лишь ей одной, не обращающим внимания на завораживающие миры, сияющие в ночи над неподвижным морем и хребтами гор.

Свет астроиды не раздражает глаз, даже наоборот, будто прячет неприятную резкость, которая могла бы быть, стоило лишь отвести свое внимание от астроиды хоть на миг. Сама собой овладевает сознанием мысль о том, что именно свет астроиды придумал все вокруг, что свет астроиды и есть и звездное небо в ночи, и море, и горы, и уютное гнездышко с креслами для двоих за спиной. И это лишь часть его приятной и невраждебной, но тянущейся к сознанию силы. О, да, способна астроида на большее.

Неимоверная для осознания мощь хранится в ней, о которой можно лишь догадываться. Хотя нет, которую трудно стереть из воспоминаний как бы не хотелось обратного, прежде восхищаясь и преклоняясь перед ней. А еще не желая быть от нее на расстоянии, и неважно насколько расстояние окажется значительным. Невероятно массивна астроида, и кажется, будто все окружающее сознание, видимое глазу в небе и на земле мироздание в разы легче, услужливо передавшее ей свой физический вес. Все держится за счет астроиды; погибнет она погибнет Бытие.

Недосягаема она для тела, слишком далека от него, невероятно далека, но оттого кажется она просто огромной, если отчетливо видна такой, какой есть в своей подлинной форме невооруженным глазом. И да, она действительно огромных размеров, чтобы можно было любому увидеть ее без помощи оптического оборудования. Видна сознанию Вселенная целиком, и размеры астроиды в ночном небе подобны очень жирной точке, оставленной сразу несколькими маркерами на бумаге. Самые большие объекты кажутся в сравнении с астроидой карликами, мелочевками, которых не останется в воспоминании с первой же секундой их исчезновения.

Все мелочь, и именно это впечатление несет в себе она, слишком важная во Вселенной, чтобы было иначе. Требует астроида к себе внимания, затмевает любые мысли, любые образы, любые воспоминания, казавшиеся прежде едва ли не смыслом всей жизни. Открывает астроида подлинную цель бытия неважно, в каком мироздании ее собственный свет, ее собственное существование, ее притягательная форма, лишь дополненная в трехмерном пространстве.

Еще бы, ведь по ту сторону ее Нечто. Что-то необыкновенное, в чем сознание никогда не сомневалось, и не может усомниться в принципе. Нечто, что тотчас проявит себя с исчезновением астроиды со своего места через отверстие, оставленное после нее. Нечто, что астроида сдерживает за пределами обозреваемой взглядом и сознанием Вселенной, оставаясь неподвижным объектом. Насколько значимо это Нечто? Так же ли массивно, так же ли наполнено смыслом, что и видимое и осязаемое сознанием Бытие, так же ли доступно для восприятия всем своим естеством? Да, так же массивно, так же наполнено смыслом, так же доступно. И пусть все сомнения и опасения остаются ничтожными, практически незаметными, по природе своей основанные лишь на страхе всего-то ошибиться в выводах.

Но для того и есть эта связь сознания и астроиды, чтобы не возникало никаких ошибок. И это для глаза глупого неразумного тела кажется астроида невероятным гигантом, перед которым вся Вселенная должна трепетать в благоговейном страхе. Как говорится, у страха глаза велики, ведь размеры астроиды действительно впечатляют и наверняка напугают неподготовленного наблюдателя. Однако чем ближе к ней хладнокровное стабильное сознание, тем меньше становится астроида в своем величии, сжимается она с фантастической скоростью до крошечной точки, которую можно сжать всего двумя пальцами.

Совсем крошечная норка скрывается под ней, откуда и льется этот мягкий приятный свет, наполняющий астроиду будто специально для того, чтобы увидело его сознание, прошедшее через стены звезд и галактик откуда-то из умопомрачительного далеко.

И в то время как оставлено тело с ровным безмятежным Бытием где-то в темной глубине бесконечности мирозданий, откуда просто физически невозможно выбраться (да и нет никакого желания этого делать), стремится сознание, со всем его величием против ничтожности астроиды в пальцах одной руки, проникнуть внутрь нее. Проникнуть в ее свет, заполняющий астроиду целиком. Ускользнуть через этот фигурный двухмерный портал. Или же отцепить объемное тело ее от тела Вселенной, чтобы осталось на его месте совсем незаметная дырочка, подобная ранке от укуса комара, откуда неизбежно будет сочиться все тот же свет Нечто, что находится за пределами физической Вселенной, физического Бытия астроиды. Попытаться расковырять, расширить это крошечное отверстие пальцами будто в попытках прорыва кажущимся привычным сознанию физическим Бытием, которое во все времена представлялось нерушимым и незыблемым. Даже несмотря на наличие астроиды, обращенной к сознанию с самого начала ее существования.

Чем ближе к ней сознание, чем меньше становится она, тем больше понимания, что ради этого момента Бытие ее было образовано когда-то и кем-то, разрешившем однажды сознанию встретиться с астроидой лицом к лицу, что ведет ее собственный свет.

Вот-вот откроется Истина, гораздо более важная в сравнении с безмятежностью моря и величием солнца, и любящим сердцем, что бьется сильно в жажде всегда быть рядом; гораздо более важная, чем неизбежность смерти и Небытия. Вот-вот, откроются все самые-самые тайны, в ответах к которым никогда ни разу не возникало сомнений, действительность, которая прежде со скоростью света мелькала в воспоминаниях, из-за своей молниеносности казавшаяся чем-то чужеродным, самой настоящей болезнью, терзающей рассудок, требующей самого глубокого лечения. Вот-вот все будет понятно.

9. Циссоида: y« = x / (2a x) (10мин. 00сек.)

Играет веселая живая музыка, торжество в самом разгаре. В свете разноцветных гирлянд развеваются флаги с ее эмблемой листом плюща. Венки из плюща на головах множества участников праздничных гуляний. И можно с легкостью увидеть в безоблачном вечернем небе целую сияющую паутину циссоид, накрывших место проведения торжества и веселья подобно какому-то куполу с множеством образованных на нем астроид, что скрываются где-то за горизонтом.

То возвращение домой после бесконечно долгого и полного трудностей и смертельных опасностей путешествия куда-то за тридевять земель, откуда обычно дороги назад не бывает, и лишь Избранным суждено пройти весь путь назад. Похоже всеобщее торжество на сказку, полную самыми светлыми чувствами и эмоциями. Такую, где любовь насыщает само Бытие, сотканное из циссоид, пронизанное ими во всех направлениях из бесконечности в бесконечность.

Веселый задорный смех кружит над весельем, откровенно восторженна многочисленная публика. Звучат шутки, льется сладкое вино, на столах всевозможные яства, нет никаких ограничений, как нет никаких разногласий. Похоже, что затянется торжество на всю долгую ночь, надежно оберегаемую циссоидами, которые давно обозначили границы своего Бытия. Совсем небольшое оно, подчиненное их укрытию, за которым что-то слишком сложное для восприятия в данном конкретном мироздании. Но, несмотря на свой небольшой объем, Бытие циссоид кажется безмерно огромным, населенное всеми теми, кто так ждал возвращения их представителя, самого дорогого и такого близкого им существа, которое оставило их однажды, и без которого им было трудно.

В Бытие циссоид всегда любят, помнят, ценят. В Бытие циссоид всегда ждут. Ждут, невзирая на обстоятельства. Ждут, не обращая внимания на время. И кажется, что в Бытие циссоид вообще нет никакого времени, которое всегда уходит на томительное ожидание возвращения, на постоянную зависимость от часов, взгляд на циферблат которых то и дело перемещается сам собой.

Это самое благожелательное и самое искреннее Бытие из всех возможных, самое теплое, самое яркое. Это даже не Бытие, это Дом. Подлинный Дом, который никогда не стирался из памяти, подобный вшитому в сознание на каком-то сверх генетическом уровне фрагменту собственного восприятия во времени и пространстве. За глубиной мирозданий, событий, их осмыслений и восприятия казался Дом практически недостижимым. Казалось, что для возвращения в него требуется даже не одна жизнь, и даже не имело смысла думать о времени и расстоянии. Казалось, что сама Вселенная однажды поймала сознание в ловушку, внушив ему свою неповторимость, заверяя о том, что за пределами ее больше ничего не может быть, и в том ее величие. А в памяти хранилось другое, то и дело мелькавшее неопознанными обрывками, будто противившееся привычному Бытию.

Мироздание циссоид предлагает больше не сопротивляться. Только покой, расслабление, такое долгожданное, такое значимое, будто оно и есть самый главный смысл всего сущего, будто оно и есть конечная цель, подлинный смысл жизни, подлинный смысл сознания. Яркое торжество, иллюминированное множеством разных цветов, наполненное родными и самыми близкими лицами. Все на месте по прошествии стольких лет, по прошествии стольких пространств, по прошествии стольких метаморфоз тела и духа. Никто не ушел навеки.

И все как в первый раз. Как будто не было никакого длительного путешествия, как будто не было никакого покидания родных стен, как будто сознание впервые осознало родных и близких. Как будто впервые с появления на свет глаза увидели отца и мать. Как будто впервые с появления на свет сознание обнаружило себя в физическом Бытие, озарившемся светом веселья с возникновением еще одной значимой для всего рода жизни. Как будто новые торжества ознаменовали помолвку и венчание двоих, соединивших свои сердца узами любви и верности на все то же благо продолжения рода.

Кажется возвращение в родное Бытие циссоид неким новым старым физическим рождением, и все еще только предстоит узнать, несмотря на сохранившиеся воспоминания, что сложились, наконец, в четкую подробную картину, доступную для восприятия мирной и родной действительности. И неужели Дом, подлинный Дом, оказался настолько далеко в своем существовании, что ради него пришлось преодолеть границы целой Вселенной?

В одно мгновенье все предыдущие воспоминания о длительном путешествии, все пережитые впечатления, все пережитые чувства, эмоции, опасения, стерлись из памяти, даже не показавшись каким-то фантасмагоричным сном с кучей образов. Даже прежняя любовь, переросшая в настоящую привязанность, прежние кардиоида с нефроидой были поглощены Небытием с той стороны астроиды, ожидавшей своего часа, сиявшей в ночном небе среди незначительных точек звезд, незаметной в момент сцепленных рук влюбленных сердец.

Вот она, действительная кардиода, действительная и важная в своем значении для всех нефроида, спрятавшиеся под куполом циссоид, внутри целой окружности, в самом начале спирали. Вокруг влюбленных разворачивается основное действо торжества, для них флаги с плющом на полотнищах. Поют возвышенные песни для них певцы, играют для них на музыкальных инструментах. Возвращение из длительного путешествия наконец-то случилось, и наконец-то можно не беспокоиться за будущее рода, наконец-то Дом в безопасности.

Словно длительное путешествие в неисчислимых временем и расстоянием глубинах Вселенной, по ту сторону защитного купола циссоид послужило родному Дому суровым и серьезным испытанием. И слезы радости родных и близких по возвращении должны открыть новую истину, гораздо более важную, чем кажущееся единственным будущее существование.

Не отверг Дом покинувшее его сознание, не отрекся от того, кто посчитал для себя крайне необходимым познать все то, что за пределами прочных циссоид. Познать, чтобы почувствовать всю важность своего отсутствия, всю важность возвращения, всю любовь и заботу тех, кто остался и верно ждал неизбежной встречи, интуитивно чувствуя, что она обязательно состоится, что так было задумано самим Бытием циссоид.

И оттого долгожданное воссоединение кажется перенасыщенным эмоциями для всех участников, и всеобщее успокоение чувствуется даже в самих циссоидах, сияющих мягким, но крайне насыщенным светом далеко в небе. Оттого долгожданное воссоединение освещено мириадами не звезд, но астроид, каждая из которых кажется новым порталом, задуманным призвать сознание в новый длительный поход, но в то же время представляется обычным источником света от благосклонного к сознанию Бытия в знак признательности и преданности.

10. Лемниската Бернулли: (х« + у«)« = 2а«(х« - у«) (10мин. 00сек.)

Доступно Бытие лемнискаты только самым стойким, открывает свои двери только перед теми, кто сумел дойти до конца, не сдался, у кого еще остались вопросы. У кого еще остались силы после поражений и побед, после глубокой скорби и умопомрачительной радости. Кто может, наконец, опуститься в глубокое кресло или растянуться на кровати, заложив руки за голову, не обращая внимания на окружающую действительность, даже если ощутит чьи-то верные руки, сцепленные на шее, и услышит трепетное дыхание возле уха. И не сразу Бытие лемнискаты затягивает сознание в свои безграничные владения.

Но как-то приятен этот переход, кажущийся целой вечностью, как будто он и есть это самое Бытие бесконечности, обозначенной незримой перед глазами, но доступной сознанию печатью лемнискаты. Однако не позволит она представить свое могущество визуально, не позволит увидеть саму бесконечность (ее форму, ее время и расстояние) такой, какой та возможна по природе своей, доступной для понимания ее Создателем. Не позволит лемниската ограниченному границами физического бытия рассудку перешагнуть за строгие рамки ради его собственного здравия. Но вместе с тем разрешит лемниската почувствовать Бытие бесконечности со всей ясностью сознания, со всеми плотским восприятием.

И тогда возвращается сознание в самый первый день своего бытия, в самую начальную точку своего существования во всех формах. Даже во всех своих воплощениях где бы то ни было. В тот самый миг зарождения целой Вселенной из состояния небытия, в котором только критическая масса, приведшая в движение ВСЁ.

Подобна эта точка вспышке Света, пронзившего Небытие насквозь, достигшего самых его глубин, самой его сути, недостижимой для восприятия никем и ничем. Медленно погружается сознание в этот Свет, постепенно становящийся все ярче и ярче, затмевая собой вообще все, даже чувства. Заглушаются наглухо и полностью затираются все звуки, не слышна даже кровь, шумящая в голове. Не слышно даже собственного дыхания, даже собственного сердцебиения. Даже визуальное восприятие мягкого чистого Света происходит откуда-то изнутри. Равномерно растекается он по всему сознанию, по всему мировосприятию, подобно сетке артерий и нервных окончаний. Подобен он целой паутине, целой сети материи, физической и нематериальной одновременно, соткавшей цельную плоть из мяса и костей. Подобен он целому сформированному упорядоченному Бытию, заполнившему прежний Хаос.

Наполнен Свет мягкой: приятной расслабляющей тишиной, в которой гордо и негромко звучит величественное Солнце над безмолвным покорным морем, над непоколебимой зеркальной гладью которого вольный ветер. Подчинено Солнцу все, как если бы во всей Вселенной существовала бы всего одна звезда, чей свет пронизывал бы каждый кусочек вселенских недр, поглотив весь Космос изнутри. Но не в центре установившейся Вселенной находится всемогущее Солнце, будто видящее Бытие во всех направлениях со всей своей ясностью, не подпускающее возможную Тьму позади себя.

Будто вырывается Бытие из этого невероятно мощного, невероятно огромного (или до безумия малого, даже еще меньше, чем микроскопического), невероятно прочного, практически вечного и неразрушимого источника в одном направлении. С первого мгновения своего образования ширится и увеличивается Бытие насколько это возможно, пронзенное фантастическим, все достижимым Светом, в котором ни доли агрессии, лишь ласка и мягкость прикосновения. И больше ничего не нужно для Великого Созидания. И кажется, что это и есть Идеал простоты, предел расслабленности, достигнутый всего щелчком пальцев.

И кажется, что великое Солнце вечно, ибо без него погаснет Вселенная, погрузится в такой же вечный мрак, лишенная света иных звезд. Кажется, что Небытие вот оно, внутри Вселенной, отделенное от материального мироздания только лишь Светом.

Но именно свою нерушимость вселяет он, проникнув в открытое и беззащитное против него сознание. Но такое ли уж оно беззащитное, слившееся с ним воедино? Поскольку снаружи его, там, где существование каких-либо границ, пределов кажется практически мифическим, всего лишь предположениями, ничем необоснованными, существующих в теории равновесия, может находиться все то же Небытие, против которого нет спасения. И только оставаясь с чистым Светом единым целым, можно и дальше догадываться о существовании неких границ, на преодоление которых хватит сил. И чем глубже проникает расслабленное после изнурительного прошлого сознание в Бытие лемнискаты, тем больше уверенности в том, что нет никакого Небытия. Потому что нет никаких форм, никакого пространства, никакого времени, которые неминуемо приведут к краю.

Мягко пульсирует Свет, разлившийся сеткой сосудов и нервных окончаний, мягко пульсирует вошедшее с ним в резонанс сознание.

То пульс воспоминаний, пронизанных бесконечностью Света, бесконечно живых, будто его собственных, впустивших его с самого начала их существования. Все верно, полна Вселенная, озаренная светом великого Солнца воспоминаниями, за счет них продолжает свое бытие. За счет воспоминаний продолжается Бытие лемнискаты.

Наваливаются воспоминания сами собой, будто пытается избавиться навсегда расслабленное сознание от них, спрятавшихся во время торжества возвращения из глубин прошлой Вселенной, что осталась по ту сторону циссоид, за стенами родного Дома, о котором невозможно забыть ни в одном другом Бытие. И, пожалуй, Бытие лемнискаты подтверждает этот факт лучше всего, просто кишащее далекими событиями, кажущимися такими свежими, каждое из которых прожито в самый последний момент перед возвращением Домой.

Соединившееся с мягким Светом сознание будто проживает все свои жизни снова и снова, задерживаясь на каждой их мелочи подобно безвозвратно удаляемым с жесткого диска файлам, подобно смерти, во время которой мозг очищается от ненужной ему больше информации, во время чего гаснут зрение и слух, тает обоняние и осязание. Отличие Бытия лемнискаты от небытия смерти в ощущении полноты жизни, в восстановлении сил в момент прикосновения к расслабленному телу любящих рук и трепетного теплого дыхания рядом с ухом. В Бытие лемнискаты ясно чувствуется нега, о которой прежде можно было только предполагать. И с наступлением которой пропадает всякое ощущение прежнего Бытия где-то по прошествии времени.

Взгляд закрытых глаз устремлен прямо к всемогущему и кажущемуся вечным и самой Вечностью Солнцу, и уже не может переместиться ни на безмятежную морскую гладь, ни по ветру, невесомо катящемуся по ней, и оттого лишенному своего важного голоса. Пульсирует Солнце, пульсирует его Вселенная, пульсирует Бытие безграничной лемнискаты.

Ось Ординат (01мин. 00сек.)

Шумит дождь. И больше ничего, нет даже грохота грома. Лишь капли сыпятся с темного ночного неба, затянутого густой пеленой туч. Падают, чтобы разбиться о твердые холодные камни на речном берегу. Падают, чтобы впиться в речную воду, чтобы слиться с ней воедино.

тишина

2. Игра

Уровень 1: Прибытие

На этом острове есть и реки, и озера, и луга, и леса, есть даже горы, что делает его отличной средой обитания для живых существ. И они прекрасны, хотя остаются дикими тварями. По сути, их не должно быть слишком много, достаточно для того, чтобы не было скучно осваивать хранящиеся в недрах острова богатейшие залежи так необходимых нам ресурсов и строить свой собственный мир, которым мы будем всецело владеть и перекраивать во благо нам. Естественно, чужими руками. Но что мы будем делать собственноручно, зачищать остров от диких тварей.

И здесь у нас не должно быть никаких ограничений. Разорим их гнезда, скопления, пройдем весь остров вдоль и поперек, чтобы ни одной твари не удалось ускользнуть от нашего взора. Их красота не послужит помехой нам, и если у кого-либо из нас не хватит духа прикончить тварь, ничто не помешает нам посадить ее в клетку, чтобы радовала своей красотой наши глаза и ублажала наш слух своими звуками.

Этот остров прямо создан для нас. И только для нас. Зальем его кровью, напитаем его нашим духом, подчиним и ублажим навеки. Пусть узнает он своих вечных хозяев.

Пойдем же, братья, начнем нашу охоту.

Уровень 2: ББПЕ (Домострой)

Для несведущих ББПЕ бей бабу по еу.

Я не буду сейчас что-то оспаривать, не буду пытаться лезть в историю, чтобы доказывать о недопустимости насилия по отношению к женщине в давние времена, втирать о том, что в давние времена в семьях царила идиллия до гробовой доски.

ББПЕ продукт потребления. ББПЕ придумано теми, у кого Я стоит на первом месте. Хотя, конечно, в эру потреблятства Я на первом месте практически у всех, в том числе и у меня. Да, я не ангел с крыльями. На момент написания этих строк я не женат (не в этой жизни), и зная себя и свой нрав, могу с уверенностью сказать, что ББПЕ касается и меня в момент несдержанности. Потому что все до единого люди собственники. И мужчины в этом плане, думаю, куда большие собственники (возможно, что я ошибаюсь). В условиях же потребления это чувство собственности обострено до предела.

Но если бы это был лишь один только эгоизм банальный, избитый бесконечным количеством всех этих философов, мудрецов, писателей, поэтов на протяжении веков. Потому что ББПЕ это еще и удовольствие, хоть и нездоровое, но удовлетворяющее ЧСВ. Удовольствие от доминирования над более слабой жертвой, удовольствие от всецелого владения женщиной со всей ее красотой, статью, грацией, лаской. Удовольствие настолько, что оно даже запечатлено на полотнах художников, признанных во всем мире как гениев. Потому что насилие над женщиной норма, обыденность. Она никуда не делась со времен средневековья, больше того, со времен античности с царившем в ней все тем же потребительством.

Если же коснуться ислама, то (это лично мое мнение, и можете делать с этим что хотите) думаю, что как религия он возник на почве обычной банальной обиды: мол, не дала, я тебе устрою. Я уже общался с одним таким приверженцем ислама по Сети однажды, и предложил ему посадить свою жену на цепь и кормить из миски в ответ на его нравоучения о том, как следует вести себя с женщиной. На что он изрядно так взбесился, предложив мне лизать пу своей жены шлюхи, это дословно.

А вообще, эта идея о второсортности женского пола очень удобна для оправдания собственной никчемности. Потому что в крови все изгадить вокруг себя, в крови все сломать, все изуродовать. Потому что в крови животный дух, будто ни на что другое людское естество не способно.

А впрочем, способно. И на созидание, и на созерцание. Нужны только лишь необходимые для них условия. Когда лад и согласие, когда нет нужды, когда после труда хочется дать отдохнуть горбу и позволить воображению разыграться. Тогда вполне есть желание покрепче обнять любимую женщину, стиснуть в нежных объятьях, целовать в губы, наслаждаться каждой частицей ее тела в руках. И в этот момент просто нет никаких намеков на какую-то второсортность, вообще нет ничего темного в расслабившемся сознании. И это только больному рассудку по силам в такие мгновения хотеть причинить женщине физические страдания. Больному, а может, животному, низменному, в котором людское где-то на дне.

О чем это я? Ах да, ББПЕ культивируется в потреблятские массы неустанно, денно и нощно, почти всегда обернутое в яркую цветастую этикетку зрелищности. Крутой ли киношный триллер/ужасы/хоррор/трэш с обилием крови и расчлененкой, или выпуск криминальных новостей с бытовухой или ограблением с последующим лишением жизни беззащитной жертвы, или же ток-шоу про тирана мужа, издевающегося над супругой при помощи кулаков или подручных приспособлений - множество способов пропихнуть в массы насилие над женщиной. Мол, их все равно больше мужчин. А сколько учителей я слышал, воспитывающих своих жен, подруг, любовниц через кулаки.

Но не собираюсь я никого защищать, не в том смысл моих речей на эту тему. Даже с учетом того факта, что некоторые жертвы подобного насилия напрашиваются на ББПЕ сами, своим поведением стараясь подняться на тот уровень, на котором им делать нечего от слова совсем.

Я просто хочу сказать о том, что ББПЕ как норма пришло на мою Родину извне. Пришло вместе с теми, кто почему-то решил, что мой народ самодостаточен, чтобы и дальше оставаться независимым от подобных привычных Западу норм. Даже при всей моей импульсивности, при всех моих недостатках, я прекрасно понимаю всю мерзость и уродство ББПЕ. И я честно не знаю, что буду чувствовать после применения подобной нормы, буду ли я иметь какие-либо основания называть себя любящим мужем, смогу ли извиниться, просить прощения.

Однако, таких как я очень мало, которые понимают то же самое, что и я по этому поводу. Которые видят все условия для возделывания и процветания ББПЕ, ставшего для кого-то даже гордостью или единственным способом поддерживать отношения. Пришлые и подлинные враги моего народа даже не скрывают своего отношения к нему, насаждая подобное поведение между людьми. Кто враги? Да все те же, которых я обозначил в одной из прежних своих работ банковская мафия и мировой олигархат. Торгаши и ростовщики, смысл существования которых втюхивать то, что по большей части не нужно, чаще всего, прежде это присвоив себе самыми нечестными способами. Те самые, для кого все самое низменное и дикое, что человек волен и может подавить в себе, взрастив прямо противоположное, самая ценность для собственного существования помимо природных ресурсов.

ББПЕ вне пределов моей страны и Домострой, навязанный моему народу когда-то их творение. Чтобы не было в семье Баланса, чтобы держалась семья на страхе физической расправы, чтобы было подчинение воли одного другому, чтобы был принцип рабовладельчества. Чтобы было все то, что поганит таинство брачных уз, обесценивая их до уровня какого-то феодализма. И по прошествии лет этой мерзкой доктрины, в условиях потреблятства, искоренить ББПЕ почти невозможно. А как иначе, когда слабая беззащитная жертва прямо здесь, под рукой, и искать не нужно?

От побоев кнутом, когда руки жертвы крепко связаны, когда жертва почти висит над землей, едва касаясь ногами пола, жалобно кричит от каждого сильного удара по оголенной спине, до сожжения заживо по приговору Инквизиции. И, разумеется, через мучительное и длительное размозжение головы камнями, при котором связанная жертва зарыта по пояс в землю и это еще не самые худшие извращения и измывательства над природной нежностью, заставляющей сердце биться сильнее в упоении. Даже скотина подвергается менее жестокому обращению. Можно вспомнить о потрошении заживо, о клеймении каленым железом, о вырывании языков, о сдирании живьем кожи.

Это ведь не просто казни и наказания, это практика у отдельных двуногих существ, чей садизм требует серьезного обследования у психиатра. Где-нибудь в Испании, в Италии, во Франции, оккупированных торгашьей ростовщической кодлой, которую гнали из Европы всеми возможными способами, подобное отношение к женщинам вполне приветствовалось. Но так вышло, что эта самая торгашья ростовщическая кодла, все эти дворяне, все эти графья и бароны приперлись к словенам, чтобы захомутать их, подчинив их своей воле, ради обслуги, и, как говорится, понеслась. Достаточно лишь вспомнить одну только Салтычиху с ее пристрастием к телесным наказаниям крестьян. Но сколько подобных ей мразей конченых топтало землю?

Я считаю, я глубоко убежден, что именно царизм заложил прочный фундамент ББПЕ на моей Родине, с его Домостроем, с его уничижением живых людей, с его нормами извращения самого понятия брачных уз и коверканием семейных отношений. Царизм был установлен торгашьей ростовщической кодлой, для которой остаться без возможности управления народами смерти подобно.

Я считаю, я глубоко убежден, что ББПЕ придумано торгашьей ростовщической кодлой для истребления самой непокорной (как эта гниль сама признает) перед ней нацией. Для ее вырождения, а если не для вырождения, то ради деградации, либо же ради растворения в общей серой массе других народов, покоренных торгашами и ростовщиками, исполняющих их указки на протяжении не одной сотни лет.

Именно поэтому торгашья ростовщическая кодла поддерживает все негативные условия для сохранения ББПЕ, такие как, например, нищета, при которой достаточно высок уровень неудовлетворенности и, как следствие, агрессии и пьянство, позволяющее агрессии обходить барьеры благоразумия или элементарного приличия. И немалая часть ББПЕ происходит именно в пьяном угаре.

Еще бы хотелось коснуться такой темы как снафф видео. Это такие специфические видео с издевательствами над женщинами, у которых есть своя аудитория, думаю, немаленькая. Думаю, это развлечение для тех, у кого денег немеряно. Развлечение для тех же торгашей и ростовщиков, развлечение для олигархата, для тех, кому больше нечего хотеть в силу наличия на их счетах миллионов, миллиардов, даже триллионов. Потому что вряд ли нормальным адекватным людям придет в голову снимать подобное действо на пленку и выдавать за кино. Это самое откровенное преступление, за которое его ценителями платятся большие суммы. Это норма во всем мире. Норма. Во всем мире. Не удивлюсь, если где-то есть ресторан, в котором из женщин готовят блюда для гурманов за баснословные деньги.

И ББПЕ лишь малая часть того отношения к человечеству, выражаемая торгашами и ростовщиками вполне открыто, без какого-либо стеснения.

Уровень 3: Шоу должно продолжаться (ЧПХ 2)

1.

Неоднократно мне приходилось слышать такие речи: мол, вот какой Жириновский провидец, какой пророк, предсказатель, все знал еще лет двадцать-тридцать назад, особенно про Украину. А уж сколько выступлений его, в том числе по телевизору, выложенные в Интернете, мне довелось послушать, и не сосчитать. В ответ мне хочется процитировать одного западного киношного персонажа: самые точные прогнозы дают их исполнители.

Это в качестве небольшого вступления.

2.

С самого начала всей этой возни под официальным названием СВО мне было понятно, что победителями в ней окажутся отнюдь не солдаты, проливающие кровь друг друга, но те, кому очень нужна эта кровь. Те, кто вложил во все это действо огромные ресурсы, в первую очередь, денежные. Естественно, что я вновь говорю о владельцах, подчеркиваю о владельцах банковской системы, об их марионетках и приближенных, надежно занимающих свои места в креслах чиновников. И тот же Жириновский, о котором я уже сказал выше, один из таких приближенных. Не тот ли это Жириновский, который публично ответил женщине на встрече с избирателями следующим образом: никогда власть не должна принадлежать народу? Может быть, какой-то другой Владимир Вольфович, которого я не знаю, идеально похожий на борца за права русского народа физически? А ведь в подавляющем большинстве его речей война, кругом враги, западные буржуи, мечтающие разделаться с Россией. Не тот ли это Жириновский, который открытым текстом рассказывал о Бильдербергском клубе, напрямую имеющем отношение к мировому правительству банкиров и олигархов?

А ведь Запад стал врагом России с экранов телевизоров всего за два года с момента начала СВО. Америка, Европа. Прямо такие враги, которые продолжают исправно получать энергоносители: газ, нефть, и платить за это деньги в карманы владельцев Газпрома и Роснефти. Напомню, все это частные организации, официально зарегистрированные в ЕГРЮЛ, в налоговой базе данных. Теперь еще и Китай, который последние годы активно осваивает сибирские леса: вырубает под корень и вывозит на свою территорию, нанося колоссальный ущерб экологии. И нет ничего аномального в повышении температуры летом до состояния пекла и потепления в зимний период (я говорю сейчас конкретно о своей стране). В городе Орле, например, так же немало деревьев вырублено, отчего жаркое сухое лето 2024-го года продолжается и в октябре, достаточно прогноз погоды на неделю вперед посмотреть.

Но вернемся к Западу: к Европе и Америке, где проживают отпрыски российских чиновников, туда, где окопались враги России со слов пропаганды СМИ. Вряд ли они там страдают, вряд ли их держат там в плену насильно, в кандалах, на хлебе и воде. Нет, эти люди вполне себе ведут вольготный образ жизни, наслаждаются жизнью, тратят немалые деньги на рестораны, на развлечения, на автомобили, проще говоря шикуют. Живут на широкую ногу, позволяя себе даже аморальное поведение. Чхать они хотели на свою Родину. Хотя, Родина их изначально Европа и Америка. Нет, военный конфликт России и Украины их не касается и не коснется, их родители давно об этом позаботились, являющиеся поделками преступной банковской системы и ее хозяев. Потому что вся эта заваруха, щедро политая людской кровью с обеих сторон, устроена именно для простых Иванов и Мыкол. Для замены их на их же земле выходцами из мусульманских стран, которыми ростовщикам управлять еще проще.

И речь даже идет вовсе не об исторической справедливости, не о фанатичном возрождении Хазарского каганата всей этой ростовщической кодлой, состоящей из банкиров и олигархата, объявивших себя владыками всего человечества. Нет, куда хуже: я говорю о намеренном и планомерном физическом истреблении словен их же собственными руками под диктовку пропаганды СМИ с обеих сторон этого противостояния. Самая непокорная нация, которую пытались уничтожить прямым нападением со стороны не одну сотню лет. Теперь же словене истребляют друг друга сами, под науськивание наймитов мировой банковской мафии и олигархата, на фоне откровенной лжи и перевирания фактов происходящих событий в мире, на фоне лжи т.н. мировых лидеров, политиков, и прочих влиятельных лиц, по факту, являющихся винтиками в одной-единственной преступной, банковской, олигархической системе.

Ложь на лжи и ложью погоняет вот что происходит вокруг словен, призывая их ненавидеть и убивать друг друга. На благо тем, кому словене всегда стояли поперек горла как народ, способный трудиться на земле, кормить себя самостоятельно, духовно развиваться, на благо торгашам, на благо тем, кто привык жить за чужой счет, на благо тем, кто за фантики и монетки с цифрами готов на самые низменные и отвратительные деяния.

На момент написания этих строк ни Путин, ни Зеленский так и не объявили друг другу войну официально, не ввели военное положение официально. Я убежден, что они не сделают этого и впредь. Ведь для объявления войны и военного положения необходимы государства, но я пока так и не увидел договора о демаркации границ между Россией и Украиной как между отдельными странами. Такого договора нет НИ У ОДНОЙ республики, входящей в состав СССР. Все потому, что СССР никогда не распадался официально после 17.03.1991-го года. После 17.03.1991-го года произошла обычная преступная дележка власти откровенными преступниками, начхавшими на волю советского народа единственного источника власти согласно Конституции. А это значит, что лица, занимающие посты глав республик СССР, всех до единой, после 17.03.1991-го года обычные самозванцы, у которых законных полномочий нет ни на грамм.

Военное положение, в свою очередь, перекрывает кислород банкирам, дань которым покорно несут каждый месяц и каждый день. Ни один банк, включая ЦБ, ни Кремль, ни генеральная прокуратура так и не предоставили мне письменных подтверждений, со всеми правительственными печатями и подписями официальных лиц, ликвидации Госбанка СССР. Нет документов Госбанк СССР никуда не делся, а это значит, что ЦБ самозванцы, преступники и аферисты. А это, в сою очередь, означает отсутствие у ЦБ лицензий на право существования, что автоматически ставит под сомнение законность выдаваемых им лицензий прочим банкам. Что уж говорить о кредитовании физических лиц, на что ни у одного банка нет лицензии, но есть лицензия на операции с ценными бумагами, из одного только названия которой становится ясно, что кредитный договор является ценной бумагой (конечно, при наличии в нем живой подписи заемщика), о чем банки людям не говорят.

Платите, убивайте друг друга, умирайте, Ваньки и Мыколы. Я, например, не знаю ни одного случая за всю СВО, когда в филиал какого-либо банка, с той или с этой стороны конфликта, попал хоть один снаряд, влетел хоть один БПЛА. Вдруг, это такая установка банкиров не целиться в банковские офисы, чтобы продолжался грабеж покорных рабов в кредитных кандалах, запуганных беспилотниками, летящими неизвестно откуда? И пока рабы запуганы, чиновники придумывают для них все новые грабежи, все больше загоняют рабов в электронный концлагерь.

А еще у меня на руках есть письменный документ, согласно которого никто не отменял военного положения, введенного Сталиным 22.06.1941-го года на территории Советского Союза. Оно продолжает действовать спустя 80 лет после разгрома фашистской Германии, после ее капитуляции. И этот документ означает полную юридическую нелегитимность всех чиновников после введения Иосифом Виссарионовичем военного положения. Да, именно так. Вы можете сами обратиться в военные архивы с подобными вопросами, и непременно получите подобный ответ.

Так же можете задать вопрос любой организации, причисляющей себя к государственной, абсолютно любой, даже в МВД, в министерство обороны, в генеральную прокуратуру (а я задал этот вопрос в ФНС): какими печатями заверены документы, позволяющие т.н. правительственной организации существовать в принципе как государственному органу? Ведь помимо подписей на документах и постановлениях правительства должны быть еще и регалии, превращающие любую бумажку в документ. Одних подписей недостаточно, поскольку любой дядя Петя или дядя Вася за бутылку могут подписать что угодно, но их подписи не означают юридической правоты какой-либо бумажки. Так вот, нет ни одной правительственной печати в природе, ни на одном постановлении, решении, акте правительственного уровня. И все эти конторы, называющие себя правительственными органами, образованы незаконным образом.

И они еще смеют призывать людей защищать Родину, полную бардака и беззакония. Разбитые дороги, залатанные фуфайками или одеялами, рушащиеся от отсутствия ремонта здания, нередко с находящимися в них людьми, убитый общественный транспорт, наглость ненасытных барыг, дерущих три шкуры в магазинах за подделку, брак, просрочку, тараканы в торговых центрах. Этот список бесконечен. Бардак и срач в каждой отрасли, разруха во всем, поголовная коррупция, бездействие и беспомощность управленцев на местах, могущих элементарно бросить своих граждан и сбежать из города при первой же опасности. ЭТО я должен защищать? ЭТО моя Родина? Нет, ребята, моя Родина СССР, и никто пока не смог доказать обратного. Но это я изучаю и задаю вопросы. Большинству же ЧПХ, большинство оценивают свою жизнь в машину, в долг перед банком, в телегу дров. На них весь расчет банковской мафии.

Разучились думать, соображать. И началось все с реформы образования, переделываемого на американский манер. Чтобы росло поколение бестолочей, не умеющих элементарно читать книжки, не то, что грамотно писать (и я не сомневаюсь в том, что кто-то прочтет это слово с ударением на первый слог) и считать. Не умеющих, в конечном счете, пользоваться головой, быть безмозглыми потребителями. Лишь бы росписи ставили в кредитном договоре, лишь бы галочки в избирательных бюллетенях ставили в нужном месте, лишь покорно несли деньги, лишь бы выполняли указки, законность которых под вопросом.

Сплошь частники, куда ни глянь, придуманные ростовщиками и олигархатом с целью того же доения. Но кто сказал, что я обязан выполнять указки частников? Что-то около года прошло с момента написания мною ЧПХ (может, меньше), ставшего элементом эмбиент сюиты Каа, и знаете, ничего не изменилось в плане наведения порядка в городе Орле, что уж говорить о масштабах целого государства.

Я вижу как пытаются заткнуть тех, кто еще способен здраво мыслить, кто способен сомневаться и задавать вопросы. На улицах, в Сети, в социальных сетях. Например, те же Спрашивалка или Фотострана выполняют роль цензоров на побегушках Кремля (или ЦБ, у которого право (самовольное) печатать деньги), фильтруя неугодные фальшивой власти голоса.

3.

Как человек, законно не лишенный советского гражданства я оставляю за собой право ставить под сомнения всех этих лжечиновников с их решениями, оспаривать их волю, задавать им вопросы. Как человеку, законно не лишенному советского гражданства, мне тоже ЧПХ на всю эту братию ставленников преступной банковской группировки и ее прихвостней. Однако, таких как я немного.

Так что шоу должно продолжаться.

Уровень 4: Тренировочный лагерь

А все-то начиналось и начинается с игры на экране телевизора или на мониторе компьютера. Со стрелялок в духе Contra, Mega Men, Doom, Painkiller, наводнивших страну с приходом 90-ых годов 20-го века. И в детстве это было крутым и доступным развлечением. Отстрел роботов, и живой силы противника всех мастей, с постоянно улучшавшейся со временем визуальной составляющей, под бронебойные риффы электрогитары опытных музыкантов, написавших улетные игровые саундтреки. Виртуальный замес будоражит детское сознание настолько, что и речи нет о какой-то там учебе в школе или где еще, а то и для работы времени не остается. Я уже не говорю о затянутости в игровой процесс настолько, что ради продолжения его требуются немалые и постоянные вливания реальных денег, заработанных собственными руками и горбушкой. И это хорошо еще, если зависимый от виртуальных баталий человек не имеет собственной семьи, требующей финансового содержания.

Я знаю, я помню, что я уже говорил однажды о привязке человека к электронному бытию в одной из своих работ. Скажу еще раз: вся эта игровая виртуальная реальность с самого начала была задумана для перемещения человеческого бытия в электронный формат. Поначалу как массовое развлечение на экране телевизора, о котором были все разговоре и в школе, и на улицах, а затем уже как жизненная необходимость, как способ убежать от бытовых проблем, вообще от реального мира, катящегося в пропасть под управлением банковской мафии и ее приспешников. Сколько семей разрушено в результате таких посиделок за играми по Сети, сколько денег выброшено на ветер, сколько детей поехало от этих игр.

Это же круто, замочить крутого врага, потратившего уйму денег на прокачку своего персонажа. Как будто смысл жизни заключен в том, чтобы убить как можно больше противников на экране монитора. А ведь хочется замочить, хочется быть победителем, хочется получить за свою победу крутую награду, которая даст возможность убивать врага еще эффективнее и быстрее. Ради улучшений боевых характеристик своих персонажей или военной техники молодые лоси, которым светит поход в армию, проводят за игрой целые дни и ночи напролет. Выклянчив у родителей комплектующие для производительности самого ПК стоимостью в 40-50 тысяч рублей, а то и вовсе купив системный блок за 200 тысяч ради возможности и дальше продолжать виртуальную деятельность, так называемое поколение Z уходит все дальше и дальше от суровых будней реальной жизни.

Я сам прошел через эту зависимость от игровой виртуальной реальности. Денди (а потом и Sega в гостях) значила для меня очень и очень многое, и я об этом так же упоминал в одной из прошлых своих работ. Однако, у меня была любовь к чтению, и книги не позволили мне совсем как-то уж деградировать до состояния игровой зависимости. И когда я оказался один на один с пониманием, что мне нужно самому зарабатывать, а компьютер (или ноутбук по первости) мне отлично заменит тетради и ручки для написания будущих работ, что я выставляю на всеобщее обозрение, суровая действительность оказалась не такой уж и суровой.

Но современное поколение даже читать не желает. Книги? Нахрен они нужны? Нет, торгаши и ростовщики, владельцы банковской системы стараются вытравить из сознания современной молодежи тягу к чтению, к изучению достойной литературы, действительно литературы, классиков всего мира, не одних только Толстого с Тургеневым, которых изучают в учебных заведениях. Это же такая нудятина: что-то писать, что-то читать, напрягать извилины. В Dota 2 куда все понятнее и проще: прокачивайся и мочи, больше не надо, а посчитать можно через телефон. Дошло до того, что современные подростки реально не знают, что такое четверть часа. Ни четверть часа, ни половина.

Это даже хуже чем простой лоботряс, который все получает задаром, как говорится, ПМК (пока мама кормит). Привыкание к легким деньгам, и даже армия вряд ли может это исправить. Жить взаймы, жить в кредит, самый что ни на есть отличный способ существования. А там, вдруг, и повод подвернется все долги разом закрыть, да еще и заработать удастся. Например, послужить на благо Родине, во имя страны. Конечно, немалый риск быть покалеченным, ну значит судьба такая, а убьют и черт с ним. Зато крута перспектива вернуться домой в шоколаде, в почете. Там и блат какой-нибудь, и возможность новых легких заработков.

А что, виртуальная реальность более-менее боевыми знаниями наделила убей или будешь убитым, и это единственное главное правило. Правда, всего одна жизнь без возможности восстановления, ни с контрольной точки, ни с самого начала игрового процесса. Впрочем, дополнительным навыкам непременно научат знающие свое дело люди.

А может так получиться, что вот такое лоботрясничество, в котором виртуальной реальности больше реального мира, может привести к общению с какими-нибудь откровенными торчками, и тогда высока вероятность оказаться на скамье подсудимых за хранение или распространение, а дальше есть альтернатива местам не столь отдаленным. Либо срок, либо фронт с небольшой возможностью отсидеться подальше от самого эпицентра боевых действий, как говорится, если получится.

В любом из вышеуказанных случаев виртуальная реальность играет ключевую роль.

Знаю лично супругов, которые в браке тридцать лет, едва ли не до развода деливших компьютер. Мужу он необходим для игры по Сети, жене для работы. Сколько подобных случаев дележки до драки, до развода еще произошло? Могли ли всего каких-то сорок лет назад здравомыслящие люди вести себя так? Что произошло за эти сорок лет? Я скажу, что произошло. Пришли чужаки, владельцы банковской мафии и мирового олигархата, подсадили мой народ на эту иглу, заковали в цифровые кандалы, приучив к виртуальной реальности всего за каких-то пять-шесть лет в детском возрасте.

И я никогда не поверю в то, что человечество, 80-100 лет назад едва освоившее технику вроде самолетов, поездов, тракторов и танков, всего за какие-то три-четыре десятка лет самостоятельно углубилось в разработки микропроцессоров, семимильными шагами протаптывая тропу цифровизации. Повторяю, я никогда не поверю в настолько развитый человеческий мозг. Да, у меня есть вопросы по этому поводу, вот такой вот я любопытный, вот такой я скептик, и если хотите так думать, да, вот такой я Фома неверующий. Что, если такие технологии появились пораньше, чем о них рассказывает официальная история? А кто пишет историю-то и кому эти люди подчиняются, выполняя свою работу по обработке со школьной скамьи? Не надо об этом думать, пользуйтесь тем, что уже есть и не задавайте лишних вопросов. Вам все равно на них все ответили.

Уровень 5: Внешняя угроза

На смену всем этим Талибанам, ИГИЛам, еще каким-нибудь нехорошим выходцам с Ближнего Востока необходимо и уже пришло что-то иное. Куда более грозное. Просто потому что старое уже приелось. Да и все больше и больше открывается нежелательных фактов, вызывающих сомнения в официальных ответах и пояснениях. Благо, не все люди оскотинились благодаря телевизору, и Интернет дает возможность появления все новых вопросов и альтернативных версий событий, заставляющих анализировать, делать выводы, и просто включать соображалку.

Терроризм не дремлет, однако постепенно человечество все больше настраивают на угрозу из космоса. Вспомним хотя бы эту истерию по поводу конца света в конце 2012-го года. Да-да, календарь майя, он самый. Помните, какую шумиху раздули все до единого СМИ, принадлежащие мировому олигархату и банкирам: ростовщикам и торгашам, вокруг этой чертовой Нибиру? Второе солнце, таинственная планета, движущаяся по особой вытянутой орбите, вокруг которой строится золотой щит. Место обитания прародителей человечества, смысл существования которого добыча золота для сохранения Нибиру в безопасности от внешних угроз. Как звиздели все эти ученые с экранов телевизора об этой загадочной планете на всех каналах, даже на тех, где речи в принципе не может быть ни о какой астрономии или индейских календарях. Как же они любят звиздеть обо всех этих метеоритах, кометах, пролетающих рядом с Землей, обо всех этих концах света после падения на Землю подобных Апофису или Церере объектов. Каждый год ждут этого падения. Да, Нибиру, конечно, переплюнула все прежние и последующие их пугалки.

Все это проплаченные наймиты, которым все равно на кого, так сказать, работать, чье вранье озвучивать, чьи страшилки доносить до наивных масс.

Чтобы массы боялись оказаться в аду за свои нечестивые деяния, такие как попытка вырваться с социального дна, созидать на благо людям, а не для отдельных лиц с карманами, набитыми наворованными деньгами, работать усердно, из кожи вон, чтобы они и дальше яхты покупали и дворцы на несколько гектаров строили, пытаться не быть рабом потреблятской действительности, что банковская мафия и мировой олигархат устроили для всех и каждого в этом мире. И эта ложь требует постоянных финансовых вливаний в нее же. Якобы для изучения космоса, якобы для возможности как-то избежать встречи с подлой каменюкой радиусом в километры (например, разбить ее ядерным зарядом как в одном очень известном американском блокбастере), а если избежать не удастся, то ради строительства надежных убежищ, защитивших от последствий ее падения. Вот только убежища давным давно уже построены, и они не для простых смертных, которых, как втирают в массы все те же подконтрольные мировой мафии СМИ, семь миллиардов человек, и есть угроза перенаселения планеты человечеством.

Однако, в эти расчеты не входят нескончаемые войны, эпидемии, такие как ковид-19, к примеру, от лечения которого умерло чересчур много людей по всему миру, жертвы природных катастроф. Как будто все эти беды лишь плодят все новых человеков.

Важно покорные оцифрованные массы пугать, пугать постоянно, чтобы массы не задавались вопросами о подлинных причинах их нищенского жалкого существования. Пугать надо так, чтобы массы не знали способов самостоятельно избежать опасностей, чтобы массы обращались к своим правителям, т.е. к банковской мафии, чьи представители и прихвостни сидят в креслах чиновников. Космическое пространство самый верный способ запугивания опасностями, в котором размеры имеют значение, например, размеры тел, которые могут столкнуться с Землей на огромной скорости. Массы знают о космическом пространстве только то, что им рассказывают вот такие проплаченные торгашами и ростовщиками ученые, которым есть резон откровенно врать. Лишь немногие, которые всерьез занимаются астрономией, знают реальное положение дел, но им просто не разрешается рассказывать о своих знаниях, а тех, кто осмеливается, ждет осмеяние или жестокое наказание. Как было с тем же Джордано Бруно, например, или с Галлилеем.

Но речь ведь не только о космических объектах, часть которых вообще находится под сомнением и рассчитана лишь математически.

Сколько же снято западного кина на тему живых обитателей других планет. Одни только Звездные войны и Звездный десант чего стоят. Да, эта тема интересна. Но если в первом случае речь идет больше об интригах, о личностном противостоянии, от которого зависят многие и многие судьбы угнетенных народов, то Звездный десант - очередная пугалка для человечества. Мол, смотрите, какие мерзкие твари обитают в космосе, которые того и ждут, чтобы напасть и истребить человеческий род. И только человеческий род, а не всю земную флору и фауну. И вот создана особая армия, которая призвана истребить врага на опережение. Из той же пугалки трилогия Скайлайн о злобных пришельцах, уничтожающих людей (и только людей), из той же оперы Тихое место о злобных пришельцах из космоса с охрененно развитым слухом, или же знаменитый Хищник, охотящийся на людей с оружием в руках, те же Чужие. И это всего лишь ничтожная часть о существах, спящих и видящих как бы убить как можно больше землян и натыкающихся, в конечном счете, на жесткое непробивное сопротивление и возмездие, настигающее врага вплоть до его космического логова.

Не менее любопытен в этом плане многомиллиардный по прибыли Аватар, куда более правдоподобно отражающий суть всей той лжи, что тоннами подается в массы потребителей из уст банковской мафии. Или же не менее известный Район 9, где пришельцами авторы фильма обозначили мигрантов, наводнивших страну. Все верно: когда целью являются ресурсы, то вторгаться на чужие земли, грабить, убивать, стравливать народы между собой, как бы оставаясь ни при делах это плюс. Когда же есть реальная угроза оказаться перед теми же мигрантами, со своим собственным мировоззрением, со своими идеями, со своей непредсказуемостью, угрожающей насиженному у кормушки месту это минус.

Не менее значителен (для меня лично) один из эпизодов такого американского сериала как За гранью возможного (он же на видеокассетах - Внешние пределы) в котором происходило вооруженное и отчаянное противостояние человечества и пришельцев из космоса. Солдаты армии землян получали особые ампулы, содержимое которых им необходимо было периодически себе колоть, чтобы противостоять каким-то особым чарам незваных на Землю гостей (точно уже не помню). В один из таких моментов главный герой всего эпизода не смог уколоться, и таким образом на месте пришельцев увидел таких как и он людей, которым их правители так же промыли мозги и снабдили точно такими же ампулами с непонятным содержимым, которые они так же должны были себе колоть, чтобы не попасть под вредоносные чары внеземных агрессоров. В финале эпизода главный герой умирает от пули своего врага, перед глазами которого после принятия очередной дозы неизвестного препарата беспомощный, но все же инопланетянин.

Вот и вся угроза из космоса, воплощаемая в жизнь ее же устроителями с фантастическими суммами на счетах и в карманах. Состояние одного только Рокфеллера оценивается в 500 триллионов долларов, и это только официально.

Почему я не удивлюсь, если однажды в небе своими собственными глазами увижу целый флот космических кораблей, которыми людей пичкают творцы вроде Джорджа Лукаса с его историей о джедаях, изучив ранее информацию об использовании и возможностях голограммы, т.е. компьютерной графики, передаваемой на расстояние в пространстве? Почему мне трудно удивиться той жестокости, с которой одни режут других, прибегая к помощи не одних лишь автоматов, но обращаясь так же, например, к кувалдам? Добро пожаловать, ребятки, в мир высоких технологий, где на зеленом фоне и при помощи компьютера можно создать что угодно, доступное людскому воображению. А идя рука об руку с отупляющим потреблятством, это безотказное оружие, побуждающее человека, в чьем сознании кипит адреналин от одной лишь мысли оказаться на месте жертвы, показанной по телевизору, мстить, не задавая вопросов. Это же основной принцип боевых действий: убей или будешь убитым.

Компьютерная графика делает свое дело, мастерски рисуя кровь и расчлененку, создавая какие угодно образы противника, даже из самых глубин ада, заимствованные у средневековых художников и иллюстраторов, естественно с добавлением гламурных элементов внешности.

Даже арабские террористы не приносят банковской мафии теперь таких прибылей после событий в 2000-ом году в Нью-Йорке, связанных с башнями всемирного торгового центра, как космические пришельцы вроде Нибиру, комет и метеоритов, злобных разумных существ, в том числе таких, которые могут превращаться в изделия американского автопрома и авиационной промышленности (это уже вообще предел идиотии, на которую повелись миллионы зрителей по всему миру).

Опять же все возвращается к отсутствию и уродливости образования, при котором законы физики, химии, биологии нервно курят в сторонке. Зачем зрителю с попкорном и кока-колой в руках знать о законах гравитации, о субатомных связях, о фотосинтезе, о строении атома, когда пришелец из космоса так эффектно получает пиздов от рук главного героя с планеты Земля? В этом плане, конечно, меня позабавил фильм День, когда Земля остановилась с Киану Ривзом в главной роли. Такой ахинеи, что несли представители землян в ответ на обоснованные претензии главного героя фильма, представляющего посланца из космоса, я давно не слышал. Пожалуй, это единственный фильм, в котором я хотел бы увидеть полное и безоговорочное поражение человечества, не лишенное смысла. Вместо этого создатели фильма пустились в какие-то сантименты, вспыхнувшие в голове персонажа Киану Ривза, который помчался к своим нанимателям рассказать о доброте и праведности человечества, вместо возделывания земли и выращивания хлеба полностью зависимого от природных ресурсов вроде нефти, газа, драгоценных металлов.

Вот и причина потреблятства лень. Та же самая причина полного доминирования банковской мафии лень. Лень что-то делать, лень даже думать, лень оторвать зад с дивана, чтобы добыть кусок хлеба. Лень основная и единственная сила в руках мировой мафии торгашей и ростовщиков. Они дают Все и Ничего, делают так, чтобы Все отучало что-либо предпринимать, думать, задавать вопросы, делать разумные выводы, чтобы Все порождало страх потери, мол, придут нежданные враги и отберут. Да, они приедут по разбитым в хлам дорогам, зайдут в гнилой деревянный туалет, с горкой забитый фекалиями, поднимутся по скрипучим деревянным ступеням лестницы на второй этаж барака, где ремонт не проводился никогда, и где штукатурка сыпется с потолка кусками, и отберут новый телевизор с цифровой приставкой, чтобы по Сети играть в танчики. Заодно они посмотрят на мусорную свалку (потому что убирать некому, поскольку ребята, которые вывозят мусор, зарплату через прокуратуру получают) с кучей кружащих над ней мух.

Может поэтому пришельцы из космоса не лезут к Иванам и Мыколам в Мухосрань, а стремятся в Нью-Йорк и Лос-Анджелес? Потому что в Мухосрани все спизжено и проебано, или нет?

Уровень 6: Гнездо

О нем знают совсем немногие. И принадлежит Гнездо лишь определенному кругу лиц среди хозяев острова. В Гнездо можно попасть только в определенный момент времени и при определенных обстоятельствах. Это место гарантирует посвящение элиты в элиту. И на самом деле это мрачное место, где происходят оргии, где бал правят крепкий алкоголь и наркотики. Место, где происходит пиршество по случаю посвящение в цари среди царей.

Гнездо предназначено для молодежи, но обычному смертному без роду и племени, из простолюдинов, сыну или дочери простого батрака путь в Гнездо заказан. Целый автопарк из невероятной стоимости автомобилей припаркован в пределах этого места. Блестят на солнце автомобили золотым блеском, сверкают инкрустированными бриллиантами. Все как один принадлежат они не самим повелителям захваченного острова, но их потомству. Все верно, Гнездо принадлежит молодежи. И это даже не золотая молодежь, переросшая в нечто более элитное. Прощают ей безобразия, творимые на улицах, полных простолюдинов. Самые настоящие автогонки, стрельба в воздух по случаю чьей-нибудь свадьбы прямо во время движения свадебного кортежа, пьяные драки и дебоши в общественных местах, простят даже убийство, просто заплатив семье жертвы круглую сумму, чтобы успокоилась. И если даже будет признан такой отпрыск виновным, то никогда не окажется он за решеткой, и получит минимальное наказание, не связанное с лишением свободы. Деньги решат любые проблемы.

И еще есть Гнездо. Это уже для совсем особенных. Для тех, кому уготовано место среди подрастающей смены хозяев острова. Для посвящения в будущие правители нужна кровь. И прольется она в Гнезде в назначенный день и час.

Как правило, это девичья кровь, кровь молодой красавицы, похищенной или же просто купленной за большие (или очень большие) деньги специально для этого случая. Невозможно вырваться и сбежать жертве отсюда, несколькими кольцами сотрудников силовых ведомств и военных, вооруженных до зубов, оцеплено Гнездо в день посвящения молодежи в преемники правителей. И кажется оно самым защищенным в этот момент местом на всем острове. И знают они, что должно произойти здесь совсем скоро, но делают деньги свое дело.

И плачет и всхлипывает юная красавица, облаченная в белоснежное платье и туфли, закованная в кандалы, умоляет сжалиться над ней, умоляет отпустить на волю. И чем больше слез, тем важнее становится этот жуткий обряд на право преемственности. Убить пленницу необходимо как можно жестче, чтобы мучилась от боли, чтобы кричала в муках. Для истязаний уже заточен нож, и все происходящее в Гнезде убийство все больше похоже на кровавое жертвоприношение острову.

Нет желания описывать всю эту жуткую расправу над несчастной прекрасной бедняжкой, к которой у ее палача не должно быть ни капли жалости. Но залит узорчатый пол ее кровью, не жалеет своих сил молодой убийца, вложенных в каждый удар ножом под одобрительные голоса собравшихся молодых безумцев, жаждущих крови, и съемку истязаний на камеры телефонов последней модели. Вскрикивает жалобно жертва с каждой новой вспышкой боли. Но все тише ее голосок. За что такая участь? За удержание власти ненасытных до денег хозяев всего вокруг на острове. За их благополучие, за их своеволие, за их кураж, за то, чтобы жизнь их никогда не тускнела. И что-то людское еще теплится в мозгу молодого ублюдка, растерзавшего острым ножом нежное девичье тело, и ударом ножа в едва бьющееся сердце добивает он юную несчастную простолюдинку.

А потом пирушка на крови. Самый настоящий вертеп, бал разврата и содомии: сладкое вино, крепкие горячительные напитки, курительные наркотики, разврат прямо на столе с яствами, забрызганными кровью недавней жертвы, танцевальная монотонная музыка, заставляющая совершать ритмичные дергания расслабленных алкоголем и наркотиками, возбужденных тел. Накуренные и в алкогольном опьянении садисты волчата, кое-кто из которых измазан залившей пол кровью ни в чем неповинной девушки, садятся в свои автомобили из золота и бриллиантов, чтобы с ветерком добраться до дома и бухнуться в теплую кроватку после бурного веселья. Естественно, что чхать они хотели на какие-то правила дорожного движения, на какие-то нормы, на какие-то законы, прописанные, конечно же, для простолюдинов, которые никак не касаются этих молодых выблядышей. Задавят или собьют кого на дороге да и хй с ними, устроят ДТП да и хй с ним, лишь бы машину можно было подправить, а если не подлежит восстановлению и хй с ней, еще одну для них изготовят.

Все легко и просто у них, все решается по щелчку пальцев, все решается деньгами, даже столь жестокое убийство, которое жертвоприношение острову. Одной простолюдинкой больше одной меньше, вообще похй. Это избранные рождаются редко, а вот чернь плодится как кролики.

Уровень 7: Над дном

И хуже вседозволенности молодых золотых выродков может, наверное, быть насилие над ребенком. Я не одобряю материнские подзатыльники и отцовский ремень по жопе или крепкие оплеухи. Хотя, конечно, я прекрасно понимаю, что воспитание ребенка страхом физического воздействия благотворно отразилась на характере и правильности поведения в будущем на очень и очень многих людях советского поколения. Например, я знаю и общаюсь с человеком, воспитанным жестким и правильным отцом, благодаря чему я могу чему-то научиться у него самого. По его словам, по молодости он просто чудил и дурил, и если бы не отец, быть бы ему раздолбаем. К примеру, после разгульной и самой живой ночи они с отцом шли косить траву, и отец заставлял желавшего просто выспаться сына идти с косой первым, чтобы оставалась вероятность получить удар косой по ногам сзади. Может быть и жестко, и даже жестоко, но именно отец научил своего сына водить машину с десяти лет, научил сына пользоваться строительными инструментами, научил труду и целеустремленности, научил терпению, научил, в конце концов, думать. И нет никаких обид, даже наоборот, сын благодарен своим родителям за свое детство.

Я прекрасно понимаю, что физическое воздействие на малолетних раздолбаев и откровенных охуярков просто необходимо. Достаточно посмотреть на их самое настоящее хамское поведение в школе, чтобы понять, что учительская практика порки учеников розгами в дореволюционной России имеет свой смысл. В советских школах учителя имели непререкаемый авторитет, благодаря чему умели донести знания школьникам без всяких трудностей. Просто потому, что дети ХОТЕЛИ учиться, ХОТЕЛИ получать знания, ХОТЕЛИ быть образованными, чего-то достичь в жизни не только благодаря одним лишь родителям. Да и родители были в беспрекословном авторитете, естественно, что адекватные родители, и таких было большинство. И физическое воспитание их было уместно: по делу и в меру.

И даже на улице, в общественных местах, советская детвора вела себя адекватно. Это в эпоху потреблятства считается нормой матерщина и блатной жаргон, которую дети познают с пеленок во время ругани или же обычного бытового общения взрослых между собой. Причем в девяноста случаях из ста они не понимают значения этих слов и поливают ими потому, что это модно, это круто, особенно перед сверстниками. Считается нормой детская и подростковая матерщина в ответ на абсолютно оправданное замечание со стороны взрослых, за которую надо просто бить в морду без всяких колебаний. И иногда родители так и поступают, если вдруг слышат из уст своего отпрыска что-то похабное или оскорбительное. Считается нормой свинское поведение в местах общественного пользования вроде сидения на лавочках с ногами в грязной обуви, употребление алкоголя, какие-то непонятные возгласы, как будто у ребенка начался припадок, сопровождающийся гоготом сверстников, типа, прикол такой. Разве могли додуматься советские подростки до того, чтобы ради прикола врезать с ноги по милицейскому бобику с сидящими внутри сотрудниками МВД?

Это поколение долбоебов (да, именно матом) и конченых дегенератов, которых, при этом, лица в чиновничьих креслах наделили какими-то правами, забыв, однако, рассказать об обязанностях. Мол, получило дите люлей за дело от отца с матерью и поперлось в суд доказывать свою правоту, доказывать свое хамство, свою наглость, чтобы родителей оштрафовали на круглую сумму, хорошо если не посадят. Это поколение имбецилов, которым пихают в руки айфоны и айпады еще в пеленках, чтобы те тыкать в кнопки научились еще раньше чем ходить. Мандюку шесть лет он уже с айфоном возле уха с кем-то что-то решает, по ходу дела, спасая мир от армагеддона. Контроль родителей заменили Интернет и т.н. чиновники, те, которые представляют интересы банковской мафии, чтобы выросло поколение ее безмолвных и безвольных оцифрованных бестолочей, не умеющих ни читать, ни писать, ни считать, но которым можно всю хю впаривать.

Да, именно так, и это т.н. поколение нахуй никому не нужно, оставленное один на один с уже обозначенной выше виртуальной реальностью.

Оно нахуй не нужно таким родителям, которые считают ребенка своей личной собственностью. И я говорю сейчас о чрезмерной жестокости, о самых натуральных избиениях, в том числе, подручными средствами. Сколько таких случаев известно без всяких СМИ по отношению к детям со стороны родителей? Я говорю о таком похуизме (да, да, буду намеренно материться), при котором с детьми, в том числе, которые еще ползают на четвереньках, не научившись стоять на ногах, общаются ни мама, ни папа, ни дедушка с бабушкой, а совсем посторонние люди, нанятые по объявлению в газете за деньги. Как-то я смотрел один из выпусков Мужское/Женское, где реальность рассматриваемых событий остается под большим вопросом. Так вот, речь в том выпуске шла о няне, нанятой родителями для совсем крохи. Невозможно было смотреть на то, что творила оставшись наедине с ребенком эта мерзкая сука. Как, например, захлебывался он, глотая молоко из бутылки. Как мне хотелось быть в студии в тот момент, чтобы расколошматить физиономию этой мразины за такое фашистское отношение к чужому ребенку. И еще маме с папой добавить, чтобы самостоятельно ребенком занимались.

Не могу не пройти мимо таких мам и пап, которые не просыхают от пьянки неделями, предоставив судьбу своих детей в распоряжение бабушек и дедушек, вообще родственников, или, что хуже, на произвол судьбы. Есть такие, да, и их немало, которым бутылка дороже собственного потомства. Отказники, которые произвели, и откровенно зассали нести ответственность. Жертвы насильников, родившие от преступника, но не готовые принять такого ребенка (и таких женщин я могу понять) как желанного.

Но еще есть ювенальная юстиция. Еще есть органы опекунства и попечительства, являющиеся по всем документам самозанятыми, и к государственным структурам отношения не имеющие. Да, именно так. Изучайте законодательство все эти органы опеки не более чем частники сомнительного с точки зрения юриспруденции происхождения, у которых нет ни одной доверенности на руках. Как умеючи пытаются пугать и пугают нерадивых родителей, забивших болт на своих детей, этими погаными частниками, лезущими не в свое дело, распоряжающимися несчастными детьми так же как своей собственностью, отнимающих ребенка от родной матери. По факту, это свора, которой периодически задают направление с командой фас. Именно так я отношусь к этим лицам, несмотря на оправданное негодование по поводу похуизма родителей к своим детям. Но какой бы не была мать, она остается матерью даже не по праву, а по факту рождения, по факту девяти месяцев ношения плода в своем чреве. Вот только в мире потреблятства даже мать является товаром, с которого можно получать прибыль.

А уж ювенальная юстиция это вообще детище сатанизма, откровенная ненависть к институту семьи, призванная разрушать семейные традиции, призванная на уничтожение святости и нерушимости семейных уз. В мире потреблятства семейные узы, конечно, и без того держатся на соплях, тем не менее, ювенальная юстиция, образованная ненавистниками рода людского, ненавистниками словен, их плодовитости, их умением преодолевать напасти своим усердие, безжалостно рушит даже семейные узы в ноль.

Но это так по-торгашески, так по-ростовщически, так по-избранному (и, надеюсь, до кого-то дойдет смысл последних слов): навязать людям невыносимые и губительные нормы их жизни, чтобы потом навязать еще более невыносимые и губительные способы их улучшения. Это так по-избранному: довести народности до состояния катастрофы, до состояния деградации и беспомощности ради предложения фальшивой надежды на спасение и возрождение. Повторю: это типичное поведение торгаша впарить абсолютную какашку, внушить покупателю ее необходимость, ее важность в жизни, создав для него все условия, направленные на ее приобретение.

О чем еще можно говорить (о какой духовности, о каких скрепах, о каких ценностях, о каких традициях) в условиях похуизма к своему родному потомству? Это до какой же степени надо деградировать, чтобы своих собственных детей считать за товар стоимостью в автомобиль или в телегу дров? До какой степени надо деградировать, чтобы свои собственные дети стали обузой, проблемой в жизни, отвлечением от личных амбиций? Чего еще можно ожидать от такого народа, представители которого так похуистически относятся к воспитанию своего потомства? Торгаши и ростовщики придумали условия для вырождения нации нация охотно последовала за ними, желая, вновь повторяю, тусоваться красиво: носить тряпки, взятые в долг, тыкать в кнопки айфонов, взятых в долг, ездить за рулем машин, взятых в долг, жить в квартирах, взятых в долг, даже на море ездить на деньги, взятые в долг. Ее собственная вина в деградации и вырождении ничуть не меньше вины тех, кто устраивает деградацию и вырождение. И не надо выть о том, что правители плохие. Думаю, пришел бы к власти второй Сталин сами простолюдины его бы убрали на второй же день правления, которым было бы невмоготу идти работать и кормить семью, и детей.

Уровень 8: Вон с острова

Вся ирония в том, что этот остров никуда не денется пока того не захотят его хозяева, залившие остров кровью ради своих личных интересов. Их можно ненавидеть, им можно желать смерти. Но это ИХ остров, ИХ земля, ИХ условия, ИХ правила. ИХ игра.

А впрочем, нет никакой игры. Не может быть никакой игры, как бы они не хотели обратного, двигая безмолвные фигурки по клеточкам, убирая их с доски без всякого сожаления, даже без какого-то удовольствия. Все ради денег и власти. И никуда простолюдины не денутся, которые привыкли к таким условиям за довольно длительный период времени, непоколебимо уверенные, что за пределами острова еще хуже, и без жаждущих крови хозяев им просто не быть.

Вон с острова.

3. Огонь

1. Дом (20мин. 00сек.)

Трещат брошенные в огонь поленья, гудит огонь, кажущийся спящим, гудит миролюбиво, надежно загнанный в топку. Но уже в эти мгновения ярок он, насыщен мощной энергией. Готов рассказать целую историю, изложить во всех подробностях какие-то удивительные факты, передать завораживающие образы. Подобно некоему мессии с фантастической силой, практически божественной, идеальной. Похож ли он на странника, объятого пламенем, с ног до головы, но идущего вперед, и с каждым шагом становящегося все больше и больше похожим на посланника из самой адской бездны? Похож ли он на уверенно шагающие всполохи из бесконечности дьявольской Тьмы, призванные забрать и утащить за собой в Небытие? Возможно. Но только не сейчас, взаперти в топке, где огонь может лишь гудеть, превращая сухие поленья в золу и пепел, ведущий переговоры.

И голос его чарует и завораживает. Голос его притягивает к нему же, расширяет пляшущее пламя до уровня целого бытия, в котором больше ничего нет и быть не может, даже обжигающего и сжигающего все сущее жара. Постепенно огонь наполняет сознание целиком. И вот уже что-то происходит внутри него, проявляясь нечеткими очертаниями, но постепенно приобретая все большую ясность и конкретику. И тогда вдруг открывается осознание того, что скрывается по ту сторону его, затянувшего все естество подобно некоему порталу в нечто иное, чего никогда не было прежде.

И там, где-то издалека, как будто из-под какой-то шторы, которую нетрудно всего лишь приподнять для четкости восприятия, звучит мелодия. Грубая, жужжащая низким жужжанием, приятно щекочущая слух высоким темпом, заводящая все естество, поджигающая жгучим и страстным огнем изнутри мелодия подобна боевому кличу перед предстоящим сражением. Четкие и резкие броски кисти, игра в гитару, правильный и уверенный хват медиатора в пальцах гитарист знает свое дело идеально. Знает он то, что нужно толпе жаждущих услышать его игру, почувствовать его огонь, воспламеняющий каждое сердце невероятной энергией жизни. Но не только взрывные гитарные риффы заводят многочисленную толпу; владеет гитарист стихосложением, владеет словом, красноречив будто от рождения, и в каждом тексте песен своих будто ударом кнута сечет.

Объят исполнитель огнем, окружает огонь его со всех сторон, окружает огонь сцену неприступными стенами пламени. Хоть и любит его толпа, необходим огонь для защиты музыкантов, аккомпанемирующих нашему герою. Да, он постоянный герой, постоянно на высоте, постоянно на виду и на сцене. Долго пробивался он в кумиры поклонников и фанатов. Не раз доказывал он свой талант, был рожден он не для одной лишь битвы с силами добра и вечной неги. Был ярым приверженцем Преисподней, хотел вести массы в бой, хотел славить ад и его повелителей, хотел вселять в сердца своих обожателей ту же преданность геенне огненной, какой обладал сам. Будто находилась Преисподняя перед угрозой развала, будто хаос был на пороге ее, будто все шло кувырком, и он чувствовал пропасть как никогда остро, оттого ненавидел необъятные долины, леса и реки Эдема. И чем больше платили за каждое выступление его на сцене, тем сильнее была жажда быть предводителем, а не обычным солдатом, лихо управлявшимся оружием на поле боя.

Подобен огонь дому. Когда все предсказуемо, когда есть время на размышления, когда все возможности оправдать ожидания. Когда, наконец, можно расслабиться после трудного шумного дня. Все равно что снять с себя телесную шкуру, чтобы соединиться, наконец, с тем, кто подлинный, кто есть на самом деле, и независим от физической плоти. И даже несмотря на солидный финансовый доход за каждое свое выступление, жажда драйва не увядает. Оттого с каждым разом дом все желаннее, все роднее, все ближе, чем мог казаться на самом деле.

Ждут от нашего виртуоза все новых песен, все новых, заводных гитарных риффов. Как ждут от него новых свершений, новых подвигов на поле боя. Чтобы вел за собой новых солдат.

Оттого на смену сцене приходит поле боя. И в каждом сражении есть вдохновение на новые песни. И не владеет оперным тенором наш исполнитель, даже наоборот, и вместо приятного голоса тяжелый низкий рык, и таким должен быть голос каждого воинственно настроенного демона, явившегося из глубин ада, от которого кровь леденеет в жилах в страхе. И кажется, что просто не разобрать ни слова в тех песнях, что так воодушевляют толпу, и надо только принадлежать к таким же демонам для их понимания. Но буйствует огонь в каждом ударе гитариста по струнам, подобен он все сжигающему пожару, охватившему крупное здание, бушует, шипит, и трещит, и нужные правильные слова сами рвутся из горла в унисон рычанию вокалиста. Это как незримая связь между близкими людьми, чувствующими друг друга на расстоянии. И кажется, будто слышат еще не написанную песню фанаты и поклонники пока бьется смертным боем исполнитель с райскими силами где-то вдалеке от них, на самых границах Преисподней, забыв о своем таланте.

Кровь и свет ангелов окропляют тяжелые латы его, и все больше задора на месте ненависти к врагу, на месте страха быть сраженным на поле боя. Воодушевляют бездыханные тела поверженных противников, не страшат и не печалят мертвые тела товарищей. Жестокая битва выдалась в этот раз, упорным оказался враг, не менее опытным во владении оружием.

Лишь в какой-то миг, в самый апогей битвы, оказался под ногами солдата и исполнителя песен ангел, закованный в твердые латы. Но в последний миг, когда наш бард виртуоз должен был пронзить врага мечом, сжатым обеими руками, встретился взгляд его с глазами беспомощного противника, спрятанными забралом шлема. Будто некая сила струилась из-под узких полосок глазниц, обращенная только лишь к нашему герою. И никогда ничего подобного не происходило прежде. И эта внезапность в мгновение ока погасила бушующий внутри и вокруг него жгучий пожар, оборвав любые возможные песни, которые могли родиться в ходе и после этой битвы. И будто не было никакой битвы, и остались лишь эти двое в каком-то особом месте поверженный враг и победитель. И воздух напоен особым странным звучанием, чем-то искрящимся, подобным снежинкам, сверкающим в морозном воздухе.

И ведомый ими, снимает демон светящийся чистым божественным светом шлем с головы лежащего на земле ангела. Да, ангелы бесполы, но вот перед ним женщина, и взгляд ее ясных глаз пронзает чешуйчатое его тело, способный пронзить, кажется, любую его броню, достигая холодного и вроде бы безжалостного к врагу его сердца. И не может он отнять своего острого взора от глаз, чей взгляд буквально обезоруживает, принуждая к полному оцепенению тела и духа. И что-то происходит внутри него, но не может он понять смысла происходящего. Лишь протягивает он руку, помогая женщине подняться на ноги, ведомый хаосом внутри, овладевшим его сердцем. И не может, и не хочет он разжать свои пальцы, чтобы отпустить врага, чтобы просто дать ему уйти вон, хотя никогда не отпускал он противников, да и вряд ли им было присуще бегство.

И ангел ведет его за собой, чувствуя его смятение. Ведет неспешно, не бегом, но осторожно, чтобы почувствовал он каждый свой шаг, чтобы каждый его шаг не причинял ему страданий.

И она говорит с ним, и он понимает ее речь, понимает каждое ее слово, в то время как языки Эдема и Преисподней отличны друг от друга. Не просто отличны, но даже несовместимы при всем желании. Она говорит с ним ласково, она говорит с ним бережно, аккуратно, будто старается не ранить его, уводя с поля боя все дальше и дальше. И он даже не чувствует как роняет свой меч из рук, всецело поглощенный какой-то колдовской силой, исходящей от нее. Он что-то говорит ей в ответ, пытается сказать, но хоть язык ангела понятен ему, его собственная речь остается при нем. Однако от прежнего рычания нет и следа, и голос его чист и подобен голосу ангела. Впрочем, стоит лишь ей на миг попытаться отпустить его, рык возвращается к нему в ту же секунду. И он чувствует и знает это, а потому просто идет, ведомый женщиной будто матерью.

И уже нет никаких боевых доспехов на них обоих, и привычная плотная чешуя его больше не его тело. И без нее он совсем раним и уязвим. И вот внезапно оказывается он в окружении других ангелов, будто не было никакой женщины, забравшей его с поля боя, и он не может вспомнить как оказался на враждебной ему территории, и почему так немощен физически. И в эти мгновенья подобен он безвредному пламени в каком-нибудь камине, на которое можно любоваться часами, разбираясь в собственных мыслях.

Ангелы, в окружении которых, он оказался, хотят от него песен, хотят воодушевления на воинские подвиги, чтобы солдаты Эдема не боялись идти в бой. Хотят от него сумасшедшей игры, заводящей всякого, кто услышит ее в самый первый раз захватившей сознание навсегда. И это будет намного взрывная сознание музыка более мелодичная, насыщенная множеством щипковых и духовых инструментов, насыщенная хоралом, чего и в помине не было и не могло бы быть в Преисподней в принципе.

От него не требуют, ему предлагают. Нет, не за деньги, которые он привык тратить на банальный разврат, на алкоголь, даже на наркотики, на то, чтобы пользоваться всеми доступными в аду благами. Эдем же предлагает ему достойную жизнь за то, что он умеет лучше всего, Эдем готов предоставить все условия бытия. Как будто в раю и без нашего героя хватает подобных ему пропагандистов песенников. Но, видимо, не хватает, раз он оказался за пределами своего дома, по факту, в шаге от предательства. И не простят ему этот шаг, каким бы важным он не был, какой бы славой не пользовался, каким бы талантом не обладал. И как патриот своей Родины он должен просто умереть, будучи лишенный возможности сопротивляться врагу, чтобы имя его не было очернено и не покрыто позором на веки вечные.

Но тогда он не увидит ее, взгляд ясных глаз которой надежно захватил его сердце, образ которой столь ясен и прекрасен настолько, что он ощутил его целиком, лишившись прежней своей, плотной чешуйчатой плоти, но обретя иное тело, столь же гладкое и приятное на ощупь, что и ее собственное. Что она сделала с ним, что заставила испытать? И она определенно продолжала удерживать под своим контролем. И он видит ее среди тех, кто говорит с ним в попытке завербовать в своих интересах. Она хочет, чтобы он принял это предложение. Ведь его уже не отпустят, и просто убьют как ценного для Преисподней солдата. Пленные слабость с обеих сторон, да и зачем они нужны, эти гребанные перебежчики? Она определенно нужна тем, кто хочет использовать его в своих интересах, в интересах Эдема. И он попросту не сможет лишить себя жизни ради нее. Она это знает, значит знают и ее хозяева, устроившие эту стычку на границе с Преисподней ради захвата такой важной цели как он. Он нужен им, и они не допустят наихудшего для него исхода.

Ему предлагают продолжать круто рубить на гитаре, ему предлагают петь песни. Он будет так же сочинять тексты, но те песни, которые нужны ИМ, будут написаны ими же. Ему же предстоит отыграть их со всем его умением передать их настрой и посыл в массы. За это ему предлагают комфорт в быту, предлагают ни в чем не нуждаться, тот же почет и славу. Конечно же никто не узнает о его прошлой жизни, о его приверженности Сатане. Разумеется, с учетом его покладистости. Что он теряет? Его обновленная плоть, лишенная прежних воздействий распутства, алкоголя, наркотиков, настроена на сладость райских удовольствий и утех, очистившаяся от всего, что могло бы напомнить о былой удали. О былом кошмаре, в котором, ко всему прочему, не доставало ее, со всей искренностью чувств ожидавшей его решения в ее пользу.

И он, таки, согласен. И теперь у него есть свой дом, полный неуловимой на слух, но четко определяемой сознанием, всем его естеством музыки, где он может заниматься своей профессиональной деятельностью, где может писать тексты и неустанно тренироваться на гитаре и искать все новые риффы. Правда, теперь тексты в его песнях больше посвящены возвышенным чувствам и размышлениям, и все больше его занимают гитарные партии и пассажи. Все больше он сосредоточен на технике пальцев, все и ловчее взаимодействующих со струнами. Он чувствует явный прогресс в развитии своих навыков владения инструментом, внезапно понимая, что в Преисподней такого не было, и тогда он просто высекал гвозди по какому-то одному шаблону. Он чувствует прежний огонь, уверенный и живой, не тлеющий, но еще он слышит нечто стороннее, но как бы дополняющее уверенное и жгучее пламя. Он чувствует некую мелодию, звучащую, казалось бы, из этой силы, являющейся его неотъемлемой частью, остающейся с ним даже после происшедшей с ним метаморфозы. Приятная на слух, мелодия может быть воспроизведена им, и он играет ее на гитаре, и его устраивает то, что у него получается сыграть без лишнего усердия.

Он думает о ней, о той, которая в один момент перевернула окружающую реальность с ног на голову, которая в один миг целиком перестроила его жизнь. Получив свой дом, он не видел ее ни разу, но она будто поселилась внутри него, будто именно она устроила этот прогресс в освоении привычного ему инструмента, овладела его руками и пальцами.

И вот она вдруг пришла собственной персоной, наяву, в плоти. Пришла не с пустыми руками, принесла с собой готовый текст песни, для которой требуется сочинить мотив, основу с последующим наложением прочих инструментов. Это воодушевляющая песня, наполненная пафосом, вселяющая в каждого слушателя чувство удовлетворенности пребывания в Эдеме, желание его процветания, желания его вечного существования в мире и согласии. Текст, воспевающий красоты и величие Эдема, неприступные для его врагов, недостижимые для стремлений Преисподней разрушить их, подчинить своей воле, изуродовать до уровня выжженной пустоши, населенной демонами. Текст, пробежавшись по которому от начала до конца, он чувствует прилив благостных сил, прилив огня, насыщенного чудесной мелодией, возникшей в его сердце самостоятельно, спонтанно, будто из ниоткуда. И эта мелодия уже звучит в его голове непрерывно, полностью готовая, но требующая извлечения ее на свет из-под его пальцев.

Ему требуется всего два дня, время, за которое он без особых усилий записывает гитарную основу от начала и до конца. А потом вновь приходит она и везет его в студию звукозаписи для аранжировки и записи готовой песни.

Несколько дней проходит в процессе создания качественного материала, такого, какой ожидаем от его заказчиков. На гитарную основу ложатся дополнительные инструменты, и удивительным образом готовая мелодия в точности повторяет то, что звучало в охватившем сердце нашего героя пламени. С удовлетворением, с облегчением, с восхищением он слышит ее вживую, не только лишь в голове. Оттого он воодушевлен пуще прежнего. Всецело он поглощен в работу, полностью игнорируя присутствие на студии представителей тех, кто хочет от него песен. Воодушевление настолько, что наш герой записывает свой голос от начала до конца текста с первого раза, будто поет вживую перед бесчисленной толпой слушателей. Идеальное исполнение, хотя голос он раньше никогда не тренировал и не поддерживал в постоянной форме.

Все довольны получившимся продуктом, вот-вот запущенным в массы.

Но вернувшись, наконец, в дом, привезенный на личном автомобиле с собственным водителем, под надзором со стороны заказчиков, естественно, он внезапно обнаруживает незваных гостей, целью которых является его жизнь. Наймиты из числа ангелов действуют четко, жестко, бесцеремонно. Они пришли с оружием, их даже не двое-трое, их больше, чуть ли не с десяток. Воодушевленный и окрыленный удачным воплощением песни в реальность, переполненный стремлением исполнить ее живьем, ожидающий момента выступить на сцене, которого просто не может не быть, наш герой - бывший солдат Преисподней (в крови которого осталась готовность нападать и обороняться, а память о прошлом еще не стерлась до основания) вынужден вступить в эту жестокую схватку. Сейчас ему все равно, кто и почему, хотя ответы так и лезут в голову, сейчас от него требуется обороняться и нападать самому. Но хоть силы и абсолютно не равны, хоть он со всей ясностью ума понимает свою значимость в новых условиях, бежать он не будет. Однозначно им нужна его жизнь.

И он вступает в тяжелый бой, применяя в качестве оружия все, что только можно, включая собственные кулаки. И огонь внутри него бушует с особым остервенением, с особой силой, будто вышедший из-под контроля. Не будет никому из его врагов пощады: либо он, либо его. Одного за другим убивает он своих врагов, из ран которых струится чистый свет, поглощающий без остатка их бездыханные тела, и в каждом движении его звериная жестокость, звериная беспощадность, звериная жажда крови. Он будто на миг вернулся в прежнюю свою чешуйчатую ипостась, в которой физическая боль иллюзия, фикция, фальшивка, придуманная для одурачивания бесполезных масс.

И вот противников почти не осталось, и задор от жажды смерти врага достиг предела. Но вдруг тяжелый удар и внезапная жестокая боль со спины.

И сознание его медленно и величественно наполняется мягким теплым светом, постепенно пролившимся над полем боя, над выжженной пустошью, над голой безжизненной долиной, в которой он осознает себя в полном одиночестве с обагренным кровью оружием в руках. Молча он наблюдает восходящее над долиной солнце, мертвое и устрашающее, несмотря на чистый и теплый свет его. Однако этот свет пуст, оттого он может смотреть на светило бесконечно долго, не щурясь.

Но вот он чувствует ее, склонившуюся над его телом, и ее прикосновения так легки, так нежны, так свежи. Он чувствует запах свежести вокруг, он чувствует как солнечный свет падает на него, на каждую частицу его израненного после недавней ужасной бойни с множеством опасных и хорошо вооруженных противников тела, нанесенных раны которых он не чувствовал в пылу этого противостояния. Она рядом с ним, она улыбается ему доброй улыбкой, и кажется, что больше ничего не надо ему в целом мире, да и сам мир, поделенный на боль и негу, представляется в этот миг таким отстраненным, таким мифическим и фантазийным.

Он чувствует свой огонь, вновь не тлеющий, но невероятно живой, как бы выделяющийся на фоне всего сущего, что знал он когда-то.

Он больше не в Эдеме. Он больше не в знакомой ему Преисподней, и вот на самом деле то, что нужно ему больше всего на свете. Вот то, что делает его живым сейчас после ужасных ранений. И она вновь сделала это для него. Уже самостоятельно, по-своему. Она сделала это. Чтобы дать ему быть тем, кем он должен был быть, остававшийся внутри солдата и исполнителя своих же собственных песен. Как будто даже они скрывали его настоящего, не принадлежавшего ни Преисподней, ни Эдему в их физическом обличье. Она сделала так, чтобы физическое бытие, ограниченное всего двумя сторонами возвышенной и низменной с их примитивностью и предсказуемостью стало для него совсем неважным, совсем неестественным. Рано или поздно оно однажды погасит этот огонь, что был в нем с рождения. Она сделала так, чтобы он вышел за ограниченную биполярным форматом реальность, чтобы принадлежал он лишь себе самому, такому, который был бы недосягаем ни Эдему, ни Преисподней. Она нашла для него третью сторону, которая просто недопустима в бытие, ограниченном рамками борьбы добра и зла. Она привела его в его Дом, недосягаемый ни для кого другого.

И что еще нужно для того, чтобы просто быть? Что еще нужно, чтобы просто гореть огнем, в котором есть все, чего не хватает вокруг?

Кем она была на самом деле? Но кем бы не была, кого бы не представляла, она позволила ему сейчас, за пределами привычного ему мира, в неизвестности расстояний до знакомых ему мест, услышать музыку, не умолкавшую в нем ни на миг. Заботливо укрытый покрывалом, утопая на мягкой перине в доме с видом на кажущийся бесконечным океан, он слышит мелодии легкие и прекрасные. Это ее мелодии, как будто она была внутри него с появления на свет, с самого первого мгновения его жизни, представляя ему образы, так удачно переводимые в слова, что сопровождались гитарными рифами в умелых пальцах.

Сейчас он впервые чувствует огонь таким открытым, таким спокойным, будто не рвущимся за пределы своих возможностей. Огонь, пламя которого будто не загнано от постоянного стремления бушевать и воспламенять другие сердца и души. Сейчас он впервые чувствует свое собственное ровное дыхание, расслабленное после изнурительного труда, смысл которого сомнителен в своей перспективе. И больше ничего не нужно сейчас, в его настоящем Доме, рядом с ней, открывшей ему смысл его существования, который совсем далек от жестоких схваток в приступах ненависти к врагу.

Кажется ли это упокоение смертью? Да и черт с ним, если так и есть.

Вот, что скрывает огонь, огражденный топкой. Его мягкое гудение не умолкает с последними нотами приятной мелодии, и не имеет значения инструмент, но пусть это будут мягкие на слух клавиши

2. Место твоей смерти (20мин. 00сек.)

Но не только лишь о смысле жизни способен рассказать огонь, запертый в топке. И вот уже тяжело гудит ветер над залитой кровью огромной, почти бескрайней пустошью. Бесчисленными изуродованными телами солдат завалена каменистая равнина от края до края. Старается спрятаться солнце за завесой серых облаков, чтобы его свет не достигал этого жуткого места, не касался холодной земли, пропитавшейся людской кровью. Объявили несчастные друг друга непримиримыми врагами, с каким-то удовольствием истребляли друг друга самыми разными орудиями истребления. Мужчины и женщины, перемешанные в единое целое жуткое месиво, экипированные специально для ведения друг против друга боевых действий по самому последнему слову обмундирования многие из них сжимают оружие в своих руках, как крепкими мужскими пальцами, так и изящными женскими, не предназначенными для убийства от природы.

Подобен огонь черному ворону, одиноко кружащему над полем боя, ставшего, в конечном итоге, братской могилой. Изредка кричит он, и карканье его ужасно, и заставляет все внутри холодеть и сжиматься от ужаса. Где-то на отдалении, будто за плотной глухой занавесью, отделившей реальность от мира мертвых, играет боевой марш. Стучат барабаны в унисон, выбивают безжалостную дробь. Однако, какой бы плотной и глухой не была эта занавесь, сочится сквозь нее запах гари и пороха. Ведь вперемежку с мертвыми людскими телами разбросана по равнине горелая и вдрызг разбитая военная техника, кое-где еще освещенная всполохами не спешащего угаснуть пламени.

Кричит ворон, и голос его подобен какому-то заклинанию, после которого моросит мелкий дождик, хотя нельзя назвать небо пасмурным. Будто понимает ворон весь ужас того, что видит, будто печаль так и рвется из его глотки наружу, и лишь при помощи неба может кричать он в печали.

Однажды все должно было закончиться именно так. И ворон не мог ничего сделать, чтобы предотвратить страшную массовую резню. Как будто все эти несчастные стремились не убивать друг друга с каким-то остервенением, а хотели порезвиться от души, желавшие как можно больше праздников, просто изнывавшие от рутинных бесцветных будней с их постоянными заботами и спешкой куда-то в неизвестность. Как кто-то сказал однажды, война самое лучшее развлечение, придуманное человечеством. Нет, не лекарство против морщин, а помутневший от скуки рассудок. Будто в истреблении себе подобных заключен подлинный смысл существования, при котором рутина не более чем отвлекающие моменты. Будто ненависть к себе подобным доминирует самых юных лет, будто взращивается и удобряется изо дня в день, год за годом. И все разговоры лишь о том, чтобы убить гада, о котором ничего не известно.

Войну придумай, придумай нам врага. Играет кровь, и мы готовы побеждать, мы готовы на большее, чем на банальность рождения детей и продления рода.

Вот среди мертвых тел женщина, чей сын погребен под телами всего в нескольких метрах от нее. Юный, горячий, воспитан он знающими свое дело учителями, ведом он жгучим огнем задора и ненависти к людям, которых никогда прежде не видел, и которых лично не знает. Наученный желать врагу смерти, наученный любить свою Родину, ведомый страхом нападения противника на свою территорию, не изученную дальше родной улицы или района, пошел молодой человек добровольцем, решившись взять в руки оружие. Лучше бы с такой уверенностью держал он девичьи руки, сладость ощущения в своей хватке которых несравнима ни с чем. Так что погиб он в первом же бою, в первой же атаке, не успев даже захватить кого-либо из противников с собой. Убей или же будешь убитым.

А что же было делать матери: оплакивать и смириться с утратой единственного сына? Ведь враг жесток, и он не отступит, и то и дело доносятся с поля боя новости о потерях, об успехах захвата очередных ста метров земли, занятой врагом. Наши давят и давят, противник вынужден сопротивляться и отступать, но все равно солдатам нужна помощь на передовой. Вот он, мотив взять в руки оружие, и не столько из-за любви к Родине, сколько из чувства справедливости за погибших родных и близких. Победа будет за нами.

Но наши как с одной стороны, так и с другой. И настал, наконец, тот момент, когда грандиозная битва разразилась на одном месте, благодаря захвату и отступлению, о которых россказни с обеих сторон вооруженного противостояния людей друг другу. И лишь страх ненависть кружат над равниной, где должно случиться жестокое побоище. И причины схватки неважны, важно, что люди враги друг другу, воспитанные теми нормами, которые вложены в них кем-то со стороны. Страх быть порабощенным или просто убитым в каждом из тех, кто на поле боя, убей или будешь убитым. Оттого играет марш, слышимый лишь в охваченном страхом и ненавистью сознании, ведущий людей на смертоубийство. Бушует и трещит пламя, вспыхнувшее на месте решающей битвы. И нет такой силы, которая могла бы потушить его, надежно остудить разгоряченные сердца и головы, вложить в них что-то человечное, что-то разумное.

Говорил всеведающий: по весне последующей народятся новые люди на Земле. Все верно: бабы еще нарожают (не захотят сами, значит заставят). Только нет больше баб, готовых и способных наплодить еще воинов ни с одной стороны, ни с другой. ВСЕ лежат на поле боя, гонимые воевать самыми разными способами и мотивами. Вырезали, истребили друг друга под ноль. Чтобы никого не осталось на родной земле. Оставили участники массового взаимоуничтожения свои дома, свои земли, свои родовые корни, собравшись в одном месте для некоего жертвоприношения ненависти, огню, требовавшему своего выхода наружу, зажженному кем-то еще.

Оставили участники массового взаимоуничтожения свои дома, свои земли, свои родовые корни на разграбление чужаками, оставили на погибель пришлым, не таким как они сами. Хоть те и такие же люди, но хотят по-своему. Свой собственный огонь горит внутри них, по-своему мыслят они, соблюдая собственные традиции. Разграбят они плодородные и богатые недрами земли, оставят после себя безжизненную пустошь для других чужаков, вздумавших освоиться на некогда развитой земле.

Но нет, не все так мрачно и безжалостно, как могло бы показаться вначале. Несмотря на столько искалеченных тел, погребенных одни под другими, кто-то жив еще. Не может такого быть, чтобы черная бездна, такого просто не бывает. Оттого кружит черный ворон над кажущейся безграничной долиной смерти, будто призвав с неба мелкий дождь. Высматривает он кого-то определенного среди бесчисленных мертвецов, то низко спускаясь, то вновь взмывая вверх, обозначив новое место своих поисков.

Постепенно стихает барабанный бой, отправляя боевой марш обратно в небытие. Чем ближе ворон к своей цели, тем глуше и тише звучат погоняющие на смерть барабаны. Тем отчетливее фигура в черном балахоне с острейшей косой в руках, застывшая на одном месте. Возвышается Смерть над окровавленным телом, будто ожидая своего часа забрать тающую жизнь, чтобы погасить теплящееся в нем дрожащее в бессилии пламя огня. Как никогда сейчас сильна Смерть, совсем недавно пировавшая на поле боя, ничуть не уставшая махать косой направо и налево, едва ли не захлебываясь кровью несчастных.

И вот остался всего один солдат, и должно быть заслуженное наказание для тех, кто напитал ненавистью души людей, которые даже не знали друг друга, но которые вместе возделывали родные земли, которые в унисон трудились денно и нощно, которые растили детей, которые хотели просто жить и думать о будущем. Это по воле Смерти кружит ворон над долиной, кричит в ожидании отзвука жизни. Это по воле Смерти капает мелкий дождь, оплакивая мертвых в надежде на чей-то неугасимый огонь над выработанным пепелищем. Просто кто-то должен остаться в живых после невероятного по своей жестокости и количеству убиенных сражения. Как символ надежды, как символ жизни, как символ устойчивости перед всесокрушающей жаждой владения множеством судеб. Будто нет ни бога, ни дьявола, и только лишь Смерть вольна принимать решения. И в эти мгновенья огонь предстает во всем своем величии, наделенный абсолютной властью, подчиненный Смерти всецело, укрощенный одним лишь ее намерением подчинения его своей воле и полный всего своего могущества. И нет сейчас в намерениях Смерти ни добра, ни зла, и сейчас она просто должна сделать то, ради чего недвижимо возвышается над едва дышащим телом.

Доносится ее холодное и заставляющее цепенеть жилы мычание до несчастного, разливается эхом по всей долине, поддерживаемое гудящим ветром. Наполняется страшное место еще самым настоящим ужасом, чем-то настолько потусторонним и пугающим, что волосы на голове поседеют всего за один миг, стоит лишь это услышать. То агония и крики боли, вопли страха и ужаса перед лицом близкой смерти, когда все мысли только лишь о собственном существовании, когда жизнь проносится перед глазами в момент попадания пули в жизненно важные органы, и остается всего ничего жить, истекая кровью, и боль тает с каждым мгновеньем, приближающим холодное небытие. И нет сил думать о рае или об аде, и только одна мысль остается в умирающем мозгу мысль о смерти. То доносится какофония голосов из бездны Небытия, как последнее напоминание о том, что когда-то они были живыми. Нет, невозможно передать словами этот ужас, невозможно вложить в сомкнутые в мычании уста Смерти то, что способно напугать до поседения, напугать до самого настоящего паралича, сведшего все мышцы, при котором ощущается непрерывная и кажущаяся бесконечной дрожь. Как будто это само Логово Смерти, подлинное место ее обитания, ее Дом.

Садится, наконец, огромный ворон на едва живое тело среди мертвых тел. Под пристальным и стеклянным взглядом Смерти вспыхивает он пламенем огня, кричит в последний раз, но не от боли. Охватывает огонь полуживое тело и сразу гаснет, впитавшись в израненное и кровоточащее нутро его. Не умолкает безмолвная песнь Смерти, будто звучащая из уст матери колыбельная. Придает она сил солдату, да и не солдат он вовсе, не обучен он вовсе военному делу. Погнали его, как и многих, на убой под страхом тюрьмы, погнали обманом, и ведь знал он, что обман, и ничего не мог сделать, понимая свое беспомощное перед запущенной машиной истребления положение. И прибыв на поле боя, получил он осколок снаряда в ту же секунду, не успев сделать хотя бы шаг.

Видит он Смерть своими глазами, слышит ее грозный голос, но не боится, даже наоборот, чувствует себя легко и свободно, и в мыслях его чистота и упорядоченность. Чувствует он мелкие капли дождя на лице. Чувствует он жар огня внутри, болью разлившийся по всему телу. Огонь расслабляет, и каждое движение легко, совершаемое под диктовку боли, к которой привыкается на удивление быстро. Возможно оттого, что безмолвная песнь Смерти не прерывается ни на мгновенье, бесконечно разливая в изможденном сознании живительную энергию.

Выбирается он из-под груды тел, израненный, грязный, но со всей ясностью ума осознающий свое существование. Он не пал на поле боя в первую секунду своего пребывания на нем, не погиб, но видел смерть совсем близко, прямо перед собой, и видит ее прямо сейчас. Стоит на дрожащих от слабости ногах, глядя прямо в глаза той, что обращает свою безмолвную песнь не к одному лишь ему, подводя итог совершенному совсем недавно действу, подводя итог собственной проделанной работе. Он должен бояться того, кого или что именно он видит перед собой, он должен бояться этого страшного мычания, разлившегося вокруг себя, и достигшего его ушей, проникшего прямо в мозг. Он должен бояться, и не боится. Сейчас не его время, сейчас не его место, и сама Смерть подтверждает это. Он чувствовал ворона на своем теле, он слышал его крик, охваченного огнем, он, таки, не умер, и Смерть просто стоит перед ним в ожидании.

И вот оглядывает он, наконец, поле боя. И нет в нем ни страха, ни ужаса от несметного количества тел и боевой техники, нет сострадания, нет слез печали от осознания того факта, ЧТО ЗДЕСЬ ВСЕ ДО ЕДИНОГО его народа, говорящие на одном языке, пусть даже разнятся диалекты. Нет в нем ужасающего понимания, что он ОДИН, что он последний представитель целой расы на своей земле. И не холодит его кровь понимание всей жестокости и ненависти тех, кто виновен в этой резне, кто много лет воспитывал и там, и там смертельную вражду между одним народом, искусственно разделенным на общины именно с этой целью.

Понимает он со всей ясностью ума, неустойчиво держась на ногах среди мертвых тел, что за пределами залитой кровью равнины все по-другому. Его дом, его земля, его Родина практически захвачена чужаками, опустошенная от его народа спустя тысячу лет его на ней пребывания. И хоть холоден его рассудок, хоть чист он от эмоций и чувств, полыхает невероятный пожар внутри каждой клетки его тела, разбитого и будто ослабшего в ожидании неминуемой смерти. Живее всех живых он в этот миг. Он хозяин на своей земле, и пусть знают все до единого пришлые, что не погиб он в долине, что сама Смерть не приняла его, но напротив, позволила ему пережить страшную участь, даже наделила его новыми свежими силами. Пусть знают пришлые, что они лишь временно, что они только гости, и сил его хватит на то, чтобы предъявить им свое право оставаться хозяином на его земле. Пусть убираются они вон, пусть убираются они вместе с теми, кто не просто позволил им занять его землю, но кто позвал их, намеренно, взамен истинных хозяев, оставшихся на поле боя, затопленным кровью. Пусть, да, будет он один на его земле, а надо будет, возродит он свой народ.

И правда в том, что есть кто-то, кто готов поддержать его в его стремлениях. Те, кто оплакивает убиенных в долине, тех, кто не утратил человечности, пусть и не имеет к ним никакого отношения. Там, далеко от Родины последнего из целого рода выжившего, за целыми морями и океанами остались еще такие. Однажды покинули они его дом навсегда, отрекшись от своих отцов и дедов (хоть и продолжая называть себя их потомками), уже пропитавшись духом и воздухом чужой земли, общаясь на чужом языке, и чьи дети знают только этот чужой язык. Но не утратили они людского в себе, и слезы скорби их по убиенным в долине не содержат ни капли фальши. Немало других народов, исторически не имевших ничего общего с тем, последний представитель которого намерен заявить о себе на весь свет, следивших за конфронтацией настроенных третьими силами друг против друга людей из уст средств массовой информации. И хватает среди них тех, кто требовал от мирового сообщества остановить это смертоубийство как будто обезумевших людей. Хватает среди них тех, кто все понимал, кто имел свою непоколебимую точку зрения, кто готов был отстаивать и отстаивал свое сочувствие силой, выражая свои требования о немедленном и надежном мире к собственным правителям.

Трагедия и траур по убиенным в долине. На весь мир кадры побоища, на весь мир кадры бесчисленных тел, на весь мир кадры груды горелого металлолома, стрелявшего прежде по живым людям. На весь мир кадры Смерти у единственного выжившего, будто застывшей каким-то идолом. И так оно и есть. Цельный монолит из черного камня установлен посреди долины, и не смолкает песнь, исходящая от него, теперь уже, благодаря средствам массовой информации распространившаяся по всему миру, достигшая самых дальних и глухих уголков его. На весь мир кадры этого единственного выжившего возле черного каменного изваяния, облепленного репортерами, не щурящегося перед объективами видеокамер и от вспышек фотоаппаратов. На весь мир его грязное лицо, на весь мир его взгляд, в котором ничего похожего на ненависть или агрессию, на страх, на ужас от окружающих его мертвых тел.

Совершенно спокойно говорит он о геноциде, устроенным против его народа, о массовом истреблении, ставшем результатом чьих-то махинаций, о ненависти к его народу со стороны определенных лиц, что обратили свой взгляд на его земли со всеми их богатствами и плодородием. И даже сквозь видеокамеры и фотоаппараты чувствуется со всей ясностью невероятный огонь, рвущийся наружу с единственной целью торжества справедливости.

Естественно, что правители, устроившие резню в долине, называют его нездоровым, нуждающимся в психологической и физической после ужасов сражения помощи, приводят какие-то факты, обращаются к истории, писанной ими же. Многие требуют той же справедливости, внимающие его речам, солидарные с его претензиями и обвинениями, многие зовут его перейти на их сторону, обещая всяческие привилегии и особые блага как единственному представителю своего рода, даже обещают содействие в возрождении его нации в то время, как смысл существования ее для них кажется сомнительным. Множество женщин самых разных этносов открыто готовы стать матерями его детей, в которых будет течь его родовая кровь. Много желающих сменить собственную национальность и принять родовые для него историю и традиции.

Нет, все куда хуже его моментальной всемирной известности, всемирной скорби народов по одному единственному, полегшему в долине. Ибо порицание и осуждение виновников ужасной трагедии, происшедшей на поле боя, не более чем фальшивка, и единственный выживший в той бойне знает об этом, кажется, лучше всех остальных. Вряд ли ему по силам доказать свои предположения, свои убеждения, свои чувства, основанные на тех событиях, что привели к событиям в долине, и он понимает это не менее ясно. Ведь не просто игнорируют правители требования неравнодушных людей осудить и наказать виновников резни в долине, но бросают их в тюрьмы, применяют против них военную технику, применяют против них силу. И наверное только против таких людей они и умеют вести боевые и силовые действия, как против не способных оказать достойный отпор. И на поле боя попросту подожмут хвосты и спрячутся глубоко в окопах, чтобы не зацепило, и как же дорожат они своими ценными жизнями. Прямо как в песне о собаках: лоб в песочек зарыть одной из на весь мир известных музыкальных рок-групп.

И вроде как и осуждение виновников со стороны таких правителей, несмотря на силовые меры против людей на своих территориях, вроде какие- то переговоры, какие-то громкие слова, пафосные речи. Но все это вроде. Однако нет никакого сговора глав государств, влиятельных представителей их, к которым прислушиваются. Потому что все это куклы, совершающие действия, вполне ожидаемые от них, четкие и неоднократно отрепетированные их хозяевами. Направлены такие действия лишь на одно на удержание власти, на недопустимость выхода народов из-под четкого контроля во благо обычным низменным прихотям. А вполне вероятно, что на благо не одним лишь прихотям, но на благо самому Дьяволу, и то, что случилось с целым народом, впрямь может быть жертвоприношением Сатане и всем дьявольским силам. И неслучайно местом уничтожения целого народа была выбрана именно эта долина. И черное каменное изваяние Смерти в самом центре ее было здесь с каких-то незапамятных времен, возведенное жречеством исключительно для этой цели.

Но не должно было быть никаких выживших (и можно теперь не бояться привлеченного к изваянию Смерти внимания). И хоть исполнило изваяние возложенную на него функцию, обагренное людской кровью с ног до головы, все же кого-то недостаточно, и должен умереть этот счастливчик раз и навсегда, который, к тому же, говорит о том, что крайне нежелательно для определенного круга лиц, чья власть зиждется на лжи и насилии. И он готов встретить тонны грязи и лжи, которые непременно польются на него по указке их. Например, объявление его посланником Антихриста, не зря выжившего там, где, казалось бы, выжить невозможно, и обнаруженного возле каменного, черного и устрашающего изваяния, чей голос разливается по всему миру. И не зря канул в Небытие этот дикий, буквально варварский народ, которым так пугали все остальные народы на протяжении многих лет.

Не впервой определенному кругу лиц очернять ушедший в историю народ перед другими народами, для существования и развития которых созданы необходимые условия и за долгие годы их бытия воспитанные потреблять и подчиняться. Был доведен этот народ до состояния ненависти к своим угнетателям настолько, что разделился он надвое по уровню жизни. И тогда поднял руку сын на отца, брат на брата. Тысячу лет заливала его кровь, как врагов, так и своих: гнид и предателей. Тысячу лет паразитировало на нем откровенное отребье, чьими намерениями неизменно оставались деньги и власть. И когда пошел сын на отца, брат пошел на брата, движимые обостренным чувством справедливости после длительного периода гнета и засилья ненасытных до денег и власти паразитов, ловко ускользнуло оно из-под возмездия, спрятавшись далеко за морями и океанами.

Непокорными окрестили откровенные их враги людей, оставшихся в долине навечно. Непокорными и дикими, чтобы боялись другие народы поднять свои головы, боялись поднять руку на своих марионеточных правителей, боялись скинуть паразитов со своих шей, боялись назвать имена их, боялись перестать их бояться. Пустили подлинные правители прочие народы в невероятно затягивающий мир развлечений, чтобы не было времени думать, чтобы было доступно то, что простым смертным казалось невиданной роскошью. Направили они мир по пути самых невероятных технологий, с радующей глаз визуализацией, с легкой в освоении техникой, упрощающей быт, с доступностью продовольствия, выращенного вне собственной земли, с роботизацией, заменяющей человеческий труд под возвышенные речи о долгожданном отдыхе людей от тяжелых нагрузок, о том, что настала пора человеку развивать свой внутренний мир. Что настала пора человеку творить и созидать.

Все это пыль в глаза, задуманная для обычного сна наяву. Чтобы рассказывать людям о страшных и ужасных существах за пределами привычного дома. Чтобы люди старались как можно дольше проводить времени где-нибудь в виртуальном пространстве. Чтобы собирались люди целыми группами, которые постоянно на виду. Чтобы люди пользовались техникой, упростившей им жизнь до состояния невозможности пройти хотя бы десяток метров до супермаркета своими ногами. Чтобы больше потреблялось искусственной еды перед экранами огромных плазменных телевизоров в наблюдении за бесстрашными солдатами, спасающими других людей от несправедливых тиранов, воспитанных вопреки воле подлинных хозяев рода людского.

А потому резня в долине, за которой следили миллиарды по всему миру, сидя перед телевизорами с фаст-фудом и газировкой в руках, казалась очередным художественным кошмаром, в котором правые и виноватые уравнивали чаши весов.

Не боится единственный выживший никакой грязи в свой адрес, никакой лжи. Вообще ничего. Огромная сила в его руках. И это другим не видны полоски слез, замаскированные под нескончаемыми каплями мелкого дождя, на глазах черного изваяния Смерти, глядящей на него неотрывно. Но пока видит он их, пока различает со всей ясностью своего зрения, со всей ясностью трезвого и холодного ума, живет в нем невероятной мощи огонь, рвущийся наружу, и выпущенный на свет в определенный день и час.

Пора возвращаться ему в свой дом, ибо время не ждет. Пора объявить ему себя хозяином своей земли, пора исполнить ему повеление Смерти, чей голос слышит он, чья песнь не должна прерываться в его мозгу до свершения возложенной на него миссии.

Ни жив, ни мертв он в этот миг. Не во сне, и не наяву мир вокруг него сейчас. Лишь жуткая песнь не прекращается в его голове и придает ему чувство полноты жизни. Пожелаем же ему удачи в его возвращении. Пусть же вновь играет боевой марш

3. Гимн (10мин. 00сек.)

Но огонь не более чем разогретый до невероятно высокой температуры воздух, вещества, при максимально высокой для них температуре изменяющие свои физические свойства, переходящие из одного состояния в другое: из твердого в жидкое, из жидкого в газообразное. Однако не стоит углубляться в физику или химию для объяснения отсутствия у огня каких-то особых свойств, странным образом оказывающих благотворное или угнетающее воздействие на человеческое сознание.

Тихонько трещат охваченные огнем ветки, дрова, поленья. С особым облегчением выдыхает путник, тянущий свои озябшие руки к теплому приятному пламени. И больше нет ничего, что хотелось бы ему сейчас испытывать, кроме долгожданного успокоения и отдыха в гудящих от длительной ходьбы ногах. И так недоступны холод и дождь вперемежку со снегом и леденящим воздух до морозного треска ветром, оставшиеся снаружи прочного убежища. Лишь от одной только мысли высунуть наружу нос неприятная дрожь охватывает все тело с головы до ног.

Здесь, у огня, все прежние невзгоды и трудности представляются совсем незначительными, практически ничтожными, чтобы помнить о них, уделять на них свое внимание. Но, тем не менее, они представляли собой помехи на пути к долгожданному привалу и отдыху тела и духа. И тем слаще казалось и было разведение уютного огня. Запах приготовленной на огне пищи, собственное рубище в качестве кровати, кулак под головой в качестве подушки, в то время как снаружи убежища природное ненастье, негативное для лишенного звериных физиологических преимуществ тела нет в этот миг более ничего прекрасного в целом мире. В данный момент огонь не просто союзник и друг, но целый источник существования, гарантирующий бытие. Больше того, сейчас это место представляется самым лучшим жилищем из всех прочих, что могли бы быть путнику по душе. Сами по себе, в тепле, в сытости, в безопасности, охватывают его воспоминания о недавнем путешествии, приведшим его на место привала. Заволакивает сытого согревшегося путника дремота, подобно тепло огня удобному одеялу, через которое не доберется до его тела ни одна напасть.

На ароматный и манящий сознание запах приготовленной пищи постепенно собираются на привале другие гости, такие же путники, уставшие от долгой дороги, озябшие от непогоды, изнывающие от голода и жажды. И вот долгожданный привал. И возле огня можно расслабиться: позволить и шутки, и песни, даже остается место для поцелуев и ласк. А кто-то позволяет себе пуститься в жуткие и леденящие кровь рассказы, чтобы пощекотать нервишки. Как будто недостаточно тревоги по дороге до долгожданного отдыха. И в одно мгновенье вокруг костра атмосфера расслабленности и душевного тепла, из которой практически невозможно выйти по своей воле обратно в непогоду. В одно мгновенье у костра своими родными и близкими могут стать совсем разные люди, с самым разным и непредсказуемым прошлым, с самым непредсказуемым характером, к которому быстро привыкается, с самым разнообразным мировоззрением. Огонь объединяет самые разные, самые противоположные сущности, и это чувствуется с первых минут разбившегося вокруг костра лагеря.

Сами собой просятся отдохнувшие ноги в пляс. Тянет огонь собравшихся вокруг него путников танцевать. Затягивает пляшущее его пламя войти с ним в унисон, стать его неотъемлемой частью, передает свою силу в каждого, кто находится с ним рядом. И в том его преимущество перед человеком: имеет огонь власть над толпой. Сами собой складываются из какого-то далека слова в рифмы, легко ложатся в ноты. Даже не нужен никакой инструмент, аккомпанирующий словам. Достаточно лишь одному затянуть песню, тут же подхватывают ее все остальные, соединенные огнем в одно общее естество. И только огонь кажется в этот невероятный миг защитником атмосферы единства, повелителем, чью волю практически нельзя не исполнить. Он и защитник, и повелитель, и наставник.

Вдали от опасностей принуждает огонь впасть в детство, заставляет испытать юношеский задор, юношеское безрассудство, заставляет кровь кипеть и играть, заставляет сердце биться сильнее, удерживая сознание вдали от страха перед величием природной строгости в каждом ее проявлении. И в то же время нагнетает огонь страх оказаться тет-а-тет с трезвостью ума, при которой последствия юношеского задора предстают во всех подробностях. Огонь пьянит, и легко оказаться под воздействием его гипнотического теплого дыхания.

И в долю секунды нерушима зависимость собравшихся у костра путников, когда голод, холод, усталость за спиной постоянно, когда надо из кожи вон вылезти, чтобы добыть то, что успокоит несовершенное тело. Готово оно на самую мерзость, на самые животные инстинкты, на самую грязь ради самосохранения, ради усыпляющего тепла, ради гипнотической пляски пламени, и огонь доминирует над ним. И вот уже кто-то готов отдать свою жизнь ради продления всей магии и силы костра на благо ставших родными и близкими всего за какие-то мгновенья людей. Больше того, кто-то уже готов провести соответствующий ритуал, сопровождаемый песнопениями и плясками вокруг несчастной жертвы, накрепко привязанной к столбу и сжигаемой заживо под душераздирающие крики мучительной смерти. И тогда все остальные благоговейно трепещут перед смельчаком, зачитывающим белиберду, восхваляющую и прославляющую языки пламени, что ласкают нежную невинную плоть. Пребывает он в состоянии оцепенения от жестокого действа по умерщвлению жертвы столь мучительным способом. А если уж совсем смельчак, то вырежет на сожжение сердце из груди избранной жертвы (желательно, женщины) под монотонный ритм барабана. И ведь нечто подобное совершается спустя тысячи лет в обществе, называющем себя цивилизованным, вдали от цивилизованных глаз. Мало того, это во всех подробностях изображается в кино, собирающем немалые кассовые сборы и одобрительные отзывы критиков (которые в теме и понимают посыл), если, конечно, добавить в такой фильм капельку философии.

Желает несовершенное и жалкое людское тело подчинения огня своему несовершенству и жалости. Доходит это стремление до какого-то извращения. С того момента как человеческий разум впервые познал огонь, впервые открыл его способности, это стало каким-то наркотиком, переросло из жизненной необходимости в некий культ.

Облегченное дыхание путника у долгожданного огня продолжается до конца этого удивительного гимна. Прошел он долгий путь до момента своего отдыха, наполненного живительным теплом. И огонь нужен ему лишь как средство, но видел он иное. И утолив голод и жажду, растянувшись у костра и закрыв глаза, погружается он в воспоминания, смешанные с образами из царства Морфея. Помнит он как пытались люди укротить огонь, перейдя от поклонения к освоению и совершенству его получения. От трения палочек друг о друга до чирканья спичкой или зажигалкой, или же до простого щелчка пальцев, между которыми проскакивала искра. Именно он, укрывшийся сейчас в убежище от ненастья снаружи, дал людям такую возможность. Некий последователь Прометея, подарившего людям огонь, упростивший его добычу до столь примитивного уровня. Стало ли им легче существовать рядом друг с другом? Стало ли легче им в быту? Больше не надо тратиться на спички, на зажигалки, на огниво. Больше не надо обращаться за помощью к потусторонним силам, обещая и даря им людские жизни в обмен на вожделенную искру. Можно, например, курить сколько угодно, обкурится до смерти. Просто суешь в рот сигарету - и всего одно легкое секундное движение пальцами, даже не нужно тянуться в карман за зажигалкой.

Нет, не стало легче. И он даже мог не сомневаться в том, что легче людям не будет, обретшим его дар. Ничего не изменилось с той минуты, как у костра собрались самые разные люди, которым требовался отдых, требовалось утолить голод и жажду, требовалось согреться, требовался физический сон. Ничего не изменилось с той минуты, как сытые и довольные, пустились люди в пляс и песнопения, после чего на радостях (или же со всей ясностью ума осознавая свою жалость) убили одного из своих (естественно, женщину для пущего почтения своему благодетелю, подарившему им тепло и пищу). Ничего не менялось на протяжении тысяч лет, ничего не изменилось спустя сотни веков. И все достижения людские, весь прогресс, направленный на развитие человечества, все сводилось только на разрушение, на усиление вражды друг против друга. С огнем в глазах, с юношеским задором, с игравшей и кипящей внутри кровью.

Впрочем, на протяжении тысячи лет менялись лишь средства истребления и разрушения. И был огонь укрощен, и стал повелевать он своими хозяевами пуще прежнего. Сытые, согревшиеся, и надежно укрытые от буйства природы, вместо беззаботных песен и плясок, вели люди грызню между собой, и был огонь им верным союзником. Будто не было никаких забот, будто не было снаружи ни дождя, ни снега, ни ветра, ни холода, гнавших их спрятаться после долгих поисков годного прибежища, в котором можно было бы восстановить силы. Сытые и довольные, показывали люди друг другу свою животную суть, бравировали друг перед другом, проще говоря, письками мерялись, будто достигли в своих жизнях всех вершин, всех пределов, о которых можно лишь мечтать. Сытыми и довольными придумали люди для себя странные порядки и обычаи, придумали себе развлечения с как можно более жестокими и хитроумными физическими истязаниями и наказаниями до смерти убогого тела.

Научил огонь думать. Научил огонь изощренной жестокости, научил развивать звериную хватку. Бой отдых и пища у костра - снова бой. Видит путник в дремоте своей поля сражений, видит простреленные из ружей и винтовок, разорванные пушечными ядрами и снарядами тела солдат. Видит растерзанные после бомбежки тела гражданских самых разных пола и возраста. После сытного обеда у разожженного на поле боя костра с удвоенной силой истребляют люди людей, утопают в собственной крови.

Видит путник в дремоте своей глушь, куда нет дороги, видит хлипкие дома, видит печные трубы. Как никому другому нужны в этих местах его знания и умения. Куда нужнее разжиревшим и обрюзгшим разумом созданиям, в головах которых от сытости только злоба и поиски легких путей наживы. Нуждаются люди в непроходимой глуши в умении разжечь огонь щелчком пальцев, поддерживаемые огнем в холодную зиму, нуждаются в постоянном тепле, чтобы просто жить и кормиться. Нет в них стремления к взаимному истреблению друг друга от расслабленных мыслей возле живительного огня, просто нужно тепло, просто нужна пища, просто нужен отдых. Сплошь в непроходимой глуши старики, будто брошенные на произвол судьбы, существующие сами по себе. Им бы просто дожить свой век в тепле и сухости, в родных стенах.

Был однажды в этих краях путник взаправду. Всего три деревянных дома, прочность которых подходила к концу, несмотря на старания хозяев продлить им жизнь хотя бы до собственной смерти. В каждый дом зашел путник, желая передать свои знания, в каждом доме видел покой и застывшее время. Будто сам прибыл из какого-то иного времени и пространства. Научил он стариков вызывать огонь без использования подручных средств, чтобы просто горело пламя в печи, распространяя в доме тепло, чтобы можно было приготовить пищу в любой момент, чтобы было просто сухо в доме. Научил путник держать огонь под контролем, научил быть огонь не просто союзником, но другом.

Но не верил путник даже им. И только во сне глубокая внутри надежда его стала явью, в то время как суровая реальность человеческого естества наяву наверняка обернется новым кошмаром, которого попросту не избежать. Однако он сделал свое дело, которое должен был сделать, передав людям свои возможности. Пусть теперь выспится.

тишина

4. Достигая серого горизонта (40мин. 05сек.)

Барабанят по стеклам тяжелые капли. Глубокая осень: беспросветная свинцовая пелена надежно закрыла солнце. Лужи и грязь. Ветер бросает дождь в лица прохожих, и зонты спасают лишь наполовину. Пропитан воздух холодом и сыростью, пропитан воздух печалью. Пасмурная серость установилась надолго, внезапно заняв место ставшей привычной жары. И будто отвыкли люди от других погодных условий, подстроившись под сухое, едва дождливое лето, оккупировав все доступные для купания водоемы, стремясь окунуться поглубже после вынужденных трудовых будней. И не спасает их подготовленная к похолоданию и длительным дождям одежда. И часто слышны кашель и шмыганье сопливыми носами подхвативших сезонное ОРВИ несчастных. Вынуждены они покупать и глотать всяческие пилюли и химические смеси, приносящие недюжинные прибыли аптекам именно в этот период смены сезонов. И поневоле складывается ощущение искусственного нагнетания неудобств с первыми осенними похолоданиями и сыростью после сухого и жарящего лета.

Нутром чувствуется раздражение, нутром чувствуется недовольство, в мгновение ока поселившееся в головах, прячущихся под зонтами и опущенными капюшонами. Нутром чувствуется всеобщее стремление к какой-то агрессии. И оттого страшно и неудобно кашлянуть или чихнуть в набитой спешащими от дождя маршрутке людьми лишний раз. Зашуганные, просто задавленные страшилками о всяких птичьих, свиных, каких-то коронных вирусах, доносящимися из телевизора, особо впечатлительные занимают места в салоне с тряпочными масками на лицах. Они действительно верят в то, что эти тонкий (и кажется, что презерватив в разы толще) лоскут с петельками на ушах имеет свойство надежной изоляции вирусной инфекции, отделяющий носителя ее от здорового организма. И пофиг на то, что дышать через эту тряпку труднее, и приходиться задыхаться. Важнее то, что о благотворных свойствах ее на лице рассказывается по радио или телевизору, пишется об этом в газетах, и даже чиновники требуют ношение тряпки на лице потому, что телевизор рассказывает массе о бушующей эпидемии.

Осенние сырость и похолодание, давящие на сознание и мировосприятие беспросветной серостью в небе, несут с собой самые негативные мысли. Несут с собой тревогу подхватить эту распиаренную СМИ на весь свет заразу. Кажется, вроде бы, твердая уверенность в фальшивости всех этих смертоубийственных вирусных штаммов совсем хлипкой, вполне реальной угрозой собственному здоровью. Вообще, во время серой осенней сырости многое кажется не таким уж фантастичным, из разряда новостных телевизионных страшилок. Во время осенней сырости собственное осознание скукоживается до размеров булавочной головки, вокруг которой просто безразмерное количество опасностей. Вот они, совсем рядом, не запертые в пространстве телевизора, радио, страниц газеты. Офигивание от происходящего поражает воображение, вопрос что делается?, выражения вроде протяжного с придыханием блядь не покидают языка. Осенняя серая сырость просто кишит чернухой, грозящей собственному существованию, собственному здоровью, собственному будущему, затмевая собой здравый смысл, оскверняя трезвый рассудок.

Представители неславянской национальности убили таксиста, подняв волну народного гнева так, что городские власти прибегли к помощи силовиков, которые, впрочем, больше обороняли преступников. А как иначе, если дело коснулось темных делишек с наркотрафиком, находящимся под крышей влиятельных в городе лиц?

Где-то бойцовская собака загрызла ребенка. И все оттого, что ее владельцу было в падлу намордник одеть. Настолько владелец сосал как мерин, настолько было в нем форсу, настолько был он готов отвечать за свою чертову животину. Впрочем, стая бездомных псин, кидавшихся на прохожих на улице угроза куда большая потому, что няшный щеночек, переросший в полуметровую голодную тварь в доме, толкающую людское естество избавиться от нее пинком под зад обыденность, такая же серая и холодная.

А вот какого-то очередного полковника или генерала посадили за взятки, или же за воровство (потому что не поделился, а может, для отвлечения масс). За последних сорок лет аппетиты от сотен до сотен миллионов, а то миллиардов возросли. И уже не в рублях, а в долларах и в евро пиздят (потому что воровать и пиздить в корне друг от друга отличаются), и своровать можно мешок картошки, а вот миллиард можно только спиздить. Как там говорилось: воровать вагоны гораздо безопаснее, чем велосипеды. Да, за сорок последних лет спиздили столько, что рука устанет нолики к единице прибавлять, кажется, даже дня не хватит. И вот дело коснулось боевых действий, и началась целая посевная: то один генерал срок получил за воровство, то другой, то третий. А уж скандалы с проворовавшимися представителями правоохранительных органов Дело дошло до, в буквальном смысле, золотых унитазов. И идея об отмене моратория на смертную казнь выглядит вполне адекватной, даже с учетом насквозь протухшей коррумпированной судебной системой, и шумиха с делом Чикатило и ошибками следствия во время его поисков кажется вполне допустимой. И похуй на то, что смертная казнь за коррупцию непременно обернется для кого-нибудь средством для устранения конкурентов, а для простых смертных это способ еще гайки закрутить и наверняка заткнуть рты всем недовольным.

А еще т.н. чиновники там, в Думе, придумали очередной побор или же очередной запрет. Для улучшения своих и без того шоколадных условий существования, для удовлетворения своих личных амбиций, для прибавления новых источников личного материального обогащения. И чтобы никто не смел высказать своего оправданного возмущения. Нет, правда: кто на что учился. И, похоже, есть такие особые курсы обучения на наглость и хитрожопость, на жадность, наконец. Одно дело, когда заработанное досталось собственными горбом и руками, когда день и ночь в постоянном движении, когда жопа в мыле, когда не брезгуешь ухватиться за любую возможность заработать, естественно, что в рамках разумного, когда по силам и по душе. И совсем другое дело, когда на все готовое, когда папа с мамой урвали, умудрились изъебнуться, понятное дело, не скупившись на хамство и хладнокровие, закопав поглубже человеческое достоинство когда-то, когда по их стопам: где-то что-то спиздить, где-то кого-то наебать, сыграть на дурака, где-то забрать чужое силой. И вот такие пишут законы и требуют их исполнения, чувствуя за собой поддержку силовых ведомств и армии. И понятное дело, что это однозначно антинародное число, если не сказать хуже. Но в серую осеннюю серость чувствуется их железная хватка за горло.

И сквозь залитое каплями осеннего дождя окно как на ладони вся беспомощность безвольной массы, запрограммированной на то, чтобы как можно быстрее добраться из дома до салона автомобиля или маршрутного такси, а оттуда до рабочего кресла в тепле и сухости за зарплату в тридцать тысяч в месяц, которой однозначно не хватает, чтобы прокормить семью. Спешат люди снаружи, суетятся, крутятся белкой в колесе. И даже собственный труд в эти мгновенья кажется бесплатным, и разница лишь в том, что сегодня есть возможность передохнуть между вчерашним и завтрашним трудовым днем, залитым холодным дождем перед предстоящей, кажущейся суровой и беспощадной зимой. Кажется, что элементарно не хватит денег на то, чтобы ее пережить, несмотря на постоянный заработок, на постоянную прибыль. Кажется, что всегда найдется что-то такое, не зависящее от собственных сил и желания, что лишит лишней заработанной копейки, а то еще хуже - здоровья.

Все плохо, и даже погода подтверждает атмосферу уныния, проникая в сухость и тепло спасительных от ненастья снаружи стен.

Да, это нытье. Это откровенное нытье, часть которого тебя не касается. И в том смысл серого дождя, прекращающегося всего на чуть-чуть, чтобы неизбежно начаться снова. Но почему не касается? А вдруг беспилотник в твой дом врежется? Вдруг злобный враг внезапно оккупирует твои улицы, войдет в твой двор, в твой дом? Вдруг этот враг действительно злобный и страшный, желающий отнять и твою землю, и твою жизнь, и твое недоверие телевизору лишено здравого смысла, и правы те, кто одобряет удар на опережение?

Но что изменится после победы над врагом? Что изменится для тебя лично? Однозначно ничего, однозначно ничего в лучшую для тебя сторону. Миллионов ты не получишь, каких-то послаблений тебе не светит, наоборот, будешь платить все больше и больше, будешь исполнять все новые поборы, придуманные собравшимися у кормушки лицами, законность существования и деятельность которых под большим вопросом. Это знаешь ты. И только ты. Другим, вот тем, кто спешит из дома на работу ради куска хлеба с маслом, тупо наплевать. Им просто некогда об этом думать, некогда об этом знать. Бесполезно что-то доказывать, никому это не нужно. Даже если за тобой правда.

Ужасы болезней, которым подвержено убогое тело, задуманное неизвестно кем, неизвестно почему. Собственные недуги, приводящие сознание в бешенство, прямо, таки, до психа. Почему так устроено? Зачем?

Поневоле вспоминаются мысли Сенеки: нас как будто гонят из этого мира, мол, мы здесь не свои. И подавляющее большинство практически не задумывается об этом, занятое своими проблемами. Забитое кредитами, налогами, штрафами; нагруженное семейными обязанностями, требующими постоянного исполнения и внимания подобно оно неподвижному монолиту, однажды занявшему свое место в этом ничтожном мире. Внутри этой глыбы четкие правила и расчеты, позволяющие ее неподвижность, до омерзения кажущиеся необходимыми и важными, без которых просто невозможно быть. Осенняя серая сырость за окном будто позволяет увидеть эту невероятную глыбу во всех подробностях. Позволяет увидеть и ужаснуться. Вот вроде ты чувствуешь себя вне ужасного монолита, осознание которого в нудные минуты ненастья за окном пугает все естество одним лишь своим существованием, и в то же самое время принадлежность к нему сильна до предела.

И не имеет значения, какими инфекциями полон он. Самыми противными человеческому естеству, и кажущимися вечными: пьянство, потребительство, содомия, педофилия, гомосексуализм, педерастия, наркомания, каннибализм, садизм. И неустанное стремление к доминированию над остальными при помощи как лжи, лести, лизоблюдства, так и при помощи физической силы. И именно так и устроено это бытие: или ты, или тебя. И понимание предела своих собственных сил, понимание того, на что способно собственное сознание в экстремальных условиях, понимание последствий их намного хуже восприятия себя как неотъемлемой части страшной глыбы со всеми ее недостатками. Ведь недостатков в ней куда больше достоинств.

И именно на недостатки указывает осенняя серая сырость, залившая окно холодными каплями дождя.

А за дождем неизбежно приходит снег. И снова серая пелена, кажущаяся бесконечной, сыплющая и сыплющая мелкими снежными точками. И конечно же ветер, секущий ими прямо по лицу, и бьют они намного больнее дождевых капель. И ни один здравомыслящий человек не захочет выйти на улицу, чтобы испытать холодную вьюгу на себе лишний раз. Только по принуждению, подтверждая свой статус ничтожного раба. И это совсем необязательно требование какого-нибудь начальника. Например, покурить, например, в туалет, находящийся на улице. И как-то незаметно привыкается.

Но в отличие от тягомотины серого дождя, серый снег настойчиво предлагает сон. Это сверкающее на снегу солнце и мороз, как у Пушкина, день чудесный, зовут насладиться утренней свежестью после ночной жары внутри отапливаемого помещения (если, конечно, зима не пришла, как всегда, неожиданно, и коммунальщики подготовились, что звучит крайне фантастично). И оказавшись на улице, поневоле щуришь глаза от яркого света, просто не в силах раскрыть их полностью. Зато какой насыщенный после звездной ночи чистотой воздух! С утра что-то около тридцати градусов ниже ноля, что за последние несколько лет общего потепления редкость. Хрустит снег под ногами при каждом шаге, скрипит, и этот звук приятно щекочет в ушах, мерзнет мох под носом, слипаются волосянки в носу. И это хоть и доставляет некоторое неудобство, зато бодрит каждую частицу тела. И вновь люди спешат вырваться из теплого домашнего гнездышка, чтобы набиться как можно плотнее в салон маршрутного такси и согреть воздух дыханием, а там и до теплого рабочего места рукой подать. И кажется будто на миг просыпаешься после длительного душного кошмара, и на пороге надежда и сбывающиеся мечты, заставляющие легче и свободнее дышать.

Другое дело, когда метет. Когда кажется снег нескончаемым. Когда ветер задувает через щели в старых деревянных рамах, а пластиковые окна невозможно хотя бы не приоткрыть ради глотка свежего воздуха из-за разгоряченных батарей. Пластиковые окна необходимо открывать для проветривания помещения из-за их токсичности, от которой дохнут мухи и комары. Даже не знаешь, что лучше деревянные щели, по привычке затыкаемые тряпками, замазываемые особым материалом, или просто залепливаемые монтажным скотчем, или глухой пластик, настолько плотный, что можно задохнуться.

Сыплется серый снег так, что всего за день парализовано любое движение автотранспорта. Невозможно даже выехать за пределы двора. Это тоже давно стало нормой полная неспособность коммунальных служб справиться с заметенными снегом дорогами и тротуарами. Кое-кто из чиновников и вовсе задается во всеуслышание вопросом: а стоит ли так напрягаться, когда просто надо подождать пока потеплеет? И нет ничего кроме корысти в этих словах, хотя элементарно не хватает ни рабочих рук, ни техники, особенно той, которая на ходу. И протаптывают спешащие на работу люди тропы на заснеженных тротуарах, ругаются про себя и между собой, собравшись на остановке в ожидании общественного транспорта. А вот и маршрутка, к которой еще надо суметь подойти через снежный завал, оставленный снегоуборочной машиной, просто отбросившей снег с дороги в сторону и обнажив ледяной покров. Сколько людей вот так оказалось на земле чуть ли не под колесами маршрутного такси или троллейбуса на входе или выходе из салона?

А с другой стороны, чем больше снега, тем надежнее спрячет он грязь и мусор, собачьи экскременты, ямы и выбоины. Это же так здорово зимой по дороге ровнее, чем летом. Это же так нормально, это же так и должно быть. Это же так культурно. Может быть, именно поэтому т.н. чиновники не торопятся финансировать уборку улиц от снега, чтобы гавно под ногами и колдоебины, о которые то и дело спотыкаешься или разбиваешь ходовую часть автомобиля, были как можно дольше с глаз долой? При этом, они прямо гордятся своими планами развития города и области на несколько лет вперед, разбрасывая бюджет по конторам, которые занимаются благоустройством целого региона. Впрочем, деньги-то федеральные, своих-то давно не хватает. Оттого и парализован город при первом же серьезном и насыщенном снегопаде.

Но это, кажется, мелочи по сравнению с прорванной канализацией, когда фонтан из фекалий достигает в высоту метров пятнадцать-двадцать. А параллельно с фонтаном прямо посреди улицы т.н. правители на камеры рассуждают о прорывах, могущих поднять экономику и развитие страны на новый уровень, поставив ее в один ряд со странами третьего мира, где УЖЕ уровень жизни выше, чем на твоей родной земле.

А если не фекалии, то кипяток, который нещадно заливает улицу, вырвавшись из давно изношенной трубы, на замену которой нет денег. И пусть люди без горячей воды останутся под вечер, пусть мерзнут, пусть пользуются дешевыми китайскими обогревателями, рискуя подпалить собственные жилища. Зима в очередной раз наступила внезапно, к чему привыкли и виновные, и пострадавшие, которые исправно несут оплату за коммуналку. И ладно бы, если речь шла о новостройках (немалая часть которых разваливается, между прочим, еще до момента сдачи в эксплуатацию). Нет, бедолаги живут в таких домах, которые нуждаются в капитальном ремонте от подвала до потолка. Бедолаги живут в домах, которые давно пора отправить под снос, живут с тараканами, с клопами, живут в ожидании неизвестно чего. Есть ли смысл удивляться прорванной трубе, подведенной к подобной халупе?

А вот кого-то буквально выкинули на мороз в результате махинаций с квартирой. И таких пострадавших с десяток человек, оставшихся с носом по вине одних и тех же мошенников. Все потому, что максимальное наказание для столь хитрожопых созданий тюремный срок. Конечно, в местах не столь отдаленных, есть немалая доля вероятности для них быть наказанными куда более жестко со стороны правильных заключенных, ведь у кого-то из них в числе пострадавших от рук злодеев могли оказаться родные мать с отцом. Однако, тюремный срок, в данном случае - слишком мягкое наказание. Потому что подобные деяния стали обыденностью и совершаются не без покровительства тех, кто обладает какой-никакой, но властью.

Не счесть оставшихся без собственной крыши над головой стариков, пьяниц, участников боевых действий, столкнувшихся с преступниками, отнявшими у них жилье. Да, бомжи и пьянь, заполонившие улицы, кучкующиеся у всяких более-менее приличных рюмочных и самых настоящих рыгаловок, где наливают в долг. Самое настоящее из множества прочих лиц (так и хочется сказать физиономия) лицо современного интеллектуального общества, самый цвет культуры и процветания государства. Собирающие милостыню в пешеходных переходах, в метро, посреди проезжей части на перекрестке, а иногда прямым текстом указывающих на то, что не хватает на бутылку. И с одной стороны вроде и жалко, но вместе с тем просто поражаешься такой открытой наглости легкого заработка на пропой, даже не на кусок хлеба, с учетом зимних холодов. Та же пьянь открыто шастает по многолюдным улицам, и неизвестно, что у такого существа на уме, особенно если оно в возбужденном до уровня агрессии состоянии, особенно, если это целая группа из трех и более существ. Наплевать на мороз, когда тело разгорячено алкоголем. В темное время суток столкнуться с такими созданиями лицом к лицу чревато самыми тяжкими для здоровья последствиями. Никакой зимний мороз пьянь не остановит.

Но вернемся к неустанно сыплющемуся с затянутых серой пеленой туч неба снегу. Вернемся к метели. И вроде не холодно, вроде нет такого мороза, от которого усы леденеют и слипаются волосы в носу, и если бы не было ветра, ничто не мешало бы идти в пальто нараспашку. Все равно последние несколько лет зимы намного теплее. И все дело в этом чертовом ветре, и даже сквозь плотно затворенное пластиковое окно такое состояние, будто выдувает он все мозги. Серое и белое уныние за окном не разбавлено даже каким-то движением редких прохожих и автомобилей. Темная беззвездная ночь попросту слегка посветлела. Так, чтобы погасло уличное освещение, в то время как автомобили едут с включенными фарами.

Метет и заметает на улице, метет и заметает сознание, вгоняя в сон. Даже уныние, транслируемое по телевизору в новостных блоках с самого утра, не овладевает сознанием так, как стремление вздремнуть час-другой, чтобы дать отдохнуть гудящей в унисон с ветром снаружи голове. Зевота не отпускает спустя какие-то несколько минут после утреннего пробуждения, а тепло в доме кажется недостаточным, чтобы принять тело, вылезшее из-под одеяла.

Шло бы оно все нахуй. В такую погоду только спать, и надо быть каким-нибудь дегенератом, чтобы попытаться высунуть нос за пределы теплой кровати в тот же магазин за едой. Больше того, в этот момент чувство защищенности овладевает тобой всецело, будто под одеялом вовсе и нет тебя, чтобы кто-либо попытался добраться до тебя с намерением силой разрушить эту особую негу, при которой голова пустеет вместе с завывающим ветром по ту сторону глухо запертого окна. Под теплым одеялом нет места никаким переживаниям, все кажется таким далеким таким несуществующим. Будто сон и явь слиты воедино, граница между которыми совсем призрачна.

И как-то легко и незаметно наступает дремота под бубнежку диктора новостей или под очередной выпуск блогеров в Сети, которым люди со всей страны присылают видео самого настоящего срача, творящегося в их городах и селах, о котором по телевизору однозначно не расскажут. Серый снег принуждает спать и спать, спать не просыпаясь, буквально уйти в спячку, где срач и бардак, который где-то далеко, который тебя явно не касается. А где-то глубоко в сознании теплится надежда на то, что во время сна улицы и тротуары будут расчищены, вообще, что сон подобно какому-то пространственно-временному порталу перенесет сознание и физическую плоть туда, где все когда-то работало, где срач и бардак был недопустимым отклонением от принятых в обществе норм и правил. Где за неочищенные от сугробов дороги и тротуары будут ебать во все отверстия, где будут ебать за фонтан фекалий, за кипяток, рванувший из трухлявой трубы, подведенной к трухлявому жилью, где будут ебать за мошенничество в особо крупных размерах, из-за которого люди оказываются на улицах, за пьянку, за мусор и фекалии выброшенных на произвол судьбы домашних животных. Где будут ебать так, что страх оказаться перед несением серьезной ответственности будет в каждой голове. И пусть драконовские меры воздействия за совершенное деяние могут быть преувеличены, пусть не бывает так, чтобы совсем без недочетов, пусть даже самая строгая государственная машина имеет слабые места и прорехи. Все это мелочи в общей системе.

А драконовские методы не такие уж и жестокие в сравнении с ужасом того пиздеца, что творится вокруг, во всей своей красе транслируемого на весь свет. Здесь нет и не может быть никакой ненависти, только прагматическое решение, направленное только во благо развития общества, на благо самого его существования. Необязательно должна быть пуля в затылок у стенки за действия, направленные во вред простым людям, за счет которых существуют те, кто исполняет их волю, т.н. слуги. Но тюремные сроки, например, за мошенничество в особо крупных размерах, за коррупцию, за взяточничество, не в пример Китаю (хотя, их расстрельная политика по отношению к коррупционерам вполне понятна, пусть и не достаточно эффективна) должны быть максимально жестокими: минимум от двадцати пяти лет (без права помилования) до пожизненного заключения. И как альтернатива высшая мера. Естественно, должна быть максимальная конфискация заработанных нечестным путем материальных богатств.

А с другой стороны, нахуй их содержать: кормить, поить, когда вреда от них людям нанесено столько, что даже людьми их назвать нельзя. Сколько спизжено ими, сколько можно было вложить этих денег в строительство жилых домов, детских садов, школ, больниц. Сколько можно было бы вложить в модернизацию их, потратить с умом, не на унитазы из золота, на особняки в два-три этажа, на покатушки по морям и океанам. Это самое настоящее действо против народа. И кто сказал, что эти люди утратят свои слоновьи аппетиты, оставаясь в изоляции от общества? Кто сказал, что они не попытаются украсть снова даже будучи дряхлыми стариками? Это будто в крови, это как неизлечимая болезнь, развивающаяся со временем, приводящая в движение стремление хапнуть как можно больше и не останавливаться на достигнутом. И, наверное, кресло чиновника или человека, наделенного хоть каплей власти, наделенного каким-то статусом выше статуса простолюдина, служит надежным катализатором, стимулирующим развитие такой болезни как хапужничество. Вряд ли она лечится тюремным сроком. Может быть, это и не так, но сами действия тех, кто должен быть гарантом норм и порядка в обществе и государстве, говорят об обратном. Сколько таких, которые добравшись до этого особенного кресла в кабинете начальника, меняли свои взгляды и приоритеты в пользу личного комфорта?

Оттого должен быть такой рычаг как суровость наказания за жажду наживы за счет людей, справедливо ожидающих улучшений условий своей жизни. Этот рычаг должен быть предельно суровым, суровым настолько, что само наличие его должно заставить человека задуматься о целесообразности сесть в это кресло, наделяющее его каким-то полномочиями, статусом выше статуса обычного простолюдина.

Намного хуже мошенничества, коррупции, воровства в особо крупных размерах теми, кто обязан исполнять свои обязанности идеально и с рвением работать на благо народа, только совершение действий, направленных против других народов. Цель таких действий всегда одна личный шкурнический интерес. Не ради чувства справедливости, не ради освобождения от тирании. Только личный шкурнический интерес, обслуживаемый за счет других людей. Как говорится, чужими руками жар загребать. Отправка людей на смерть, на какое-то покалечение, призывы бить врага, не жалея живота своего, обернутые в яркие фантики защиты Родины от посягательств агрессора, оставаясь при этом в стороне от кровопролития, вне поля боя просто недопустимы. Все оттого, что в руках власть, в руках безмолвные бесправные пешки, воля которых легко подавляется государственной машиной. Все оттого, что власть пьянит, власть окрыляет. Кажется, что власть способна перекроить саму природу своего бытия, будто ты больше не смертный из плоти и крови, будто отличный от остальных. Нет, ты не ангел с крыльями, но уже не на бренной земле стоящий, и земным законам уже неподвластный.

Подобное состояние не лечится никаким тюремным сроком. И даже принцип око за око вряд ли здесь применим. Только физическое уничтожение как наказание за массовое истребление людей друг другом, за массовый геноцид с обеих сторон развязанных боевых действий. И дело даже не в том, что смертный приговор способен компенсировать горе и траур в разрушенных семьях, дело даже не в том, победа над врагом на его территории в результате нападения не стоит и гроша ломаного для тех, кто выгоды от нее не получит ни при каких обстоятельствах, и будет и дальше зарабатывать себе на хлеб на рабочем месте. Просто должен быть некий ограничитель все растущих аппетитов. Должно быть осознание того факта, что придуманные самими людьми законы существования в этом мире работают для всех и каждого, работают безотказно, иначе какой в них толк? Всем есть место в этом мире, у всех одинаковое право жить достойно, пользоваться дарами природы, просто быть.

Быть лидером значит быть ведомым волей тех, кто дал тебе этот шанс взять под контроль чужие жизни, чужое право просто быть. Быть лидером осознанное стремление сидеть на очень шатком стуле, осознанное стремление свалиться с него в самую бездну. Но именно понимание этой мрачной перспективы незащищено с точки зрения справедливости. Даже не с точки зрения закона. Именно это понимание пьянит, призывая тебя совершать действия в ущерб чужим жизням. Что тебе законы, что тебе обычаи. Законы и обычаи твоя воля. Законы слишком гибкая структура, легко поддающаяся деформации тебе в угоду. Не радикально, но слегка, путем каких-то добавлений или исправлений в предложениях.

И, разумеется, нельзя не обращать внимания на исполнителей тех или иных решений, обращенных против людей, не совершивших в своей жизни ничего противоправного. Исполнитель заранее преступного приказа или решения несет не менее серьезную ответственность. А, возможно, ответственен куда больше, поскольку понимая весь ущерб, наносимый данным приказом или решением кому-либо, ничуть не противится и не предпринимает никаких действий, направленных на предотвращение исполнения преступной воли вышестоящих над ним лиц. Конечно, есть страх за свои здоровье и жизнь, за здоровье и жизнь своих родных и близких в случае такого противодействия преступникам. И потому речь идет не об обязательной высшей мере наказания за исполнение чьей-то преступной воли. Но тюремный срок должен быть как можно более длительным, не меньше двадцати пяти лет.

Не меньшей ответственностью обладают представители судебной системы. Особенно т.н. свидетели совершенных преступлений, у которых часто свои собственные интересы где-то солгать, где-то умолчать, а где-то и вовсе что-то выдумать. Либо из мести подсудимому или потерпевшему, либо в помощь следствию, желающему отправить человека в тюрьму по сфабрикованным уликам, а то и наоборот, откровенного подлеца и негодяя вытащить из заслуженной задницы. Неважны мотивы их лжи, на которой основываются обвинение и защита. Наказание за подобную ложь должно быть так же суровым, даже жестоким, вплоть до физических увечий, чтобы никогда больше лжец не смел и слова сказать. Разумеется, фальсификация доказательств так же должна быть наказуема самыми строгими, не менее жестокими способами, подразумевающими либо физические увечья, либо око за око, либо высшую меру, без права на помилование.

Однако, не стоит думать или рассчитывать на то, что столь жесткие наказания не должны касаться простых смертных. Воровство ли, изнасилование, физическое насилие, даже лишение жизни, грабеж, разбой все это должно наказываться таким образом, чтобы больше по справедливости. Начиная от отрубания ворам рук и ответными изнасилованиями в жопу насильников, либо же отрезанием им гениталий, (и не стоит забывать о лжесвидетельствах, якобы, пострадавших от изнасилования женщин, заслуживающих пожизненного молчания) и заканчивая лишением жизни за убийство. Это куда более эффективное воздействие в сравнении с тюремным сроком. Нужно ли учитывать степень раскаяния преступника за содеянное?

Но ведь люди сами захотели жить по законам, писанным ими же. Придумали для того, чтобы оградить себя от излишней свободы действий, от излишней вольности. Но кто сказал, что суровость и непоколебимость наказания за эту самую излишнюю вольность, существующую в крови, с рождения, физиологически, должна применяться только к тем, от чьей воли зависят все остальные? Все люди и власть имущие, и те, кто наделил их этими полномочиями. Закон суров, но это закон. И не стоит задвигать о несовершенстве людского ума. Если есть закон, он должен работать, не так ли? Он должен работать именно так, каким придумали его творцы. Закон должен предотвращать любые попытки той излишней свободы действий в ущерб кому-либо, и именно того и ждут от него. А значит суровость закона должна быть смыслом его; именно суровости хотят люди, хотели с того момента как обратились к этой идее об ограничении своих вольностей. Суровости и жестокости.

Видимо, в жестокости и есть справедливость. Видимо, в законе должно быть воплощение всего того, от чего он и должен оберегать людское существование. Закон ДОЛЖЕН БЫТЬ основан на жестокости, от которой людское сознание может просто сойти с ума. Закон не должен предусматривать смягчающие вину обстоятельства. Обращаясь к закону, человек должен понимать, что он несет ответственность за чужую судьбу. И только так и должно быть. Каждый человек должен нести ответственность за любое свое деяние, невзирая ни на какие статусы, ни на какие богатства, заработанные в этом мире.

Возможно, человек когда-то был прав, задумав правосудие. Но лишь одного элемента недостает в этом замысле: хладнокровной, железной, прямо таки, мертвой беспристрастности требования нести ответственность.

Но вот вопрос: готов ли человек к хладнокровной, железной, прямо таки, мертвой беспристрастности требования нести ответственность? Готов ли человек, к примеру, отправиться в тюрьму на десять лет своей жизни за поднятый с поля колосок пшеницы? Готов ли человек бояться, например, уголовной ответственности только лишь за попытку подумать о своих правителях в негативных красках? Готов ли человек, например, требуя суровости наказания за откровенную антинародную деятельность, понести ответственность за свои собственные злодеяния? Потому что закон должен отмечать любое отклонение, прописанное в нем, и не имеет значения степень неосведомленности его о правонарушении кем-либо. И только человек способен закрыть глаза на незначительное преступление. Только человек способен найти причину снисхождения. Несомненно, только живой человек способен учесть какие-то обстоятельства в пользу обвиняемого при оглашении приговора.

Почему не машина, которой все равно на обстоятельства, для которой закон четок и беспрекословен?

Там, в зимней спячке, образы возмущенной толпы, враждебной по отношению к правосудию, враждебной к справедливости. Самые разные статусы занимают участники ее. Людей с образованием, полученным в учебных заведениях, но желающих зарабатывать намного больше где-то еще, в местах, не связанных с полученными ими профессиями, ведут против закона в бой те, которым закон грозит расстрелом у стенки или пожизненным заключением за воровство в особо крупных размерах, за мошенничество, за коррупцию, за антинародную деятельность.

Сколько смог просуществовать закон, требующий суровости наказаний? Сколько смогла просуществовать машина, которой все равно на подкуп, все равно на обстоятельства, все равно на блат, все равно на ту же коррупцию? День, может быть, два? Может быть, три? Но однозначно не больше недели.

Возненавидели люди, жаждущие закона, холодную, железную до мертвечины, серую плоть. Сколько среди них тех, которые понимают весь ужас народного гнева против суровости наказаний? Сколько среди них тех, которым больше нечего делать в этой толпе, кто предвидит будущее ее, кто предвидит собственное будущее? Сколько среди них тех, кому порядок в государстве важнее всякого драконовского контроля, который нисколько не мешает им жить? Сколько среди них честных, у кого рыльце не в пушку?

Еще раз: готовы ли люди к суровости и неотвратимости наказания?

Пусть же погаснет в тишине режущая слух, неуправляемая какофония бесчисленного множества звуков и ритмов, скрывающихся за серым горизонтом.

тишина

5. Замечательные кривые (часть 2: Дом)

Ось Аппликат (02мин. 00сек.)

Как-то приятно на слух скрипят деревянные ступеньки под тяжестью неторопливых шагов. Кажется порог дома непрочным, кажется, что в любой момент переломятся толстые перекладины, отчего вообще развалится дом до самого своего основания. И кажется хлипким каждый угол, пропитанный запахами свежей обработанной древесины. И тяжесть блуждающих по объемному пространству шагов - отличная проверка дома на прочность.

1. Клотоида: a« = rc ls (10мин. 00сек.)

Прячется дом где-то в непроходимой глуши, представая перед путником в самом конце извилистой клотоиды, что проходит сквозь нагромождение гор, каменных глыб и завалов, через самую чащобу расчерченную руслами рек, куда не пробиться лучам солнца. И на самом деле труден к дому путь. Как будто нет не то, что ожиданий, но даже подозрений оказаться, наконец, перед домом лицом к лицу, тет-а-тет, без сторонних глаз и ушей, что смогли бы стать свидетелями этой судьбоносной во всех смыслах и степенях встречи.

Дом начинается в точке начала клотоиды. Достаточно только лишь ступить на нее. И тогда голос дома звучит в голове сам собой. И наплевать на расстояние, наплевать на время, которое придеться потратить на пути к нему, наплевать на скорость, с которой дом будет приближаться с каждым шагом. И пусть нельзя увидеть его до того момента пока он не предстанет перед глазами во всем своем великолепии, во всем своем домашнем могуществе, в своем подлинном смысле. Один лишь голос его означает верность направления к нему. И нельзя ошибиться в подлинности дома, в том, что именно он предназначен для конкретного его обитателя, желающего поселиться в его стенах.

Изобилует клотоида спусками и подъемами вплоть до самых стен, ожидающих своего хозяина, до самого их порога. Изобилует клотоида опасностями и идиллией на всем своем протяжении. И нет от начала до конечной ее точки ровного и гладкого асфальта, гладкое движение по которому способно усыпить. Полна клотоида поворотов, от еле заметных, до невероятно крутых, закрученных в целую спираль так, что нельзя предугадать то, что будет дальше. Оттого требует клотоида максимальной аккуратности и концентрации во время следования, четкого контроля каждого своего шага. Даже за каждым своим словом, за каждым своим намерением, за каждой своей мыслью.

Многие пали на пути к их дому, ступая по клотоиде шаг за шагом. И вроде темп держали, и вроде даже просчитывали все наперед, позволяя себе делать смелые прогнозы последствий, вроде мастерски владели языком и не лезли за словом в карман, вроде старались сохранять хладнокровие в мыслях. Хотя, возможно, так и должно было с ними случиться, и дом их ждал их поражения? Возможно, именно таким их дом и был изначально, приглашая своих если не хозяев, то гостей на погибель?

Шаг за шагом обертывает клотоида каждого путника подобно лепесткам какого-то цветка, или же обнимает подобно крыльям гигантской птицы. А может быть вообще проглатывает не разжевывая, загоняя тело и дух в нерушимые стены предстоящего в конечной точке ее дома. Мелькает дом где-то глубоко в сознании некими сомнениями и ожиданием неудач наряду с уверенностью в успехах. Не нужно оглядываться назад (и этого дом хочет от каждого, кто решился ступить на извилистую клотоиду), а если уж не оглянуться невозможно (и даже и не бесполезно), то стоит обратить внимание на собственные неровные следы, чья цепочка подобна еще одной клотоиде, блуждающая из стороны в сторону. Но каждый след на своем месте, каждый шаг имеет значение, и этого тоже хочет дом. Предполагает он границы, обозначенные стенами. И чем ровнее цепочка следов, оставленных позади, чем ровнее будет продолжаться до окончания клотоиды, тем надежнее будут стены дома. Впрочем, все может оказаться иначе, ведь дом внезапен в своем появлении в конце клотоиды.

Но может случиться и так, что он в точности совпадает с очертаниями, придуманными еще до начала следования по клотоиде. Может случиться и так, что можно построить его до клотоиды, чтобы пройдя по ней, оказаться, наконец, перед своим творением как перед собственным отражением в зеркале. И такой дом большая редкость, несмотря на то, что теряется весь эффект неожиданности оправдания ожиданий. Будто об опасностях клотоиды известно заранее, и оттого нет ни рисков, ни форс-мажоров, происходящих по воле случая, зависящих только лишь от внешних факторов, зависящих от третьих сил со своими планами. Будто не ограниченным смертным сознанием придуман дом, и встречает клотоида что-то иное, проложенная сквозь примитивные трудности, нутро которых легко поддается расшифровке или переводу.

Будет ли оттого дом скучен и предсказуем? Будет ли дом точен и постоянен в своих расчетах? Ибо ответы требуют действий. Знание ответов означает уменьшение количества вопросов, за неимением которых приводит сознание к закисанию и увяданию. Неизбежно станет дом тесным, станет пресным, станет тусклым и затхлым. Придеться тогда заняться новыми расчетами, чтобы расширить начальные границы, что приведет сознание к новому унынию, ибо будет дом уже не тем, что задумывалось и ожидалось прежде. Оттого не принесет такой дом покоя, не станет должной кульминацией движения на пути к нему.

Нет, дом, предлагаемый и звучащий в этих строках, не требует ни перепланировок, ни дополнительных расчетов, ни корректировок, производимых по ходу следования по клотоиде. Путь к нему действительно труден, требует постоянной концентрации на конечной точке, и на том, что может в ней оказаться. Постоянно меняется окружение, расчерченное клотоидой, и не только в подъемах и спусках заключен ее смысл. Но даже сейчас можно расслышать этот вкрадчивый голос, скрывающийся в твердых камнях городских улиц и общего индустриального и оживленного фона. Этот вкрадчивый голос скрывается в шуме ветра, колышущего высокую траву и в пении лесных птиц, стихающего лишь ночью, что усыпляет своей колыбельной. Этот вкрадчивый голос скрывается в массивном давлении гор и звоне снежных вершин, в шуме морских волн, мягко накатывающих на прибрежные скалы. Этот вкрадчивый голос скрывается даже в небе, резонирующем чарующую земную песнь. Этот вкрадчивый голос повсюду. Этот вкрадчивый голос мелькает в голове, и оттого кажется излучаемым самой окружающей реальностью, в самые дальние уголки которой сознание бы не пыталось уйти, чтобы не слышать его.

Это голос самой клотоиды, принадлежащей дому, служащей ему надежной опорой. Как бы ни менялась действительность, через которую клотоида проходит жирной извилистой полосой, вкрадчивый голос не отступает, заглушаемый лишь шагами путника: твердыми и тяжелыми, нечеткими и дрожащими, едва слышными, или же вовсе бесшумными. Насыщенной получилась его клотоида, яркой, богатой на впечатления, на события.

Нет, не был путник бандитом с тяжелым прошлым за плечами, не плакали по нему тюремные стены, никого не убил он, никого не ограбил, никого не обидел. Нет за ним ни отнятых жизней, ни поломанных судеб в отместку за утрату своих собственных детства и юности. Нет, не был путник гордецом, ради удовлетворения своих собственных амбиций готовым топить и друзей, и врагов, готовым на самую гнусность, пусть и не замаравшим кровью свои руки. Но не был путник и праведником, не рдел за добродетель, за любовь к ближнему своему, за самопожертвование, за служение божьим заветам. Не молился он в церквах, не подавал нищим и блаженным. Хоть и крещен был в детстве.

Однако всего в нашем путнике по чуть-чуть, и не бывает ангелов с крыльями. Много книг в прошлом прочел он, много наблюдений провел в реальном мире, много выводов сделал. И с книжных страниц началась его клотоида, с нот, что слышал он много и часто. Много образов сохранилось и лишь множилось со временем в его голове, желавших жить и только прибавляться с каждыми новым днем и ночью. Целая Вселенная, кажется, за плечами путника, через целую Вселенную петляет его клотоида, неустанно меняя формы и содержание.

От печали до радости, от самого жуткого страха до верха блаженства испытал путник, казалось бы, все чувства, все эмоции. И в них и есть смысл его жизни. И пусть воплотит он их не раз и не два в строках, желая сохранить самую их квинтэссенцию в той форме, в какой их познал.

Думал ли наш путник о доме? О том, что должен он остановиться, о том, что достаточно познал он: достаточно видел и испытал, наверное, все до единого ощущения? О том, что будто некто или нечто вел его все прошлый годы по клотоиде? О том, что клотоида в принципе существует физически, сформированная событиями и их восприятием и решениями? Видит ли наш путник конечную цель своего похода? Чего ждет он в конце своего путешествия?

Конечно, мысли его устремлены к покою, где смог бы он осмыслить этот долгий путь сквозь формы и пространства, сквозь прошлое, настоящее, даже будущее, где он был не более чем гость, которому представился случай стать свидетелем чего-то важного, чего-то прекрасного, а может быть, мерзкого, чего-то значительного в его собственной жизни. Там, в предполагаемом им покое можно будет написать целый роман захватывающий на события, способный выбить слезу как у читателя, так и у писателя, пережившего события вновь. Естественно, что в этом желаемом путником покое останется немало места для любящего его сердца, о котором он не забывает ни на миг, с которым готов делиться своей богатой кладовой впечатлений неустанно.

Насыщенна клотоида для нашего путника красотой тел, запавшей в памяти: и приятными чертами лиц, и тембрами голосов, и физическим сложением. Не стеснителен он на флирт, готов к общению, готов даже к большему, чем обычные романтические свидания. Но, как говорится, не его. Не удалось нашему путнику пока встретить свою судьбу (если, конечно, поиск своей судьбы не является самой судьбой). И в сознании его есть толика уверенности, что, в конечном счете, реальность за его плечами, со всеми ее метаморфозами, должна принадлежать лишь одному ему. Всецело, не желая быть пересказанной кому-либо другому даже частично. По крайней мере, при жизни нашего путника.

Цепочка следов его слишком отчетлива, и, кажется, намерена оставаться таковой еще долго. Будто предлагает ему проделать обратный путь. Или же служит неким ориентиром еще для кого-то. А возможно, что клотоида, как часть дома, уже сформированного, но пока что не ясного визуально, и уж тем более не готового предстать перед глазами путника физически, намерена запомнить и навечно зафиксировать каждый шаг, чтобы воспоминания путника так и просились отразиться в строках на бумаге. Чтобы то было достойной кульминацией, завершающей его жизненный путь, после которой осталась бы лишь звездная ночь.

Приятен вкрадчивый голос клотоиды: расслабляет. Подобен он замысловатому узору, в котором заключено познание некоей истины. Не архиважной, конечно, но заставляющей обратить на нее внимание.

2. Парабола: ax²+bxy+cy²+dx+ey+f=0 (20мин. 00сек.)

1.

Выложена парабола из серого камня. Обозначает она вход, кажущийся внезапным после долгого похода по клотоиде. Будто тропа неожиданно обрывается перед темной норой, проделанной в земле. Не возвышается парабола на трехметровую высоту, не кажется воротами, за которыми нечто важное и необычное, к чему сознание попросту не готово, несмотря на пережитое разнообразие пространств и событий. Пусть неизвестность по ту сторону входа в дом приводит в трепет кого-то другого. Пусть кажется ему черная бездна вместо деревянных массивных дверей, в которой безвозвратно пропадет этот кто-то другой, пусть вой ее леденит все его естество, а стоны терзаемых страшными муками душ навсегда отпечатаются в мозгу. Пусть самые жуткие создания будут преследовать его при попытке развернуться и броситься наутек без оглядки.

Непонятные символы высечены на параболе. Словно некий шифр, который требуется разгадать, чтобы пройти через нее, и только знающий его смысл способен на такое. Только тот, кто готов к метаморфозам в глубинах, скрывающихся внутри представшего дома, пока что представленного одной лишь параболой в незримых стенах. Будто сознание еще не готово лицезреть их во всей их физической форме. И даже понимание и непоколебимая уверенность в ожидании того, что скрывается за ними после длительной клотоиды, еще ничего не доказывают, оставаясь лишь пониманием и непоколебимой уверенностью.

Каждый символ (с десяток их) это путь, что начинается за параболой. Каждый символ это новая клотоида, и в конце ее уже не может быть никакого дома. Ибо каждый символ УЖЕ дом. И выход из него находится по ту сторону материального мира. Каменная парабола с высеченными на ней символами предлагает выбор как итог разнообразия, оставленного на всем пути следования к ней по клотоиде с множеством событий и форм, и выводов, сделанных при их осмыслении. Клотоида (точнее несколько клотоид, предлагаемых каменной параболой) уже не будет изменчивой, содержащая в себе лишь одну форму, одно пространство, один ход времени.

Это может быть чудесная долина, вечнозеленая, с цветущими холмами, запахи трав и цветов которых пропитывают воздух повсюду, устремляются к лазурному небу и возвращаются с каплями дождя. Днем и ночью можно услышать их приятную сладкую песнь, от которой становится легко и воздушно все внутри, и больше нет ничего значимого, что могло бы отвлекать от вечной неги, такой долгожданной после множества впечатлений, измотавших, казалось бы, бездонный рассудок. И еще кто-то такой родной и близкий настолько, что представляется неотъемлемой частью нескончаемого блаженства, ради которого можно, наверное, продать дьяволу душу, и ради которого не жаль собственного естества.

Это может быть мрачное серое небо над завывающей снежной вьюгой, в мгновение ока заметающей любые следы на рыхлом снегу по пояс, отчего невозможно ступить и шагу и остается лишь только стоять на одном месте в ожидании губительной снежной шапки на собственном теле. И нет больше ничего вокруг, кроме серо-белой заснеженной пелены, кажущейся целой бесконечностью, холодной и колючей от нескончаемых снежинок, гонимых злым ветром. Но только совсем неподготовленное сознание и тело не способны пережить этот хаос. Ведь за ним расслабляющий живительный огонь, костер, разожженный специально для упорного путника, разогнавший серо-белую бездну, горящий, но не сгорающий. И возле мягкого теплого костра нет ничего опасного и трудного. Возле костра невидимые, но прочные стены, отделившие уютное тепло от мрачной клотоиды. Возле костра самое место расслабиться и максимально забыться после трудного пути через холод, ветер в лицо, глубокий, тормозящий каждый шаг снег.

Это может быть пещера, согретая пляшущим и вместе с тем дрожащим огнем в окружении соплеменников в звериных шкурах, отдыхающих после удачной охоты на крупного зверя. Добычи хватило на всех, хватило даже с запасом, и все это благодаря вожаку племени, впрочем, не в первый раз. Оттого в почете вожак, оттого привилегии ему, оттого слушают его остальные, прислушиваются к каждому его слову. Оттого защищен он от возможных угроз, обладая особым даром, что заслужил он после за время своего похода по клотоиде. Это ее благодарность за то, что не оступился он, не остановился и не повернул назад, не за то, что дошел до конца. В благодарность за стойкость и выдержку целое племя у вожака в подчинении. Верные ему воины, верные ему охотники, надежные для него защитники. Славит вожака племя, позволено ему быть первым во всем, позволен ему покой и почет, позволены ему почти божественные подношения, и никто не смеет даже думать о вожаке скверно, никто не смеет сомневаться в его лидерстве. Даже после смерти его не сотрется имя вожака из памяти племени, будет увековечен самыми пафосными речами и деяниями. Достойное завершение клотоиды.

Это могут быть твердые каменные ступени извилистой лестницы, проложенной сквозь живую тьму, пребывающую в непрерывном движении. В конце же лестницы сияние портала с живописными пестрыми узорами множества пространств, перетекающих одно в другое, отчего сознание пребывает в состоянии некоего транса, завороженное невероятными в своем великолепии трансформациями. Ему не нужно пересекать портал, чтобы оказаться внутри бесчисленного множества реальностей, оно уже было в каждой из них однажды. Но сейчас, по ту сторону параболы, оно будто очнулось для того, чтобы увидеть как прекрасен был путь из одной формы клотоиды в другую, что было практически незаметно и неощутимо за каждым новым шагом, проделанным на клотоиде. И стоит лишь остановиться, как метаморфозы сами собой нахлынут неиссякаемым потоком, способным унести расслабленное сознание с собой. И ради этого они и существуют на вершине этой длинной фигурной лестницы. Ибо не нужно больше никуда идти, и остается всего лишь один шаг, за которым бесконечность во всем ее великолепии. И страх черной бездны по ту сторону параболы, не что иное как подготовка к принятию того яркого великолепия, что было уже испытано, но не ощутимо.

Наконец, это может быть Тишина. Вечная и нерушимая - такая, которой хотелось шаг за шагом все больше и больше, все острее и чаще. Такая, где реальность подчинена законам творца, изучившего клотоиду досконально. Именно поэтому парабола не имеет визуальных стен, через которые могла бы провести путника внутрь дома, и этот факт нисколько не смущает (и не должен смущать в принципе). И пройдя под ней, путник физически выпадет из привычного ему пространства, растворится, слившись с незримыми стенами. Будет ли это ловушкой? Вряд ли. Тишина не бывает ловушкой, даже наоборот, придает сознанию ощущение самой полной жизни со всеми ее подробностями.

И повторимся, лишь знающий толк в символике параболы волен избрать то, что за ней, какой бы страх парабола не внушала, вынуждающий устрашиться ее подлинному смыслу.

2.

Парабола же, вытесанная из дерева, не таит в себе никакого глубинного смысла. Она не содержит никаких символов, и не принуждает к осмыслению пройденной клотоиды. Парабола, вытесанная из дерева, источает древесный аромат, такой приятный, такой домашний, такой уютный. Как источают подобный аромат вполне видимые бревенчатые стены дома, открывшегося в самом конце клотоиды где-то в лесных зарослях. Клотоида в этом месте сужена до узенькой тропки, упирающейся в деревянный порог с прочными резными перилами, так же передающими мягкий древесный запах. Гладкие, идеально обработанные рубанком и прочими инструментами в руках профессионала, приятны перила на ощупь.

Гипербола из дерева по контуру все той же деревянной входной двери с массивным гладким лакированным набалдашником в качестве ручки. Не требуется особых усилий, чтобы схватившись за нее толкнуть дверь от себя и войти-таки внутрь представшего дома. И хоть выложен он из бревен, сознание четко воспринимает его внутри какого-то огромного дерева, прячущегося в самой лесной чаще, куда нет дороги никому другому. И само собой приходит понимание, что именно в таком доме хотелось оказаться всю жизнь, и в каждой из прежних метаморфоз пространства сознание пыталось найти именно это. Само собой приходит понимание, что ради такого дома и была проделана вся долгая клотоида. И в том и заключался смысл прежней жизни, и деревянная парабола начнет нечто новое, служащее окончанием чего-то пустого, лишенного какого-либо значения.

Стоя перед деревянной параболой, сознание уже знает, ЧТО ожидает его за деревянной дверью. Знает настолько, будто встречало это прежде, будто уже было там и запомнило окружающую обстановку во всех деталях. И это в мозгу возможны какие-то темные пятна, но есть еще что-то, что телу неподвластно, запомнившее каждый миг существования в этом мире. Это именно для него деревянная парабола вокруг входной двери. Это именно его парабола так и зовет коснуться ее рукой, провести пальцами по всей длине, будто призывает сознание к начертанию некоего портала, который откроется в тот же миг.

И то портал в прошлое. Или же в будущее, случившееся через огромное количество времени. То портал к пышным полям, к цветущим лугам, к густым лесам, к чистым озерам и рекам в их первозданном виде, как если бы только родились они на свет по воле создателя. Идеальное место для единения человека с окружающим миром. Без стремления к доминированию, без одних только подозрений о бездумном и губительном тело и дух целого мира потреблении.

То портал к небольшому поселению, всего к десятку деревянных домов, среди которых тот, куда ведет деревянная парабола вокруг двери с круглой лакированной ручкой. Все свои здесь, чужих нет, все знакомы. Своего рода община, куда нет дороги чужакам, со своими традициями, со своими нормами. Чтут здесь труд на земле, почитают родителей, радуются солнцу, зависят от дождя. Принято здесь ходить в гости, всем вместе радоваться рождению детей или проливать слезы скорби по умершим. Принято дарить подарки. Не запирают двери здесь, доверяют друг другу. Все как родные, все будто из одной семьи, когда разбитой на осколки где-то в ином мироздании, и будто пытающиеся вспомнить о природном родстве друг с другом, и вроде что-то получается. Готовы драться с нежданным врагом плечом к плечу, готовы умереть все вместе.

И еще умеют здесь созидать. И каждый дом как колыбель для новых Начал. Познание мира доступно каждому, кто рожден здесь, кто не ленится, кто соблюдает нормы и традиции, кто в постоянном равновесии с окружающим миром, чьи помыслы не фальшивы. Познание мира основной источник тех возможностей, к каким прибегают здесь, творя новые мироздания. Занимаются здесь изучением неба и звезд, изучением небесных механик, наблюдают за космическим пространством в угоду развитию своих умений. Как будто скрыты в небесах секреты, как будто получают они из глубин космоса все ответы в подспорье созиданию все новых мирозданий. И кажется, что их дом среди логов, лесов, полей, рек и озер одно из таких их собственных творений, устроенных специально для них дружных, родных и близких друг для друга. И кажется, что клотоида, приведшая к вытесанной из дерева и обработанной параболе, придумана так же ими, и все, что было по пути к ней, тоже их рук дело.

И стоит лишь коснуться параболы рукой, как приятный свет сияет из-под пальцев, будто узнавший своего хозяина. Воспоминания накатывают волнами сами собой. И пусть воспоминания лишены четкой формы визуальных образов, каких-то нот и тонов, которые могли бы сложиться в знакомую мелодию, каких-то шумов, что могли бы описать атмосферу на слух, запахов и вкусов. Воспоминания просто есть, сознание чувствует их на каком-то особом уровне восприятия. Они были всегда, с самого рождения в мире, ставшем привычным за много лет, с начала клотоиды, они никогда не стирались из головы, заняв свой надежный уголок в глубинах сознания. Без этих воспоминаний невозможно попасть в дом с деревянной параболой, это единственный ключ от него. И неслучайно в двери нет ничего похожего на замочную скважину, а есть лишь дверная ручка. Кажется, все образы, звуки, запахи, вкусы обретут ясность форм внутри дома, и ожидание ее приводит сознание в состояние непередаваемой в словах эйфории, отчего сердце стучит быстро и в упоении.

Свет из-под пальцев строится по всей параболе всего лишь от одного прикосновения, проносится от начала ее до конца. Как некая цепная реакция, запущенная из начальной точки определенным лицом. Будто сработала защита, проверившая личность того, кто коснулся параболы в одном конкретном ее месте. И случись на месте одного гостя быть кому-то другому (что невозможно в принципе, поскольку дом индивидуален), не было бы ничего похожего, и дверь просто не отворилась бы внутрь, приглашая его в знакомое чрево.

И вместе с этим необыкновенным и завораживающим визуальным эффектом в памяти, наконец-то, складывается долгожданная и одновременно неожиданная картина, целое полотнище с кучей самых мелких и мельчайших деталей, рассказывающих о прежнем бытие. И если в этот момент оглянуться назад, хотя бы просто повернуть голову насколько позволит шея, то прежнее бытие вот оно здесь, как ни в чем не бывало. Как будто никуда не пропадало, как будто не было никакой клотоиды, как будто клотоида возможна лишь в чьем-то больном воображении, подобная какой-то мании преследования, какой-то навязчивой идее, от которой невозможно избавиться самостоятельно.

И что-то замедляет решение схватиться за лакированный набалдашник дверной ручки, чтобы толкнуть массивную дверь и перешагнуть-таки порог ожидающего своего хозяина дома. Какое-то странное чувство, какое-то наваждение, во время которого привычная прежде реальность словно разделяется надвое, существуя в материальном и потустороннем бытие одновременно. Будто не деревянная дверь, но некий незримый щит и есть эта граница между возможностями мироздания. Ведь выйти обратно уже не удастся. Еще никому не удавалось пройти обратно по той же клотоиде, что приводит к дому.

3. Эллипс: x²/a²+y²/b²=1 (30мин. 00сек.)

Он не слишком большой, чтобы быть слишком просторным, ни слишком маленький, чтобы не оказаться слишком тесным. Он такой, каким требует видеть его та часть сознания, которая помнит дом в его подлинных размерах. Именно она внушает сознанию, что дом ДОЛЖЕН быть именно таким, что площадь эллипса внутри дома устраивает его, подходит сознанию как нельзя лучше после всего пережитого на всем пути следования к концу клотоиды. Будто это ЕЕ дом, и так оно и есть на самом деле, и именно эта часть сознания хочет остаться в нем если не навсегда, то на очень большой отрезок времени. И когда тело умрет, она будет пребывать в стенах дома, наслаждаясь эллипсом его убранства, получая удовольствие от подлинной реальности, что свободна от физиологических ограничений тела. Эллипс внутри деревянных стен станет ее новым телом, который она сможет свободно покидать в любой момент времени.

Деревянным полом устлано эллипсоидное нутро дома. Особым составом пропитаны твердые обтесанные доски против гниения. Не страшно им время, против которого у строителя дома есть свои секреты. Расстелен на полу мягкий ковер с особым узором из кривых линий и фигур, цвет каждой из которых имеет собственное значение. Окружность в центре его, например, белого цвета, как основа всего цветового спектра сотканных на ковре элементов, которые легко читаются в пестром узоре. Будто целая Вселенная соткана под ногами, целое Бытие, структура чего представлена визуально настолько подробно. Больше того, этот яркий пестрый узор голограммой отражен в воздухе, наполняя нутро дома приятным глазу разноцветным сиянием. Оно практически незаметно при дневном свете, проникающем внутрь дома через большие резные окна с полупрозрачными занавесками, служащими для лучей солнца неким фильтром. Ложится солнечный свет на открытые перед ним части ковра, и их достаточно для насыщения узора энергией света полностью, хватающей на целую звездную снаружи дома ночь.

И ничто внутри эллипса не может прервать это волшебное таинственное сияние, проникающее сквозь физические предметы. И совсем мало их, и нет в доме ничего лишнего. В центре эллипса деревянный стол с двумя узорчатыми лавками, накрытый белой кружевной скатертью, и на котором всегда есть место для небольшой плетеной корзины, полной фруктов. Вся посуда расставлена на полках на стене, идеально вымытая. Есть пара деревянных ведер с родниковой (и только родниковой) водой на особой подставке у входа, всегда холодной и свежей, всего одна кружка которой способна утолить жажду если не на целый день, то на пять-шесть часов работы на открытом воздухе точно.

Немало места в доме занимает печь с чугунком и длинным ухватом. Поленница, полная дров на выходе из дома под крепко сбитым навесом с покатой крышей. Ее однозначно не было с того момента, как дом появился перед глазами в самый первый раз, однако теперь, в новых условиях существования поленнице самое время быть.

Есть широкая кровать под окнами, застеленная периной, в которой не жарко летом и тепло в зиму. Легко и крепко засыпать в ней после трудовых часов, пролетающих почти незаметно. Удобно наблюдать, лежа в ней, за происходящей во тьме ночи, что закрадывается в дом с заходом солнца, пестрой иллюминацией отраженного от ковра узора, заполнившего эллипс дома целиком. Успокаивает она сознание, успокаивает тело, отвлекает сознание от суетных мыслей, от планов на завтрашний день. Даже освежает застывший в доме воздух, изгоняя его затхлость прочь, заменяя ее ночной свежестью. Не режет иллюминация уставшие за день глаза, не мучает насыщенностью цветов, а даже наоборот, приятно ласкает, и чуть заметно давит и утяжеляет веки, проникая глубоко в плоть, отчего расслабляются все мышцы.

Кажется пестрый узор засыпающему сознанию ширящимся во всей стороны пространством, постепенно захватывающим все больше места. Кажется тьма внутри эллипса дома бесконечно огромной, но такой ничтожной перед все растущим калейдоскопом линий и фигур, пришедших в движение, рисующих все новые узоры, распадающихся на отдельные осмысленные части все новых и новых пространств. Подобен узор оптической иллюзии, весь эффект которой заключен в длительном наблюдении за ней. Но может быть, нет никакой иллюзии? Быть может, движение линий и фигур происходит на самом деле? Быть может, нет никакого сна, и то, что сознание называет сном еще одно бытие, свидетелем чего оно является, расслабившись в мягкой кровати?

Бесшумно звучит узор, постепенно заполнивший эллипс, и сознание, кажется, слышит каждую частицу его. И нет ничего больше из всего сущего, даже из того, что может быть только в теории, что приносило бы большее наслаждение в эти мгновенья бытия. Сон есть реальность, осязаемая, наполненная звуками, даже каким-то вкусом. Узор захватывает в свои невероятно огромные владения. Узор подобен какому-то фантастическому в своем представлении и понимании существу, способному мыслить, способному пленить навсегда, способному внушить уверенность в реальности происходящих с ним гипнотических завораживающих метаморфоз.

Дом внутри дома, эллипс внутри эллипса вот что это такое на самом деле. И только избранные, кажется, могут понять и испытать эти невероятные мгновения. И разве не это ожидалось на всем протяжении клотоиды с самого ее начала и до конечной точки? Разве любящее сердце рядом, бьющееся в унисон со своим собственным, и обнявшие руки не есть дополнение к основному наслаждению в домашних стенах, в неге эллипса, наполненного целой Вселенной из фигур и линий? Но нет, не дополнение. Не дополнение, а завершение. Ибо пестрая Вселенная внутри эллипса, такая же эллипсоидная, занявшая все пространство дома после захода единоличного солнца, невозможна, лишенная духа. И даже одного начала недостаточно, обязательны в ней и мужское, и женское. Как плотское, так и утонченное и нематериальное.

Оттого устремляются оба начала в самый эпицентр цветастого эллипсоидного узора, ведомые его беззвучной музыкой, слышимой на каком-то особом уровне восприятия. Залитые белым светом окружности, как ядра узора, сохранившего свою первоначальную форму после расширения его до эллипсоидной формы, слившиеся в единое целое, передают мужское и женское начала свои страсть и зависимость друг от друга, проникаясь белым светом, позволяя ему проходить сквозь них. Звучит его безголосая музыка журчанием воды, треском огня, звоном воздуха, грохотом земли. Заключено в нем ВСЕ сущее, ничего не оставлено им без внимания. И кажутся слившиеся в единое целое мужское и женское начала ВСЕМ сущим, разливаясь по всей пестрой Вселенной, достигая каждой точки ее эллипсоидного узора.

Оттого идиллия в доме, оттого лад и согласие. Нерушим эллипс домашнего быта нерушим эллипс на полу. Некий оберег, придуманный и соткатый двоими на благо дома. Была между ними особая ночь, освещенная иллюминацией узора, освещенная целой Вселенной. Особой Вселенной. К этому моменту вела клотоида с самого своего начала. Требовала испытать как можно больше чувств, испытать как можно больше самых разных событий, чтобы усталость навалилась как можно быстрее, чтобы как можно сильнее было желание отдохнуть и долго еще оставаться на одном месте, ни о чем не переживая. Чтобы дошло, наконец, что ради дома и был пройден весь путь. И чтобы когда дошло, осознание дома стало бы самым сладостным из всего пережитого прежде.

И вроде бы знакома нега поутру, едва первые лучи солнца падают на узор на ковре, питая его новой силой. И вроде бы нега настолько, что нет желания вылезти из кровати, чтобы просто сходить в туалет. И вроде бы знакомы ощущения от сцепленных на шее любящих рук и поцелуев на заре, и без труда возвращаются они из воспоминаний. Много дней и ночей было проведено в любящих объятьях при пробуждении в одной постели. Много было произнесено нежных признаний в любви, к которым со временем просто привыкаешь, а чувства перерастают в привязанность, когда при обнаружении рядом пустого места и паника, и боль, и пустота.

И вот в доме поутру внезапное осознание целостности, какой-то особой удовлетворенности, слаженности, против которой все былое просто бессильно, и оттого нет ощущения привычности и привязанности к тому, кто всегда рядом, кто ни на миг не выпадал из глубин восприятия казавшейся реальностью действительности. Все прежние чувства на клотоиде были иллюзией, как, впрочем, все остальное. Как будто и не было вовсе никакой клотоиды, как будто клотоида всего лишь вероятность каких-то событий, рассчитанных сознанием или же эллипсоидным узором, захватившем пространство дома среди ночи. Каждый раз изменяется он, позволяя линиям и фигурам двигаться во все новых направлениях, складываясь во все новые объемные полотнища при отяжеленных и закрывшихся веках уставших за день глаз.

С первыми лучами солнца в доме праздничная атмосфера, сама Вселенная, разлившаяся по казавшейся бесконечностью тьме, рассказала о предстоящем торжестве. Пусть подождут один день домашние хлопоты, а, впрочем, нет в них никакой тягости. Даже наоборот, кажутся они самыми важными событиями в целой Вселенной, от которых зависит Равновесие мироздания. Но сегодня предстоящая пауза важное звено в мирских делах. Казалась она незапланированным, но в то же время вполне просчитанным действом с далеко идущими последствиями. И не имеет значения наличие повода для праздничного веселья.

С первыми лучами солнца пение птиц за окном. И пронзают звуки деревянные стены дома, кажущиеся просто несуществующими. Наполняют эллипс дома свежайшие запахи цветов, травы, деревьев. Как будто лишенный стен эллипс расположен прямо посреди леса, где-то над землей, где-то в густых лиственных кронах, в недосягаемости от возможных угроз и бедствий. Там, вверху, расположено целое поселение, как у каких-нибудь эльфов. И в эти причудливые приятные мгновения эльфийская красота пронизывает обоих возлюбленных, нежащихся на мягкой перине кровати, созданная ночными метаморфозами, призывавшими к страстному чувственному танцу. С первыми лучами солнца естественная природная красота доминирует, кажется, во всем. Будто внезапно приходит понимание своего пребывания в эллипсе за незримыми стенами, что преобразился благодаря ночной иллюминации, породившей целую Вселенную, полную жизни. И нет ничего важнее домашнего уюта в эти мгновения, и кажется эллипс единственным смыслом существования, единственной точкой Бытия, в которой теплится жизнь, и от которой зависит само существование мироздания. Это ли не самый лучший повод для торжества из всех возможных?

И нет смысла торопиться готовиться к приходу гостей, которые обязательно придут, ведомые негласным зовом двоих, подобным некоему ментальному посылу на расстояние всем остальным в этом чудесном и тихом поселении, о котором неизвестно подавляющему большинству. Суета обязательно придаст лишней нервозности и напряжения, что непременно отразится на хозяевах эллипса внешне, омрачив и исказив их сияющие добрым открытым светом лица. Это совершенно ненужный элемент праздничного настроения, придающий ему фальши, и фальшь коснется всех и каждого, переступившего порог дома. Так не должно быть. И такого не случится. Все должно быть подчинено естественному и заданному ходу времени.

Прекрасны оба с первыми лучами солнца, посвежевшие и похорошевшие после ночного представления. Будто обновились в своем танце, обласканные светом из самого центра родившейся за ночь Вселенной. Смотрят они в глаза друг другу как в самый первый раз, о котором никогда не забыть, который не смог повторится на клотоиде со всей своей искренностью, умаленной обычными плотскими потребностями. Как будто заключено в нем намного больше смысла в сравнении с обычным природным влечением, притяжением и не отторжением друг друга на примитивном физико-химическом биологическом уровне. Как будто предназначенные специально друг для друга детали единого механизма наконец-то соединились ради выполнения заложенной кем-то всемогущим одной-единственной функции.

С первыми лучами солнца эллипс как будто обрел нечто новое, нечто большее, чем просто пространство, наполненное Вселенной. Взгляд любящих глаз будто стер все границы между прошлым, настоящим, и будущим, представив Бытие каким-то цельным пространством, открытым и четким для восприятия и понимания.

Оттого праздник. Как некое завершение. А завтра начнется новая эра бытия. И пусть все узнают об этом, и пусть возрадуются, и благословят во имя рода.

И больше сладости в этих поцелуях с первыми лучами солнца. Все в преддверии предстоящего веселья; сладость в каждом звуке, в каждом запахе. Сладость в сцепленных в объятьях рук, сладость в силе, что содержит взгляд любящих глаз, сладость в искренности улыбки. Нежность царит в эллипсе с первыми лучами солнца. Принадлежит залитое солнечным светом утро обоим, будто восходит солнце только лишь над их эллипсом, над их миром, над их Вселенной. Будто в том и заключен смысл прибытия в конечную точку клотоиды, будто в том заключен смысл эллипса, будто в том заключен смысл узора на ковре, ожившего в ночи.

Будет сопровождать нежность обоих на протяжении всего предстоящего дня, будет видна она невооруженным глазом, отчего гостей обуяет восторг. Будет нежность в каждом движении, в голосе, в улыбках и смехе.

Нежность Ее и, прямо-таки, эльфийская красота не увядает весь этот торжественный день до прихода гостей. В этот момент как никогда прежде открывается понимание, насколько Она владеет эллипсом, насколько эллипс принадлежит Ей, в то время как Он исполняет роль наблюдателя Ее, ведущего за Ней неустанный присмотр. Он уже видел всю Ее стать, Он держал всю Ее целиком, сжимал в объятьях на загляденье целой Вселенной, Он наслаждался Ей. Он не готов расстаться с Ней, не готов оставить своих наблюдений, Он всецело во власти их, Ей нужна Его поддержка. И Она сделает все, чтобы и дальше оставаться под Его неусыпным взором, лишь похорошевшая в своих владениях эллипса. И Ее цветенье в этот торжественный день будет посвящено Ему.

Эллипс Вселенной, поглотившей их двоих ночью, вышел, кажется, за четкие пределы, покинул стены дома, захватил целый мир. И гости, посетившие нашу пару, пришли, чтобы убедиться в том, что изменения коснулись их дома.

Она прекрасна в этот миг. Она искренне счастлива, новая жизнь питает ее изнутри, разливает Ее силу по всему дому, доставляя Ему гордость за обладание Ею. Ночь не прошла для них двоих даром, и будущее уже наступило, и обозначило свое начало, требуя прихода гостей и их одобрения. И Она ожидала ее, кажется, гораздо больше чем Он, и Он испытал невероятное облегчение, позволив Ей исполнить, наконец, свое предназначение. Он испытал невероятное облегчение, позволив случиться тому, что должно было, и это стало самым главным событием в обеих жизнях. И это чудесно, и невероятно.

Она встречает гостей в белоснежном сарафане, изящная и грациозная, будто нематериальное и утонченное во плоти, в какой-то момент открывшись для жаждущего увидеть и владеть Ею. Она затмевает собой даже Его, и в том Его важность представить Ее такой, какая Она есть на самом деле, такой, какая Она должна быть по природе своей. В том Его важность, чтобы дать Ей Слово, которое имеет теперь значение, которое придаст эллипсу еще один смысл.

И вот Она говорит, и в голосе Ее торжество и волнение, и никакой кротости, лишь важность и сила. Она говорит то, что знает Он, то, что всем своим естеством чувствуют гости (все до единого в поселении посетившие дом наших возлюбленных). Она говорит то, что витает в воздухе с первыми лучами солнца, четко обозначенное эллипсом Вселенной, принявшей обоюдную страсть на мягкой перине, казавшуюся сладким и крепким сном. Она говорит, и чистый (подлинный) голос Ее журчит и поет. И сила, преобладающая в Ней в эти мгновенья передается, кажется в каждого, кто слышит и понимает каждое Ее слово. Нет никакого желания, чтобы голос Ее умолк, будто все зависит от Ее голоса в этот миг. Каждый из тех, кто слышит Ее (даже Он), будто зависим от того, как долго Она будет говорить, выражая свои чувства. Но Она немногословна:

-У нас будет двойня: мальчик и девочка.

И эта Ее фраза кажется бесконечным потоком слов и предложений, и будто целые часы проходят, будто замедлилось само время в эллипсе, а может быть, ускорилось, прогоняя за окнами целые дни и ночи. Для кого-то стороннего Ее фраза наверняка покажется смехом и игривому настроению новорожденного (или двух младенцев) где-то в финале композиции. Но по окончании ее в короткой, даже мимолетной тишине не прозвучат никакие аплодисменты, не прозвучат одобрительные возгласы разбирающихся в музыке слушателей, не будет никакого браво.

После того как смолкает Ее голос, оказывается Она в теплых любящих объятьях гостей, а затем и Его. Слезы восторга сами собой блестят на Ее глазах, и Он чувствует как сладостно и трепете стучит ее сердце, как в упоении замирает от захвативших и не отпускающих с первыми лучами солнца чувств и эмоций. И даже не гости, даже не Ее родные, нет, но Он и только лишь Он кажется Ей всем, повелителем эллипса, повелителем целой Вселенной, Ее ангелом-хранителем, Ее покровителем, Ее отцом и наставником. И чем дольше Его теплые приятные объятья, тем крепче и нерушимее эллипс, тем Вселенная, заполняющая его целостнее и отчетливее.

В эти мгновения становится ощутимее фальшь былого на клотоиде, тем острее чувствуется незначительность каждого шага на ней. Тем вкуснее от понимания, что в том заключалась подготовка к подлинным чувствам, к настоящему смыслу, таящемуся в стенах конечного дома, таящемуся в объятьях, посвященных последствиям всего одной и непередаваемой по ощущениям ночи, таящемуся в окружении гостей, испытавших невероятное облегчение от голоса Ее, сообщавшей волю Вселенной, выражающих негласный восторг и благодарность.

Вот он, подлинный дом. Нет, дом это не такое место, куда можно пойти, не как у Достоевского, дом это совсем не то. Дом это навсегда, от рождения и до самой смерти, не предусматривающий никакой клотоиды, никаких петляющих шагов, каждый из которых призван научить чему-то. И даже эллипс внутри его только на втором месте. Дом это когда в любящих объятьях, когда открыты все временные границы, а будущее имеет определенное значение. В доме можно и нужно говорить о своих подлинных чувствах глядя в глаза в присутствии посторонних (да какие это посторонние?). Дом это когда для двоих, когда в каждом углу его (какие углы у эллипса?) есть место для любящего и преданного сердца. Разве может что-либо, предложенное клотоидой сравниться с эллипсом, в котором с первыми лучами солнца дух праздника?

За пределы эллипса невозможно выйти, однажды войдя в него, однажды став частью целой его Вселенной. Эллипс не просто не позволит выйти, а если позволит, то сделает все, чтобы реальность за его границами оставалась иллюзией до самого последнего своего мгновенья, напоминая о себе, о том, что кто-то очень родной и близкий ждет возвращения, о том, что одиночества не бывает в принципе. Дом всегда кто-то, Вселенная не бывает пустой и безжизненной, образованная кем-то ради кого-то.

Заключенные в объятья Он и Она в присутствии всегда родных гостей как никогда чувствуют эллипс со всеми его бесконечными границами. И веселье вслед за искренними и чувственными объятьями как подарок за взаимную верность. По праву (и по делу) занимают Он и Она место во главе стола, по праву пьют нектар, по праву вкушают амброзию. По праву заслуживают они свой божественный статус, создав новое мироздание, передав в своем страстном чувственном танце жизнь новой Вселенной, что ожидает их, что ожидает каждого посетившего их гостя.

Воистину гостеприимен эллипс, не отвергает он никого чужого, наоборот, сплотил всех и каждого в доме, будто этого события ждали больше чем в жизнях кого-либо еще из числа прибывших отметить рождение новой Вселенной. Требует эллипс веселья, требует хмельного задора, требует плясок и благословения как Ему, так Ей. Требует эллипс носить их обоих на руках. Надолго затянется торжество, возможно, на несколько ней, выйдя за пределы эллипса, иллюминированное светом множества огней и салютов.

Пусть продолжится род. Пусть дом никогда не обратится невыносимой клеткой для его хозяев, пусть будут хранимы они эллипсом, пусть будут оберегаемы всеми и каждым, кто пришел благословить их, возрадовался грядущим поколением.

Пусть торжество продолжается.

4. Гипербола: x²/a²-y²/b²=1 и гипоциклоида: x = (R - r) cos + r cos [(R - r)/r], y = (R - r) sin - r sin [(R - r)/r] (40 мин. 00сек.)

Но остается в эллипсе дома одно место, куда хоть и проникает иллюминированная Вселенная ночью, все же принадлежит оно всего одному из двоих. Можно сказать, это место личной принадлежности дома сознанию. Место, отведенное только для конкретного одного, запертое без какого-либо замка, не требующее никакого ключа для проникновения в него никого постороннего. Место, куда можно проникнуть всего лишь сделав шаг сквозь прочную стену дома. Место вне эллипса, но в то же время, принадлежащее ему как никакое другое его составляющее. Тайная комната, требующая от сознания полной сосредоточенности, полной готовности войти в него, полной отрешенности от всего лишнего, каким бы важным это самое лишнее не казалось (пусть это будут даже самые родные и близкие, всегда ждущие возвращения, всегда готовые принять, несмотря на обстоятельства).

И хоть это всего лишь небольшой уголок эллипса, тихий и усыпляющий любые эмоции, представляется он гиперболой целой башни, до вершины которой требуется пройти не один десяток ступеней. Труден и изнурителен путь наверх - труден и изнурителен шаг сквозь стену, требующий не одного лишь уединения. Однако, оказавшись, наконец внутри своего прибежища, как некоего ядра дома, его сердцевины, того самого, ради чего существует клотоида, приведшая к внезапному и ожидаемому дому ради одного этого места, надежно защищенного хитрым замком параболы на входе. Ибо тот же свет между пальцами на которой сопровождает каждое движение в этом укромном и спокойном уголке за стеной в доме. Это самое прочное место эллипса, которое обязательно останется в случае его возможного разрушения.

Здесь всего одно кресло, очень удобное, очень мягкое, очень комфортное для тела. Напротив кресла лишь звездное небо, за которым можно неотрывно наблюдать, не меняя расслабленной сидячей позы. Наблюдать за всеми этими гипоциклоидами: астроидами и дельтоидами, оставаясь вдали от безграничности земли, оставаясь где-то на самой крыше мира, вдали от клотоиды с отпечатавшимися на ней следами. Кресло на вершине физически незримой гиперболы будто устремляется к кажущимся недостижимыми гипоциклоидам, устремляется в бесконечность их, пытаясь промчаться сквозь самую бездну.

В эти мгновенья столь же бескрайние, что и звездное небо, сами собой в памяти возникают знакомые до боли образы, так и рвущиеся показаться куда более родными в сравнении с освобождением от них в стенах дома. События, приведшие, в конечном счете, к эллипсу, полному упокоения, с целой иной Вселенной, в которой лишь долгожданный отдых и ничего больше, вдруг стараются стать своими, такими же родными и нужными, без которых пребывание в доме становится в тягость. Воспоминания наваливаются всем скопом, всей своей массой, всей своей мешаниной, пытаясь захламить сознание, чтобы гипербола показалась невыносимым местом, чтобы пребывая в этом кресле через мириады гипоциклоид сознание утопало в сомнениях. Это всего лишь единожды, но это раз и навсегда. Как некое жертвоприношение дому, как информация, удаленная с жесткого диска компьютера, которой больше не должно быть. Будто гипербола забирает ее навсегда, будто очищает сознание от бесполезного мусора, от какого-то вируса, и будто вирус изо всех сил пытается удержаться в благотворной для него среде.

Все, что требуется в эти мгновенья, наблюдать. Закрываются глаза сами собой, усыпленные сиянием бесчисленных гипоциклоид. Проникает оно сквозь опущенные веки, сквозь все тело, образуется в какую-то иную плоть, становится каким-то новым сознанием. Новым старым сознанием, призванным кануть в небытие бесконечности Вселенной.

Было так легко, было привольно, было игриво и как-то вечно. Была зима белой, была весна теплой, было лето свежим, а осень печальной. На всю жизнь запомнились отцовские и материнские руки, полные земли и неба, полные солнца и воды, от которых захватывало дух, а сердце колотилось так, что хотело выпрыгнуть из груди. Звуки, запахи, вкусы все имело особый оттенок, особый привкус, который невозможно было обозначить словами, но можно было испытать со всей его силой. Бескрайнее поле под шапками густых облаков представлялось целой реальностью. С пейзажами из очень и очень далекого урбанистического будущего, в основе своей имевшие образы из фантастических книжек. А еще это могли быть чудесные сказки, перенесенные из тех же книг в реальный мир воображения. Или же это могли быть самые обыкновенные абстракции, величественные и красочные, с множеством фигур самых разных размеров. Все это было так реально, казалось таким доступным под лазурным теплым небом, в сопровождении щебетания птиц и мчавшегося над полем ветра.

А если не открытое поле, то лес на пригорке, таящий в себе как мрачные тайны, так и прекрасный волшебный мир, в мгновение ока прячущийся от каждого чужака. Но не было страха пойти за грибами или за ягодами, не было страха срубить дерево для растопки печи. Не было страха собраться всем вместе на лесной поляне для проведения элементарного гуляния. Не было страха навсегда сгинуть, попросту не вернуться. Даже зимой, когда снег лежал по пояс. Была благосклонна природа в ответ на уважение по отношению к ней, в ответ на единство.

Ни в какое сравнение с клотоидой, с ее жестокостью, с ее непредсказуемостью, с тем, что может принести горечь от не оправдавшихся надежд и ожиданий.

Зудят воспоминания клотоиды в кресле гиперболы под светом гипоциклоид, пытаются пробиться сквозь чистоту астроид и дельтоид, слышны их отголоски. И чем сильнее этот неприятный шум, тем прочнее другой мягкий и давящий гул, в котором собраны все возможные частоты, различимые на слух и воспринимаемые мозгом. Это свет гипоциклоид, их скопление, их естество, их колыбель. Голос Вселенной, недоступной для навязчивых неприятных воспоминаний. Голос Вселенной, требующей своего рождения.

И это не та Вселенная, что образована двоими по обоюдоострому желанию, от которой зависят не только лишь двое, но и продолжение всего рода, и оттого всеобщее одобрение за праздничным столом. Это Вселенная, что принадлежит лишь одному сознанию, одной индивидуальности, хранимая в доме в конце клотоиды. Это то самое, ради чего существует дом, возникший после долгого пути, то самое, что скрывает защитная парабола, преодолеть которую может лишь одно конкретное сознание с воспоминаниями, подобными ключу к ней. Это то самое, что делает дом домом, что придает дому прочности, что придает прочности самому сознанию, придумавшему его. Эта Вселенная единственное, что должно явиться на свет по воле своего творца после долгой подготовки, в ходе которой она была тщательным образом продумана до самой последней мелочи. Это Дом внутри дома. Это Место в истории, точка, которую нельзя переместить куда-либо, даже имея на руках ВСЕ возможности.

Это Вселенная за пределами уже существующей Вселенной, будто поглотившая ее, снаружи которой возможна еще одна, и еще одна, и еще. Потому что не бывает так, чтобы был какой-то один предел. Не должно быть. И именно туда, как можно дальше, устремляется сознание в кресле гиперболы, пронизанное светом гипоциклоид, слившихся в единое целое. И слишком велико это чувство какого-то беспредельного сжатия, какого-то провала внутрь себя, умаления до состояния меньше мельчайшей частицы из всех возможных.

И постепенно нарастает нечто вполне четкое, вполне конкретное и осмысленное, имеющее свою форму, свои границы, свою массу. Нечто все яснеет, формируясь из бесконечности гудящего света, будто это он, наконец, обретает свой физический смысл. Доносятся откуда-то из глубины звуки, пробиваются какие-то запахи, во рту появляются некие привкусы. И невозможно открыть глаза, будто отяжеленные этой бесконечно массивной формой, рассчитанной на протяжении, кажется, всей жизни. Но нет и желания поднять веки, чтобы увидеть. Все равно, что бездыханное тело, возможно воспринимающее реальность лишь на слух, неповрежденный мозг которого вроде как еще жизнеспособен какое-то время.

Все ясно и понятно через опущенные веки. Будто зрение откуда-то изнутри. Будто сознание и не в доме вовсе, не в гиперболе в кресле, изолированное от всего сущего. Будто сознание там, где пыталось построить свое собственное Бытие, понятное лишь одному ему, и дом нечто еще одно фальшивое, еще один шаг по клотоиде. И не требуется сейчас визуального восприятия, когда достаточно лишь одного движения на пути к этой личной Вселенной, чтобы видеть каждый ее угол, каждую ее загогулину, обозримую в голове со всей ясностью трезвого ума и четкой памяти. Одно только лишь движение сквозь бесчисленные гипоциклоиды предоставляет весь обзор задуманного сознанием Бытия, в то время как конечный результат способен ввести в заблуждение, заставить блуждать в непроглядной мгле сомнений и неуверенности. И это гипербола допускает ошибки и поспешность выводов. Гипоциклоиды же результат поиска верных решений. Оттого их свет холоден и точен в расчетах, оттого их свет тверд, позволяя Вселенной рождаться из самой его глубины.

Шарообразное, искрящееся и лучащееся чистым светом облако растет из недр бесконечности гипоциклоид, скрывающих его в самых толщах осязаемого телом и определяемого сознанием Бытия. Некое ядро неиссякаемой Энергии, целый бездонный источник ее, питающий свет каждой наблюдаемой и различимой в общей массе гипоциклоиды. Кажется облако невесомым, но в то же время сверхмассивным, неподъемным никакой силой, даже если бы так хотел Творец его. Становится оно все больше и больше с каждым мгновеньем, все больше и больше скользящих и каких-то проносящихся во всех направлениях звуков различимы внутри него. Все отчетливее мягкий на слух и приятный чуть звенящий фон вибрации, исходящей от этого чарующего и величественного образования, полностью подчиняющего абсолютно любой рассудок. Тончайшая паутина света пульсирует внутри, и она вполне различима еще при приближении к облаку; она различима с самого первого мгновенья его наблюдения, с того момента, когда облако еще только едва различимая точка. Пусть не визуально, но со всей ясностью сознания.

Пульсация слишком напоминает мелодию, целую песнь без слов, но вызывая четкие визуальные образы, сменяющие друг друга. И каждый из них равен отрезку непрожитой, но вполне реальной жизни. И пусть нет четкого понимания времени, да и вряд ли оно имеет значение сейчас, когда нет ни дня, ни ночи, когда есть лишь этот прекрасный свет, разлившийся вокруг облака, и бесконечность пространства кажется совсем ограниченной. И чем дальше от облака, тем ближе к непреодолимым стенам Тьмы, которая лишена (пока еще) Бытия.

И пропущен тот момент, когда сознание понимает, что проглочено искрящимся и лучащимся облаком, преодолев-таки невозможное расстояние сквозь бездну из гипоциклоид. Очаровано и заворожено сознание гипнотическим звучанием паутины света внутри облака. И наслаждение не приходит внезапно, но кажется не имеющим начала и существующим всегда. Ибо Всегда было не менее реальным, чем пройденная когда-то клотоида, неумолимо стираемая из памяти и представляющаяся непонятным наваждением. Ибо пройденная до дома клотоида оставалась совсем ничтожным кусочком Всегда, его фрагментом, от исчезновения которого ничего существенным образом не изменится, даже не почувствуется, и уж точно не повлияет на приятное наслаждение внутри облака. Представляется пульсация внутри него сердцебиением или дыханием собственного тела, подлинного тела, того, что никогда не могло бы измениться вне пределов облака. Никому не дано увидеть его: ни чтобы ужаснуться, ни чтобы придти в неописуемый восторг, определив значение его физических форм.

Невесомо тело внутри пульсирующей сети света. Невесомо сознание внутри облака. Так легко и хорошо в эти бесконечно растянутые мгновения! Раскрывается внутри облака целое полотнище формы и пространства, целое полотнище Бытия, наполненного приятным светом, приятными красками, сотканное замечательными кривыми, что формируются в самые разные трехмерные объекты.

И вот уже радуют глаз проносящиеся где-то внизу целые горные системы, расчерченные извилистыми руслами рек, хранящие голубые глаза целых озер с отражающимися в них играющими лучами приятного теплого солнца. Радуют глаз пестрые цветочные луга и пышно зеленые дебри лесов. Радуют глаз ухоженные засеянные пашни деревень и геометрия городских улиц, залитые добрым солнечным светом. Люди, населяющие их, так же излучают добрый свет, будто созданные не из мяса и костей, а из чего-то иного, недоступного для примитивного животного восприятия. Это колоссальная энергия, вошедшая в резонанс с природным естеством первозданной чистоты, не имеющей ни конца, ни начала. Эта энергия пронизывает окружающую реальность насквозь, устремляется далеко за пределы земли, и это она и есть источник мелодичной пульсации сети света, являющейся нутром искрящегося и лучащегося ее светом облака. Невероятная энергия единства живой материи, и даже камни и металлы в ней, кажется, могут чувствовать и понимать.

Нет внутри облака ни чувства ненависти, ни чувства обиды, ни злобы. Лишь доброта, забота и опека над ближним, добрые искренние улыбки на лицах, все осознание полноты ответственности за окружающий мир, стремление к созиданию, ни единого намека на корысть. Единый живой организм, каждая мыслящая частица которого пребывает в соответствии с возложенной на него функцией. Где-нибудь в прошлой жизни, на пройденной клотоиде, что-то подобное назвали бы утопией, невозможностью существования в принципе.

И куда большей утопией была бы возможность только наблюдать за цветением этой великолепной и красочной реальности, не принимая в ней участия лично, но переживая всех и каждого будто изнутри. Дом и его гипербола, направившая сознание сквозь пространство гипоциклоид, позволяет утопии стать реальностью, вот она, внутри облака, куда дороги никому другому нет и быть не может. Наслаждение скрытой внутри облака энергией вполне заслуженно и справедливо после изучения клотоиды со всем ее несовершенством, которое кажется важным испытанием в определенный период существования вечного сознания. Наслаждение может показаться монотонным, однотипным, но только не сейчас, только не в гиперболе, не среди гипоциклоид. Сейчас наслаждение не является чувством, но остается способом перехода из одного состояния ощущения жизни в другое.

И кажется, что утопия и всеобщая идиллия Единства всего сущего, наделенного сознанием способностью мыслить и испытывать чувства и эмоции, давящая и усыпляющая рутина, и попытка пробуждения подобна жуткой, черной, бездонной трещине, достаточной для того, чтобы реальность внутри облака безвозвратно рассыпалась до самого основания. Кажется, что утопия принудительна. Да, пусть кажется, пусть даже так будет на самом деле. Это облако принадлежит только одному Творцу, только одному сознанию, только одной индивидуальности. Разве не это конечная цель клотоиды? А если нет, почему можно иначе? Не является ли утопия и идиллия подлинным предназначением пребывания конкретного сознания в конкретном Бытие? И оттого шарообразное облако в самой глубине гипоциклоид представляется самым необходимым из всех возможных подобных ему облаков.

Единство всего сущего, способного мыслить и чувствовать, придает жизни сознанию, вдохнувшему в него жизнь и потратившему на его осуществление длительное время бытия. Не ради участия, но, повторимся, ради наблюдения, ради созерцания, ради радости и удовлетворения, которое где-то слишком внутри, чтобы быть представленным на всеобщее обозрение с выраженным одобрением и восхищением.

Единство всего сущего куда важнее предстоящего долгожданного продолжения рода, куда существеннее объявленной Вселенной двойни мальчика и девочки, символизирующей еще одно единение двух начал. Единство всего сущего в одной конкретной точке времени и пространства как итог дома, где всегда ждут, где всегда примут так, как есть, всегда поймут. Как отпечатавшийся во времени след, который не исчезнет навсегда с течением времени.

Целый торжественный гимн накрывает земную твердь, раздающийся отовсюду, переросший из хрупкой песни тончайшей сети света, слышен он в сознании не умолкая. Звучал он с самого начала клотоиды, казался совсем незаметным с каждым шагом и трансформацией ее, с каждым событием. Но в то же время только набирал басовую силу основы, чтобы теперь пронзать целую Вселенную, пробивать бесконечную массу гипоциклоид, слившихся в целое их сияние, достигнуть шарообразного облака, сформированной точки в мозгу, которой требовался свет их ради роста и жизнеспособности. Чтобы, наконец, напитать паутину света необходимыми для ее прочности силами, чтобы улыбки на лицах и чистые помыслы в сердцах скрепляли получившееся Бытие навеки, чтобы наслаждение не покидал сознание, живущее ради созерцания, существующего в конце клотоиды дома.

И вновь шаги расчерчивают эллипс каким-то линиями прямыми и изогнутыми, вновь наполняют они все пространство, то уходя вдаль, то приближаясь обратно. Кажется дом намного прочнее чем могло считаться прежде. Все в руках для его сохранности и содержания.

конец

Часть 3: 11 (Одиннадцать)

1. Будем здравы

Доктор, доктор, почему и что со мной не в порядке? Почему гудит сирена кареты скорой помощи? Что Вы хотите со мной сделать? Вы всерьез считаете, что ваши уколы успокоительного и тормозящих координацию движений препаратов помогут мне избежать тех ужасов, что происходят вокруг меня вот уже много лет? Лучше объясните мне, как далеко эти ужасы могут зайти, насколько глубоко могут проникнуть в человеческое нутро. Лучше объясните мне, почему я не подготовлен к ним, почему больно мне смотреть на них, почему я должен воспринимать их как должное, почему я должен нырять в то дерьмо, в которое окунают окружающих меня людей каждый день. Какими лекарствами можно если не исцелить, то хотя бы заглушить тот хаос, что царит во мне? Почему я должен пристраститься к спиртному и заливаться до усрачки, чтобы не видеть и не слышать? Почему Вы считаете, что мое возмущение и по-человечески адекватное восприятие того бедлама, что привычен лично для Вас, доктор, последние тридцать лет представляется кому-то угрозой? Почему вы считаете, что имеете все основания затыкать таким как я рот с разрешения тех, кто как и Вы смирились с беззаконием и откровенной враждебностью к простым людям?

Объясните мне, доктор, раз носите красный крест, что происходит? Объясните же или позвольте мне закончить мое обращение

2. Телефонный звонок, совершенный 17.10.2024

-Спасибо за ожидание. Я главный специалист контакт центра - Ольхова Ольга Васильевна. Слушаю Ваш вопрос.

-Здравствуйте, Ольга Васильевна, как Вас, там, зовут. Вот я сейчас разговаривал с сотрудником вашего контакт центра. Он меня слушал, слушал, потом, все-таки, решил переключить меня на Вас. Вы только трубочку не бросайте потому, что то, что я буду сейчас Вам говорить, касается, в том числе, Вас лично, Ольга Васильевна. Хорошо?

-Да, я слушаю Вас.

-Смотрите, какая ситуация, смотрите какая ситуация. Эээ Ваша организация, организация, которую Вы в данный момент представляете Федеральная Налоговая Служба все время ссылается на некие документы, подтверждающие законность ее появления на свет. Это некое постановление правительства от какого-то, там, года, подписанное кем-то там. Но все дело в том, и как представитель ФНС Вы не можете этого не знать, что любая бумажка приобретает статус юридически значимого документа только при наличии на ней каких-то регалий. Если мы говорим о правительственных документах, то речь идет о правительственных печатях, без которых только лишь чьих-то подписей недостаточно. И вот в постановлении об образовании ФНС никаких правительственных печатей нет. Там вообще нет никаких печатей. И Вы должны прекрасно понимать все последствия этого нюанса. Соответственно, организация, которую Вы представляете, образована, мягко говоря, не совсем законным способом.

Ну так вот. Без подтверждающих законность ее образования документов ФНС занимается откровенным вымогательством и грабежом людей, т. е. поборами, совершенно не обоснованными. Т. е. люди платят вам дань. Платят за все: там надо налог заплатить, там надо заплатить, за то надо заплатить, за это. Это и есть грабеж.

И вот смотрите, какая ситуация вырисовывается. Может быть Вы смотрите телевизор, может быть, в Интернете зависаете, не знаю. Но в последние несколько дней в СМИ ведутся активные разговоры по поводу возможного налога на бездетность. Пока речь идет просто о такой возможности, даже не на государственном уровне, но людей, кажется, готовят к этому налогу. Сумма там в 30000-40000 рублей. И это очередной побор. Это очередной побор со всеми вытекающими отсюда последствиями.

И у меня к Вам, как к эксперту, вопрос. В связи со всем вышеизложенным скажите мне, а стоит ли оно того, чтобы защищать Вашу организацию ФНС от врагов моей Родины, о которых так активно рассказывают по телевизору последние два года? Пугают нас НАТО, Украиной, мол, идите защищайте нас, правителей ваших. А стоит ли оно того, чтобы защищать вас? Ну хорошо, пойду я вас защищать, победим врагов. Но вы-то останетесь, такие конторы как ФНС останутся, ваши поборы останутся.

Вот знаете, в чем весь парадокс, да? Вот их, о которых по телевизору втирают как о смертельных врагах моей Родины, моего народа, я никого не знаю. Как он там живут, как и сколько зарабатывают, чем дышат я там не был ни разу, и я не имею ни малейшего представления по этому поводу. Может, они живут там лучше чем мы, я не берусь утверждать наверняка. Но вас, таких как организация, которую Вы сейчас представляете, я знаю как облупленных, я вижу ваши деяния каждый день. Я знаю как вы относитесь к моему народу, как вы ведете себя с людьми, с моим народом, по факту, со мной. Я знаю, на что вы способны. А способны вы даже на то, чтобы вместо извинений с вашей стороны присылать ко мне сотрудников правоохранительных органов, которые мне вопросы задавали, и я по полочкам им разложил причины моего возмущения и своего враждебного отношения к таким как вы, а конкретно к ФНС. После чего мы пожали друг другу руки, сотрудник мне сказал, что я, мол, пацан грамотный и просил меня без перегибов. И я сказал, мол, окей, без перегибов, и мы разошлись как в море корабли. Он прекрасно понял все мое отношение к такой лавочке как ФНС.

Я прекрасно знаю как вы относитесь к людям. Вы сидите в своих креслах, вы получаете зарплату, у вас большие зарплаты, у сотрудников, под сто-двести тысяч деревянных, и не говорите мне, что это не так. А я вот получаю двадцатку, ну иногда тридцатку в месяц, сколько заработаю. И в отличие от вас, сотрудников, я работаю неофициально; я не хочу и не буду вас всех кормить, обслуживать ваши прихоти, вы мне все до одного места. Я работаю на себя, а вы мне не нужны от слова совсем. Но вы продолжаете обирать мой народ, мою страну. Вы никуда не деваетесь

-кхм кхм

-Должен ли я вас защищать, Родину, а? Вот для меня Родина Советский Союз, который по бумагам никуда не делся. А от ЭТОЙ Родины, именно от ЭТОЙ, которая роися называется, я не вижу в свой адрес ничего хорошего, ничего, что, если уж на то пошло, прибыли бы мне приносила. Ничего, что могло бы заставить меня выйти поутру на улицу и сказать, мол, как же мне пиздато живется в моей стране! И вы сейчас

-Я услышала Вас

-И вы сейчас, вот вам дадут такую возможность, а вам дадут эту возможность, если налог на бездетность, все-таки, введут, вы будете продолжать обирать людей. Вот я и задаю свой вопрос, задаю его, прекрасно зная вас: ваши действия, ваше отношение к людям стоит ли вас защищать от врагов? Не являются ли такие как ФНС куда большим врагом для меня, моего народа, моей страны в сравнении с тем, которого мне каждый день рисуют по телевизору все эти Соловьевы со Скабеевыми? В сравнении с теми, кого я не знаю, и кого я никогда не видел?...

-Я поняла Вас. Я услышала вашу точку зрения

-Я Вам сейчас задал вопрос

-Но Вы сейчас позвонили

-Меня не интересует точка зрения или не точка зрения. Я задал Вам конкретный вопрос. Стоит ли вас защищать? Должен ли я это делать? Что мне толку вас защищать? Ради чего? Вы как грабили мой народ, так и грабите, как получали миллионы, так и будете и дальше их получать за счет таких как я, за счет простых людей

-Я услышала Вас

-Мне уж проще, вот знаете Вот смотрите: если будет вторая волна мобилизации, не дай бог, если я попаду в это число, конечно, тогда у меня будет выбор. Либо уйти туда, на фронт, и перейти на сторону тех, кого по телевизору назвали врагом, чтобы там жить и работать спокойно, либо Ну, второй вариант напрашивается сам собой, и я не буду его озвучивать. Но, думаю, Вам он уже понятен

-Я услышала Ваш вопрос

-Да

-Согласно Конституции Российской Федерации, которая имеет высшую юридическую силу в нашей стране

-Скажите мне

- У нас

-Стоп, стоп, стоп, стоп, стоп, стоп, стоп Вы сейчас заикнулись о Конституции. Назовите мне дату ее принятия Вы снова ссылаетесь на документы, юридическое значение которых никак не подтверждено. После семнадцатого марта тысяча девятьсот девяносто первого года у Российской Федерации не может быть ни Конституции, ни законодательства потому, что Российская Федерация образована вопреки воле народа. Если Вы плохо знаете историю, то советую Вам ее подучить. 17.03.1991-го года перечеркивает всю Вашу Российскую Федерацию со всеми ее законами жирным крестом. Не надо ссылаться в разговоре со мной ни на какие подобные документы, хорошо? Вы ничего не знаете об этом, так что не ссылайтесь, пожалуйста, на эти документы, в которых я разбираюсь чуть больше чем Вы. У РФ нет никакой Конституции, есть только ее проект, никем не принятый. А тот референдум в 1993-ем году так же незаконен. По двум причинам: из-за итогов референдума от 17.03.1991-го года, и из-за советских паспортов на руках граждан, принимавших участие в референдуме 93-го года. Так что не надо мне рассказывать ни о какой российской Конституции. Вы ничего об этом не знаете. Я говорю Вам про здесь и сейчас. Вы лучше

-Чем я Вам помочь?

-Вы лучше ссылайтесь на ЭТО законодательство по отношению к себе, а по отношению ко мне не нужно этого делать. Я Вам еще раз говорю: вы для меня куда больший враг, ваша организация, в сравнении с тем врагом, которого рисует мне телевизор. Пытается нарисовать. Хотя там я не был, и с ними я не общался, повторюсь, я не знаю, как они там живут

-Чем я могу Вам помочь? Вы позвонили в контакт центр

-Я задал вам вопрос, а Вы не можете на него ответить

-Я не могу за Вас решить

-Стоит ли вас защищать, вашу организацию с оружием в руках? Стоит ли вас защищать с учетом всего того, что я Вам только что сказал?

-Решение защищать Родину принимаете Вы

-Да моя Родина Советский Союз, только Вы этого понять не можете. Моя Родина советское государство, законным образом я не лишен советского гражданства. Ни один чиновник не может доказать тот факт, что я законным образом, добровольно вышел из советского гражданства. Мое государство Советский Союз, а Россия, роися, незаконно образованное нечто, само себя провозгласившее государством, при этом, никем не признанное. И все организации, причислившие себя к государственным, так же являются самозванцами. В самом начале этого звонка я объяснил Вам, почему, на примере той организации, которую Вы представляете Вот все, что я Вам сейчас сказал, Вы лучше обдумайте своими мозгами. Хотите, можете отправить это обращение Вашему руководству, что хотите можете с этим обращением делать, мне без разницы. Только я хочу сказать вам, ребята, одно: первые в черном списке ВСЯ банковская система, а такие, как ваша организация, называющие себя правительственными структурами, но по факту занесенные в налоговую базу данных как юридические лица (частники) вторые. И третьих нет. Вечного ничего нет и не может быть. Еще никому на всем протяжении истории человечества не удалось забрать с собой на тот свет все, нахапанное на этом свете: ни деньги, ни яхты, ни шмотки. Голыми пришли голыми уйдем.

Куда вы набиваете карманы, ради чего, куда вам все не хватает, куда вы все хапаете, хапаете, хапаете, я не понимаю. Все мы мазаны одним миром, все из мяса и костей. Все ляжем в землю. Неизбежно, никуда не денемся. Это закон природы, физиология наша такая.

Только вы этого не понимаете. Вы хапаете, хапаете, хапаете И еще вы хотите, чтобы вас защищали. Чтобы защищали ваши деньги, ваши машины, ваши особняки, ваши яхты, ваши шмотки, ваши айфоны с айпадами Я не вижу смысла этого делать. Потому что лично мне вы ничего не дали, вы пытаетесь только отбирать. Как у меня, так и у моих родных и близких. Как у всех остальных. Вы обираете людей. Всем этим гавном. Осталось только налог на воздух ввести и на солнечный свет. Как в Чипполино. Смотрели такой мультфильм? Его же не зря по телевизору запретили показывать. А я еще и книжку такую читал.

Я надеюсь, что до Вас дойдет смысл каждого моего слова. Еще раз Вам говорю: вы занимаетесь поборами, вы обираете людей. И отношение у меня к вам, к вашей организации, появление которой на свет, очень мягко говоря, сомнительно с точки зрения юриспруденции, и я уже объяснил причину своих сомнений, вот такая организация как ваша просто не имеет никакого права на существование. Вы еще не доказали мне ни моего российского гражданства, ни своей законности образования как правительственного органа.

-Я Вас услышала

-Было бы еще лучше, если бы Вы меня поняли. Так что, ребятки, не обессудьте. Все бывает в этой жизни. Я ни в чем не могу быть уверен, еще никому не удалось контролировать завтрашний день. Но вы учтите: все в этой жизни возможно. Не дай бог мне с вами оказаться по разные стороны баррикад, а я думаю, что так и будет. Это я сейчас выражаю мое к вам отношение. Повторяю вы для меня куда больший враг в сравнении со всякими украинами, натами, евросоюзами, америками. Вы занимаетесь поборами. Кормить вас, поить вас, обслуживать вас, оплачивать вам ваши билеты на Кипр, в Грецию по два раза за одно лето я не хочу и не буду. Для меня вы балласт, содержание которого слишком дорого обходится для моего кармана. У вас у всех есть собственные горбы, есть руки с ногами. Но вы предпочли рубить бабло именно таким способом, а именно: обдирать простых трудяг. Вы предпочли максимально легкий путь своего существования. Вы воспринимаете мой народ, и меня, в том числе, за быдло, за денежные мешки, из которых хапаете уже даже не щепотками. Вы считаете, что людей можно обложить налогами со всех сторон, что люди вам должны.

Я лично никому ничего не должен. Я родился в свободной стране, я родился свободным человеком. Я родился в Советском Союзе, советского гражданства я не лишен, и советского законодательства никто пока не отменил, изучайте документы на эту тему.

Вы мне просто не нужны. Вы поняли меня? Ваша организация балласт на моей земле. Учите проект российской Конституции, статья 67 пункт 2, о юрисдикции. О континентальном шельфе можете спросить у моряков. И вот там, на дне морском, и есть роися, а континентальная суша, на которой проживаю я и мой народ, оставалась и остается под юрисдикцией советского государства. Все необходимые по этому вопросу документы есть у меня на руках: что такое СССР, что такое роися.

-Я услышала Вас

-До свидания!

-Да тишина

3. Испорченный рог изобилия

Не знает он устали: множит и множит достаток. Будто вышла из строя целая машина, которая не подлежит починке. Хотя, если говорить честно, это выгодный сбой. Выгодный, конечно, для определенных лиц, но никак не для большинства потребителей. Потому что качество этого так называемого достатка, очень мягко говоря, вызывает сомнение. Это не просто откровенные недоделки, но потребление их элементарно опасно для здоровья и жизни.

Эх, наступило золотое время, о котором так мечталось со времен советского дефицита. Это когда за одной палкой колбасы выстраивались длиннющие очереди в магазинах. Так возрадуйтесь же: теперь этих сортов колбасы больше сотни, прилавки в торговых точках, прямо-таки, забиты до отказа сырокопчеными, вареными, копчеными колбасами, сосисками, паштетами, и прочими представителями мясной продукции. Просто идешь, и покупаешь. Конечно, сначала надо неплохо так повъебывать своими горбом и руками за эти долбанные копейки, и обязательно учитывайте этот факт, когда остановитесь перед полками с колбасой в супермаркете. А дальше все очень просто: берем любую колбасную палку, читаем состав. Как же много всего в обычном продукте из мяса. Казалось бы, что еще может быть в мясном продукте кроме мяса? У-у, оказывается очень много всего, и одного мяса, оказывается, в мясном изделии недостаточно. И усилители вкуса, и глутамат натрия, и ароматизаторы, и еще черт знает что, так что от самого мяса в мясном продукте остается почти что нихуя.

А вы думаете, в другой жрачке иначе? Вы думаете, что в молочной продукции без добавления всякой химии обходится? Не молоко, а молокосодержащий продукт, и об этом говорится на этикетке. А про пальмовое масло, которое опасно для здоровья, говорить не приходится. Куда его только не добавляют. Вот и получается, своего рода, чай без чая: колбасные изделия без мяса, молочка без молока, хлеб без дрожжей, томатный сок, разбавленный водой так, что водяная пленка видна невооруженным глазом. А как вам рис из упаковочной пленки? Как вам яйца, получаемые не от курицы, а из неизвестно чего, которые производятся в Китае? Как вам личинки мух, которые, по заверениям чиновников, полезны для здоровья? А как вам масло из ОАЭ, производимое, согласно этикетке, на украинских заводах?

Но это все так, не особый повод паниковать. Ведь 90-95 процентов всей жрачки на прилавках магазинов просрочка, подделка, брак. Люди и представления никакого не имеют о том, что происходит с едой на продовольственных складах до того, как она доберется до торговой точки. А на складах может происходить что угодно: и перебивка сроков годности, и удаление плесени руками сотрудников склада, и вакумация разгерметизированных вакуумных упаковок заново при помощи специальной аппаратуры. Что уж говорить, продажа просроченных продуктов питания в супермаркетах не то, что не редкость, это правило, чтобы сотрудники их за свой счет такие продукты не покупали.

Однако основной дефект рога изобилия находится не в России. Да, это так. В противном случае в Россию не везли бы яблоки из Польши, морковь из Израиля, помидоры из Турции, и это только малая часть сельскохозяйственной продукции, такой как картофель из Египта, или огурцы из Испании. И никто не дает никаких гарантий на то, что все эти так называемые овощи не напичканы чем-то, что ускоряло бы их созревание. Конечно российские производители и владельцы теплиц, полей, фермерских угодий так же не предоставляют подобных гарантий. Как там Петросян шутил в свое время: ты видел, чтобы я свои яблочки всякой гадостью поливал, а я поливал. Как смеялись люди в зале над этой шуткой. Но шуткой ли? После семидесяти лет советской власти яблоки/помидоры/огурцы экспортируются из Европы, из Азии, из обеих Америк южной и северной. Почему? Да потому что купить проще чем вырастить собственный урожай, а тот, что вырос - не для своих, а, к примеру, в Африку (например, пшеница). За купленное в Европе и Азии потребитель больше заплатит из своего кармана. Главное, убедить его в том, что импорт качественнее отечественной продукции. Взять ту же морковь: отечественную с комками грязи, которую отмывать надо, и Израильскую уже вымытую и вылизанную до блеска. Быть может, и та и другая - из России и люди просто платят за израильскую этикетку, но это уже другой вопрос, который, между прочим, в ту же тему.

Речь идет о другом. Например, о гладких и отполированных воском яблоках откуда-то из Италии. Торгашам лишь бы продать. Торгашам похуй на содержимое внутри продуктов питания, они же все равно к России отношения не имеют. Кому принадлежит право на пальмовое масло в России? Володину? Да ему похуй на то, что это отрава, у него власть в руках, он чиновник. Пальмовое масло приносит ему прибыль, а как перестанет приносить объявит его вне закона. А вы травитесь на здоровье, жрите, что дают, ибо другого нет и не будет. Для вас, естественно, не будет. И никакая СВО не приносит иностранным поставщикам убытков. Как гнали свою бурду, так и будут гнать. Просто по бумагам название контор поменяется на отечественные. Какое там импортозамещение? Это же убыток для торгашей, севших простому народу на шею. Дадут чиновничьей банде процент, те разрешат цены в магазине повысить и все дела. Это простым Ваньке с Манькой по телевизору рассказывают о загнивающей Европе.

Сколько яблоневых садов в России загублено? Сколько полей травой заросло? Сколько хозяйств пошло по пизде за тридцать с лишним лет? Это такие как Мираторг, принадлежащий Медведеву Дмитрию Анатольевичу, на плаву. И то, за счет того, что людям, которые там работают, запрещено свою скотину содержать. Чтобы все покупалось. А то еще чего подлее: придут ночью, подпалят сарай с коровами и свиньями, и похуй, и концов не найдешь. Не просто же так объявлялись свиной грипп, птичий. Сколько домашнего скота и птицы было забито в деревнях? Вопросов ни у кого не возникло? А кто наварился с этих, так называемых, эпидемий? Естественно, что не простые люди, не крестьяне.

В том заключен смысл дефектного рога изобилия чтобы своего никто не выращивал, чтобы все покупалось, чтобы все были зависимы от денег, чтобы без копейки жить ни дня не могли. Чтобы как рабы на коленях перед торгашами ползали, в ногах их валялись.

Однако помимо продовольствия рог изобилия изрыгает из себя и технику. Взять хотя бы автомобили. Опустим тот факт, что современный мировой автопром делает упор на автомобили из пластика, чтобы машины не подлежали восстановлению или ремонту, чтобы покупались новые. Чтобы как можно больше людей погибали при авариях от травм. Тот же самый пластик и в отечественном автопроме, подстроенном на западный манер, достаточно на внешний вид современной Лады посмотреть. Все один в один, ничем не отличается, ну разве что только рукожопостью сборщиков деталей и элементов автомобиля. Но вот началась СВО, и львиное количество мировых Западных брендов ушли с автомобильного российского рынка, и их место не долго думая занял Китай.

О да, последние тридцать лет Китай имеет для российского потребителя особое значение. Ни для кого не секрет, что китайские товары ассоциируются в народе с откровенной хуитой, которой в самом Китае никто не пользуется. Там для народа производят качественную продукцию. Но в России доминирует откровенный ширпотреб, откровенные подделки, которые попросту долго не живут. От айфонов с логотипами всемирно известных западных корпораций до автомобилей, скопированных с таких же всемирно известных контор с незначительными изменениями в комплектации. Повсюду маркировка Made in China, Китай буквально повсюду. И этот конвейер практически неостановим. Однако все это ненадолго, срок эксплуатации крайне ничтожен. Но, однако, строятся целые магазины одноразового китайского говна дешевого и фальшивого.

И в роге испорченного рога изобилия доминирует именно красный китайский цвет. На русских Ваньках и Маньках, тратящих кровно заработанные копейки на всякую дешевую недоделанную поебень, Китай за тридцать последних лет заработал больше чем арабы на своей нефти. Достаточно вспомнить дешевые китайские игровые видео приставки, типа Денди с Лифой и картриджи к ним, собранные китайскими видео игровыми пиратами. И с той поры никуда китайская лажа не делась, только разрослась до невиданных масштабов, захватив российский рынок. Айфон за сто тысяч? Фирма? Бренд от Apple? Серьезно? Даже, сука ножницы с отвертками из Китая везут, которые ломаются при первом же использовании. А сколько китайских тряпок на рынках. Обувь, которая разваливается через два-три дня, неделя максимум, вся на клею.

Дешевая китайская херня любую поделку можно с уверенностью окрестить подобными эпитетами. И будешь правым. Потому что даже то, что, согласно заверениям с этикетки, изготовлено в России, является таким же ширпотребом, к которому приложены руки, растущие из жопы. Ибо как платят, так и работают. На фабриках, на заводах, в конструкторских бюро. Повсюду халтура и дешевый шлак ради выгоды и легких денег.

Все оттого, что нет должного и строгого контроля. Чтобы за каждый дефект, за каждый недочет ебали. И ведь ебали. При советской власти. И именно поэтому советская власть плохая, именно поэтому столько крови людской испила, стольких людей в лагерях сгноила. Понятное дело, что и при красных знаменах был брак и ширпотреб, было гнилье. Только почему, например, в белорусских мясных изделиях (в которых тоже есть всякая лишняя химия) доминирует мясо? Почему не наоборот: почему всякой дряни меньше, не как в продуктах из мяса в России? Может быть потому, что Лукашенко требует от чиновников работать? Чем Россия, в которой сельское хозяйство играет ключевое значение, отличается от той же аграрной Белоруссии? Наверное, количеством откровенных врагов народа и государства, усевшихся в чиновничьи кресла. Наверное, количеством торгашей, у которых свой, шкурнический интерес. Наверное, скотским отношением к людям. Которые являются для чиновничьей кодлы лишними едоками, и любой открытый в недовольстве рот должен закрыться надежно и навсегда.

Тот рог изобилия, что разрешен в России дефективный и опасный для здоровья и жизни людей придуман только лишь ради прибыли. Ни в коем случае ради людей, люди должны пользоваться гавном, должны употреблять гавно в пищу. Люди должны быть гавном, лишенные возможности пользоваться качественными товарами и услугами, лишенные возможности производить свое, что только во вред торгашам, у которых вся полнота власти. Ведь в противном случае рабы выйдут из-под контроля, и тогда их уже не удастся наебать.

4. Двоеточие

Двоеточие выступает на лбу нестираемой меткой. Два темных пятна друг над другом единственный, но самый верный симптом этой страшной болезни. И она неизлечима, однако опасность ее в самом заражении, передающемся практически незаметно от одного носителя к другому. Ну как, незаметно достаточно всего лишь одного визуального контакта с источником двоеточия. Но воздействует источник и на слух жертвы, вгоняет в некий транс мягким бумажным шелестом и приятным звоном металла, подавляя волю и разум ее, и побуждая жертву к нелогичным для нее прежде поступкам.

Чрезвычайно опасна и распространима эта зараза. Давным-давно поразила все континенты, давным-давно поразила подавляющее большинство рода людского, добралась почти до всех уголков мест людского обитания. Конечно немало на Земле мест, чистых и неприкасаемых, более-менее недоступных для болезни, где не встретить людей с двоеточием на лбу. И таких прокаженные называют дикарями, варварами, для которых время остановилось где-то еще в начале своего хода. Нет у них тех возможностей, которые приобретают зараженные двоеточием, а возможности эти воистину необыкновенные. Ведь двоеточие на лбу прокаженного это не просто симптом, отличающий его от здорового человека; это пропуск для его двойника. Для того, кто захватывает сознание, падкого до выгоды, ведомого бумажным шелестом и звоном металла. Делит двоеточие человека пополам, подавляя людскую волю, освобождает эту вторую половину, которая пленит рассудок. И не имеют значения намерения. Гораздо важнее то, что скрытая половина обретает власть, как бы загоняя в темноту и пряча прежний здравый смысл благодаря этой отметке на лбу прокаженного. Оттого прокаженные сами не свои, оттого фальшивки самих себя, и невозможно с уверенностью сказать: то ли человек перед тобой, то ли его иллюзия холодная, животная, природное естество хищника.

Это было когда-то: человек человеку друг. Это было когда-то, до того, как двоеточие заявило о себе. До того, как некто однажды пришел к выводу о том, что неплохо было бы обнажить человечье нутро друг перед другом, чтобы не друзьями друг другу были люди, чтобы каждый преследовал свой интерес, за свое боролся и держал свое мертвой хваткой в зубах. Чтобы разобщены были они, чтобы к каждому был подход. Потому что из плоти и крови, как и каждая другая тварь, у которой есть только один выбор: сожрать и не стать добычей. Так устроено на Земле: в небе, в воде, на суше постоянная борьба за существование. И тот, кто придумал двоеточие, тоже из плоти и крови, тоже бьется за жизнь, за завтрашний день. Ему не нужны никакие двоеточия на лбу, никакие отметины, его двойник занял свое место во плоти с самого его появления на свет алчный и жестокий, кажется, не знающий сытости. Не знающий человечности. Будто и не от мира сего, но знающий секреты этого мира лучше всех остальных.

Бытует такое мнение, что человек создан искусственным путем специально для того, чтобы добывать из недр Земли драгоценности золото, алмазы. Ну и нефть с газом. На благо так называемых на этой планете смотрящих за родом людским, чья власть зиждется на обороте и хранении ценных ресурсов. Не зря же золото находится под их строгим контролем в государственных хранилищах, а нефть и газ приносят просто огромные прибыли в их карманы. Запрограммирован, что называется, человек на этакую зависимость от золота и алмазов, на их блеск, слепящий как сердца, так и мозги. Настроен изначально на зависимость от яркого сверкающего металла, настроен изначально человек на зависимость от цифр, на цену и ценность, якобы, заключенных в этом слепящем блеске. И настройка эта прячется под слоем человечности и людской порядочности. Ну просто потому, что человек существо-то стадное, ему общение нужно. И тогда негоже ему с себе подобным грызться, выяснять отношения на чей хуй муха первее сядет. Это значит, что день за днем человеколюбия, великодушия, милосердия заложенная создателем (или создателями) человеческого естества забываемая программа может просто отказать. И тогда прости прощай добыча ценных залежей из недр Земли.

Чистый от зависимости цифр, что сами собой рождаются в блеске золота и алмазов рабский человечий рассудок неизбежная угроза смотрящим за родом людским. Для того и придумано двоеточие, чтобы не отдалялось подлинное человеческое естество от возложенной на него функции добытчика. Но не должно быть никакой ненависти к творцу двоеточия, не должно быть ненависти к тем, кто всерьез считает, что задача человечества действительно заключена в добыче драгоценных для его создателей земных материалов, кто поддерживает это мнение, кто свято в это верит, кто убежден в том, что так оно и обстоит на самом деле.

Вместо того, чтобы выражать ненависть, злиться, негодовать, зададимся лучше вопросом: что с нами стало? Что стало с некогда чистым и вольным народом? Как так получилось, что пустили люди в свой дом, на свои земли, на свою Родину эту заразу, отметившую их лбы двоеточием? Как так получилось, что стали рабами ее, стали зависимы, не просто зависимы, но готовы были утратить и утратили собственное людское достоинство? Как так получилось, что опустились ниже дна?

Не одну сотню лет терпели чужаков, назвавшихся хозяевами. Хозяевами, блядь! Терпели и унижались, позволяли себя морально и физически себя истязать, ползали перед ними на коленях, кормили и поили себе во вред, отдавали на расправу своих детей. И все ради бумажного шелеста и звона металла, хотя бы чуть-чуть, хотя бы ради самого мизера их. Но это еще не самый ужас, не самое дно, и семьдесят лет под красными знаменами дали возможность увидеть себя со стороны, и загнать немалую часть двойников со звериным оскалом обратно в бездну. Воспитали красные знамена поколение человеколюбивое, просвещенное, более-менее воспитанное, трудолюбивое. Хоть и остались на лбах двоеточия, сильно было человеческое, выходящее за рамки задуманной программы жажды наживы.

И вот явились спустя семьдесят лет самые откровенные посланники так называемых творцов и хозяев человечьего рода. Объявили они конец красным знаменам, объявили вопреки желанию людей оставить прежний порядок вещей. Но предложили они людям то, что вдруг пробудилось в людском существе с нахлынувшим потоком западных товаров, немалая часть которых оказалась дешевым китайским ширпотребом. Можно сказать, в одно мгновенье вырвались наружу из людей двойники, будто ждали этого момента очень долгое время, будто сработала, наконец, та программа там, где должна была исполниться нужнее всего. Там, где залежей ценных ископаемых больше чем где бы то не было. Предложили посланники людям то, чего не позволяли красные знамена волю. Предложили посланники людям быть самими собой. Быть самими собой. Людям. С отметками на лбах в виде двоеточия. Людям, прежде чтившим своих отцов и дедов. Людям, прежде чтившим традиции. Людям, прошедшим унижения со стороны пришлых самозванцев, объявивших себя хозяевами. Теми самыми хозяевами, что оставили метки на лбах у представителей многих других народов.

Спустя семьдесят лет после восстания разгневанного пролетариата вернулись они с новым предложением, смысл которого остался прежним.

Так что же стало с нами? Откуда вдруг с таким остервенением набросилась толпа с кулаками на старых богов? Откуда вдруг прежнее просвещение, прежнее образование, прежнее воспитание - все пошло по пизде, стало примитивным, утратило смысл? Думается, просто пропал страх обнажить свое природное, подстроенное под законы выживания в естественной среде. Сожри сам или будешь сожратым. Стало вольно в новых условиях, но слишком вольно. Это понятно, что волю-то разрешили под свои нужды раздербанить и украсть в масштабах государства: заводы, предприятия, комбинаты, целые инфраструктуры, целые отрасли. Но это так, крохи для пешек, прихоти отдельных лиц. Но под ними целая толпа, как с цепи сорвавшаяся после длительного голодания. Каждый сам по себе, разделенная поголовно общность с примитивным стремлением урвать кусок побольше. Естественно, от людей лишь мясо и кости. Блеск в глазах, бумажный шелест и звон металла неустанно звучит в мозгу, стремление перегрызть горло за лишний грош, все исключительно за деньги, деньги всему мерило.

Какая, нахуй, идея? Какие, нахуй, идеалы? Какой, нахуй, патриотизм? Какая, нахуй, Родина? Хата, тачка, мобила, работа чтобы полегче зарплата, чтобы побольше. Хочешь что-то полезное для людей сделать бабло давай. Хочешь кому-то помочь помоги баблом. Хочешь развиваться бабки плати. Хочешь стакан воды любой каприз за Ваши деньги. Деньги, деньги, деньги. Пылает двоеточие на лбу, жжет, печет. Что жизнь копейка. За кроссовки убьют, за кепку, за футболку. Даже на работу устроиться, и то надо заплатить. Нахуй кому твое образование нужно? Нет денег ебашь грузалем на фуры, и похуй на две твоих вышки с дипломами. Просто ты нищеброд. И просто удивительно, как ты умудрился бесплатно свои институты с университетами закончить, экзамены сдать. Ты должен платить даже врачу, если хочешь, чтобы тебе хорошую помощь оказали. А то и пошлют нахер, если нет страховки.

А как насчет сунуть свои причендалы куда надо за предоплату?

Так что же с нами стало? Даже на убийство друг друга готовы, когда сумму большую, на наш взгляд, предлагают. В рублях, в долларах, в евро. И берут, и убивают, и всерьез считают, что так и надо. И потом в церковь идут грехи замаливать, несут деньги на пожертвования. Смотрят в глаза своим родителям, детям, мол, так нужно было, так зверь внутри хотел, когда деньги в руки брал.

И вроде кто-то понимает, что что-то не так. Но метку на лбу даже не пытается вывести. Ведь бумажный шелест и звон металла куда более простой способ пропитания в сравнении с возней в земле. Но разве для возделывания земли придуман людской род? Нахуя же она нужна, когда все и без нее есть, только плати. Это насколько надо было опуститься, чтобы признать, что деньги способны накормить больше возделываемой земли, больше урожая на огороде в деревне? Что физический труд, ведение собственного хозяйства не накормит лучше покупного в супермаркете? Откуда в наших головах столько покорности перед брюликами, цацками, перед золотым блеском? Откуда, вдруг, появилась такая тяга заработать столько, чтобы в золоте и шелках? Откуда, вдруг, проснулись столь волчьи аппетиты? Почему, вдруг, мы пришли к мысли, что роскошь необходимые потребности? Почему собственные ноги, к примеру, стали неугодны, захотелось прыгнуть за руль? Почему, вдруг, цветастые пестрые тряпки стали перспективнее невзрачной, но удобной одежды? Почему, вдруг, скотское отношение и хамство друг к другу мы воспринимаем как обыденность? Почему, вдруг, нам стало на все так похуй? Почему пока есть на руках бабки мы друг другу так нужны?

Может быть, в речах о нас подразумеваются двойники, свободно занимающие наши места, когда бабки приводят к принятию решений, когда бумажный шелест и звон металла заглушают все прочие звуки и стук собственного сердца?

Повторимся, это всего лишь мнение создание человека как добытчика драгоценностей из земных недр. Это мнение тех, кто назвал себя хозяевами рода людского, навязываемое ими человечеству путем тех деяний, которые проводят они по отношению к людям. И вопросы выше результат этого мнения. Потому что при красных знаменах, при высоком уровне просвещения и образования таких вопросов не возникало, просто не могло возникнуть с учетом того воспитания, что давалось нам. За семьдесят красных лет человек человеку стремился быть другом. Не то, что происходит спустя тридцать с лишним лет после объявления конца красной эпохи. В корне не то. При условиях всеобщей дозволенности, когда можно пиздить языком все, что угодно и придумывать этому что угодно какие угодно доказательства.

Что стало с нами не так за последние тридцать с лишним лет?

тишина

5. STEPENUPOROTOSTI

Добро пожаловать на наш концерт, посвященный нам же: нашему быту, существованию, взаимному отношению, наконец. Добро пожаловать в атмосферу веселья, в атмосферу торжества, в атмосферу расслабленности, когда слова из песни сами собой рвутся из горла в унисон проигрываемой фонограмме, даже не исполнителю. Все равно он петь не умеет, и там, на студии, звукач грамотно распределил так называемый голос по нотам трека. Да, именно трека, а не песни. И вот в том и состоит основное различие: песня несет смысл, а потому желаема быть вновь и вновь исполняемой в народе, в отличие от трека, который ради элементарной коммерции. Как нечто безымянное, обезличенное, которое как бы с технической точки зрения.

Для написания песни, хорошей песни, песни, которая запомнится в народе надолго, которую расхватают на цитаты, которую будут петь за столом, на улицах при отличном настроении требуется не только талант, но так же литературное образование, владение языком. И вот здесь возникает огромнейшая проблема. Ведь еще со школьной скамьи чтение и литература не комильфо. Выражаясь простым языком нудятина, дурной тон, какая-то лажа, поебень. Там, в айфоне интереснее. Вот и получаются очень и очень посредственные текстовики и авторы шедевров, возведенных в степень упоротости до какого-то заоблачного уровня вроде выстрелом в сердце ты разбудишь меня. Нет, быть может лирика и не требует какого-то надмозгового штурма, сводясь к примитивному я тебя люблю, я тебя хочу, и в принципе не должна быть заумной. Однако именно такой чувствительный и тонкий по своему содержанию и настроению песенный материал обязан быть изнеженным, легким и воздушным в словах, содержать окрыляющие сознание образы, от которых сердце бьется сильнее в упоении от самых нежных чувств. Без владения языком, без литературного багажа знаний невозможно передать их от сердца. Просто невозможно.

Но у молодых звездушек и звездунчиков все просто: сравнил возлюбленного или возлюбленную с кошечкой или зайкой - можно смело идти на сцену. Достаточно всего одной рифмы тебя-себя в целом наборе ушираздирающего бреда слов хит в чатах на неделю обеспечен до появления новой подобной лирики. И ладно бы дело касалось одних только молодых исполнителей. Старики, выступающие на сцене уже не один десяток лет, лезут туда же, в нагромождение идиотии, стараясь не отставать от современности, стараясь привлечь молодую аудиторию, стараясь не кануть в безвестность. Ну потому что, наверное, больше ничего делать не умеют, и сцена их единственный источник заработка и популярности. Вот и обращаются к услугам молодых и необразованных авторов, у которых свои представления о романтике, о возвышенных чувствах. Именно благодаря таким авторам и появляются на свет обычные пустые пиздострадания, обернутые в извращенную на слух упаковку текста типа джага-джага, где уже вместо слов буквально мычание: мм-мм, мне это надо, надо.

А потом, после записи на студии, где звукооператоры наладят никудышный голос путем компьютерных манипуляций с эффектами, наступает очередь выхода на сцену, где отсутствие голоса неизбежно обнаружится публично. А славы же охота, охота денег, охота тусоваться красиво, охота связей, охота быть на виду. Все просто, и для нового обмана достаточно двух элементов фонограммы и яркого и отвлекающего сознание внешнего вида. Отсюда и почти что голые сиськи, и трусы в обтяжку, чтобы гениталии выделялись. И вот собирается полный концертный зал, в котором люди самого разного социального статуса, самого разного воспитания, склада ума, объединенные тягой отдохнуть от трудовых будней. Выходит к ним создание в облегающих тело чулках, с голым торсом, размалеванное как будто по велению художника в наркотическом угаре, с гнездом на голове, с накачанными силиконом губищами, накрахмаленное и нализанное как будто в предвкушении скорой оргии (причем не забывшее накрахмалить свой собственный зад). Прыгает это распетушиное пестрое нечто по сцене, раскрывает рот под фонограмму, трясет перед собравшейся публикой всеми своими прелестями, готовое отдаться в чьи-то руки в любой момент, возбужденное собственным внешним видом, мол, ебите меня во все дырки кто хотите, захваченное в объективы множества телекамер. И потом, по окончании так называемого исполнения, зрительский зал ему, сука, аплодирует! Люди, которые пришли отдохнуть и расслабиться, заплатившие деньги этой пестрой распетушиной хуйне, у которой нет ни голоса, ни слуха, ни мозгов, чтобы текст записать грамотный, ей, сука, одобрительно хлопают!

Взять, хотя бы, такого известного на весь мир исполнителя как Федька Меркулов (по-народному), он же Фредди Меркьюри вокалиста британской рок-группы Queen. За свою музыкальную деятельность этот человек провел огромное количество концертов, во время большей части которых не стеснялся обнажить свой торс, и вообще придерживался достаточно своеобразных сценических образов, выступая, в том числе, в обтягивающей одежде. Кроме того, ни для кого не является секретом сексуальная ориентация Фредди, которая просто меркнет в ноль на фоне его таланта как исполнителя, на фоне его способностей текстовика песен в составе группы, на фоне его стремления выложиться на сцене на все сто процентов. Потому что этот человек как певец действительно стал легендой при жизни, подчинявший себе целые стадионы во время концертов в полтора-два часа длительностью. Голос, слух, тексты, артистизм вот кто такой Фредди Меркьюри, выступавший на сцене перед многотысячными толпами чуть ли не голышом. Вряд ли из современных российских так называемых звездушек и звездунчиков по силам исполнить что-либо в духе Mother Love, которую Фредди спел (не полностью), находясь уже при смерти, так, что спустя три десятилетия его голос в этой песне звучит живее и невероятно краше всех этих современных недоблеяний всех этих недоартистов и способен выбить слезу восхищения и скорби у самого скептически настроенного критика.

Современная певческая пидарасня так же не скрывает своей принадлежности к нездоровому ЛГБТ сообществу. Рядящиеся в самые откровенные гомосексуальные и лесбийские наряды так называемые современные артисты, не стесняющиеся ходить по сцене в колготках и туфлях на высоком каблуке, при этом с бородой и мужскими гениталиями, а-ля Кончита Вурст, не столько пытаются хотя бы изобразить пение, бесшумно открывая рот под фонограмму, сколько открыто пропагандируют свои сексуальные наклонности. Потому что на порнухе и чернухе весь российский шоу-бизнес и держится. Потому что современная российская поп-культура полностью, до последнего винтика, скопирована с Запада. Но в той же Америке умеют ее делать: умеют создавать яркие образы, умеют петь, умеют писать хорошие тексты. В той же Америке принято выкладываться на всю катушку за вложенные деньги и ресурсы. Певец отдаст все до последней капли пока не отобъет затраченное на него время и не принесет ожидаемую от него прибыль. Да, это жестоко, даже бесчеловечно, и человек знает куда идет, чего от него ждут, и чем он расплатится за свою популярность. Это и есть ответственность, иногда забирающая физическую жизнь. Кто-то не выдерживает и пускает себе пулю в голову, кто-то спивается или умирает от передозировки наркотиков, кто-то выпрыгивает из окна. И что самое поразительное, несмотря на всю жестокость и гадость произошедшей трагедии, это крутое завершение жизни исполнителя умереть в расцвете сил. Например, смерть Майкла Джексона, из которой создали самый настоящий роман с перипетиями в сюжете.

Ну а кого-то просто убивают как преступника (как было с Фрэнком Синатрой, имевшем отношение к мафии).

Нет в современной России эстрады. Пародия есть. Мерзкая, ублюдочная, жалкая, дешевая при всех тех суммах, которые крутятся в ее жерновах. Нет уважения к слушателям. Считается нормой выйти к ним в пьяном виде, нахамить/оскорбить, выразить свое презрение, назвать быдлом, на котором исполнитель просто делает деньги, закатить банкет на несколько миллионов рублей по случаю дня рождения, устроить свадьбу на такую же сумму. Современные распиаренные звездушки и звездунчики не скрывают своих родственных связей с олигархатом, с нефтяными и газовыми магнатами. Алсу, Жасмин кто их папы, продвинувшие своих дочерей на сцену? Кем был, к примеру, Виктор Цой? Кочегаром? Кем был его отец? Олигархом? Или, все-таки, инженером?

Сколько однодневных звездушек и звездунчиков владеют вокальными данными? А сколько из них прыгают по сцене перед толпой преданных им фанатов и поклонников едва ли не в чем мать родила? И это хорошо, если речь не идет о крупных концертах, в которых принимают участие самые разные исполнители, перед самой разношерстной публикой. Как много на таких концертах тех, кто поет живьем, своим собственным голосом, не искаженным в студии звукооператорами? По пальцам, наверное пересчитать. Одной руки, естественно. О ком из них можно сказать как о личности, внесшей неоценимый вклад в культуру народа, целого государства, оставившей неизгладимый след в истории, выполнившей свою миссию на Земле и ушедшей на покой заслуженно, чтобы будущие поколения продолжали помнить без подсказок, звучащих по телевизору или радио?

Взять, хотя бы, такого известного исполнителя как Юрий Клинских (Хой), вокалиста группы Сектор Газа. На творчестве данной группы выросло целое поколение, а Хоя помнят до сих пор. Что за песни? Да простые как два пальца об асфальт, простые донельзя. На простом языке, включающие в себя матерщину, к которой сам Хой относился негативно, и говорил о том, что грязные словечки в искусстве возможны только тогда, когда другие слова не смогут передать глубину чувств и впечатлений, хотя желательно обходиться без них даже тогда. Спетые им песни поются и пользуются в народе спросом спустя двадцать лет после его смерти. И вряд ли скоро забудутся. То же самое можно сказать об уже упомянутом Викторе Цое вместе с группой Кино, на песнях которых так же выросло целое поколение. И спустя тридцать лет после гибели Цоя эти песни так же не спешат кануть в небытие, и больше того, знакомы школьникам. А советская эстрада? Сколько шедевральных и любимых в народе хитов, которые не стыдно исполнить за праздничным столом, подарила она. Без надмозгового шторма, без заумных словечек, без пользования англицизмами, простым и понятным простому обывателю языком. Без опошления чувств выражениями, смысл которых далек для понимания самими авторами текстов.

Куда до них современным звездушкам и звездунчикам с их муси-пуси и попкой краником?

Но кроме них есть еще блатняк, базар по фене, вряд ли где еще встречающийся в мировой музыке. Это такая особенная традиционная музыка, выросшая из шансона, подменившая его благодаря вложенным в нее деньгам и раскрутке артистов из представителей уголовной среды. Смысл блатных песен сводится к нелегкой участи попавших в тюрьму людей, с использованием в текстах слов и выражений, характерных для тюремного лексикона. В какой-то степени такие тексты даже удобоваримы для восприятия, все эти жаргонные словечки кажутся, проще говоря, прикольными. Неудивительно, что подобные песни звучат почти что из каждого маршрутного такси и так приветствуются в народе. Имеют ли такие песни право на существование? Вполне возможно, но только там, за колючей проволокой, несмотря на такую притягательную в них энергетику, как будто чувствуешь себя в тюрьме каждый миг своей жизни, и подобная музыка прямо в тему. По крайней мере, на подобные ощущения блатняк и рассчитан. Это НЕ нормально. Это НЕ нормально за пределами реальных тюремных стен, в обществе, далеком от уголовщины.

Не хотелось бы углубляться в тему музыкальных жанров, поскольку, как известно, о вкусах не спорят. Но от этой темы никак не уйти потому, что на смену традиционным живым инструментам пришла электроника, компьютеры, которые могут создать практически любой звук, воспроизвести любой музыкальный инструмент. И не надо владеть техникой игры на той же гитаре или скрипке, если ты владеешь познаниями в электронных синтезаторах, если есть элементарный слух, если есть талант, если есть стремление записывать музыку, если тяга к нотам сильна и хочется творить, а не только лишь потреблять уже кем-то записанное. Устанавливаешь на компьютере соответствующие программы (секвенсоры), добавляешь к ним нужные плагины (виртуальные музыкальные инструменты с дополнительными звуковыми эффектами для обработки звука), и вперед, твори.

Только и здесь беда. Потому что те, кто действительно умеет обращаться с такими программами, те, кто понимает в музыке, кто разбирается в нотах, у кого есть слух и желание сочинять на компьютере и рок-н-рол, и классику, и хэви-метал, и джаз, и транс, и эмбиент, да все, к чему лежит душа, нередко сталкиваются с множеством трудностей. После дней, недель, месяцев возни с обработкой готового материала, который можно отправить в массы, требуется одобрение лейбла, с которым должен быть заключен договор (а иначе и призрачного шанса на востребованность не будет). И здесь снова нужны деньги, чтобы дать на лапу для продвижения своих работ, а окупятся ли они или нет, это второй вопрос. Ты полностью зависим от фирмы звукозаписи. По факту, ты никто, доморощенное ничтожество, от которого ждут денег уже только за прослушивание твоих трудов при заключении контракта с теми, кто может дать ход им на одобрение публики. И еще не факт, что твои труды, в конечном счете, останутся твоими. Авторские права очень дорогое удовольствие для действительно талантов со стороны, чтобы быть неприкосновенными со стороны своих - со связями, при деньгах, заслуживших народное признание. Конечно, этот пирог уже давно поделен, и безвестные новички из какого-нибудь Говносранска к нему не допускаются, какими бы самородками они не являлись. Нет денег идешь нахуй. И остается лишь творить для себя, или на каком-нибудь ресурсе размещать свои труды за бесплатно, без возможности продвижения. Это же Россия. Это капитализм. Ты платишь за то, что живешь.

Отсюда постель с просюдером, и подставленное очко, и работа ртом, только ради того, чтобы о незнакомом новичке из самой жопы мира узнали, чтобы его приняли, дали ход его талантам и умениям. Чтобы ему, наконец-то, разрешили заработать своими мозгами на кусок хлеба с маслом.

Не любят в капиталистической России башковитых, кто старается не горбом вкалывать, не руками, а у кого в голове что-то есть. А если умеешь думать, значит можешь оказаться в чьем-нибудь кармане. Будешь въебывать, голову напрягать, а прибыль за твои труды получит кто-то еще, у кого денег побольше, чем у тебя. Это называется рабством. Литературные рабы, музыкальные сколько их, таких неизвестных, чья деятельность выдается за деятельность кого-то другого, без должного мастерства, но у кого деньги и связи налажены.

Нет в современной России эстрады. Есть помойка, в которой копошатся все те, и кому пора о вечном подумать, и по ком немалый тюремный срок плачет, и которых пинками надо гнать за пропаганду ЛГБТ, да и просто за бездарность. И, наверное, в современной капиталистической России и не должно быть эстрады, не должно быть талантов, желающих сочинять музыку и тексты незабываемых песен. Потому что вся эта гадость отражение массы самих слушателей, которые хотят видеть всякую размалеванную и раздухаренную пидарасню без голоса и слуха, скачущую по сцене в каком-то бесноватом припадке. Знают же, что фальшивка, знают, что будет фонограмма, знают, что текст на нулевом уровне. Но просто хотят расслабиться под ум-ца, ум-ца (прямой танцевальный бит). Хотят увидеть стариков, маразм которых с возрастом лишь крепчает. Просто все равно в их сердцах кто-нибудь уровня тех же Фредди Меркьюри, Виктора Цоя, Юрия Клинских, Modern Talking. А эти все - звездушки со звездунчиками с их чу-чу-чу, Пикачу - так, на раз, чтобы расслабиться и забыть. Все это ради денег, все это пустое.

тишина

6. Черный свет

1. Интро: Пятый всадник Апокалипсиса (1)

Он обретает физическую плоть прямо из тьмы ночи, будто впитав ее целиком, нарушаемую лишь светом уличных фонарей. Он идет прямо по дороге, по самой ее середине. Шагает бодро, шагает легко, полный своих сил, брызжущий фантастической энергией. Гордо вскинув свою голову, раскинув руки в стороны и растопырив тонкие длинные пальцы, он задорен, он свеж. Длинный, до самой земли, плащ его распахнут, сотканный из самой ночи, сотканный из бездны самой тьмы. Будто дышит посланник полной грудью, довольная улыбка на лице его, развеваются его длинные волосы чернее ночи на ветру. Громко и в восторге рычит он, рассекая растопыренными пальцами ночной воздух, оставляя замерзшие полоски следов.

Идет он бодрой уверенной походкой, жадно вдыхая ночь, но выдыхая жуткий холод, с треском окружающий всего его, с треском устремляющийся за ним вслед. Идет он подобно мчащемуся по ночному шоссе автомобилю, в каждом шаге его драйв. С каждым шагом его крошится и сыплется лед. А стоит ему лишь сжать кулаки, лед в пальцах его буквально взрывается, брызжет бесчисленными осколками прямо с неба, способный пронзить все существующее: и металл, и камень, проходящий прямо сквозь землю, что уж говорить о чувствительной живой плоти. Лед подвластен посланнику ночи всецело, льдом, как щитом, покрыто все его тело, льдом навсегда застывает все, что способно коснуться его, и даже огонь затухает в благоговейном трепете перед его дыханием. Но стоит лишь захотеть ему огонь вспыхнет ужасающим сознание пламенем прямо из застывшего вокруг него воздуха, огнем обернется даже земля, покрытая непробивными толщами льда под его ногами.

Страшна и невероятна его сила, скрываемая во мраке ночи, но обнажающаяся с появлением посланника каждый раз. Нет перед ним преград. Даже сама Смерть стремится обойти его стороной. Будто сам бог явился из ночной темноты, всю до конца высосав ее для сформирования собственной физической плоти. И оттого доволен он, оттого бодр, оттого свеж, не утрачивая ни капли своих сил с каждым шагом.

На веки вечные безвозвратно застывает хрупким льдом все вокруг него, будто попавшее в некое незримое поле, исходящее от него на большие расстояния. И только его собственный огонь может растопить замерзшее по воле посланника время. Но бескрайнюю ледяную пустошь призван он принести с собой куда бы то ни было. Будто финальной точкой наступившего Небытия служит он, являясь в самый конец мироздания. Там, где появляется посланник, солнца уже нет, и вечная ночь царит над безжизненным бытием, разрушенным войной, голодом, смертью, чумой. Выжженная пустошь, хаос, разрушенные до основания города встречают его всякий раз, когда приходит он, чтобы закончить необратимое безжизненное бытие, превратить мироздание в кусок льда. И, кажется, что получает он подлинное удовольствие от того, что должен сделать и играючи делает, полный сил и задора. Кажется, что уничтожение целого мира доставляет ему удовлетворение настолько, что не скрывает он своих подлинных чувств и эмоций.

И это действительно так, и другие чувства и эмоции ему неведомы.

2. Черный свет

Он нарастает и усиливается постепенно, взяв свое начало из самой глубины бытия, оттуда-то из самых недр его, сочится подобно крови из раны, постепенно представляя нутро, достигнутое пулей, перемещая сознание все глубже в тот таинственный неизведанный мир. Глухое звучание черного света берет свое начало из кружащего над горящей землей полупрозрачного черного дыма, слегка затмевающего сияние солнца, которому все равно, что творится в его лучах, которое отживает свой век, приближаясь к неминуемой участи погаснуть. Но насыщается дым чернотой, насыщается гарью, насыщается запахами пороха, напалма. Набирается дым ужаса происходящего под лучами уставшего светила, без эмоциональный гимн с каждым мгновеньем обретает глубину своего звучания, обретает краски, обретает холод торжества смерти и слезы скорби неизбежно тающей жизни.

Рвутся снаряды, рвутся сыплющиеся на головы убегающих в панике людей бомбы, ожесточенно перестреливаются между собой агрессоры и защитники, посылая друг в друга тяжелые крупнокалиберные пули из автоматов и пулеметов. Расчерчено ясное от облаков, но затянутое черным дымом небо следами ракет. Однако не слышны в воздухе эти страшные звуки взаимоуничтожения и разрушения. Под черным дымом гудит гимн черного света. Намертво заглушает он творящийся хаос смертоубийства. Цикличен мотив гимна, навязчив в своей простоте, но тем страшнее и пугающе звучит он, понемногу представляя некую истину взаимного истребления людей друг другом, о которой прежде не было никому известно. Будто сквозь реальность войны и разрушений постепенно открывается что-то еще, проявляясь из целого небытия, обретая пространство и формы.

Там, в черном свете дыма, пропахшего смертью, проходит еще одно сражение. В полумраке среди каменных стен без входа и выхода, без окон и дверей сошлись будто насмерть два врага: хрупкая молодая девушка, почти девочка, в белых одеяниях похожая на ангела, и невероятных размеров звероподобный громила, способный расплющить одним ударом могучей лапы. Тонкий клинок в нежных девичьих кулачках подобен еще более тонкой иголке, ломающейся небольшим усилием пальцев. И наоборот, широкий меч, охваченный огнем в толстых когтях зверя кажется всесокрушающим оружием, и только какая-то лень движет зверем, отвлекая его от стен, разрушение которых гарантирует свободу, на совсем кроху, которую достаточно пришибить одним ударом. Но нет, и сражение зверя с хрупким существом в белоснежных одеяниях длится и длится. Длится, кажется, бесконечно долго, и можно предположить, что еще не было ни одной паузы в этом противостоянии ни у одного из его участников.

Однако, это не так. Однако, паузы имеют место быть, и тогда полумрак глухих каменных стен сменяется на живописные красочные пейзажи, которых никогда не посетить, которых никогда не увидеть воочию. И кажется, будто нет тогда на поле боя ни ангелоподобной девушки, ни звероподобного громилы. Кажется, будто там, среди живописных пейзажей они, образованных или рисованных неизвестной силой; кажется, что вместо боя на мечах проходит обсуждение увиденных природных и рукотворных красот, во время которого неустанное восхищение волей Творца. Во время обсуждения слышны речи только лишь о нем, о его творениях, будоражащих сознание одним лишь своим существованием. Во время обсуждения нет и намека на прежнее вооруженное противостояние не на жизнь, а на смерть.

Во время обсуждения великолепия фантастических красот не рвутся снаряды и бомбы, не трещат автоматы не испещрено небо следами ракет. Спит утомленное жестокой борьбой сознание, зализывает тело жуткие раны, отдыхает после напряженного дня, убаюканное гимном черного света, что неустанно продолжается и продолжается, раскрывая всю свою суть в неведомых и недостижимых для тела красот. Хочется слышать и слышать его, и в ответ он все не смолкает. И это единственное, что полностью занимает сознание, уводя его далеко прочь от умирающего солнца, и от Бездны Небытия, которую готовит оно для всех и каждого. Однажды это должно случиться, и даже солнце не вечно. И каждый новый день становится все жарче и жарче, и в какой-то момент заполыхает истребляющим все мироздание огнем сам воздух. Не секрет, что перед своим концом привычное человечеству солнце непременно должно увеличиться в своих размерах, ибо выгоранию подлежат более тяжелые его элементы. И увеличившееся светило должно поглотить орбиты ближайших к нему планет, в том числе, орбиту Земли. Этот процесс необратим, от него невозможно спастись.

Но даже перед лицом столь жестокой необратимости не может смолкнуть яростное противостояние где-то в полумраке стен, окруженное яростными боевыми действиями со множеством жертв и упорством как нападающих, так и им сопротивляющихся. Не чувствуется неизбежности смерти солнца в бою, не чувствуется неизбежности собственного небытия с оружием в руках. Ведь существуют места, казалось бы, вечные и прекрасные, которых нет в реальном и привычном мире. Но это совсем не значит, что открывшись сознанию во сне, они так уж недостижимы. Неспроста позволено увидеть их после жуткого сражения, перед грядущей смертью солнца, перед грядущей смертью привычного мироздания. И все чаще и чаще возникают паузы в противостоянии между двумя противниками, запертыми в полумраке каменных стен. Все чаще и отчетливее возникают невероятной красоты пейзажи, переносящие рассудок куда-то далеко прочь от хаоса каждодневного и утомительного противостояния в ожидании неизбежного конца привычного бытия.

Дрожит черный свет тонкой прозрачной тканью, и в то же время непреодолимо толст и глух. Дарует черный свет надежду, предоставляет шанс, дает право. Плавно течет он по заданному направлению, поддерживаемый прочным основанием, и нет в нем ничего иного, кроме разрешающего перерождения. Будто необходимая передышка, будто нечто новое, которое в узком воображении невозможно, будто иная форма бытия. Одним своим звучанием представляет черный свет пришельца из самых далеких глубин мироздания, из самой сердцевины его, своего рода, код, обнажившийся всего на мгновенье. И владение им обозначает знания, о которых известно всего единицам из миллиардов. И противостояние в полумраке стен только часть его, несущественная, но необходимая для восприятия всего ужаса схватки между двумя сущностями с клинками в руках под жестокость мясорубилова с кучей убитых и отсутствием раненых в принципе

3. Пока бьется сердце

А корень всего ужаса кроется лишь в одном: в познании человеческой природы. Как говорится, знания сила. Знания подобны ветру, рвущемуся вперед, мощному потоку, под который все естество готово пуститься в пляс, неспособное, да и не желающее противиться этой чудесной силе. Знания всего сущего, и в первую очередь, собственной физиологии, кажутся жизненной потребностью, глотком живительного и отрезвляющего напитка, без которого невозможно существовать в принципе. Однако, нет и не должно быть никаких сомнений в том, что оставаясь в руках убогого, урезанного, ограниченного в своем развитии человеческого разума, эти знания будут обращены только лишь во благо, на то же физическое исцеление, например. То же касается познаний об окружающей реальности.

Само начало неизбежно движется к окончанию. Само движение в какой-то момент подразумевает точку. Развитие подразумевает раскрытие секретов, размытие границ дозволенности, перешагивание через какие-то нормы бытия. Но как иначе в условиях постоянной борьбы за право существования, при которых каждое живое существо рискует собственным здоровьем или жизнью в угоду более сильному?

С того же момента как один человек ударил камнем другого за право отстоять свое: кров, любимую женщину, воду и пищу, личную территорию, средства и способы умерщвления и истязания людской плоти только оттачивались и совершенствовались, стремясь достигнуть идеала. Изучение физической плоти, ее свойств, ее выносливости, ее возможностей, в первую очередь оставалось востребованным для ее разрушения. В бытие, в основе которого нескончаемая борьба за существование, кажется, иначе просто не бывает, и все развитие сводится лишь к одному превосходству в уничтожении.

Труд сделал из обезьяны человека? Серьезно? Какого именно разумного? Тогда в чем заключается этот самый людской разум? В познании анатомии? В умении нанести такую физическую травму, которая как можно больнее и как можно тяжелее? Или как можно более визуально эффектную, от лицезрения которой кровь стынет в жилах или способную вызвать какие-нибудь отклонения в психике, благодаря которым практически невозможно противостоять желанию причинять подобные муки снова и снова? Да, действительно труд. Обезьяны как были, так и остались, лишь взяли в руки инструменты для более действенного членовредительства друг друга, научившись управляться с камнем и дубиной, и открыв для себя непрочность собственных костей и ценность каждого органа в теле

4. Белая тьма

И то, что скрывается в недрах черного света, предлагает другое понимание бытия. То, что за пределами неустанной борьбы, не требует глубокого осмысления, не требует извлечения корня на свет. То, что внутри черного света самая настоящая белая тьма просто есть. Она необъяснима ни с научной точки зрения, ни с точки зрения волшебства, чьей-то воли, сотворившей ее такой, какой представляет ее уставший черный свет. И кажется, что все первозданное и чистое сияние ее сформировалось из уродливости бесформенного хаоса. Насыщенность цветов и красок естественности природы, звенящая чистота воздуха, практически идеальные формы искусственно созданных объектов. Каждый звук, каждое жест в белой тьме заставляет общий холст, занятый красочными узорами целого мира, чьи фрагменты то и дело возникают при черном свете, приводит все ее общее великолепие и нерушимость в тончайший трепет, ласкающий слух и все естество приятной мелодичной дрожью. И вновь нет никакого ритма, каждый удар которого обозначает движение, что могло бы нарушить целостность всей структуры белой тьмы. Но сами ноты и есть ритм, направляющий сознание в необходимый такт представленным белой тьмой временем.

Не надо пытаться изучить ее, не надо пытаться повторить, и, наверное, само то, что образовало белую тьму, не в силах повторить ее индивидуальность, не в силах наделить ее теми же свойствами, что хранятся в ней с самого начала ее существования. Белая тьма неощутимо давит на сознание, и нельзя сказать, что ее давление негативно. Это похоже на пустоту, где само понимание ее в голове уже недопустимо. Наблюдение и созерцание бытия, открывшегося в перерывах между утомительной борьбой за право существования в несовершенном и до маниакального уровня жестоким мирозданием, кажется неподготовленному сознанию чем-то похожим на самую настоящую окаменелость, лишенную признаков жизни.

Предполагает белая тьма именно созерцание и наблюдение. Предполагает белая тьма просто быть. Быть не задаваясь вопросами, быть не ища ответов, быть не вникая ни в жизнь, ни в смерть. Быть не разрушая, быть не созидая. Быть вне знаний, только лишь наслаждаясь мирозданием. И стороннему глазу может показаться, что такое существование хуже адского, лишенное возможности элементарно мыслить. Но не в том ли смысл освобождения от извечной утомляющей борьбы, от извечных мук, от ужаса понимания конца всего сущего как венца всей жестокости привычного бытия? Не в том ли смысл освобождения от ожидания наступления первичного хаоса: холодной Тьмы, чрево которой не знает сытости? И звучание белой тьмы досконально, во всех мельчайших деталях передает этот смысл, предлагая долгожданное освобождение.

И оттого важна и степенна белая тьма. Неподвижна она, но в то время, как облик ее застыл на одном месте, все внутри ее пребывает в плавном неспешном движении подобно царственной неторопливой походке, не ускоряющейся и не замедляющейся при каждом шаге. И слой за слоем до самой сердцевины ее приведено нутро белой тьмы в движение. Движутся слой за слоем каждый по своему, но мягко плывут в одном направлении, не выбиваясь из общей картины, не выделяясь и дополняя друг друга, отчего звучание каждого ее элемента на своем месте. Ничего не утаивает белая тьма, представляет на обозрение себя целиком, позволяя насладиться каждым своим кусочком, каждой частицей своего естества. Занимает белая тьма все сознание, заполняя его целиком, не оставляет ни одной свободной его клеточки, приятно давит, лишая возможности думать, о чем-то переживать, оглядываться на полумрак стен и на затянутое гарью и дымом небо над полыхающей огнем смерти и залитой кровью землей.

И не достичь умирающему, и в агонии все сжигающему солнцу красот белой тьмы, не разрушить в ноль, до абсолюта, не устрашить обреченное на бесконечную борьбу за право существования даже перед лицом неизбежной смерти сознание, не заставить вложить в него знания о новом и вечном Бытие. А значит нет стремления к разрушению плоти, нет желания ударить по голове камнем или дубиной, пронзить жизненно важные части тела острым клинком или пулей, сжечь живую плоть заживо, истязать плоть в ужасных муках.

И даже стихая, наконец, спустя бесконечность времени, белая тьма никуда не исчезает, остается на своем месте, плавно плывущая в каждом своем фрагменте, будто становится долгожданной явью. И нет никакого один на один с реальностью, есть лишь единое целое, построенное кем-то, о ком нет в голове никаких версий и предположений, никаких мифов.

5. Аутро: пятый всадник Апокалипсиса (2)

Ему все равно на смысл мироздания, на страх и неизбежность борьбы, в конце которой неизбежность Небытия, на невозможность познания окружающей действительности, на невозможность раскрытия всех ее тайн, на изучение во благо собственных интересов, собственного развития. Ему все равно на уродливость Бытия, на его неповторимые красоту и совершенство. Кажется, нет такого мироздания, что могло бы пережить этого жуткого гостя, самого настоящего палача, должного исполнить приговор. И чем прочнее существующее мироздание, тем сильнее он, и нет предела его возможностям. Каждый шаг посланника отнимает жизнь у того, что остается от отжившего свое мира. С каждым шагом посланника лед все глубже и глубже проникает в землю, пока не пронзает мироздание насквозь, разливаясь в недрах земной тверди целыми морями и океанами. Поднимает посланник руки с растопыренными пальцами кверху, призывая окружающий воздух к обледенению. Вырываются из рук его целые ледяные вихри, устремляющиеся вверх и в стороны. Чтобы лед и холод вечно кружили над опустошенным и лишенным живительного солнца мирозданием.

Но как и голод, как и война, как и чума, как и смерть, посланник льда и глубокой тьмы полностью рукотворен людской волей. Придуман он ограниченным и убогим людским сознанием, подчиненным вечной борьбе за право бытия в жестоком мироздании, сознанием, стремящимся убить, чтобы не быть убитым. Придуман посланец сознанием, которое с самого рождения пребывает в постоянном ожидании собственного конца которое верит в свои собственные придуманные кошмары настолько, что уверено в том, что уже видело их однажды, переживая самую их квинтэссенцию. Придуман посланец сознанием, убежденным, что конец всего сущего неизбежен, и просто страшно представить его форму, и остается лишь искать ее путем каких-то вычислений, наблюдений, выводы, сделанные на основании которых кажутся убедительными на тысячу процентов.

Посланец придуман сознанием потому, что в жестоком мироздании, где каждый миг один становится добычей по воле другого иначе просто не может быть. Посланец был бы придуман все равно; рано или поздно, но он должен был получить право на существование. И когда это случилось, удовольствие от разрушения мироздания не преминуло наполнить его сознание, вытеснив все остальное, что могло быть в нем с самой первой секунды его жизни.

Он живее всех живых с самого начала своего путешествия, с самого начала исполнения той функции, которой наделил его творец. И пусть внутри он такой же кусок льда, способный, впрочем, обернуться огнем, бесконечный в своей толще, пусть лед и холод его естество, при которых жизнь невозможна в принципе, чувство удовлетворения, наслаждения от свершения им его миссии фантастически горячо.

тишина

7. Телефонный звонок, совершенный 29.10.2024

-Вас приветствует Т-банк. В целях контроля качества Ваш разговор будет записан.

-Меня зовут Лилия. Какой у Вас вопрос?

-Здравствуйте, девушка. Я сейчас буду Вам говорить, а потом задам свой вопрос.

-Угу

-Я очень надеюсь, что Вы не будете бросать трубочку телефона как сделала Ваша коллега, которая не смогла ответить на мой вопрос

-Прошу прощения за коллегу. А может, связь прервалась. Я Вас внимательно слушаю.

-Смотрите, какая ситуация. В лицензии, выданной центробанком вашей организации, всего восемь пунктов. Ни в одном из них нет таких слов кредитование физических лиц. Однако, во втором пункте в вашей лицензии слово кредитование упоминается, хотя там не указано: кредитование ли физических лиц, либо кредитование юридических лиц. Но все дело в том, что второй пункт так и называется операции с ценными бумагами, из которого становится понятно, что кредитный договор и есть ценная бумага: когда в нем появляется подпись заемщика, он приобретает все признаки векселя. По своей сути, по своему содержанию, кредитный договор не что иное как обычная долговая расписка: сколько заемщик денег у банка взял, столько он отдал. Соответственно, долговая расписка не предусматривает никакого получения процентов, хотя кредитный договор составлен именно таким образом, что человек, заключивший его, должен вам нести, нести, нести сверх той суммы, которую он занял. Кроме того, как и банк, заемщик имеет право получить прибыль с этой ценной бумаги, например, продать ее, к примеру, вам же. Вы же не предоставляете копию кредитного договора с живой подписью заемщика на руки. Потому что эта бумага уходит в ЦБ, и ЦБ единолично делает на ней деньги на международных торгах. Разумеется, заемщик имеет право на 50% от той суммы, которую получит ЦБ. Точно так же ЦБ имеет право на половину той суммы, которую получит заемщик в случае продажи договора со своей живой подписью.

Только все дело в том, что сотрудники вашей организации на местах ничего обо всем этом людям не рассказывают. Либо намеренно, либо потому, что ничего об этом не знают.

Теперь у меня к Вам вопрос. Я человек со стороны, с банковской системой я никак не связан, с банками я никаких дел не имею, я не пользуюсь картами, я пользуюсь только наличными деньгами. Я обращался и обращаюсь в самые разные организации, подобные вашей, и требую от таких как Вы сотрудников следующие документы. Первое: лицензию на кредитование физических лиц, второе: доверенности как документы, разрешающие сотрудникам организаций, подобных вашей представлять их и совершать от их имени какие-либо действия как от имени юридических лиц, третье: письменное подтверждение, с правительственными печатями и подписями официальных лиц, ликвидации Госбанка СССР, без которого ЦБ не может доказать законность собственного появления на свет и выдавать лицензии другим банкам, в том числе, вашему. Ничего из вышеперечисленного ни у одного банка нет, включая Т-банк.

И у меня, как у стороннего человека, формируется такая картина: вся банковская система, повторяю, ВСЯ банковская система существует лишь для того, чтобы оболванивать и облапошивать мой народ и мою страну. Другими словами, люди вам несут, несут, несут, несут. Вот эти все переплаты, все эти проценты. Хотя, повторюсь, НИ У ОДНОГО банка нет лицензии на кредитование физических лиц. И я только что обрисовал Вам схему, каким образом организации, подобные вашей, уклоняются от уголовного преследования за вот такие махинации.

И у меня возникает к Вам вот такой вопрос. С учетом всего вышеизложенного, с учетом того, что правоохранительная система спокойно закрывает на вашу деятельность глаза, поскольку процентов 90 представителей правоохранительных органов сами являются клиентами вас и так же платят вам каждый месяц, с учетом того, что никто не задается никакими вопросами, никто не изучает вашу систему изнутри, как она работает, как она существует в принципе (например, законным образом или нет), скажите мне, вот как здравомыслящий человек, прагматичный человек, рациональный человек, как гражданин, понимающий весь ужас творящегося вот такого банковского беспредела, такого банковского бандитизма, имею ли я право поднять руку физически (как Раскольников, которого в школах изучают) на представителей всей вашей банковской системы не для того, чтобы по голове их погладить, мол, какие вы молодцы, а прямо с противоположной целью?

-Ну-у, причинение физического вреда это статья гражданского или уголовного кодекса.

-Смотрите, вот только что я обрисовал Вам свой мотив. Я думаю (и я думаю, что я прав), что мой мотив перевешивает все предусмотренные в уголовном кодексе, скажем так, обстоятельства. Я прекрасно понимаю, что причинение физического вреда это уголовно наказуемое деяние, и как законопослушный гражданин, и как человек, понимающий, что значит сидеть в тюрьме, я обязан соблюдать нормы и правила. Но факт остается фактом: такие как вы почувствовали себя на моей земле, на моей Родине очень, очень, очень, очень вольготно. Я повторяю вы преступники потому, что у вас ни у кого нет никаких разрешительных документов, но вы ведете свою противоправную мошенническую деятельность, прямо-таки, в открытой форме, даже рекламируете свое мошенничество в СМИ. Мол, идите, кредитуйтесь, люди. И потом вы ведете себя с людьми, которым дали денег в долг под проценты, откровенно по-свински. Вам ведь все равно, какую работу выполняет тот или иной человек, какой статус он занимает в обществе. Сотрудник ли он или не сотрудник вам откровенно без разницы. Для вас все одинаковы, для вас все второсортные, поскольку вы даете им денег в долг под проценты.

Вот я только что, перед тем как говорить с Вами, говорил с Вашей же коллегой, из Т-банка. И она меня спросила, а как же жить без кредитов? Да очень легко, ребятки жить по средствам. Я вот, например, не должен ни одному банку. Я работаю, получаю зарплату. То, что мне нужно купить, я куплю. Заработаю и куплю. Надо будет, у начальства денег попрошу, из зарплаты вычтут, и ничего страшного в том не будет. Я не претендую ни на дорогие тряпки за сто тысяч, ни на чермет за миллион, ни на айфоны за полтинник и выше. Если мне что-то нужно, я просто пойду и заработаю. В крайнем случае, попрошу у друзей, которые процентами не занимаются, и все равно расплачусь с ними. Вот и весь секрет. Просто я думаю, что та система, которая считается нормой уже как тридцать лет, банковская система, она преступна, она не имеет права на существование, как система, открыто направленная против моего народа, направленная на его разграбление, на его обнищание, на его порабощение. И в советские времена такого пиздеца просто не было. Да, люди пользовались рассрочкой, обращались в банки. Но такого грабежа, который учиняете вы сейчас, не было. И не могло быть, поскольку банковская система принадлежала государству, была национализирована.

А сейчас, спустя тридцать, почти сорок лет, вы все частники. Вам наплевать на законодательство потому, что у вас деньги, печатный станок. По-моему, бал правит тот, у кого финансовый рычаг, у кого денежное превосходство. ЦБ, которому принадлежит рубль, не подкрепленный никакими государственными гарантиями. И это ЦБ плодит такие конторы как ваша, это ЦБ разрешает вам грабить людей процентами, загоняет людей в долговые пропасти, из-за которых люди попросту деградируют не в силах думать ни о чем другом, только о своих долгах перед вами.

Заметьте, ни один банк, НИ ОДИН БАНК не имеет в числе своих учредителей ни одного русского. ВСЕ граждане США, Великобритании, Европы (Голландии, Франции, Испании, к примеру). Даже сам ЦБ филиал ФРС США, которая принадлежит Рокфеллерам, Ротшильдам, Морганам, и прочим представителям англосаксов и иудеев. ЦБ на конституционном уровне не подчиняется российскому законодательству, это такой же пришлый из-за бугра на мою Родину частник. Все до единого банки принадлежат кому-то там, за тридевять земель, на Западе. Я объясняю Вам свою позицию вы преступная банда. Вы одна гидра, целая сеть, один живой организм как угроза моему народу, как угроза мне лично, как угроза роду людскому. Вы все единое целое, издалека вторгшееся на мою Родину откровенно с враждебной целью. Как Чурило Пленкович персонаж русских былин, против которого выступил Илья Муромец, советую ознакомиться, если не понимаете. Вы не имеете права находиться на моей земле в силу своей деятельности, направленной на обдирание моего народа, на обираловку моего народа.

И всех все устраивает, и этот кошмар считается нормой. Вы обложили себя законами, вы трясетесь за свои жизни, при этом считая, что имеете право вести себя с людьми как с гавном только потому, что дали им денег в долг под проценты. Но когда с вас пытаются спросить, вы поджимаете хвосты и поднимаете лапки кверху, указывая на законодательство, а когда в законодательство тычут носом вас самих, вы делаете вид, что не понимаете, о чем речь. Вы просто играете на дурака. Как называется такое поведение в обществе? Я думаю хитрожопость, и никак иначе. Вы подобны налиму, такая рыба, которую голыми руками не взять, ибо слишком скользкая. Ну если для вас такое поведение считается нормальным, в порядке вещей, почему бы мне не преступить все нормы и законы? Что должно останавливать меня от того, чтобы поступить с вами как с отъявленными уголовниками, которые просто не в силу измениться в лучшую сторону, сам смысл существования которых в грабеже и обираловке, во лжи, в откровенном пускании пыли в глаза? Я считаю, что просто обязан поступить с вами подобным образом как велит мне гражданский долг, поскольку даже правоохранительная система зависима от вас и попросту бессильна пресечь ваше своеволие. Вы сами объявили себя вне закона, вы сами обозначили свое верховенство над законодательством, свое верховенство над государством.

Я от вас не завишу, наоборот, это вы зависите от таких как я, простых людей, которым навязываете свои услуги, которым предлагаете якобы, достаток, более-менее приличное существование, а потом забираете у них последнее. Я считаю, что я прав в своих суждениях, и вы пока что никто не доказали мне, в том числе ЦБ, своей законности появления на свет, своего существования, своей деятельности. А с ЦБ я общаюсь на эту тему в письменной форме больше двух лет, и я не боюсь откровенно называть ЦБ террористами и экстремистами, ведущими свою деятельность против моего народа и моей страны. И ответить они мне ничего не могут. И не смогут. И я считаю, что я имею право поднять руку на вас как человек, который видит до какого состояния вы довели мой народ, какими деяниями вы так откровенно занимаетесь.

Ну попробуйте мне возразить. Скажите мне, что вы такие благородные, что несете добро и свет в массы, что у вас есть лекарства от всех невзгод людских. Да нет, ребятки. Вы просто продаете людям деньги за деньги. Даже не совсем так: вы продаете людям фантики за фантики.

-Единственное, что я могу в данном случае ответить спрос рождает предложение.

-Серьезно? Хм, ну тогда как вы смотрите на то, чтобы мой мотив распространять публично? Сколько желающих найдется меня поддержать?

-Я не хочу с Вами ругаться

-Вам не кажется, девушка, что вот ваш ответ придуман теми, у кого за спиной ничего нет, теми, которым больше предложить людям нечего, у кого воздух в руках? Вы же наверняка не думаете так же. Вы такой же наемник, которого наняла вот такая гнилая организация, Вы такой же простой человек. Я больше чем уверен, что у Вас у самой кредит, на Вашей собственной шее висит этот кредитный ошейник. И Вы просто пытаетесь оправдать свою зависимость, пытаетесь оправдать тех, кто так же пустил Вам пыль в глаза, а Вы повелись, и теперь Вам неприятно слышать о Вашей собственной глупости. Да, я не собираюсь с Вами ругаться. Я просто задал Вам вопрос, и я понимаю, что ответить на него Вы не можете, и вряд ли сможете. Достоевский тоже, между прочим, в свое время пытался на него ответить. Но я думаю, что про себя Вы согласны со многими моими доводами, только сделать ничего не можете.

-Я могу ответить только на вопросы по банковским продуктам

-Да все мне понятно. Я просто обрисовал Вам всю вашу т. н. банковскую деятельность, то, что я Вам описал, и есть банковская деятельность, то, чем занимаетесь Вы и такие как Вы облапошивание, одурачивание, обирание людей. Я думаю, про себя Вы должны сделать какие-то выводы, и если у Вас в голове еще что-то есть, Вы их сделаете. Бегите из этой трясины, из этого омута пока есть такая возможность. Потому что точка невозврата для всей этой погани все ближе и ближе. Бегите как можно дальше. Не прощаюсь.

тишина

8. Состязание

Раунд 1

С самого начала данной секции сюиты негромко звучат струны электрогитары, неспешно перебираемые исполнителем будто в поисках четкого мотива. Кажется чистое бренчание в умелых пальцах бессмысленным, однако именно оно невероятно плавное и мягкое, и не будет смолкать до своей конечной точки. Ведь гитарист опытен и виртуозен в управлении инструментом. Условно назовем его Виктором именем, уместным за пределами России. Много лет провел он на сцене с гитарой в руках, выступал он как сам по себе, так и в составах нескольких музыкальных коллективов. Признан Виктор мировым сообществом как гитаристов, так и критиков профессионалом, мастером своего дело. Будто родился с гитарой в руках. Умеет он исполнить как нежную лирику, так и жесткий трэш, самое настоящее мясо, заставляющее слушателя жаться в страхе и обливаться холодным потом.

Тяжким трудом заработал Виктор себе как имя, так и тот достаток, в котором пребывает теперь, не уставая, однако, вновь и вновь обращаться к гитаре. Постоянные репетиции, постоянные гастроли, постоянная работа пальцев, постоянное нервное напряжение, постоянная критика своих собственных аккордов и техники, постоянная отработка одного и того же материала, нередкие конфликты в той или иной группе. И совсем немного времени на личную жизнь. Разумеется, о тяжком труде Виктора мало кому довелось услышать. Не хотят и не должны люди знать об ошибках в исполнении во время постоянных репетиций, о том, что качественная, фирменная игра на гитаре даже при имеющемся таланте приходит не сразу, что нужно отдать ей много сил и времени, что даже элементарная настройка гитары дается далеко не каждому желающему овладеть этим инструментом.

Наоборот, известен Виктор своими хоромами со студией звукозаписи вдали от шумного города, в которых имеет возможность сосредоточиться и играть, известен дорогим автомобилем, положенным ему по статусу признанного не одной лишь публикой, на даже руководством государства артиста. За долгие годы заработал он на свой хлеб с маслом, на право комфорта, которой, между прочим, не считает таковым, лишь облегчающим удовлетворение примитивных людских потребностей. И двухэтажный особняк предназначен, скорее, для жены и детей, и свой угол в доме Виктор занял именно в студии, куда есть доступ и детям, решившим пойти по стопам отца. Оттого горд он, что дело его жизни может продолжиться и после его смерти. Один сын звукорежиссер, второй начинающий гитарист. И оба они вполне рассчитывают на поддержку отца, и Виктор хочет помогать им.

А вот другой участник первого раунда в этом состязании Олег. Он очень далек от музыки, вообще не имеет никакого отношения ни к гитаре, ни к музыкальным инструментам вообще. Он даже не пытался заниматься музыкой, хотя будучи моложе Виктора раза в два-три имеет все возможности освоить ту же шестиструнку. Народного признания Олег не имеет, да и как-то не страдает по этому поводу. Хотя, артист, он еще тот, надо сказать.

Все дело в том, что Олег занимает жирную должность в кресле городской администрации. Он ручкается с начальниками местных силовиков, с областными руководителями, не раз парился в бане с губернатором, имеет кое-какие связи в Москве, даже в Питере. Олег надежно обосновался в своем кресле, позволяющем множество привилегий. Живет Олег, и не тужит, посещает и рестораны, и массажистов, курит кальян, часто выбирается с друзьями за город на собственную шикарную дачу с бассейном и бильярдом, где устраивает сейшн с шашлыками, алкоголем, караоке, и девочками по вызову. Не упустит Олежка своего. Как чувствует он, где и когда можно урвать кусок пожирнее, не стесняется откусить свою часть, и подписи и решения его стоят немалых денег. Вот и несут Олегу бакшиш, и на деньги падок он, и не боится говорить о них. Немало афер провернул Олежка на своем посту, да и до того, как сесть в свое кресло был он не ангелом.

И еще Олежка является фанатом Виктора, известного своей игрой на гитаре во всем мире. Больше того, Олежка впечатлен убранством дома Виктора, его вкусом. И как было сказано выше, есть у Олежки дача, шикарная, с бильярдом и бассейном на территории. Двухэтажный коттедж ничем не хуже особняка гитариста Виктора, убранство и интерьер которого почти полностью повторяет внутреннюю обстановку дома всемирно известного музыканта. Нет, золотой унитаз и ванна для Олега маразм и откровенное дурошлепство поехавших на халявных миллиардах хапуг. Сколько их было, по телевизору на всю страну представленных во всей их ненасытной красе, которые деньги мешками в подвалах хранили. Олежке многого не надо. Дача, похожая на дом гитариста Виктора, с бассейном и бильярдом во дворе будет в самый раз. Не стремится Олег переплюнуть своего кумира, достаточно ему того, что уже есть. Исполнил он мечту своей жизни, и не стесняется хвастаться своим достижением.

Ничего не скажешь, действительно достижение повторить кого-то, кто вызывает личное восхищение своим талантом, достичь его уровня хоть в чем-то, пусть и не на игре на гитаре. Это все равно как если бы найти показатель степени в логарифмировании. В данном случае первой.

Вот только есть небольшой нюанс. Построил Олеженька себе дачу на деньги, заработанные не совсем честным способом, пользуясь своим положением чиновника, на откатах, на взятках, на откровенном воровстве, на кинутых и обманутых людях. Сидеть бы Олежке в тюрьме, чтобы не вышел больше на свободу никогда потому, что власть таких как он оградила от высшей меры наказания как неприкрытых врагов народа. Как воров и мошенников. Вот и строят они себе двухэтажные дачи за высокими глухими заборами, ни копейки честным трудом не заработавшие, смотрящие на людей как на гавно, участь которого быть ограбленным и облапошенным. Для говна это нормальное состояние.

И даже больше: в условиях СВО, устроенной Президентом, есть у Олега шанс, если, вдруг, прихватят за задницу. Подпишет контракт, отсидится где-нибудь глубоко в тылу, куда никому не добраться, вернется с так называемой чистой совестью, и еще с гарантией усесться либо в прежнее кресло, либо в кресло повыше. Еще и наградят как героя фронтовика. Самое важное подогреть нужных людей денежкой. Вот и отложено у Олега на черный день, на случай непредвиденных обстоятельств, так сказать. Все на мази у таких слуг народа. А потому что другое время, когда деньги рулят, а не законы и правила, писаные для быдла, для простолюдинов. Это при красных знаменах таким как Олег высшая мера была уготована, и хорошо, что канули они в историю, открыв дорогу всяким олегам из городских администраций. Какой-то труд, какие-то старания. Проще надо быть.

Раунд 2

И второй раунд куда интереснее первого. Потому что он и впрямь состязание. Будут принимать в нем участие соседи: условный Федя и условный Петя. Федя у нас очередной важный чиновник в областной администрации, а Петя начальник в местной правоохранительной системе. Так получилось, что оба они купили участки земли рядом друг с другом. Давайте опустим вопрос об источниках их доходов, все мы прекрасно понимаем, откуда такие деньги: из карманов законопослушных граждан, которые покорно несут заработанное, которые покорно платят дань свои пастухам (таким, как наши Федя и Петя) за право своего нищенского существования. Что один, что другой должны участники второго тура нашего состязания быть привлечены к уголовной ответственности за воровство, за взятки, за мошенничество, за коррупцию, благодаря которым смогли заработать свой достаток. Да, ухитрились стащить, наворовать, молодцы, но законы для всех одни и те же.

Итак, Федя построил на своем участке хороший одноэтажный дом, большой, из дорого кирпича. Рядом с домом гараж, летняя беседка для гостей, пара хозяйственных построек, в которых летом можно жить и горя не знать. Пригласил Федя Петю на новоселье, благо теплые отношения между ними, не конфликтные, делить нечего, авось, у обоих рыло в пуху. Ели и пили на новоселье, плясали под водочку и пивко, нажарили шашлыков, всю ночь до утра гуляли. Даже какие-то темы между собой обсудили.

Но дух соперничества в каждом из нас. В какой-то степени Петя пропустил Федю вперед, не спешил Петя строить собственный дом, подождав после покупки земли рядом с домом Феди пару лет. Устраивала Петю собственная четырехкомнатная квартира. И вот, наконец, занялся Петя строительством. Был Петя впечатлен достижением Феди, но свербило внутри Пети что-то неприятное, будто обиженное, будто приниженное, опущенное, что требовало скорейшего восстановления справедливости. Не зря же Федя был простым чиновником, в то время, как Петя носил весомые погоны. Это чиновники законы пишут, а вот контроль за исполнением их на плечах таких как Петя. Положено ему по статусу быть важнее Феди. В конце концов, за Петей остается право предъявить ему за нелегальный доход.

Так что загвоздил себе Петя коттедж с просторным чердаком в целый этаж. Вложил Петя в строительство огромную сумму, чтобы по полной программе развернуться. Превзошел он Федю, устроив на своем участке и баню, и теннисный корт. А уж о внутреннем интерьере дома можно скромно промолчать. Один только подвал на целое полноценное жилье потянет; самый настоящий бункер из него получился с мягкой мебелью, бытовой техникой, и кухней, даже для мраморной столешницы место нашлось. Будто к ядерной войне Петя подготовился. Просто захотелось Пете царской роскоши. Не чувствовал Петя себя простолюдином. Это ему должны были по жизни, не зря же погоны получил.

Переплюнул в амбициях Петя Федю. Последний, правда, про себя посмеивался над петиными аппетитами. Но хотя и посмеивался, а через год-то купил себе еще земли под застройку. И не подобный первому дому вознамерился возвести Федя. Больно запало ему в душу то, что позволил себе Петя на наворованное добро. Решил Федя отгрохать себе особняк в два этажа, да еще с чердаком в целый этаж. Это уже целых три этажа. Даже влез Федя в долги, но построил. Не царские, хоромы, нет, нечто превосходящее.

Быть может, и хотел Петя вновь обойти Федю. Но вот незадача: сначала Федю прижали к ногтю за получение взятки в особо крупном размере, и о нем узнала по телевизору и в Сети вся страна. А вскоре и Петя попался, и в бункере его обнаружились целые коробки с деньгами, и о нем так же узнало огромное множество людей. Приговорил суд обоих к тюремному заключению. Совсем на чуть-чуть, на капельку, и лет пятьдесят назад, при советской власти, таких как наши Федя и Петя, быть может, поставили бы к стенке, как поступают в Китае с коррупционерами.

Но с этими-то двумя все ясно: от легких денег у обоих крышу повело, и дальше только хуже потому, что это уже похоже на болезнь, на зависимость, отключающую здравый смысл, возможность адекватно соображать. И дальнейшая жизнь обоих то самое состязание, меряние пиписьками, и в том и заключено помешательство обоих созданий, ни гроша честным путем не заработавших и попросту не знающих, что значит беречь каждую копейку, которой даром никто не даст. Но это вполне нормальное явление в России, самовольно объявившей себя независимым государством.

Подлинный же смысл состязания кроется в духе писькомеряния между обычными людьми, между нами, которые миллионы и десятки миллионов никогда не заработают честным трудом. Максимум, что можно заработать честным и тяжким трудом в России болячки: грыжи, проблемы с суставами, невроз, даже психоз, алкоголизм. Скажете, мало? Ребятки, этого достаточно, поверьте, и в старости от этих болячек будете охуевать не по-детски. Если, конечно, работа не убьет вас раньше, и до пенсии просто не доживете. Стоит ли оно того, чтобы выделываться друг перед другом: мол, смотрите, например, какое ведро на колесах я сумел купить/взять в кредит/получить по наследству (которое еще надо суметь содержать на достойном уровне), попробуйте заработать на ведро получше? Стоит ли оно того, чтобы устраивать грызню между собой из-за лишнего этажа или из-за пристройки к дому, которой соседи обзавидовались и делают все, чтобы поднасрать, лишь бы не осталось от нее ни следа?

Это состязание по превосходству зависти. Это состязание не имеет смысла. Ни смысла, ни разумного желания принимать в нем участие. И, наверное, гитарные переборы, звучащие на всем протяжении данного фрагмента сюиты, лучше всего обозначают тот самый здравый смысл, который никуда не девается, который будет постоянен всегда, даже в условиях полной идиотии и пиздеца.

9. Производная

Есть такое общественное движение в России СтопХам. Это самое настоящее шило в жопах всяких дерзких, колесящих по тротуарам, желающих оказаться умнее всех остальных, которые тухнут в дорожных пробках. То либо представители народов средней Азии, прыгнувшие за руль такси, либо ТП (тупые пёзды), откровенно губами заработавшие на чермет на колесах, либо четкие пацаны, видимо, все еще пребывающие в лихих 90-ых двадцатого века спустя двадцать лет, либо наглые зажравшиеся дяди в галстуках, либо персональные водятлы чиновничьей массы, мажоров, представителей всяческих правительственных структур. Не желающие торчать в пробке, быть на одном уровне с быдлом, собравшимся в час пик на оживленных перекрестках и загруженных участках городских шоссе, считают они своим долгом проскочить по тротуару, где люди ходят, пенсионеры, детишки, которые должны потесниться перед торопыгами на колесах. По правде сказать, все это откровенная пидарасня и мутотень, для которой ПДД имеет значение только когда сотрудники ДПС, вдруг, тормознут за не пристегнутый ремень безопасности. Тогда начинается нытье простить и отпустить, мол, больше не будем, товарищ инспектор.

Но вот въезжают они на тротуар, где ребята из СтопХам проводят свой очередной рейд, дежуря с особыми наклейками в руках в ожидании очередного наглеца, вообразившего себя важной пиздой бумажной, которой пешеходы дорогу на тротуаре уступать должны. Спешит такой черт как на пожар, и некогда ему в пробке торчать. Бляди в бане ждут, наверное, или в ресторан позвали на обед. В любом случае, собственное Я на первом месте, и не должно быть ничего и никого, кто смог бы это первое место пошатнуть. Похуй на людей, похуй на правила дорожного движения, вообще на все похуй. Морда как можно наглее, взгляд как можно стекляннее, лишь бы на педальку газа не сильно нажималось, чтобы скорость не прибавилась. А то, вдруг, какой-нибудь долбоеб под колеса бросится. Мало ли что в кочанах этого быдла на двух ногах происходит. Я еду, я король дороги, я король от бога.

А тут хуяк, какие-то непонятные ребята кучкуются с наклейками в руках, снимают такого короля на камеру. Становятся прямо перед самодвижущейся каретой его. Как так-то, нахуй? Меня, и остановили? Какие-то насекомые, какие-то нищеброды, у которых нет заработка на элементарное ведро на колесах. Что-то стоят, что-то вякают о правилах дорожного движения, о тротуарах, о том, что люди ходят. Пусть идут работают. Я-то никогда не работал, все больше воровал, все больше за счет мамки с папкой кормился, все больше обманывал друзей, на бабки лохов разводил. Физический труд это не про меня. Пускай вот эти вот, которые о правилах рассуждают, работать идут. Или учиться. Или в армию.

И начинает вот такой оборзевший охуярок бычиться. Чуть ли не пальцы веером, мол, да я, блядь, таких как вы одним махом всех побивахом, мол, давил пальцем десятерых, одним мизинцем очко на немецкий крест порву. Да вы знаете, кто я? Вы знаете, кто мой муж/папка/брат/сват/седьмая вода на киселе? Да хули вы меня снимаете, да вам пизда. Да хули вы тут стоите, не даете мне проехать? Да я сейчас позвоню, да сейчас приедут, сейчас вас всех прямо тут положат, и фамилию не спросят. Да где ваши документы?

И ведь могут приехать, и сколько было у ребят из СтопХама таких эпизодов с драками. Особенно с быдлотой кавказской национальности. О, ЭТИ, которые чувствуют себя в Москве хозяевами, свою наглость будут отстаивать до победного. ЭТИ, которые у себя в горах привыкли командовать баранами и овцами, элементарно не обучены правилам поведения в обществе. Для них правило только одно тот прав, у кого сила. Поэтому они могут позволить себе покатушки со стрельбой в воздух из автомата Калашникова, да могут позволить себе вообще все, что угодно, лишь бы приехала подмога вовремя. И тогда им до пизды даже сотрудники МВД, и махач толпа на толпу обеспечен. Горячая кровь, законы гор, кровная месть. Так что стычки со СтопХамом за право нарушать закон, за право насрать на людей, которые ходят по тротуарам, за право быть хамлом и быдлом ебаным, за право отстаивать свое скотское антисоциальное поведение обычное дело, и ребята из СопХама действительно рискуют получить серьезные физические увечья, включая ножевые и пулевые ранения.

И что самое поразительное, у вот такого мерзотного отребья, чья воля ездить там, где не положено на законодательном уровне, немало сторонников среди самих пешеходов. Видимо, пособники (вот именно, что это пешие пособники) быдла ебаного ни разу не сталкивалось с задавленными на тротуаре собственными детьми. Когда гондон на крузаке, въехавший на пешеходную дорожку, тупо переезжает через ребенка трех-четырех лет со спины, который не обязан оборачиваться на сигнал клаксона, который не обязан отбежать в сторону потому, что идет там, где ему положено передвигаться пешим шагом. И тогда вот такой недопапаша, прежде заступавшийся за быдло на колесах по тротуару, почему-то сразу меняет свою точку зрения и на справедливость, и на закон, и на силы природы. Вместо того, чтобы быдлану за рулем руку пожать в знак благодарности за своего задавленного ребенка, недопапаша почему-то лезет морду бить, готов даже на самосуд. Кто-нибудь скажет, отчего так, вдруг, происходит? Почему, вдруг, убийца за рулем не разнесет своему обидчику башку из дробовика в качестве самозащиты? Почему не приделает, к примеру, на крышу своего ведра какой-нибудь пулемет, чтобы вообще тротуар расчищать? Он же не виноват, что ребенок не сообразил в сторону уйти, что недопапаша такой тормоз, что не научил ребенка, что по тротуару могут и машины ездить.

НЕТ, СУКА, НЕ МОГУТ! НЕ МОГУТ, И ТОЧКА!

Но ебаное быдло за рулем обижается, когда получает наклейки на лобовое стекло, клеймящие утырков на колесах как прокаженных, которым закон не писан до первого сотрудника с полосатым жезлом в руках. Вы нам, мол, имущество портите, это подсудное дело, блядь. До ебаного быдла не доходит, что отношение к нему должно быть именно таким. До ебаного быдла не доходит, что соблюдение закона есть, сука, ОБЯЗАННОСТЬ каждого гражданина. И не имеет, сука, никакого значения, кто именно фиксирует нарушение принятых норм и правил. ЛЮБОЙ гражданин, наделенный правами, являющийся частью правового государства, имеет право производить действия, направленные как на порицание попрания прав и свобод людей, защищенных законодательством, так и на пресечение попытки противоправных деяний, если рядом нет иных лиц, в обязанность которых входит пресекать и принимать меры. Это обязанность любого гражданина отстаивать права и свободы, гарантированные ему государством. И когда ебаное быдло на колесах лезет туда, где его быть не должно по правилам, принятым специально для таких как оно, отношение к нему должно быть соответствующим. А если оно еще при этом начинает дурковать и наглеть, то и ответные действия должны быть адекватные такому скотскому поведению. Быдло должно знать свое место.

Когда быдло начинает ныть о том, что не может заехать во двор к себе домой, или ему негде припарковаться, и поэтому лезет в пешеходную зону, четкую обозначенную ПДД, оно должно понимать, что задумываться о том, как справляться со своим ведром на колесах и где его парковать, надо, сука, ДО того, как садиться за руль, а не после. Не можешь управляться с машиной ходи, сука, пешком. Негде машину парковать садись на маршрутку, за руль велосипеда, и вперед. Ты, гондон, получил водительское удостоверение, значит будь готов к обязанностям водителя, будь готов к соблюдению особых правил, принятых для таких как ты, которые хотят ездить за рулем автомобиля. И когда тебе говорят, что ты лезешь на тротуар, где люди ходят, значит берешь, и молчком уебываешь обратно на дорогу. Без всякой бычки, без растопыренных веером пальцев. Получил наклейку на лобовое стекло значит было за что, значит ты оказался не прав.

Бывает, что СтоХам сталкивается с грузовиками, занимающими тротуар во время выгрузки на торговой точке. Обязанность каждого магазина предоставление места для выгрузки товара. Именно так, и не иначе.

А парковка на тротуаре это отдельная история. Это основная проблема, с которой стопхамовцам приходиться иметь дело. Быдлу ебаному мало только ездить по пешеходным территориям, оно считает их дополнительной проезжей частью, а значит имеет все основания припарковать свое ведро в любом ее месте. Нищеброды обойдут, ничего страшного. Они же все равно пешком ходят, протиснутся, просочатся, хуй бы с ними. Непонятно, правда, с каких таких мудей они должны это делать. Видимо, по причине своего нищебродства, не позволяющего им ни собственных ящиков с болтами, ни той же наглости и похуизма, что переполняет мразь, оставившую свой чермет посреди тротуара. Вот и на наклейке в рукам стопхамовцев четко прописано: мне плевать на всех, паркуюсь, где хочу. И быдлятина за рулем просто психует, получая такие наклейки на лобовое стекло своего ведра. Именно наклейки, не одна, может даже и не две, и все зависит от уровня наглости утырка за рулем, который просто не понимает с первого раза. Психует, оскорбляет, угрожает, но остается утырком, и осознание своей утырочности поджигает пердак жгучим пламенем.

И вот весь этот мерзкий поганый сброд, наконец, собрал свои нытье и сопли в кулак. Сначала о движении СтопХам заговорили на всю страну в одном из выпусков ток-шоу у Малахова, где мразота конченая собралась доказывать свое право на хамство, на наплевательское отношение к тем же ПДД, к людям, гуляющим на тротуарах, обвиняя ребят в порче имущества, в наклеивании на лобовые стекла ставящих ебаное быдло на место стикеров, в своеволии, в том, что они посмели выразить свою законную гражданскую позицию, выступить на стороне как закона, так и на стороне справедливости. И каждый из тех,кто трепал своим языком, желая попинать СтопХам в недовольстве, однозначно заслуживал с ноги по морде. Обвинительное слово взял даже актер Баринов. Который оказался таким же хамлом и показал свое отношение как к людям, так и к закону, запрещающему автомобилям заезжать на тротуары.

Собрался мерзкий поганый сброд со всеми мерзкими своими погаными силами. И полетели на всех парах жалобы по судам за порчу имущества, которое дельнее было бы под пресс; полетели заявления в прокуратры, открылись против ни в чем не повинных ребят уголовные дела, открылись чести и достоинства, открылись против здравого смысла. Устроило ебаное обиженное быдло не одно судилище с реальными тюремными сроками. Мол, возрадуйтесь же, быдло, можете смело плевать и на людей, и на законы, можете смело ездить там, где запрещено, можете давить нищебродов, которые элементарно на ведро заработать не в состоянии! Можете официально наглеть и хамить, можете теперь официально свою обезьянью натуру показывать! Свобода же, блядь, для вас, ебаное быдло!

Но надо отдать ребятам из СтопХама должное: не смогло ни одно судилище заткнуть им рот, остановить их полезную и правильную деятельность. Как проводили они рейды, демонстрируя ебаное быдло на весь Интернет на своих официальных каналах, так и проводят. Тем более, что отменяют им приговоры, отменяют сроки. Видимо, у ебаного быдла еще что-то в кочанах осталось, что-то еще плещется здравомыслящее. Но, все-таки, как хамило быдло, так и продолжает хамить, как лезло на тротуары, так и продолжает лезть. Наверное, отучить и заставить соблюдать правила можно только автоматной очередью или бульдозерами, и чтобы без излишних разговоров с быдлом на месте. Быдлу же свободу дали. Быдло же избавили от строгости правил красных знамен. Быдлу разрешили быть быдлом, быдлу разрешили свинство и скотство. Разве не так? Разве не поэтому быдло так ненавидит советское государство, которое принуждает граждан к порядочности, которое требует ответственности за каждый их шаг?

Мы получили то, что хотели, изнывая от блужданий по Красному лабиринту. Счастливы? Довольны? В чем теперь проблема? Или для быдла ебаного нет никаких проблем?

тишина

10. Определенная неопределенность

Представим себе Хаос, запертый внутри замкнутой формы, принявший упорядоченность под воздействием четких границ. Как будет выглядеть он тогда? Как будет звучать? Каким будет его объем? Какова будет тогда его площадь? И как далеко устремится сжатая под воздействием строгих границ его энергия, когда достигнет критического сжатия внутри них?

Пусть это будем дом. Пусть будет подобен он великому Красному лабиринту, кажущемуся бесконечно огромным, практически бесконечным в своих размерах, умопомрачительным для визуального ничтожного восприятия. Подобен дом величественной вспышке, ярко выделившейся среди мрачного для глаза однообразия, пронзившей каждый доступный уголок окружившего ее пространства. Если, конечно, пространство было до этого эффектного начала. Но повторимся, дом всего лишь ПОДОБЕН этой вспышке. Дом будто существовал всегда, прячась темнейшим пятном в черной бесконечности тьмы, лишенной каких-либо границ и размеров. Просто сейчас он обращает на себя внимание, будто поглощая окружающую его пустоту.

Пусть это будет дом в два этажа. С крутой острой крышей, возведенный из дерева, с черными прямоугольниками (будто глазницами) окон, внутри которых нет и намека на свет. И в данный миг он не более чем просто коробка из деревянных досок, лишенная какого-либо убранства. Гудит ее нутро, глубокий басовый фон, кажущийся грозным предупреждением, смертельной опасностью, тайной, недоступной никому во всем свете, но вот-вот готовой открыться всем и каждому. Заставляет глубокий басовый фон деревянную коробку дрожать в напряжении, которое только растет изнутри, все больше напитываясь бездной тьмы снаружи.

И из глубины грозного фона постепенно нарастают высокие и средние фоны (струнные, рожковые, клавишные, электронные), звучащие невпопад ни в тональности, ни в нотах друг друга. Самая настоящая какофония, разброд среди инструментов, разлад, тем не менее стремящийся следовать какому-то смыслу. И тем страшнее и ужаснее кажется он на слух. Тем ужаснее образы, способные вызвать максимум неприятных эмоций, добраться до самых глубинных негативных чувств и ощущений. Кажется каждый элемент какофонии созвучным с угрозой внутри дома, кажется в тему, но на самом деле это не так с самого рождения их на свет. Будто наполнен дом отсутствием, состоящим из множества самых разных сущностей, каждая из которых рвется наружу. Будто внутри дома ужасные страдания и в то же время искреннее от души веселье, что непременно должно закончиться конфликтом с самыми кошмарными для самого дома последствиями. Продирает какофония звуков до кишков, заставляет тело покрыться холодным потом, заставляет сердце биться сильнее.

Это не то, что в Красном лабиринте, где красный свет струится прямо из стен. Дом наполнен глухой бездонной тьмой, и оттого лица всех присутствующих в нем участников какофонии, поглощенные ею при появлении своем кажутся отвратными донельзя, стоит только появиться им во всех деталях, максимально уродливым и невозможным в их кошмаре. Как много их, скрытых во тьме дома. Но уже на интуитивном уровне возникает непоколебимая уверенность в том, что свет и бытие, рожденное в доме при достижении критической точки какофонии, начисто сотрет все это шумовое отсутствие, и этот момент практически ожидаем. Но как из ничего может получиться что-то без стороннего воздействия? А грозный фон изнутри дома только усиливается, прибавляет в массе, деревянный короб дрожит, но оттого лишь крепнет, будто понимая, что невероятной силы какофонирующая бесконтрольная энергия вот-вот вырвется за его пределы, разорвет его на части. И чем ближе точка невозврата, тем прочнее стены и крыша.

Постепенно из самой сердцевины продирающей сознание какофонии звуков доносится твердый женский госпел, разворачивающийся из глухого в более звонкий, какой-то металлический, звенящий, и прочертивший четкую линию, которая пронзает шумовое устрашающее отсутствие насквозь. И в этот момент сознанию открываются масштабы пространства, обозначенного ею, так вспышка света в темной комнате открывает границы последней, в мгновение ока установив жесткие ограничения обнаженного пространства.

Упорядочивает госпел каждый элемент ужасающей сознание какофонии, успокаивает сумбур образов, в своем бессчетном количестве образующих все ту же мрачную холодную тьму. Ведомые линией, выстраиваются кишащие голоса в осмысленное звучание, каждый из которых имеет при себе свою собственную историю, которую, наконец-то, можно услышать. И каждый такой рассказ лишь дополняет общую суть происходящего в дрожащих в напряжении стенах дома. Твердый женский госпел внутри деревянного короба и есть критическая масса, точка невозврата, приводящая хаос к предстоящему Бытию, в котором дом кажется настолько микроскопическим, что даже самый мощный окуляр не способен разглядеть его несмотря на яркое выделение на общем фоне.

Открывается сознанию бескрайняя равнина, усеянная камнями и глыбами, с горными хребтами где-то на кажущемся недосягаемым расстоянии и кратерами озер с грязной водой. Вырываются на свободу высоко вверх фонтаны кипятков гейзеров, вырываются в черно серые плотные тучи клубы пепла вулканов, заливает подножия их магма. Грохочут они, отравляя и без того непригодный для жизни воздух. Падает с неба грязный дождь. Нет солнца ни на мгновенье, кажется равнина мертвой, разрушенной с самой первой секунды своего существования. Как будто была разрухой всегда. Или хуже того, как будто было разрушено когда-то прекрасное и величественное рукотворное место, и даже каменные руины разложились до бесформенных камней с вулканами и гейзерами, прорвавшимися, наконец-то, наружу после томительных сотен лет и тысячелетий ожидания.

Гнилым оказывается дом изнутри, едва непроглядная тьма небытия прервалась, пронзенная госпелом насквозь и упорядоченная в каждом своем элементе. Гнилым и не просто убогим оказывается дом, будто уничтоженным в хлам, до основания, и лишь стены и крыша остаются невероятно прочными, будто желают быть непроходимыми для всяких любопытствующих, что желают увидеть непригодную для жизни разруху своими глазами. И настолько ужасна разруха, что кажется невозможной для исчисления ее масштабов. И чем грознее фон, резонируемый стенами короба, тем страшнее от пустоши и хаоса камней внутри них. И можно, наконец, увидеть бесчисленные лица, всего мгновенье назад поддерживающие общую тему отсутствия, лица, прячущиеся в разбросанных по земле камнях, в кажущихся недосягаемыми горах, в грязной воде, в гейзерах и вулканах, в небе, даже в дожде, надежно отпечатавшихся в самом отравленном воздухе. И если Красный лабиринт пуст, но полон памяти, то внутри деревянных стен все иначе.

Перекошенные злобой и отчаянием, потухшие в ожидании жестокой неизбежности, искаженные искусственной эйфорией, изможденные и постаревшие еще смолоду, застывшие навсегда среди камней и вулканов, тем не менее, полны жизни они. И это их немые голоса в массе своей образуют столь грозный фон, по отдельности звучащие вразброд, но столь же угрожающе и недовольно, будто заранее зная свое будущее, которому только суждено начаться. Есть, что сказать им, лишь только представится шанс. И не будут сдерживать они свои эмоции, чувства, переживания.

Будто по воле госпела, подобного мычанию некоей жрицы звенят струны. Прерывистое звучание их лишь вдыхает жизнь в застывшее и готовое вот-вот вновь пробудиться бытие. Звучат струны сильно и насыщенно, разливая свой голос над землей подобно волнам, нахлынувшим откуда-то издалека. Будто кто-то чужой, пришлый проник вдруг на мертвую загаженную землю, чтобы оценить и ужаснуться. Проносятся струны над камнями, стремятся достичь границ и не могут, и тогда вступает в дело флейта, а чуть погодя берет свое начало негромкий и легкий, почти неслышный ритм.

Бледнеет тяжелый грозный фон до обычного басовой основы, стихает твердый женский госпел, позволяя сознанию отправиться, наконец, в путь, к недосягаемым, при первом впечатлении, горам. К краю, к границе, за которой тьма, за которой только предстоит появление на свет. И боязно увидеть все до мелочей, боязно осознать масштабы того хаоса, который скрывают внушающие надежность стены, боязно увидеть самую настоящую катастрофу, последствиям которой только предстоит быть. Но последствиям быть лишь во благо, лишь в угоду рождения упорядоченного бытия. И кажется, что застыли лица, наполнившие это место подобно посланиям откуда-то из недоступного для понимания мироздания, кажущегося просто невозможным в принципе, откуда-то из потустороннего мира, о котором можно только догадываться, и то в каком-то нездоровом забытье, под воздействием наркотиков или дурмана. Кажется, что предупреждают застывшие лица о собственной беспомощности, приведшей некогда прекрасное место к первородному хаосу и невозможности существования. Предупреждают, но вряд ли раскаиваются.

Их собственными руками угроблено было однажды их же существовавшее бытие. Было все в нем, было всего в нем в достатке. Не знали они горя, пользуясь природными богатствами, построили удивительные по своей сложности и искусственной красоте города, в которых было комфортно просто быть, от одного существования которых просто захватывало дух, которые развивались и только росли, становились все величественнее, все краше, все могущественнее. Хотелось людям жить, развиваться, получать наслаждение, оставаясь в городах, хотелось получать все блага их, хотелось комфорта, хотелось разогнуть спины на возделываемых землях, хотелось жить легко, хотелось быть горожанами.

Чего же еще не хватало? Получали люди все блага развивающейся цивилизации, познали мир электронных цифровых технологий, познали мир высоких скоростей (близки были к законам телепортации), познали небесные, даже космические просторы, намереваясь освоить другие планеты, что уж говорить об элементарных потребностях. Все было в руках, оставалось лишь просто получать удовольствие, оставалось только гордиться всеми этими достижениями. Видимо, от изобилия всего и повсюду и покатилась некогда развитая цивилизация под откос. Скучно стало, захотелось чего-то нового, например алкоголя, например наркотического угара. И понеслась манда по кочкам. Понеслась и содомия, и разврат, и плотские наслаждения, достигшие какого-то иного уровня развития. Не так уж много времени потребовалось для разложения и расслоения так называемого цивилизованного общества. Разделились люди на быдло и элиту. И в то время как требовалось элите как можно больше ресурсов, быдлу достаточно было напиться, накуриться, натрахаться вдоволь. И там, в пьяном угаре, в самый разгар разврата, под дымом наркотических средств вдруг осознало быдло, что было заложником своего развития, что были в достижениях существенные изъяны, что не все хорошо было в доме, не все ровно и чисто, что требовало развитие слишком многого.

Устремилось быдло на самое дно, забыв все знания об окружающем мире, забыв о прежних людских достижениях. В один миг все пошло по пизде, дошло до того, что элементарно некому стало буквально прибирать за собой, заросли прекрасные и величественные города горами мусора, заросли травой брошенные заводы, пришли в негодность дороги, пришли в негодность изношенные дома, построенные во времена человеческого процветания. Элита пристроилась к комфорту за счет оскотинившегося быдла, элита сделала все, чтобы быдло и дальше оставалось на дне, не желавшее осознать своего упадка, своей деградации. Элита набрала силу, надежно оградилась от быдла правилами и законами, писанными под себя же, периодически кидая подачки своим защитникам, нередко силой втаптывающим быдло обратно в помои. Оставшись в большинстве, элита набросилась на природные богатства, на ресурсы, которые веками хранились в земных недрах. И не смело быдло сказать слово против, а тех, кто все понимал, могли запросто лишить жизни.

Пропили люди свои города, свои достижения, прокурили, протрахали, продали, в дело произвели, позволи пропить, продать, проебать, своими руками отдали в руки откровенных грабителей, откровенных бандитов, ненасытных подлецов, отъявленных негодяев. Остались лишь пустые слова, осталось пустое бахвальство о бескрайних просторах, сотрясание воздуха о прежнем могуществе, угрозы угрозам извне, чтобы боялись деревянного короба, внутри которого просто ничего не осталось. Ничего из того, что могло бы сравниться, к примеру, с величием опустошенного Красного лабиринта. Слышатся его мотив где-то под флейтой и звенящими струнами каменистой равнины. Кажется этот мотив каким-то чуждым, но необходимым, и оттого находящимся на своем месте.

Именно сейчас Красный лабиринт кажется таким востребованным, таким правильным. Таким гладким. Таким ведущим. И кажется, что именно он и ведет звучащий ритм трека, кажется, что разливает он живительный воздух, столь нужный здесь, в этом безвоздушном ядовитом царстве, заставляющем сознание трепетать в страхе. Напрашивается и пытается взять главенство Красный лабиринт в звучащем фрагменте целой сюиты. Пытается Красный лабиринт напомнить о себе, пытается представить на обозрение всю площадь безжизненного пространства, приведенного некогда в полную негодность, уничтоженного практически в хлам, прячущегося за деревянными стенами дома. И будто против воли и флейта, и струны, против воли будто и твердый женский госпел, продравшийся сквозь неуправляемую какофонию и захвативший, казалось бы, власть, но остающийся чуждым для восприятия на слух. Мотив их чуждый, не принадлежащий дому, но все вместе раскрывают они жуткую и горькую истину о пустоте внутри звучащего грозным тоном короба, будто пугающего тьму вокруг.

Не место дому в неизмеримой бесконечности, превратившей его в недосягаемую глазу от своей крошечности точку. Но внутри дома определенная неопределенность (или же, что еще хуже, наоборот), кажется, затмевающая собой любое пространство, и оттого так же невозможная для понимания и восприятия обычным людским рассудком.

Нет, невозможно сравнить слаженность и созвучие Красного лабиринта с тем, что сейчас происходит в стенах дома, пугающее одной лишь возможностью бесконечного продолжения вроде бы понятной мелодии.

Но как-то незаметно тишина

11. Не индифферентно (от автора)

Свершилось. И я даже не ожидал, что такое возможно.

05.11.2024-го года я обратился в МФЦ в городе Орле с заявлением о выдаче мне загранпаспорта. Объясню причину: на момент написания этих строк у меня есть неслабое желание покинуть роисю. Я не могу быть грузчиком до конца своих дней, и мои проблемы с руками и спиной уже заявили о своем существовании. Все, что у меня есть мои работы, которыми я занимаюсь 18 лет. Иными словами, у меня есть такое желание заработать на жизнь своей головой, тем, что я могу изложить в строках. За 18 лет своей печатной деятельности я записал, по сути два полновесных полноценных материала: прелюдию Тело к дилогии Тот, кто был мной/Войны богов, являющуюся, в какой-то степени, ее неотъемлемой частью, и трилогию Вне Красного лабиринта, разбитую на три элемента: Каа/Дом/11. У меня в голове хватает идей, готовых быть сформулированными на бумаге, которые могут принести мне прибыль. К сожалению пробиться на литературном поприще (и конечно заработать) никому не известным доморощенным авторам (без денег и связей) еще сложнее чем тем, кто занимается музыкой. И у меня есть желание попробовать сделать это за пределами роиси, где за то, что работаешь надо платить.

Так что для начала исполнения своих попыток выехать за рубеж, первым делом я воспользовался услугами МФЦ, как уже я сказал, для получения загранпаспорта. 02.12.2024-го года данный документ я получил на руки. И первым, что бросилось мне в глаза при изучении записей в загранке, и что мгновенно навело меня на определенные соображения, была графа с указанием места моего рождения. Ведь помимо моей родной области там прямым текстом указано USSR он же Soviet Union, т. е. Советский Союз. Никакая ни роися. Разве в российских аусвайсах типа, паспортах есть подобные отметки? Нет. А почему в моем внутреннем ауйсвайсе отметка о Советском государстве отсутствует, а в паспорте, который действителен за пределами роиси, такое упоминание есть? Естественно, что официальный пиздеж меня не интересует, рассчитанный на тех, у кого уши рассчитаны на килограммы или тонны лапши.

Уж не потому ли, что в уставе ООН среди постоянных представителей Российская Федерация/Россия не числится, но числится Союз Советских Социалистических Республик? Не потому ли, что для всего остального мира СССР никуда не делся, и чиновничья банда, свободно покидающая роисю, принадлежит Советскому государству в то время, как люди с роисянскими аусвайсами физические лица, бесправные и сами себе не принадлежащие, недееспособные, и опекунами их (изучайте соответствующие документы) значатся правоохранительные структуры вроде МВД?

Я делаю вывод, что мое советское гражданство, которого законным образом я до сих пор не лишен, признается всем остальным миром, но не жидочиновничьей роисянской кодлой, которая понимает все последствия для нее в случае признания меня Гражданином СССР. Чиновничья банда официально пользуется советскими документами за пределами роиси, это факт. Тем не менее роисянские жидочиновники целенаправленно выдавливают из сознания роисян советское прошлое, убирая его даже из так называемых паспортов граждан и пытаясь, таким образом, внушить им роисянское бесправное недочеловеческое существование на дне морском (статья 67 пункт 2 никем не принятого проекта роисянской Конституции). В какой-то степени, роисянский загранпаспорт подтверждает мое советское гражданство на официальном уровне. Хотя напомню, после 17.03.1991-го года роися не является законно образованным государством, а значит любые ее законы можно смело слать на три буквы. И законы и всякую официальность.

Однако, хочу так же напомнить (иле просветить несведущих) о том, что по роисянскому законодательству загранпаспорт является таким же удостоверением личности, что и обычный пас ой, аусвайс. Может быть, именно поэтому и есть такой закон, который наделяет чиновничью свору, пользующуюся загранками, правами граждан Советского Союза?

Но дело даже не в нем. Дело в той толще лжи, в той толще пиздежа, которая накрывает нас с головой, превращая в стадо. И больше того, нам нравится эта ложь. Не всем, конечно, но большинству. Потому что она удобна, она избавляет от многих проблем. Лично же мне эта ложь отвратна. И я понимаю, что лично меня не устраивает. По этой причине мною записаны и Каа, и Дом, и 11, все вместе образующие единый, фантастически огромный, огромный до умопомрачения Красный лабиринт, за пределами которого еще один, гораздо более жуткий, если нет четкого направления движения в котором, но есть возможность просто расслабиться и увидеть его со стороны, оставаясь снаружи. Именно это я и попытался сделать, и я думаю, что у меня получилось. И я хочу знать, сколько я могу, грубо говоря, поиметь, если перевести мой труд в денежный эквивалент. Это не мои правила любой труд должен оплачиваться. Я просто хочу знать себе цену, как человеку, который пытается барахтаться в тех условиях, о которых я же и рассказываю.

Добро пожаловать во вне Красного лабиринта. Что теперь Вы скажете мне, доктор?

Тишина.

Глава 2. Абсолют/Ничтожность

Абсолют темный

Между душой и телом (45мин. 12сек.)

Часть 1.

Вступление (глубина)

Плотным шумом гудят безразмерные толщи воды. Давят на слух, давят на сознание. Из самой сердцевины этого монстра рождается Бытие, из самых недр приходит одна лишь только мысль о возможной материи, упорядочившей царство бесформенного и опустошенного Хаоса. Однако не надо думать, что полны толщи воды жизни. Можно сказать, что это такой же хаос, кишащий сомнениями и вероятностями, предположениями и теориями, буквально состоящий из них, нагроможденных друг на друга в слишком плотную конструкцию, что пребывает в неустанном напряжении каждый миг своего существования. Заставляют безмерные толщи воды задыхаться и неизбежно и безвозвратно тонуть, отчего пропадает всякое желание к устроению мироздания и упорядочиванию и приданию бесформенному пространству желаемых формы и пределов.

Эффекты (щелчки и хлопки)

Шипящие и цыкающие - они внезапны, подобны замедленному пульсу во всем теле, пропущенные через эхо и реверс, и задающие общий небыстрый темп. Заставляют они испытать сознание свое место прямо посреди застывших водяных толщ, заставляют осознать остановку движения, не даруют спасительный подъем куда-то в неизвестность вверх, но и не топят как можно глубже во тьму. И подобны они окружающей сознание привычной реальности. Лишь в какой-то момент дополняет их легкий щелчок паф, так же пропущенный через реверберацию и эхо, мягко звучащий с определенной периодичностью.

Тон 1

Но пусть это будет сфера. Это ВСЕГДА сфера устойчивая и недвижимая, сформированная в угнетенном сознании сам собой. Сфера как мерило упокоения и четкости ума, как самая лучшая возможность для очищения от любой неясности, как мощная вспышка света в бездонной тьме Хаоса или в глухих водяных толщах, где наличие жизни находится под сомнением. Сфера логично возникает как микроскопическая точка прямо посреди плотного, почти что твердого смятения, окружающей и душащей сознание невозможности что-либо сделать, что-либо воспринять со всем его естеством. Возникшая в сознании точка постепенно растет, становясь все более крепкой и уверенной, вобравшей в себя и волю, и определенность, и прочность. Постепенно она занимает свое непоколебимое место в самом центре. Невероятная для постижения масса ее становится все более ощутимой, доступной для визуального восприятия, для осязания на ощупь, стремящаяся затянуть все естество, стремящееся коснуться ее рукой, взять ее в ладони, чтобы понять как это невозможно. Ибо обратного пути уже не будет, а любая попытка повернуть время вспять просто и непоправимо губительна, и давящая глубина вокруг уничтожит сознание раз и навсегда.

И вот сфера растет, и голос ее становится все громче и насыщеннее тяжестью Бытия, скрываемого внутри ее, и даже сознание, кажется, не способно представить это Бытие, логично возникшее вопреки кажущейся неподъемной и гудящей тяжести бездонной глубины. И вместе с занимающей свое надежное место сферой все больше и больше растет уверенность в том, что именно таким - скрывающимся от глаз внутри нее Бытием - и задумывалось оно изначально. И где-то в хаосе неопределенности и сомнений можно было разглядеть ясные контуры будущего мироздания, требовавшие дополнений и корректировок уже в процессе развития общего смысла. И будто сами толщи воды даровали сознанию возможность образования сферы, будто сами толщи воды породили сферу, даровали ей жизнь, будто незаметно отделилась она от неизмеримо огромной массы, незаметно и плавно. И оттого кажется на слух она хоть и максимально прочной и грозной, звучащей в до, но приятно слышать ее с каждым новым мгновением.

И пусть то будет черная сфера. Хотя, конечно, по природе своей цветов, ее составляющих, в ней полно. И горячий и яркий золотой, и легкий розовый, и мягкий и убаюкивающий лазурный. Все заключено в ее физической сущности. Но не в привычной для понимания физической сущности. И увидеть и ощутить сферу воочию можно только внутренними взглядом и внутренним естеством своим. Можно сказать, фантомом, спрятанным глубоко в клетке из плоти и крови. И в эти мгновения мясо и кости где-то на отдалении, где-то посреди давящих со всех сторон опустошенных глубин. И только в эти мгновения доступна сфера для осознания и понимания. Только в эти мгновения имеет она место и право быть в принципе. Только в эти мгновения жива она, живо само Бытие, возникшее по воле сомнений и неуверенности, окруженное неумолимой и пульсирующей с эффектами эха и реверсом реальностью, где оставлено беспомощное и ничтожное тело.

Тоны 2 и 3

Но с очередным щелчком обрывается нестерпимо давящий на сознание гул невероятной толщи воды и звучит сфера изнутри. И тогда внезапно сознание оказывается внутри нее, открывается понимание, что все былое происходило внутри нее от начала жизни, что Хаос глубин и непрекращающееся смятение были такими далекими за пределами ее, что казались совсем невозможными. Что тело было духом, а дух оставался телом. Так хочет сфера, и голос ее воли нежен и чист, и потому кажется верным, и нет более другой истины кроме той, которую хочет представить она, и представляет. Голос ее сияет недоступным никакому зрительному восприятию приятным сиянием, могущим только лишь звучать, но не быть определенным глазами. Голос ее цикличен восходит и вновь опускается по высоте, но не меняется в тональности, составляя нейтральное нутро ее. Голос позволяет сфере быть зависимой от сознания. Каждая нота тягуча, обработана реверберацией, продолжительна. Как и должно быть с тонами под бит в сто ударов в минуту. Каждая нота расслабляет, позволяет услышать каждую частицу в голосе сферы, каждый ее элемент. Каждая нота позволяет увидеть в былом то, что совсем мимолетно, будто в крайне медленной съемке, а то и вовсе при застывшем времени.

Да, голос внутри сферы не предоставляет что-то новое для понимания, и в том и заключен ее смысл, и ради него сфера и возникла из бесконечности суматохи, заставившей тело застыть недвижимо где-то в исчезнувших глубинах вокруг нее. Голос сферы возможность увидеть и пережить каждый миг заново, с учетом всех мелочей, что были пропущены в первый раз. Это некое исправление, необходимое для формирования в ясном сознании представшего перед рассудком Бытия, ради которого потрачено немало сил во время этого погружения в самые душащие сознание недра. Но голос сферы способен забрать куда больше, и обязательно заберет и подчинит своей воле. И даже если начать противиться, сфера окажется неоспоримо сильнее, хоть и зависимая от воли сознания. Все дело в самом ее существовании, от которого приходит невероятное облегчение. И можно обнаружить ясную темную, но сияющую пурпурными оттенками где-то в сердцевине своей паутину, самую настоящую сеть, пронизывающую нутро сферы, являющуюся материалом, ее образующим. И в эти мгновенья ощущается внутреннее родство, принадлежность себя к этой сети, будто сознание содержит ее и выделило в какой-то миг часть этой массы в водяные толщи именно с целью образования сферы. И именно сеть и есть голос сферы, развившаяся из микроскопической точки в целое пространство, готовое для зарождения Бытия.

И вместе с пониманием приходит чувство заторможенности и плавности даже в собственном дыхании. Эта заторможенность происходит даже внутри тела, казалось бы, отделенного сферой от сознания, оставшегося где-то там, где-то далеко снаружи, которого больше нет, и снаружи просто растворилось бесследно, оставив единственное, что кажется постоянным. И вот оно постоянное, что ощущается невероятно остро, до самой последней капли. Такое приятное по своей сути. Такое родное, такое свое, желающее впустить сферу всю целиком внутрь, вновь соединиться с ней тем же естеством, что отделилось ради нее, но теперь стало чем-то большим, чем-то особенным, чем не могло быть прежде. Хочется, чтобы то был свой собственный голос, возобладавший над прежней исчезнувшей суматохой.

Тон 4

И кажется он прочной основой приятному цикличному голосу. Как-то нежно першит и щекочет, нежно вибрирует, резонирует и дрожит в самой глубине своей, сливаясь с пурпуром паутины, пронизывающей каждую частицу сферы. Звучит он на другой высоте, как бы доминируя над мощью сферы и однозначно менее грозен, даже мягок и безобиден. Кажется он гладким ветром. Содержится в нем то же самое, что могло бы лишить тело желания совершать какие-либо движения в принципе. Нет, он не то же самое, что давящая глубина снаружи, из-за которой тело застывает каменным изваянием, он расслабляет. Он действительно расслабляет. Что могло бы сравниться с этими ощущениями, даже не эмоциями? Ничего не приходит в эти мгновения в голову, и вообще сознание отказывается от каких-либо сравнений, отказывается обратиться к памяти в поисках соответствующих этому удовольствию воспоминаниям. Наверное, и не должно делать это.

Арпеджио

И из глубины двух тонов (не касающихся сладкого голоса сферы), отлично гармонирующих друг с другом, неспешно, даже как-то важно выплывает все тот же нейтральный ритм арпеджиатора, менее, однако, насыщенный басовой глубиной основы существующей сферы. Он просто идеален в общем восприятии происходящего окружающего сознание действа. Можно сказать, что именно с этого момента рождающееся Бытие доступно всему расслабленному сферой естеству. Именно арпеджио является основой открывающегося сознанию мироздания, дыханием сферы, в какой-то момент ставшей живым существом, ее эпицентром, скрытым всей остальной ее частью. Приводит он открывшееся сознанию Бытие в движение. Напоминает он тропу, направляющую сознание в одном направлении, куда-то назад, но в то же время вперед.

Направляет арпеджио сознание в самое начало, в момент самого первого мгновенья, чтобы можно было определить каждый недочет, каждое неудобство формирования. И нет в этом начале разумной жизни. Принадлежит начало лишь одному творцу, полностью личным и персональным представляется оно, предназначенное только для его упокоения. И на самом деле КАЖДОЕ Бытие, даже такое, которое еще не успело родиться, выполняет всего одну функцию для его творца, полностью принадлежащее ему и зависимое от его воли. Каждое Бытие это способ для упокоения и необходимого равновесия, точка, в которой сосредоточены все слабости его, все сомнения и ошибки, уже совершенные или готовящиеся стать таковыми, исходящие из его неуверенности или же наоборот, излишней решимости и непоколебимого самомнения. Каждое Бытие и есть лицо его творца, его истинный автопортрет, не терпящий изменений, даже совсем ничтожных и кажущихся незаметными глазу. Оттого разумная жизнь в каждом Бытие губительна как для него, так и для самой себя, стремящаяся лишь в бездну, способная разрушить чувствительно сбалансированное в нем равновесие.

И оттого же Бытие внутри сферы невероятно прекрасно. Даже если полностью отвратительно и мерзко для восприятия или понимания. Оно и есть смысл, Истина, открывающаяся, наконец, после бесконечного времени ее поисков. Бытие слишком личное для каждого ее творца, чтобы кто-либо сторонний смел или же только стремился познать ее, прочувствовать ее каждой своей частицей, пропустить Бытие через себя. Лишь подлинный творец познает Бытие еще на стадии его формирования с самого его начала. И кажется арпеджио некоей линией, с которой невозможно творцу сойти пока не закончит он свое творение, пока не вложит в создание его последнюю каплю своих, И ТОЛЬКО СВОИХ сил. Невозможно создать Бытие в паре, в группе с кем-либо другим. Невозможно соединить в одной точке сразу несколько индивидуальностей, совпадающих друг с другом целиком и полностью. Сфера всегда принадлежит ОДНОМУ, только ОДИН отвечает за каждый элемент ее. Созидаемое Бытие требует одиночества. И даже будучи завершенным, требует оно того же от своего творца.

О, это очень трудный путь. И потому грозен тон сферы, пробудившейся из самых глубин смятения. Будто предупреждает он творца обо всех самых мрачных последствиях неудачи. Да почему будто? Последствия ожидают на самом деле. И они всегда в голове, заглушаемые лишь возникающей идеей об образовании Бытия. Они всегда занимают свое место даже при полной ясности ума. От обычного сумасшествия до элементарного саморазрушения, когда все соки уже выжаты и не остается никаких сил на продолжение созидания. Без труда, даже как-то молниеносно пожирает созидаемое Бытие своего творца, пожирает без сожаления. Оно всегда сильнее своего создателя. И тем самым приводит оно сознание в состояние приятного транса, уютного оцепенения, будто наркотик, всосавшийся в кровь зависимого и умирающего от него тела. Разница лишь в чистоте и ясности сознания. Разница в отсутствии сторонних элементов, отвлекающих сознание от голоса сферы, от ее грозного фона, от пробудившихся по воле творца образов. Лишь они должны иметь решающее значение, видимые до самых мелочей.

Например, бесконечность неба. И Бытие само подсказывает его безысходную и глубокую серость. Будто мгла, не имеющая видимых границ, поглотившая сознание, указующая на его ничтожность, и она намного величественнее и бездоннее кажущихся бездной толщ воды, сдавивших тело со всех сторон так, что остается оно идеально неподвижным. И в отличие от них серая мгла придает сознанию легкости, позволяет ему парить в какой-то безвестности, которая даже приятна для восприятия. Хотелось ли парить прежде? Возможно ли было? Но интуитивно, на каком-то особом уровне понимания где-то под, где-то ниже чувствуется море, и из бесконечности серой мглы легко выйти: достаточно вытянуть руку вперед, чтобы ухватить пустоту за пределами этой плотной оболочки, что позволяет находиться прямо посреди предполагаемого внутри сферы пространства. И там, вне серой мглы есть прекрасное пестрое мироздание, к которому сознание творца так стремилось с самого начала желания построить нечто, что рвалось обрести ясные формы. И выход из серой мглы подобен багрово-розовому свету где-то на горизонте, сулящему благостные эмоции и ожидания спустя долгое время пребывания в расслабляющей невесомости.

И в этот миг арпеджио напоминает покачивание на волнах, и только оно может довести сознание до вожделенного и благостного сияния на горизонте. И тогда творцу удобнее и благостнее всего оставаться неподвижным, подвергнуться этому мягкому течению, что неминуемо выведет его куда-то за обнаружившиеся благодаря арпеджио пределы. И предвкушение достижения багрово-розового сияния, уверенность достижения горизонта есть сладость понимания смысла голоса и дыхания сферы.

Гитара

Нежно воет она, отправляя сознание в свободный полет прочь из серой оболочки, обработанная реверберацией. Это как правда, скрытая в голосе сферы, которую только предстоит услышать спустя какое-то время наслаждения происходящими образами, что передает она в каждой своей повторяющейся по кругу ноте. То, что имеет значение, то, ради чего затевалась сфера, затевалось Бытие. Начинка под пестрым фантиком, до которой хватило сил добраться. Гитара так же циклична, но есть в ней ноты некоей скорби, приводящей весь процесс созидания в состояние какого-то искупления, какого-то раскаяния за то, что было однажды и чему так и не суждено было случиться. Здесь, в одиночестве созидания Бытия раскаяние чувствуется по-особенному. Но в то же время скорбь гитары несравнима по своей плавности ни с чем другим из всего возможного для понимания. И оттого возникает ощущение желания услышать ее печаль, чтобы насладиться этими мгновениями, подаренными сферой за пределами невесомости в серой плотной мгле.

Похож голос гитары на мантры жреца, готового провести обряд жертвоприношения на алтаре. И этот обряд будет проведен, и этот момент ожидаем и прекрасен в своем смысле. И чем ближе он, тем больше в нем чувства полной завершенности задуманного Бытия. И даже нет ощущений прежнего покачивания по волнам, устроенного арпеджио, давно вынесшего сознание за багрово-розовый горизонт. А вне серой мглы, по ту сторону багрово-розового света невероятно насыщенная цветами удивительно сложная в своей основе конструкция, будто сливающаяся с гипнотическим сиянием паутины, образованной сознанием творца и образующей сферу. Если обернуться назад, то можно увидеть неприятное серое облако, таящее прямо на глазах. И нет никакого сожаления, нет к облаку никакой жалости, пусть исчезнет оно. Пусть исчезнет все, что было в нем, что хоть что-то напоминало о нем. Пусть будет принесено в жертву все, что было прежде, даже то, чего даже не случилось, но что могло бы стать важнее сферы.

Пусть будет принесена в жертву ради нового безжизненного Бытия даже любовь. И кажется, что именно по ней и скорбит гитара. Ибо познанные чувства менее дороги в сравнении с теми чувствами, что творец так и не посмел обнажить, свернув на путь созидания.

Но разве красота и насыщенность красками, запахами, звуками внутри творимого Бытия не может передать то же самое, что открывается восторженному и окрыленному страстью и влечению к женщине сердцу? Разве не открывается в момент восприятия красот и величия творимого Бытия особое чувство? И вместе с восхищением от красок Бытия открываются в сознании образы, которые придают удовлетворенности получившемуся результату. Даже больше: возникает некое подобие жестокого хладнокровия, вложенного в каждый элемент окружающей сознание действительности. Подобное хладнокровие перевешивало стремление о благах любви, о благах привязанности любить и быть любимым, быть для кого-то всем, быть кому-то целебным источником жизни, полной опасностей и невзгод. Подобное хладнокровие стремилось сдерживать сильное сердцебиение, в котором не было ничего кроме сладкого расслабляющего огня, что не утихал даже по ночам, не давая уснуть. Хладнокровие само рвалось наружу, требуя незамедлительности в достижении более важной цели в сравнении со страстью.

Она была прекрасна. Она была хороша собой, все мысли в сознании приводили, в конечном счете, к ней. К ее хрупкой стати, к ее изяществу в каждом ее движении, будь то походка или жесты рук, или же кивок головы. Все само собой тянулось к ее естеству, к физическому бытию ее в мироздании. Ее милое доброе личико. Ее прекрасные чистые глаза. Открытые и ясные, глаза, в которых не могло быть даже намека на фальшь, которые будто не знали ни тени горя. Взгляд ее глаз обезоруживал. Взгляд ее глаз завораживал, зачаровывал, проникал в самую глубь сердца, отчего она представала совсем юной девочкой, совсем ребенком, совсем беззащитной, совсем нежной, могущей погибнуть в любое мгновение без объятий в мужских руках. И держать ее в объятьях казалось обыденностью, рушившейся до основания в момент расцепленных рук, в которых, вдруг, не оказывалось и намека на это сокровище самое ценное, что заставляло меркнуть ценность собственной жизни. И когда она смотрела прямо в глаза, взявшись с любимым за руки, она будто сливалась с ним в единое целое. И это тоже казалось обыденностью, и чувствовать ее отсутствие становилось просто невмоготу.

Ее невысокий рост, прямые волосы, спадавшие на узкие плечи, худенькая и грациозная фигурка когда она шла рядом, взявшись под локоть, было чувство некоего завершения. Было чувство состоятельности, будто удалось все из того, что должно было свершиться в жизни после многих лет затворничества и неприступности собственного сердца. Рядом с ней как никогда прежде чувствовалось его биение. Ее же нежное и трепетное сердечко просто пело в эти мгновенья, и каждый звук его отдавался в самой возможности для нее прикоснуться к любимому, что вел ее, что был рядом с ней, что должен был оставаться с ней рядом как можно дольше. Прекрасные чистые и ясные глаза ее неустанно сияли, казалось, просто искрились, наполненные весенним солнечным светом. Трепетало все нутро ее, заполненное весной: журчанием ручьев, звоном капели, пением птиц. Пробудилась теплая весна в ее нежном дыхании, пролилась прямо из ее сердца. И когда обращалась она к своему любимому, ради которого обрела весна в ней жизнь, ради которого забилось сильнее горячее девичье сердце, способное разбиться безвозвратно на мириады осколков от одного лишь самого мимолетного, но неосторожного прикосновения, голос ее был сладок и певуч. Негромко говорила она, но слышался в голосе ее звон маленьких колокольчиков, лишенный неприятной и ненужной резкости, способной на раздражение, а наоборот, заставлявший сознание хотеть слышать его снова и снова.

Улыбалась и смеялась она рядом с любимым, цветущая и только хорошевшая изо дня в день. Цветущая и хорошевшая лишь для одного, того, который был рядом, который был опорой, который всегда мог придти на помощь. С упоением сердца и искренней улыбкой на своем ясном личике становилась она у зашторенного полупрозрачной занавеской окна поутру, одетая в длинный белый сарафан так, чтобы быть обласканной мягким солнечным светом. Казалась она в эти мгновенья совершенной, и под сарафаном оказывалось недоступное глазу поистине божественное сияние ее, сияние подлинного женского естества. Этакий свет ее тела, возможного для осязания только на каком-то ином уровне бытия, куда мог попасть вместе с ней один лишь ее любимый.

Природная женственность чувствовалась в каждом ее прикосновении. Она обладала природным даром ласки, расслабления, упокоения, даже некоторого очищения. Она была физическим воплощением белого цвета непорочного, воздушного, идеального. Она открылась своему любимому со всей своей легкостью, на которую была способна, без труда и будто дождавшись своего часа занявшая место в мироздании вокруг него, навсегда изменив для него бытие в лучшую сторону. В одно мгновенье он обрел самое ценное сокровище, отодвинувшее на второй план все мечты и цели, которых хотел добиться, терзавшие тело и дух одним лишь своим существованием. Она дала ему даже больше того удовлетворения и равновесия, что он мог бы желать в этом мире. Это был подарок ему, самый необходимый в тот период его жизни, что он переживал. И будто само мироздание оказалось на его стороне с ее появлением. Он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Когда он обнимал ее, чтобы поцеловать, и его губы едва лишь касались ее губ (и это прикосновение получалось таким легким, почти неощутимым, практически воздушным, и по-другому с НЕЙ было просто невозможно), то чувствовал ее трепет, ее приятную дрожь. Все в ней приходило в движение, в тонкую вибрацию, охватывавшую ее с головы до ног. В этот миг она просто не чувствовала своего хрупкого изящного тела, полностью отдавшись его рукам, охваченная теплом, которое проникало в каждую частицу ее. И в поцелуях было особое наслаждение их обоих. И она просто таяла, обласканная его прикосновениями. И он был в восторге. Он чувствовал и принимал все ее ощущения, которых она хотела еще, ради которых не замечала никого другого, кто заменил бы ей ЕЕ любимого.

Они часто и подолгу гуляли вместе по улицам и скверам, посещали кафе, и он не скупался ни на шоколад, ни на цветы. Они собирались в кругу друзей по выходным и в праздники, где оба чувствовали себя в каком-то центре внимания, да и вообще обласканными теплой дружественной атмосферой. Они не тянули с датой неизбежной свадьбы, общаясь всего месяц, может быть, полтора или два после судьбоносного для них обоих знакомства и завязанных крепким узлом отношений. А ведь знакомство это казалось случайным, но совершенно необходимым с какой-то эзотерической, мистической точки зрения. Так все совпало изначально, чтобы в назначенный день и час их судьбы переплелись друг с другом. Они оба хотели образования семьи, хотели детей, хотели как мальчика, так и девочку. И этот конфетно-букетный период в жизнях их обоих казался какой-то бесконечностью. С того момента, как они встретились, само мироздание встало на их сторону, будто оберегая от опасностей. Лишь бы они были вместе, лишь бы она была в восторге рядом с ним, лишь бы он не отпускал ее, желая сжимать ее в своих руках.

Наблюдая чистое сумеречное небо с сияющими точками звезд, до самых мелочей отзеркаленное от недвижимой глади воды, кажется, застывшей во времени, творец переживает ту единственную, уготованную ему самим небом во всех подробностях. Переживает с присущим ему хладнокровием, но вместе с тем умиротворенно и расслабленно. Цикличный вой гитары ведет его, принуждает скользить по воде, не оставляя, при этом, на ее поверхности ни следа своего существования. Когда-то он пожертвовал ею, той, которая могла бы стать для него всем, заменив суровый реальный мир самой настоящей сказкой, где он всегда бы одерживал верх над любыми трудностями. Ради нее и благодаря ей. Он чувствует ее в своих руках, он слышит ее теплое трепетное дыхание, отчетливо слышит биение ее нежного сердечка, ее приятный голосок проникает в сознание откуда-то прямо из воздуха. Он чувствует ее всю, такой, какую знал ее когда-то, с которой общался в реальности, совсем недолго, совсем чуть-чуть, так и не решившись развить это общение до полноценных отношений. Она будто ожидала его выхода из серой мглы с самого начала родившейся по его воле сферы, с самого начала его Бытия, в котором разумной жизни нет и не должно быть места. Оттого хладнокровие доминирует в сознании, не позволяя эмоциям проявить себя хоть в какой-то мере.

Эффекты (щелчки и хлопки)

Смолкнувший в какой-то момент паф возвращается, напоминая о неспешном темпе. Отмечает он некий маятник, вновь запущенный в сознании, и кажется, что нет ничего более важного чем окружающее творца Бытие.

Тон 4

Вновь звучит он, ветром унося сознание куда-то ввысь, отдаляя его от неподвижной воды туда, где та, которая казалась предназначенной творцу судьбой, могла бы стать чем-то большим в сравнении с тем, что созидает он в эти мгновения. Вновь приятно першит и щекочет этот звук, кажущийся в сочетании с фоном сферы и воем гитары, да под неспешный паф каким-то лишним. Нет, это очень удачный момент для нового его воспроизведения. Сейчас этот тон не позволяет творцу погрузиться в гипнотические воспоминания и образы, рвущиеся наружу под их воздействием. Пусть они остаются лишь образами, которые наполнят Бытие смыслом, и ради них и образована сфера, и лишенная разумной жизни, должна дать она творцу новых сил, позволить ему мыслить, позволить ему чувствовать себя живым. И та, которая предназначалась ему свыше, оставленная им ради образования Бытия, та, которая где-то далеко в чистом звездном небе, кажущаяся чем-то намного более величественным на фоне его сферы, в эти мгновения ближе к нему чем когда бы то ни было. Он внутри нее. Будто обнажила она свое прекрасное тело таким, каким было оно всегда, и он будто не мог вспомнить ни одной ночи, проведенной с ней в постели, лишь не сомневался в том, что ощущения и эмоции его в те мгновения были какими-то фантастически яркими в удовольствии.

В самом центре Бытия он, в самом центре ее. Там, куда нет пути даже творцу, посетившему свое творение, там, где скрывает Бытие свое подлинное происхождение. Вот, что так приятно першит и щекочет, заставляя сознание испытывать особое чувство удовлетворения. Нет, он не посвятил свое Бытие ей, не задумывал его в качестве покаяния за свой выбор между ней и тем, что должен был исполнить, чувствуя некое предназначение в своей жизни, ради которого принес в жертву свое сердце и оставил в воспоминаниях только лишь вероятность событий. Он не совершил ошибки, избрав неверное направление, но в том, наверное, и заключен его промах, и сомнения остаются в нем даже при всем его хладнокровии. Можно так сказать, сомнения и есть его хладнокровие и ясность ума. Это абсолютно не те сомнения, что остались за пределами сферы, тормозившие его решимость наконец-то построить получившееся Бытие, к которой он так долго шел, переступив через свою собственную страсть, переступив через свое собственное сердце. Эти сомнения не позволят ему сделать шаг назад, не позволят вернуть время вспять, не позволят ему выбрать ее уже наверняка, после того, как его Бытие окончательно оживет, отцепившись, наконец, от сознания и получив свою независимость.

Все, кажется, в новом Бытие говорит о той, которая могла быть спутницей творца до конца жизни. Своего рода, это посвящение ей. Мысли о ней ни разу не покидали его с того момента как творец избрал свой путь, приведший его к созиданию. Не с ней, но во имя ее, и в том подлинное призвание творца, и Бытие его сохранит то, что не посмел он передать, ведомый сердечной радостью. И неправда это, что те, кто никогда испытывал страсти, никогда не проходил через перипетии чувств, не способен передать их со всей их глубиной, со всем смыслом. Неправда это. И движет творцом, будто, чья-то воля.

Колокольчики

Обрывается арпеджио. Именно в эту секунду вспыхивают они подобные одиночному звону колокольчиков, прыгающие по высоте, но не меняющие взятую с самого начала тональность. То там, то здесь, разбросаны эти звуки по панораме, вновь с эффектами ревербератора и эха. Будто искрится идеальное пространство, пронзаемое со всех сторон капельками яркого света. Тонок их голосок, мимолетен, всего на долю секунды, и можно ухватить лишь тающее эхо, позволив сознанию быть так же пронзаемым ими в каждом его уголке. Легкими приятными кажутся они, касаясь сознания. Они - это голос той единственной, с которой творцу не суждено было быть вместе. Они - это ее смех, который помнит он в фантомных воспоминаниях. Они - это сердце, пытающееся быть с ним. Вот они, звучат, казалось бы, по воле сферы, чей голос вроде бы смолк.

Он видел ее слезы, видел как печаль отражалась на ее милом нежном личике, охватившая ее трепетное сердечко. И только он мог успокоить ее, только он мог согреть ее в своих руках, когда она боялась, когда не могла сладить с чувствами. Не могла и не хотела. Она хотела быть слабой и беззащитной, понимая свою природу, свое естество, с которым появилась на свет. Много было всего вокруг, с чем она не могла бы справиться или смириться в одиночку. Много было всего вокруг, что требовало от нее быть защищенной надежным другом, не одним лишь отцом, которого она уважала, и о котором не забывала вплоть до самой его смерти. Но когда он умер, она уже была в надежных и верных руках. Она протягивала руки к нему, к своему любимому, зная и чувствуя, как он хотел откликнуться и сжать их. Он будто бы сам испытывал ее тревоги, и не хотел, чтобы она подвергалась их воле. Кажется, он знал и понимал ее лучше ее самой. Быть может, она и должна была быть такой совсем слабой, совсем беззащитной для него, и она понимала, что была для него слабой и беззащитной, ведомой им, и он делал все, чтобы придать ей уверенности, обязанный придать ей уверенности. И в ответ она была благодарна ему, в ответ она хотела оставаться рядом с ним совсем бескорыстно.

Плачущую он прижимал ее к себе, выслушивая ее слезы, и она всегда рассказывала ему о своих терзаниях и сомнениях. Он никогда не перебивал ее, не обрывал на полуслове, позволяя ей выговориться, изложить свои переживания полностью. Больше того, он даже хотел выслушать их. Он всегда позволял ей говорить до конца, всегда терпеливо слушал, чего не мог позволить в общении с кем-либо другим, пытаясь как можно скорее выдать ответ на еще не до конца озвученный вопрос или замечание. С ней он вел себя иначе, с ней он был совсем другим, чувствуя ее особенность, в корне отличающую ее даже от родной матери, даже от самых близких друзей. Хотя, какие друзья, когда он привык ждать подлый удар в спину в любой момент? Но только не от нее.

Он никогда не смел повысить на нее голос, никогда не смел ее оскорбить, обозвать, поднять на нее руку. Рядом с ней он кардинально изменился, без усилий загнав свою несдержанность, свое Я куда подальше, и он понимал, что эти изменения дались ему просто, и ему всего-то и надо было только лишь начать отношения с женщиной. Одурь, на которую он был способен, оказывается, отлично лечилась женскими прикосновениями, ласками, поцелуями. А так же огромной ответственностью и постоянным вниманием к кому-то еще помимо себя любимого. И он был доволен этими переменами, без которых страдал и чудил еще больше. В один миг он обрел некий вес и устойчивую финансовую опору, которая позволяла ему содержать и ее и их будущих детей, хотя прежде ему казалось достаточно той прибыли, что он получал ради содержания и обслуживания себя одного, понимая, однако, что не может позволить себе больше. Просто из-за того, что его устраивала та работа, тот социальный статус, который у него имелся. Она же открыла ему дорогу дальше. Но все вокруг стало ради нее, даже не ради их обоих. Ради нее, для нее, чтобы не чувствовала она себя в одиночестве. Чтобы не разрешала более ему чувствовать себя одиноким.

Одиночество вот что представляет собой Бытие, окружающее творца под вспышки колокольчиков, пронзающих реальность повсюду так, что нет возможности увернуться от них. Одиночество непознанной красоты, воспроизведенное тем, кто не посмел коснуться ее, насладившись прекрасным на отдалении, где-то на уровне вне мироздания. Это особое одиночество, недоступное большинству, настолько глубокое и личное, остающееся в сознании даже при понимании и принятии идеальных форм и размеров, будто дарованное свыше, какой-то особой и непостижимой силой, одно существование которой приводит к сумасшествию. И формирование визуального Бытия есть единственный способ оставаться в трезвом уме.

Быть может, избранный путь созидания позволил творцу сохранить сознание в полной ясности восприятия. Быть может, она привела бы его к неизбежному сумасшествию. Все неслучайно, все имеет свое значение, все имеет свою цену. Имеют цену даже изменения, которыми он остался доволен рядом с ней, прижимая ее к себе, чувствуя ее голову у себя на груди, ее руки, сцепленные у него за спиной, глядя ей прямо в глаза, касаясь губами ее губ в едва уловимых, но невероятно нежных поцелуях, испытывая восторг от ее улыбки. Даже сформированное им Бытие требует восстановления равновесия. Доступно ли будет Бытие для творца после своего завершения? Будет ли оно оставаться столь же красочным, ярким, живым, что и сейчас, будучи еще не свершившимся? Однозначно нет, ограниченное рамками физического тела, которому не место здесь.

Глубина

Медленно и плавно уходят в тишину все остальные инструменты секции общей композиции, в какой-то момент вытесненные кажется внезапно вернувшейся безразмерной толщей воды. Но на самом деле она должна была вновь взять свое слово, чтобы остаться наедине с телом сферы и колокольчиками как бы неуместно. В эти мгновенья не кажется она лишней, не сказала она пока еще своего последнего слова, переросшая из вступления в связующее звено, на которое нельзя не обратить внимания. Что-то происходит в хладнокровном сознании творца. Будто излишне хладнокровен он в своем созидании, будто стремится куда-то за пределы своего Бытия. Будто образ ее, такой живой и естественный, овладевший им с самого начала процесса созидания, с самого начала сферы, кажется сильнее в своем восприятии. Будто новое рожденное творцом Бытие стремится поглотить своего творца, слишком прекрасное, чтобы не стать для него всем и единственным, что может только существовать во всем мироздании. Кажется ли это сном? Кажется ли это сном, из которого нет выхода, и сладость вечного плена его бесконечна? Настолько личным становится это сейчас, настолько не должным быть доступным для кого-то другого, и это самая сложная часть в созидании каждого Бытия привязка творца к своему творению. Страх обнажить свое детище, страх оставить его один на один с реальностью, полной совершенно разных прочих творений, способных разрушить этот хрупкий мир, в котором нет ничего кроме воспоминаний и переживаний. Именно сейчас и нужна эта глубина за пределами сферы.

Тем не менее, должна быть безжалостной глубина к созидаемому творцом Бытию, должна плотно окружать его, чтобы оставались четкие границы, отделяющие их друг от друга. Должен сохранить творец ясность ума, должен понимать он, что Бытие его воспоминания. Что не сможет он повернуть время вспять, и оттого пусть отпустит их, оставив ту, которую оставил в угоду созиданию сферы в прошлом. Никто и ничто не сможет запретить ему обращаться к своему творению снова и снова, чтобы еще раз насладиться его слаженностью, упокоиться под воздействием его гармонии и тишины, которой так не хватало ему прежде. Это всего лишь воспоминания тех событий, которые он обошел стороной, отдав предпочтение воспроизвести их в своем воображении (а возможно, что это воображение имело место быть в реальном мире где-то еще?), тех чувств, тех эмоций приятных и сладостных, воплощенных в его труде.

Прекрасно естество ее, той, которую творец помнит до сих пор, даже имя ее не стирается из его воспоминаний. Прекрасны вспышки колокольчиков, пронзающие нежное и прекрасное его Бытие, владевшие ею, когда был он рядом с ней, когда держал ее за руки, когда целовал и ласкал, когда обнимал, когда прижимал к своему сердцу. Когда она улыбалась ему чистой и искренней своей девичьей улыбкой, что обезоруживала, что прогоняла тучи, омрачавшие его. Она оставалась такой всегда искренней и открытой перед ним. Время нисколько не исказило ее первозданной красоты, даже морщины, казалось, ничуть не старили ее. Он видел перед собой все ту же милую юную девочку, игривую и веселящуюся, поющую и танцующую в лучах солнца. Лишь голос ее становился все более чистым, он слышал как пела она колыбельную засыпающим детям, даже ему она пела, покоясь у него на коленях, ласкаемая его руками, спустя годы после их свадьбы.

И вот колокольчики плавно удаляются в тишину, уносящие саму сферу прочь, оставляющие лишь плотный гул толщ воды. И затухая в тишине, становятся они все более чистыми и звонкими, отчего на глазах творца блестят капельки слез. И то не слезы скорби и горечи от несбывшегося стремления быть рядом с ней, но то слезы наслаждения слушанием утихающих колокольчиков. Будто это он устремляется куда-то прочь, отдаляясь от получающегося Бытия, будто все больше и больше места открывается для них. Пронзают колокольчики все новое пространство, пока, наконец, не остается один лишь плотный гул водяной бездны, не возвращающий, однако сознание к началу, а совсем даже наоборот, предлагающий ожидание в предвкушении продолжения и финальной развязки всей композиции. Длится и длится этот гул, будто возвращая сознание из какой-то неги в реальный мир, погружая сознание не в гипноз, а некое пробуждение в привычном мироздании со всеми его ограничениями, на какие оно только способно.

Но внезапно прерывается этот прежнее давление, нахлынувшее со всей привычной для слуха силой. И на мгновение тишина.

Часть 2.

Тоны 1 и 2

Иное Бытие, образованное каким-то другим творцом. Бытие, полное разумной жизни, удобное место для разумной жизни, место, подстроенное для развития разумной жизни. Именно с целью сохранения разумной жизни постарался его создатель. И с первой секунды рождения сферы звучат две ноты одного и того же тона низкое основание и высокий мотив. И в то время как основание циклично в трех нотах, проваливаясь и возвращаясь в исходную точку, цикличный мотив состоит из четырех нот, восходящих и стремящихся опуститься для нового возвышения. Именно мотив и настраивает сознание на предстоящий минорный гимн - прекрасный, сильный, торжественный в своей минорной тональности и оттого вызывающий мурашки по всему телу. И на самом деле, это страшный гимн, осознание и понимание которого может просто свести с ума или вывести крайне далеко за пределы привычного уютного равновесия. Бытие, заключившее его, кажется не просто каким-то жутким местом, но самой настоящей пропастью, самой настоящей бездной, в которой нет конечной точки приземления. Лишь вечное падение в бесконечно сгущающийся мрак, не допускающий ни капли надежды.

С первой секунды своего звучания гимн направляет все естество в эту бездну, представляя сознанию самые мрачные образы, на которые она только способна. И образы эти в основе своей рукотворны, искусственны.

Как уже было сказано выше, Бытие не должно содержать разумной жизни. Каждое Бытие образ его творца, и ничего лишнего. Каждое Бытие индивидуальность, не допускающая никаких искусственных изменений. Своего рода, творец и Бытие связаны между собой, и эта связь не теряется даже в условиях существования Бытия отдельно от своего творца. Это как программа, задуманная творцом и заложенная им в Бытие, как часть его генома, часть его индивидуальности, сохранившая в себе все его, скажем так, патологии, все его личные индивидуальные, природные достоинства и недостатки. Каждое Бытие неизбежно искажается подобно живому организму, переживающему определенные периоды времени. Каждому Бытию присуще старение, присуща даже естественная смерть, ибо все смертно (и даже вечность имеет пределы). Каждое Бытие разумно по-своему. И наличие в нем еще одной разумной жизни неизбежно приведет к конфронтации за право доминирования, за право подчинения своей воле, губительной для мироздания.

Например, ужасы болезней, причиняющих страдания, доставляющих горе, и допущенных творцом данного Бытия намеренно с целью недопущения избытка биомассы. Да, это так, и избыток ее вполне реален и без ограничений неизбежен. И природа данного Бытия устроена именно так, что допускает естественные отклонения в физиологии, приводящие к гибели живых организмов. Однако, естественно, что инстинкт самосохранения будет всегда стремиться к попыткам найти возможности протянуть хотя бы еще один день, один час, один миг. И страх физической смерти заложен творцом в генах. И разумная жизнь в этих стремлениях может оказаться просто непредсказуемой, но всегда даже безжалостной по отношению к себе самой. Осознание физической неполноценности, физические болезненные ощущения, понимание жестокой, порой мучительной неизбежности в результате отклонений в организме это всегда трудно, всегда угнетает, заставляет искать пути какого-то отвлечения от суровой реальности. Но это прочно сидит внутри, принуждая к смирению. И это всегда требует надежды на поиски самых фантастических вариантов если не исцеления, то хотя бы продления жизни еще на какое-то время.

И в том все и дело, что разумная жизнь доминирует над прочей флорой и фауной, существующей только за счет инстинктов. И в своем стремлении к жизни разум готов на истребление даже себе подобного, что уж говорить о ком-то другом. Изучение и познание физиологии природы ради собственного выживания обязательно принимает форму, за неимением другого слова, некоего фашизма, при котором не должно быть ни капли жалости к ближнему своему. Познание законов и сил природы необходимость, от которой никуда не уйти, и только так разум способен научиться выживать в окружающем его Бытие со всеми его опасностями, со всей жестокостью. И только разумная форма жизни допускает истребление себе подобных, включая интересы собственного существования. И речь здесь идет не только об экспериментах над живой физической плотью на благо поисков исцеления больных, покалеченных, прокаженных, но и во имя доминирования одной разумной расы над прочими. А будут ли учтены интересы самого Бытия при проведении таких экспериментов другой вопрос.

Арпеджио

Возникает и постепенно растет его прерывистый голос из тишины в подспорье низкому основанию. Будто неким тонким буром проникает обрывистое арпеджио в кажущееся приятным низкое звучание, гипнотически завораживая слух и намертво устраиваясь в сознании. Это как некое вещество, проникающее в нездоровую плоть, эффект от которого практически не изучен. Придуманное разумной формой жизни будто в какой-то панике от срочности перед угрозой смерти, ожидаемо оно всеми и каждым с подобными физическими отклонениями мучительными и неприятными в одном лишь осознании их существования. Каким образом это вещество получено? Где добыто? Хорошие вопросы, ответы на которые могут как порадовать, так и заставить задуматься о гуманности пользования предполагаемым лекарством даже несмотря на собственные болячки. Ведь все зависит от значимости нездорового организма в Бытие. Да, даже разумная жизнь предполагает наличие альфы и омеги, вожака, воля которого и верховенство над другими особями стаи неоспоримы. До поры до времени, конечно, так сказать, пока у вожака есть силы доминировать. И он сделает все, чтобы быть во главе как можно дольше.

Тон 3

Он рождается из мягкого и приятного глухого бух, разлившегося по панораме благодаря сильной реверберации, как будто чья-то воля породила из хаоса целую Вселенную. Тон подобен электрическому треску, смягченному флэнжером, кажется, закрепляющему низкое трехнотное основание. Это разграбленная земля гудит, прежде заселенная разумной жизнью, со своими собственными правилами существования. Только здесь в целом Бытие можно было найти ингредиенты для создания лекарства, так необходимого для смертельно больного вожака. И ведь нашли эти целебные травы, ради вывоза которых за пределы возделываемых ради выращивания них плантаций, пришлось истребить целый народ, вырезать в ноль, до самого последнего представителя. Огнем и мечом добыто лекарство для любимого вожака. И только для него, для его личного окружения, для его заморских друзей, желающих прожить подольше в добром здравии, поближе к кормушке и привилегиям.

О, да, даже не столько ради исцеления и сохранения здоровья, сколько ради вечной жизни, ради бессмертия. Вот подлинное стремление инстинкта самосохранения, присущего разумным формам жизни. Это крайне дорогое удовольствие, можно сказать, венец потребностей, требующий на воплощение его всех доступных в Бытие ресурсов, включая чью-то кровь в жертву вымышленным и внушаемым в массы богам. Внушаемым настолько, что стремление оставаться в физическом Бытие как можно дольше из обычного страха оказаться ответчиком где-то по ту сторону материального мира за каждое свое деяние либо приводит рассудок в самую активную деятельность в поисках заветного эликсира бессмертия, либо гнетет до самой смерти, в любом из двух случаев оставаясь этакой занозой как в сердце, так и в голове. Эта идея о загробной жизни, о рае и об аде, очень удобна для каждого разумного представителя Бытия из-за мотивации стремления к комфорту в материальном мире, из-за мотивации получать удовольствие от элементарных физических потребностей. И еще эта идея удобна для тех, кто понимает, что есть такие болезни, которые не поддаются лечению, и остается лишь молиться, ибо молитва облегчает страдания. Т.е. лечение подобных болезней возможно, но оно требует времени и средств, которые проще потратить на что-то иное. И даже наличие такой болезни у вожака означает отношение к нему со стороны окружающих.

Тоны 4 и 5

Они буквально вспыхивают из нового мягкого бух и будто подменяют прежние два стартовых тона, обозначая основной мотив всей секции, обозначая начало звучащего гимна. Тон 4 это электрогитара, низкие прерывистые риффы которой служат основанием гимна, не изменившимся в количестве все тех же минорных трех нот. А тон 5 это хорал на средних высотах, из прежних четырех нот прежнего мотива, разливающийся по панораме, окружающий сознание своим присутствием, и будто задающий нужное направление слушателю, внезапно оказавшемуся где-то на новом месте своего восприятия.

И по большей части, он пытается возложить какие-то почести тем, кто отдал свои жизни во имя исцеления никому не известного вожака где-то за тридевять земель. Тем, кто защищал свои земли, на которых всю жизнь трудился, кто выращивал хлеб, чтобы не умереть с голоду самому и не дать умереть с голоду своим родным и близким. Тем, кто растил и осмелился защитить целебные травы, которым в данном Бытие творец не нашел места где-либо еще. То были люди, далекие от развития технологий, обычные земледельцы, трудяги и пахари, ставшие для жестокого и беспощадного врага самыми настоящими дикарями и варварами. Жизнь и здоровье вожака оказались важнее жалости и пощады к ним, к каким-то дикарям, чей дом был вдали от цивилизации.

И исцелился вожак, благодаря чудодейственному лекарству, добытому из выращенной дикарями травы благодаря их рецептам. На все вопросы толпы в ответ лилась только ложь о разработке новых технологий, о том, что вожак взял на себя смелость рискнуть первым испытать на себе новинку, в которой нуждались пораженные тем же недугом, что и он сам. Не посмел вожак рассказать правду о целом народе, вырезанном ради его собственной жизни. Да и зачем, если есть долгожданная панацея и уже готовые формулы и расчеты? Кто вспомнит об убиенных несчастных ради них перед лицом исцеления от ужасного недуга? Достаточно назвать всего одно-два имени, внезапно достигших прорыва в изучении физиологии, объявить их создателями нужного лекарства, увековечить памятниками, в названиях улиц, на страницах истории.

А впереди немалые перспективы. Ведь всерьез занялись изучением чудодейственных свойств привезенных от дикарей трав ученые умы втайне от простых смертных. Много нового открылось им. Например, там, откуда завезли эти травы, случилась небольшая природная катастрофа, из-за вымерших представителей животного мира, питавшихся, как выяснилось, только таким кормом. Не для одних лишь себя самих дикари обрабатывали столь необходимые им травы, поддерживая популяцию диких обитателей тех мест. Но еще обнаружилось и другое: чудодейственные растения обладали тяжелыми ядами, получение которых так же было возможно путем переработки их. И за эти яды кое-кто мог предложить и предлагал большие суммы. Так что в срочном порядке занялись ученые умы получением противоядия.

Так из года в год, из поколения в поколение разумная жизнь занимается только лишь тем, что ищет новые способы продления жизни для ее же разрушения. С целью последующего продления. И так по кругу. Страдает сама же разумная жизнь, страдает само Бытие. Ищет разумная жизнь оправдание своей убогости, результатом которой неизбежно оказывается самоуничтожение всего сущего. Ибо это и есть конечная цель подобного данному Бытия. Так хотел творец его, задумывая наличие разумной жизни.

Творец хотел наделить каждый живой организм в получившемся Бытие процессами старения. Своего рода, это тоже болезнь, от которой не может быть никаких лекарств. Эта болезнь начинает свое развитие с самого начала существования каждого живого существа. Но в отличие от прочих живых существ, обделенных способностью мыслить, и исполняющих лишь функции добычи для кого-то другого, разумная жизнь не годится для процесса старения. Только если в разумную жизнь не заложены такие функции, которые предполагают временные рамки существования ее в Бытие. Такие, как, например, созерцание, для которого ощущение и понимание времени имеет немаловажное значение. Наслаждение созерцанием возможно только в периоды времени, когда отсутствуют внешние раздражители, когда сознание пребывает в состоянии покоя. Именно тогда созерцание позволяет сознанию заняться попытками восприятия его, например, через звуки, или же на подходящей для изображения его поверхности, или же в буквах. И именно осознание времени позволяет насладиться теми мгновениями ощущения разумной жизни в конкретной точке физического пространства в определенный момент развития Бытия. Тогда старение разумного существа обязательно, как бы в напоминание о том, что паузы в мироздании не просто возможны, но имеют огромное значение для сознания и восприятия.

Другое дело, когда процессы старения проходят в условиях постоянной борьбы за собственное существование, так же предусмотренной творцом в его Бытие. Поскольку доминирование одной разумной жизни над другой либо физически, либо в умственном развитии возможно, и не просто возможно, но неизбежно. Все из-за развития, присущего разумной жизни, из-за осознания своего места в окружающем Бытие, к условиям которого необходимо приспосабливаться, под условия которого необходимо подстраиваться, и это естественно, и с этим приходиться мириться, какими бы обоснованными претензиями к творцу это не обернулось. Бытие, существующее по заранее сформулированным творцом правилам, не предполагает каких-либо физических изменений по воле разумной жизни, заключенной в нем. И в этом и заключена основная проблема недопустимости в Бытие существования разумной жизни. Слишком много в нем может оказаться и оказывается элементов, неприемлемых разумной жизнью для нормального уравновешенного восприятия. И чем дальше развитие, тем больше стремлений внести изменения в процессы, благодаря которым Бытие возможно и продолжает существовать в принципе. И весь нюанс в том, что Бытие позволяет подобные изменения, ибо такую возможность предусмотрел для него его же творец.

Но опять же, внесение каких-то изменений в естественные процессы может кого-то не устраивать. Потому что речь идет о личном благе, о личном интересе, подстройке Бытия под собственные нужды для более комфортного существования в ущерб мирозданию с той же разумной жизнью, заключенной в нем. Это та же самая борьба за собственное существование. И она может длиться весь период жизни того или иного мыслящего существа, посвятившего всего себя именно тому, чтобы оставаться на ступень (или на несколько ступеней) выше себе подобных. О каком созерцании может тогда идти речь? О каком упокоении, о каком созидании, о каком осмыслении существования себя, когда завтра (или вот прямо сейчас) ты окажешься не у дел, в самом низу: на дне, в глубокой жопе, на самом начальном этапе, лишившись тех благ, которые уже имеешь? А время твоего существования в физическом Бытие ограниченно: старость и физическая смерть неизбежны. Все потому, что так задумано творцом, и ты можешь его ненавидеть за такое мироустройство, но ты ничего не сможешь с этим сделать.

И это хорошо, если именно ты устанавливаешь какие-то правила, позволяющие тебе свободно дышать, быть чуть впереди всех остальных оппонентов. Но даже тогда все мысли твои посвящены стремлению удержать лидерские позиции, и на какое-то созерцание и упокоение остается немного времени, которого однозначно не хватит на полноценное наслаждение окружающим Бытием. Что уж говорить о месте аутсайдера, постоянно борющегося за выживание. Его созерцание сводится к обычному плотскому удовлетворению, когда есть постоянный источник пищи, когда есть прочная крыша над головой, под которой можно переждать непогоду, когда есть полноценная семья и потомство. Это не то подлинное созерцание, приводящее сознание в состояние упокоения и наслаждения от пребывания в существующем Бытие. И в данном случае речь идет о подмене понимания созерцания. А если физическое тело, к тому же, физически неполноценно, поражено болезнью, от которой еще нет лекарства, ни о каком внутреннем равновесии вообще можно не говорить. Конечно, нельзя отрицать фактов смирения с физическим недугом, адаптации к нему, позволяющей переносить наличие болезни со спокойствием, и оттого воспринимать окружающий мир не менее трезво, все так же занимаясь своим делом и получая от этого удовольствие. А сколько знаменитостей осталось в истории больных и прокаженных, творивших шедевры в искусстве, передавших красоты и величие физического Бытия через краски, ноты, буквы.

Колокольчики

Они так же возникают из мягкого бух, обработанные привычными эхом и реверберацией, накрученные до уровня фона. Высокие ноты их венчают поддерживающие их все прочие тоны и эффекты. Это голос гимна, наконец-то пробудившийся из возможного томительного ожидания и понимания неизбежности его. Колокольчики не предлагают иных нот, звучат все те же четыре ноты из самого начала секции общей композиции. Один и тот же цикличный мотив повторяется вновь и вновь с первого и до последнего мгновенья ее, и теперь колокольчики как предел, за которым больше ничего нет, как истина, смысл которой в ее отсутствии, в пустоте, обернутой в величественную обертку. Больше не будет никаких новых инструментов, никаких новых дополнений до самого конца гимна, ибо дальше будет путь только на убывание.

Будто творец, подаривший жизнь своему созданию, оказался таким же прокаженным, пораженным неизлечимой болезнью, имеющий представление о целом множестве физических недугов, о муках их, но все равно допустил их существование в созидаемом им Бытие. С какой целью? Вполне возможно, что как будто бы для того, чтобы для разумной жизни было больше негативных условий существования. Чтобы представители разумной жизни чувствовали свою мимолетность в Бытие, чтобы чувствовали превосходство Бытия над собой, чтобы были зависимы от него. Чтобы стремились высвободиться из-под его гнета для конечного подчинения Бытия своей воле. Для разрушения его в конечном итоге. Но не ради отвлечения от созерцания, а даже наоборот, чтобы бытие оставалось живым благодаря ему, воплощенное разумными формами жизни в красках, в нотах, в буквах, даже в жестах и позах тела. Как будто бы воспоминания о Бытие никуда не денутся после физической смерти (хотя в этот момент времени память практически очищается от накопленной в Бытие информации). И сознание будет стремиться к созиданию чего-то похожего (без наличия в нем каких-то физических недугов) еще при жизни в физическом теле.

Но повторимся, что это всего лишь предположение. Ибо человеческий разум хочет жить даже после физической смерти тела. Человеческому разуму трудно смириться с одной лишь возможностью небытия, глухого и можно сказать, абсолютного. Все от осознания человеческим разумом своего превосходства над прочей окружающей его жизнью. Как же, человек венец природы, человек мыслящий отличен от других живых существ, существующих на уровне инстинктов. Не может быть так, что человек после физической смерти исчезает в Небытие. Ведь сознание его это некая сущность, временно обретшая физическую плоть в физическом Бытие, и сознание не присуще существам, лишенным возможности думать. И вообще, Бытие придумано именно для нужд человека. Дикий же зверь лишен подобной сущности по физической природе своей. Дикого зверя ждет Небытие в то время, как сознание человека разумного не может исчезнуть бесследно. И сколько же теорий, версий, убеждений, каких-то непонятных экспериментов пытаются доказать это превосходство.

Хотя все намного прозаичнее, и объясняется все тем же инстинктом самосохранения стремлением к жизни. К жизни даже после физической смерти тела. А иначе в чем смысл существования в Бытие? Просто не бывает так, чтобы труд изо дня в день год за годом пропал впустую, чтобы все не имело смысла. Ведь каждый человек имеет свое значение для чего-то и уж тем более, для кого-то. Прожить жизнь ярко, выполнить возложенную кем-то свыше на тебя миссию созидателя или разрушителя, изменить историю всего человечества, внести значимый вклад в развитие самого Бытия, приближая его, тем не менее, к своему логическому завершению, оставить после себя наследие вот в чем смысл разумной жизни, а не простое исполнение естественных надобностей. Ну ведь так же, а?

Да, все так. Но есть нюанс: прожить жизнь ярко, бла-бла-бла, все такое пафосное имеет значение только когда твердая финансовая опора под ногами, а за спиной сильная влиятельная рука, готовая протянуться при уверенности ее владельца в прибыли от исполняемой кем-то возложенной свыше миссии. Да, все до банальности просто, и сколько раз уже было об этом сказано деньги и прибыль. Потому что когда нет прибыли, нет дохода, нет элементарной копейки на буханку хлеба, а возделывание земли на собственном участке не есть комильфо, ни о каком пафосе нет и речи. Даже болячки твои никому не интересны. И если хорошенько поискать, то болячки есть у всех и каждого (и запущенный с рождения процесс старения не в счет). И это означает, что большинство только на обслуге, и других функций у большинства нет. Вот и придуманы для большинства сказания о вечном блаженстве и вечных страданиях после физической смерти, ибо созерцание Бытия только для избранных.

Однако, как было сказано выше, быть на ступень-две повыше всех остальных вовсе не означает никакого созерцания, никакого упокоения, никакого постижения каких-либо истин. Потому что Бытие основано на постоянном соперничестве, на борьбе за место под солнцем. И если большинство занято поиском пропитания, попытками заработать лишний грош, сэкономить хотя бы сколько-нибудь, найти пропитание даже будучи физически нездоровым, накормить семью, потомство, обуть и одеть, сохранить крышу над головой, то те, кто впереди, даже будучи хорошо осведомленными о подлинных истинах Бытия, пребывают в состоянии бега с кратковременными передышками, чтобы остудить разгоряченные головы. Иными словами, ВСЕ в этой гонке, у ВСЕХ И КАЖДОГО ограничено время, которое напоминает прямую серую линию, где повороты не более чем иллюзия паузы со всеми ее благами.

И в какой-то момент открывается понимание, что не гимн, но некая панихида продолжается и продолжается. Старается она казаться бесконечным плачем по еще живым, но безвозвратно обреченным существам, именующим себя разумными, именующим себя венцами творения. Так хотел творец в своем созидании. И откровенно говоря, ему можно было бы задать ряд вопросов, возникающих при здравом исследовании его творения. И ведь находятся те, которые открыто ненавидят Бытие, в котором существуют, которые все понимают и потому ненавидят его создателя. И говорят они не о каком-то мифическом существе, навязанном большинству ради насаждения страха и сомнения в каждом его деянии (хотя даже о нем хватает разумных вопросов), ради навязывания смирения и покорности. Впрочем, для них, это мифическое существо не столь уж мифическое, и знают они о нем больше того, о чем внушается в массы. Знают они, например, о том, что сами обладают подобной его силой созидания, которой не могут воспользоваться из-за наличия беспомощного и крайне ограниченного физического тела, в котором пребывают как в некоем сосуде. Знают они, например, даже подлинное имя творца, храня его втайне, не позволяя узнать его массам.

Да, творца можно возненавидеть за одно лишь допущение им физических недугов (и это всего лишь одна претензия из множества других), занимающих зависимое больше от искусственных невзгод большинство. Таблетки, микстуры, уколы сколько же денег требуют они, сколько внимания. А ведь помимо генетических отклонений существуют недуги, развившиеся от постоянного стресса, от постоянного нервного напряжения, и как будто бы мало естественных, угнетающих сознание причин, вроде, например, стихийных бедствий, могущих в одно мгновенье лишить и крыши над головой, и источника пропитания, и даже семьи. Нет, разумная жизнь будто ищет и тянется к все новым центрам горестей, придумывая их сама же. Самый простой вариант деньги: бумажки и монетки, искусственно созданные в качестве оплаты за тот же труд. По факту, не имеющие под собой никакой ценности в условиях открытых источников одной только пищи, деньги стали самым настоящим воздухом для разумной жизни, навязанные большинству откровенными паразитами, не способными трудиться своими руками.

Физическая неполноценность, болезни, даже самые незначительные физиологические отклонения это идеальный поводок. Это неестественно, когда живой организм приспосабливается к существованию, будучи пораженный недугом. Это ненормально. Потому что в природе, содержащейся внутри Бытия, обязательно есть нечто, что служит отличным лекарством. Ну, если, конечно, речь не идет об утраченных или отсутствующих с рождения конечностях (или же о мутации организма, приведшей к появлению, например, второй головы). Но что более всего хуже, это когда необходимое лекарство уже получено, но намеренно не подается в нуждающиеся в нем массы по причине стремления удержать их под своей волей. А когда, к примеру, находятся доморощенные умельцы, добившиеся альтернативной, не менее эффективной панацеи, их публично объявляют самозванцами, мошенниками, едва ли не убийцами, пытающимися пропихнуть во всеобщее пользование никем не проверенные лекарства.

Знал ли творец о том, что такое поведение разумной жизни возможно? Должен был бы знать. Еще раз: разумная жизнь в любом Бытие игра с огнем, огромнейшая ответственность, требующая наказания за недобросовестность, за своего рода, халатность, за недальновидность. Разумная жизнь представляет собой угрозу для Бытия. Только разумная жизнь обладает противовесом существующим в Бытие условиям, только разумная жизнь способна изменять их в ущерб мирозданию. Только разумная жизнь допускает то же социальное неравенство, принуждающее к поискам каких-то альтернатив, не знающим пределов. Только разумная жизнь допускает появление новых болезней для извлечения прибыли путем изобретения лекарств против них, причем, способами такого же истребления целых народов и рас.

Можно, таким образом, сделать вывод о том, что разумная жизнь является физическим недугом самого Бытия. Больше того, этот недуг будто борется сам с собой. Ищет какие-то оправдания своим деяниям, каким бы жестокими и изуверскими они не казались. Ведь спустя много лет после истребления целого народа ради целебных трав совсем немногие рискнули осудить деяния вожака по изничтожению ни в чем неповинных земледельцев. Это большинству было все равно: лекарство, полученное из их трав, оказалось крайне эффективным. Должны быть потомки благодарны за то, что получили возможность иммунитета от жуткой заразы путем прививки еще с детства и на всю жизнь. Победил вожак неприятную хворь, можно сказать, не пролив и капли крови своих людей. А насчет земледельцев, да и черт с ними. Все равно дикари.

Все просто и приземленно. Получается, что большинству не нужно никакого созерцания. Получается, что и тем, кто взял на себя право власти, не нужно никакого созерцания. Одних волнует собственное выживание, других то место, которое они однажды заняли. Тогда так ли уж важна природа появления разумной жизни? А если важна, способна ли разумная жизнь на какие-то выводы?

Стихают возвышенные ноты гимна, сворачиваются в плотный клубок, чтобы растаять на фоне всех прочих звуков. Остается серость и монохромность их, будто ничего другого и быть не может. Все верно серость и предсказуемость, лишенные какого-то смысла, происходящие как по писаной методичке, которая не допускает отступлений, даже самых мелких и незаметных. И в какой-то степени это даже облегчение, ибо мысли о созерцании возвращаются сами собой. В какой-то степени, высокие ноты гимна (или панихиды) давили на сознание неподъемным грузом, увлекая мировосприятие в эту жуткую бездну кажущейся вечностью круговерти, которую просто невозможно покинуть. Смолкнувшие высокие ноты казались верным отвлечением от правильности понимания подлинного смысла существования, задуманного творцом, пожелавшим сохранить созданное им Бытие в целой Вечности. Оставшийся без колокольчиков мотив сам собой рисует в воображении чудесные формы и образы, которых никогда не было в жизни прежде, но которые всегда принадлежали Бытию, и некая связь между ними и сознанием невероятно огромна, что позволяет воспроизвести их в нотах. И все заключено в звучащих, но постепенно тающих один за другим тонах, и принадлежность сознания им ощущается в полной мере. И с каждым мгновением только растет уверенность в том, что ради них ты и явился в данное Бытие, став частью его, испытывая как ненависть, так и благодарность ему за все его богатства, за каждую частицу его, ставшую для тебя бесценным сокровищем. Сокровищем куда большим в сравнении с примитивным удовлетворением физических потребностей в воде и пище, в крыше над головой, в плотских утехах и размножении. И какими скучными и невзрачными кажутся они сейчас, какими смешными и убогими в своем требовании быть.

Возвращается секция к своему началу, возвращается к началу сознание.

тишина

Часть 3.

Вновь гудит плотная давящая глубина, кажется, ведомая каким-то сверхпрочным и бездонно черным снаружи телом сферы. Будто некое Солнце или Луна сияет сфера посреди гладкой бесконечности значительного и значимого пространства, передавая свою важность до каждого уголка его, захватив его целиком так, что кажется, будто больше ничего никогда не было и не может быть. Этот тандем приятно продолжается, создавая впечатление некоей бесконечности, которую хочется слышать уже ради одного только ощущения собственной жизни, своего собственного существования, отправляющего сознание в какую-то эйфорию. И самое удовольствие заключается в том, что больше нет никаких иных тонов, звуков, шумов, которые могли бы попытаться вывести сознание из этого приятного транса, захватывающее все естество все больше и больше. И когда глубина и сфера, наконец-таки, устремляются в царство тишины, устремляется за ними и сознание, тая и сокращаясь до состояния невидимой сверх микроскопической точки. Туда, откуда однажды все начиналось, чтобы закончиться, завершая целый Цикл.

тишина

Сезон комы (26 мин. 14 сек.)

Хрустит мерзлый снег при каждом тяжелом умеренном шаге. Уверенно идет путник где-то в горах, будто прожектором освещенный желтым светом одинокой луны, как если бы находился где-нибудь в ограниченном стенами зале. Нет никакой тропы, протоптанной кем-то другим ранее, но не так много снега, чтобы проваливались ноги путника глубоко, по колено. А под снегом каменистая и усеянная камнями твердь, которой только предстоит обнажиться под лучами весеннего солнца. Но даже солнцу не хватит сил, чтобы представить путнику ценность, скрытую в горах, прячущуюся глубоко в горных и скальных толщах. А меж тем, ценность эта путнику важна, хотя он не может представить никакой конкретики. Он пришел сюда, ведомый внутренней силой, рассказавшей ему о существовании ценности в этих горах. Но что бы могло это быть? Чем может оказаться для него ценность: очередной ли радостью среди прочих, к которым он привык, либо же это нечто особенное, с чем он еще не имел дела, но что на интуитивном уровне представляло для него немаловажное значение? Очевидно, что второе, если об ЭТОМ ему подсказало нечто внутреннее, знакомое ему еже довольно давно, и чему он доверял как самому себе.

Гремит гром. Это значит, что после долгих поисков и продолжительного пути путник подобрался, наконец, к спрятанной в горах ценности. Все ближе и ближе он к ней, все чаще и раскатистей гром и гроза. И только что на освещенном луной небе не было ни намека на непогоду, и как быстро сменяется штиль и благословение небес на недовольство и одновременный триумф их. Будто следили они за путником неустанно и со всем вниманием, казалось, ожидая как победы, так и поражения его в его поисках, будто играли с ним все это долгое время от нечего делать. И он будто должен был ненавидеть их, долго не находя то сокровище, к которому шел по какой-то их воле, выраженной тем, кому он привык доверять в первую очередь. Гремит гром, где-то на отдалении сверкают молнии, воет ветер, носящийся между горами и скалами.

Все ближе и ближе путник к своей цели, идет он не сбивая шаг, и даже можно с легкостью вставить в этот скрипящий, морозно снежный метроном целый ритм. Цыкающий, какой обычно поясняет ход времени, процесс совершения определенных действий для достижения необходимого и неизбежного результата. Этот ритм полон таинственности, требующей обязательного пояснения в конце, при получении желаемого после всех манипуляций. И чем ближе путник к завершению своих поисков, тем таинственнее этот ритм, наполняясь какими-то новыми элементами, еще больше закручивающими сюжет перипетиями непонятных интриг.

Холодные, можно сказать, ледяные капли начинающегося дождя падают на голову и плечи путника, ничем не защищенного от них. Ибо такое сочетание погодных условий кажется каким-то фантастическим, невозможным морозный снег, гром и молнии, дождь. Но вот это есть на самом деле и путнику нужно скорее искать укрытие, ведь в какие-то мгновения затягивает непроницаемая пелена туч сияние луны, погружая ночь в непроглядную тьму, и лишь привыкшие к мраку глаза способны более-менее визуально воспринимать окружающую обстановку. И все же не сбивает путник темпа, и даже шум начинающегося дождя не ускоряет мерные хрустящие шаги. Шум дождя лишь открывает путнику неприятную для него усталость, и даже малейшее замедление темпа может навалиться на него полной неспособностью пройти еще хотя бы метр-два-три и заставить опуститься на колени прямо посреди начинающейся непогоды. А ведь не может ценность ждать.

И вот внезапный черный зев в каменной скале, где можно спрятаться от холодных капель, где можно укрыться от завывающего ветра. И перешагнув его порог, внезапно больше нет никаких наружных звуков и шумов, напоминающих о чем-то, что может оказаться снаружи. Будто раскатистый глухой удар или толчок, за которым совсем другое восприятие, совсем другой мир, в корне отличный от того мироздания, которое путник помнил всю свою жизнь до этой минуты.

С первого же мгновенья окружает путника кажущийся колючим даже для сознания сухой холодный воздух, заполнивший темное нутро спасительной для путника пещеры. Колючий и звенящий проникает этот воздух в легкие, пронзает путника изнутри бесчисленными мириадами мелких звуковых искр, если можно подобрать этим ощущениям правильные слова. Нет, это не треск, именно нескончаемый звон их, будто стеклянных осколков, самой настоящей стеклянной пыли, которой приходиться дышать здесь, вдалеке от в одну секунду испортившейся донельзя погоды снаружи. И ведь будто пропал выход отсюда, и там, откуда пришел путник, теперь непроглядная тьма посреди другой тьмы таинственного чрева в каменном теле скалы. Звенящая стеклянная пыль заменяет даже запахи, которые могли бы наполнять это убежище от ненастья, наводнившая низкое тяжелое гудение тьмы, что накатывает на всякого возможного гостя ее со всей своей темной мощью. Но в то же время как-то приятно ласкает этот колючий звон, будто скользя по коже, будто старясь не причинять телу никакого вреда. Этот совсем новые и крайне необычные ощущения для путника, для целого сознания, заключенного в физическом естестве, каким бы разным оно не казалось, по сути остающееся одним и тем же, несмотря на самые причудливые его формы. И их путник может почувствовать в эти мгновения, просто позволив звенящей и колючей стеклянной пыли свободно касаться его, заполнять его изнутри.

Позволяет она привыкнуть к ней, ко всему ее таинственному естеству. О, это действительно нечто таинственное, не менее важное в сравнении с ожидающей путника ценностью, будто покрывало ее. Понимает путник, что добрался он, наконец, до заветного места, в котором скрывается цель его долгого похода. Что осталось совсем чуть-чуть до ценности, осталось лишь разгадать все тайны ее сокровищницы. И разгадать, и, возможно, насладиться ими, испытав совершенно новые ощущения и эмоции.

И вот по воле путника разгорается пламя разожженного костра. Слабо потрескивает оно, трепетно пляшет, отбрасывая повсюду тени. Периодически что-то мягко приятно бухает, эхом раскатываясь по высоким сводам пещеры, как-то непонятно звонит и цыкает. Обнаруживает путник ледяные толщи стен внутри пещеры, и именно они являются источником звенящей стеклянной пыли, передавая путнику для осознания их непокорности и неприступности весь свой холод таким странным образом. Будто слышит он их голос буквально. Прячется ценность в самой глубине ледяных стен, и не готова пещера расстаться с ней. По крайней мере, так просто. Не отдаст пещера свое сокровище путнику добровольно, и ему следовало бы этого ожидать.

Но что есть у путника с собой? Чем вооружился он, отправляясь в свой поход? Каких опасностей ждал в заснеженных горах на пути к ценности?

Ничего не взял с собой путник, чтобы элементарно обороняться от внезапных врагов, от тех же хищных зверей, могущих обитать в столь сложных природных условиях. Он вообще не привык обороняться. И в своей жизни ни разу не подвергался путник агрессии со стороны, и больше того, знал он с рождения, что не придеться ему быть жертвой когда-либо, что будет оберегать его судьба (или ангел хранитель, неважно) от жестокостей мира. Будто не от мира сего рожден он на свет, и таких как он действительно не так много как хотелось бы, не просто не наученных держать удар и защищаться, но, казалось бы, просто непригодных для прямой конфронтации, не пригодных для борьбы. И немало, ведь, у таких как наш путник завистников, мечтающих добиваться своего, как говорится, малой кровью, чтобы обходили их трудности и опасности стороной. И это нормальное стремление каждого думающего человека, знающего цену борьбе, желающего жить в мире и согласии подальше от внешних угроз.

Кто-то спросит, как же такое возможно? Значит для кого-то возможно. Своего рода, карма, предначертанный свыше путь, появление на свет под счастливой звездой, удачное стечение обстоятельств, энергетика. Пусть завидуют, пусть остерегаются, пусть даже ненавидят и стремятся лишний раз сделать пакости, просто из такого извращенного обострения справедливости, и тогда такая карма вернется к недоброжелателям бумерангом. И пусть пострадает такой избранный высшей силой, но страдания его будут недолгими и обязательно окупятся втридорого. И даже в столь жестоком мире, где каждый смотрит на каждого как на смертельного врага, необходимы частицы некоего света, недоступного для тьмы или туч, его закрывающих.

И трещит лед стен пещеры как-то грозно. Так подкрадывается хищник к ничего не подозревающей жертве. То с одной стороны, то с другой продолжается этот предательский и опасный хруст. Бегут трещины где-то глубоко изнутри, но кажется лед, благодаря им, лишь прочнее. Будто не рушат они стены, но укрепляют еще больше, показывая путнику все свое коварство и могущество, перед которым должен он оставаться бессилен. И не случайно не взял он в свой поход никаких подсобных средств, которые помогли бы ему, вдруг, оказавшемуся перед трудностями. Которые могли бы обернуться против него и привести к еще более вероятным и существенным трудностям.

То чистый лед, темнеющий до черной бездны где-то в самой своей глубине, кажущейся целой бесконечностью, уходящей за пределы размеров пещеры, вырывающейся далеко наружу, будто ограниченное ее пространство иллюзия. И границы его куда дальше видимых глазу и ощутимых физически. Будто готовился прежде и продолжает укрепляться лед уже в момент появления, наконец, путника, о котором, кажется, знал изначально. Будто должна пройти между ними некая битва не на жизнь, а на смерть за ценность, столь необходимую путнику, до которой уже рукой подать, которую просто взять и забрать с собой. И не оставит путника судьба в эти мгновенья, не для поражения привела она его в эту пещеру после продолжительного пути, и на отдых нет времени.

И вот находит путник в тихом дрожащем свете костра острые камни, и много их раскидано под ногами. И больше не звенит стеклянная пыль, не наполняет тело и сознание путника, больше не заменяет воздух в пещере. И позади путника только черная бездна на том месте, где должен быть выход. И тепло слабого костра только сильнее, да и сам огонь лишь набирает силу, будто готовя путника к долгому сражению с темными ледяными толщами. Крепко сжимает путник в своих руках, оказавшихся, вдруг, намного сильнее, чем он привык в прежней своей жизни (и он нутром чувствует, что ожидающая его ценность за толщами льда перевернет страницу и все начнется с чистого листа), холодный и твердый острый камень, кажущийся более чем прочным. На миг открывается путнику понимание, что не камень в его руках, что острый нож, самый настоящий штык, кажется, жаждущий крови. И разбросано по полу пещеры множество подобных клинков. Что это? Мимолетное помутнение рассудка? Магия, хранимая этим местом? Существующая для него намеренно, позвавшая именно его через немалое расстояние? Но нет, и помешательство отпускает путника, возвращая его сознание к прежнему состоянию.

И тогда не медлит он с твердым и быстрым ударом. Впивается острый камень в лед, крошит его на мелкие осколки. И снова цыкающий ритм, обозначающий четкость и слаженность движений в руках путника. Один за другим следуют ритмичные удары камня в ледяную стену, выгрызая из нее все новые кусочки. Буквально пробивает путник себе дорогу к ожидающей его ценности, и все так же нет времени на передышку. Вместо нее овладевает путником лишь растущее желание выполнить до конца свою миссию, долгое время занимавшую все его внимание. Открывается у путника второе дыхание, чувствует он только прилив сил, подобно какому-то механизму, настроенному на пробивание твердого льда, лишенному усталости.

И с каждым новым ударом брызжет все больше и больше крови из черных глубоких ран. И беспомощна жертва, и жалобно вскрикивает и стонет она от все новой боли, но не хочет забирать смерть ее прекрасного тела. И изранена жертва донельзя, просто залита кровью. И чем больше той прольется, тем довольнее ее мучитель, желающий разделаться с беззащитной жертвой столь жестоким образом. Будто всю жизнь мечтал он разделываться с прекрасными женщинами именно так - ужасным зверем, ненасытным жестоким хищником. Чем-то более страшным в сравнении с обычным и примитивным маниакальным существом, запертым и только ожидавшем своего часа, лишь копившем свои страшные силы, с которым нельзя договориться, которое невозможно разжалобить ни взглядом ясным девичьих глаз, полных слез страха жестокой неизбежности, ни статью тела, вообще ничем. Будто та благодетель, оберегающая от горестей и жестокостей мира, однажды потребовала своего, однажды потребовала равновесия. Все стремится к равновесию, каким бы жестоким это стремление не казалось.

И вновь и вновь вонзается острый штык прямо в красивую грудь милой глазу, возжелаемой быть стиснутой в страстных объятиях, возжелаемой быть зацелованной прямо в сладкие ее губы, возжелаемой почувствовать все тепло и ласку ее жертвы. Жесток ее мучитель, будто наслаждается творимой им расправой, будто пьянит его девичья кровь. И чем больше падет от его руки несчастных жертв, тем глубже успокоится он до конца своих дней. Ибо не бывает только одной стороны медали, не бывает одного только лишь света, не бывает одной лишь только тьмы. Не бывает абсолюта, и все в мироздании непременно восполняется противоположностями. И оттого желает путник все новой расправы, и оттого неслучайно много острых предметов разбросано по полу пещеры. И горят его руки от жгучего льда, крошащегося с каждым ударом камня, и горят его руки от горячей крови с каждым новым ударом ножа.

Не познал еще путник искренней женской преданности, искренней женской страсти, истинной женской ласки. Несмотря на обереги судьбы, не встретил он пока в своей жизни ту, что разбудила бы в нем ответные чувства. И, может быть, до этого момента просто не дано было ему? Может быть, специально для этого момента и берегла его карма? Но нет, сейчас, вонзая снова и снова острые камни в ледяные толщи, снова и снова забивая несчастных невинных красавиц острыми клинками, то и дело подбираемыми с пола, не осознает он ничего другого кроме непоколебимого желания добраться-таки до желаемой ценности, которую уже считает он своей, и осталось лишь пройти через последнюю преграду.

Многих женщин видел путник в своей жизни, красивых и милых, с которыми общался, каждую из которых мог представить с рядом с собой. Но только лишь представить. Ибо не хватало ему чего-то еще, чтобы добиться и воплотить эти фантазии в жизнь. Просто не смел он большего, чем просто общение, зачастую кратковременное. Было что-то такое в каждой из них, что безнадежно гасило даже саму только мысль о большем, чем просто общение. Наверное, физическое тело. Но много раз он предавался плотским утехам с женщинами во снах, после которых просыпался с яркими образами, долго не покидавшими его поутру, и в которых было, казалось, больше реальности в сравнении с самим реальным миром. Будто видел в тех женщинах он их подлинное естество, свободное от физических форм, будто сам чувствовал себя он чем-то большим, чем обычный кусок плоти. А потому может показаться сейчас, что избавляет он несчастных красавиц от каких-то физических их оков, высвобождает из ограниченных телесных клеток, обладающих способностью притягивать мужские взгляды и заставлять хотеть овладевать их женственной физической статью. И пронзает он несчастных красавиц в восхищающие и самые вожделенные для мужских ласок части тела, но не будем углубляться сейчас в анатомические подробности. Скажем лишь, что жаждет он этих увечий.

И кажется, будто целая вечность проходит в этой разбушевавшейся жестокости. И сменяется ночь новым днем, и сменяется день новой ночью. И повержен, наконец, непокорный и багровый от крови лед. И ничего нет, что скрывалось бы в его бездушных толщах. Лишь растерзанные девичьи тела вокруг. Будто ждали несчастные появления его в их прибежище, понимающие причину и его прихода, понимающие цель его буйства. И именно в этот миг охватывает путника упокоение, и усталость, наконец, овладевает им. Но он только лишь оглядывает место своего пребывания в пещере.

Только одна еще дышит. И дыхание ее глубокое и жадное, и почти не слышен ее стон. Разбита и забрызгана кровью красивая грудь ее, кровь на ясном милом личике, кровь даже на стройных грациозных ножках. Сочится кровь с пухлых, розовых девичьих губ, сочится кровь из чуть вздернутого кверху носика. Распахнуты ясные добрые глаза несчастной. И узнает ее путник среди прочих, будто безликих тел. Узнает ее путник со всей ясностью своих воспоминаний, и легко возвращаются к нему забытые за какой-то мимолетностью ощущения, испытанные им при одном только лишь образе ее, который было трудно ему забыть. Да и не очень-то хотелось. И она единственная из всех прочих его жертв, действительно знакомая ему даже по имени. Опустим подробности этого знакомства, ибо они совершенно не имеют никакого значения. Но что действительно важно, так это неспособность (и, если честно, нежелание его) выбросить ее грацию в каждом ее движении из памяти. Он отлично знал адрес ее, и в голове его время от времени возникала идея навестить ее, чтобы просто угостить плиткой шоколада, по прошествии времени вновь и вновь стираемую из сознания иными заботами. Он отлично знал о ее одиночестве, по крайней мере, до того момента как он отправился в свой долгий поход.

И вот сейчас все прочие растерзанные им тела гаснут, оставляя на полу лишь одно, знакомое ему по имени. И оно реальнее самой этой пещеры, и в эти страшные от осознания содеянного им мгновенья, путник, наконец, будто просыпается, и ужас реальности овладевает им. И все происходящее похоже на некий немой фильм, в котором лишь цыкающий ритм событий, но никак не эмоций и чувств.

Поспешно склоняется мучитель над своей последней жертвой, которая пребывает в ужасной агонии, охваченная настолько жгучим огнем боли, что просто не чувствует ее, но при этом не чувствует своего прекрасного тела. И она тоже узнает его, того, кто сделал это с ней. И в глазах ее нет ничего кроме скорби от понимания личности преступника. Больше нет в ней ничего от привычного ее физического тела. Больше нет в ней ничего из того, что могло бы смущать его, того, что было в каждой из тех, кто мог бы иметь для него значение. Растерзав ее прекрасное грациозное тело, путник будто лишил ее чего-то лишнего, неестественного для нее, но без чего она просто не могла существовать. И физическая плоть была просто необходима ей, и вот он просто надругался над ней.

И овладевает путником раскаяние. Даже страх, ужас и паника от того, что изуродовал он не тело, но то, что было под ним, то, что останется уродливым навсегда. И не найдет оно покоя даже после близкой и неминуемой смерти тела. Но есть еще время для него, и смерть ее стоит с ней лишь рядом, не касаясь, не сжимая ее руку с намерением потащить за собой. Смерть ее ждет от него действий, смерть дает ему возможность. И вот поднимает он ее на руки, и совсем невесома она, и лишь тихий вздох слетает с ее губ.

Новые раскаты грома возвращают путника к реальности, прервав его наваждение. Новый скрип снега под четкими уверенными шагами.

Она оставалась одна. Она не должна была быть одна, женщина не должна быть одна. Это смертельная опасность для нее. Он должен извиниться перед ней за его жестокость, в которой однозначно виновен лишь он. Он спешит к ней, не сомневающийся в том, что нужен ей, в том, что она помнит о нем, помнит его столь же ясно, что он о ней. Она может умереть по его вине бездействию, не менее жестокому, чем физическое насилие, учиненное им совсем недавно, устроенное ему пещерой. Нет, самой судьбой, приведшей его к ледяным стенам после долгого пути, на всем протяжении которого все мысли его были далеко от нее, ожидавшей его, думавшей о нем, видевшей его по ночам. В каждом шаге сейчас намного больше легкости в сравнении с теми шагами, что привели его к ценности. Все ликует в нем сейчас, наполнен он этой новой силой, переполнен не то, что бы знаниями, но уверенностью, даже отсутствием сомнений в том, как все будет, в том, как все изменится, в том, как все УЖЕ изменилось. Просто он знает, да и знал когда-то давно, еще в начале своего пути о том, что был любим, был ожидаем, был нужен и важен.

О, да, сейчас у него не просто еще есть время, сейчас у него полно времени на то, чтобы жить как-то свободно, не скрывая своих светлых чувств. Он должен как можно скорее представить свои чувства ей, той, с которой должен был сделать это уже давно, но все никак не решался. Он должен спасти ее, она должна увидеть его чувства как можно детальнее, и только так он сможет не только спасти ее, но и сберечь от смертельной угрозы одиночества, способного изуродовать ее подлинное естество. Он знает, он видел ее настоящую, подлинную, недоступную для какого-то безнадежного заключения в плотскую клетку. Он слышит ее плач отчаяния в одиночестве, он видит ее слезы по ночам. Больше того, он давным-давно разглядел вне физического тела самого себя, но только сейчас решился признать, что при всей благосклонности судьбы к нему имел право на что-то большее. И теперь у него появилось это право, и он наверняка никому не позволить оспорить его. Будто готовился и должен впасть в некий сезон комы, в котором только он мог бы диктовать свою волю или же управлять открывшейся специально для него реальностью. Он обязательно придет к ней, он возвращается только лишь к ней, и только она важнее всех прочих мирских фальшивок. И начхать на гром и молнии. Его давно ждут. Он нужен, он важен. А значит жив.

тишина

Темно-черное ядро (77мин. 11сек)

Шумит оно каким-то огромным пространством, обозначая свое собственное бытие, свои плоть, душу, сознание. И нет никаких низких тонов, которые могли бы обозначить всю мощь его, обозначить угрозу, которую представляет оно на фоне чего-то другого, заметно выделяясь в попытках его затмения своим природным естеством. Оно просто есть, появившееся где-то в самом-самом начале существования мироздания, неограниченного естественными границами. Темно-черное ядро столь же естественно, что и пространство, на фоне которого выделяется неким отдельным его рудиментом, способным функционировать по-своему, независимо от его условий. Голос темно-черного ядра не давит на слух, не режет его невыносимо и тошнотворно, но в то же время он глубок, имея в своей глубине целую историю. Бытие ли оно? Что заключено в нем, отчего хочется слышать его еще и еще, получая неподдельное удовольствие от этого мягкого шума, подобного легкой подкладки под спиной, отчего хочется раскинуть руки в стороны и расслабиться?

Самое первое, что можно услышать, все больше погружаясь в эту шумящую и приятно, и как-то сладко кружащую сознание негу, как бы скрытое под самой поверхностью хаотичные голоса. Таинственный шепот множества их, каждый из которых звучит по-своему, и эта множественность как раз стремится к разделению, тем не менее сохраняющая нетронутым содержащийся в ней смысл. Своего рода, привратники, стоящие на страже на самой границе между привычным сознанию мирозданием и неизведанной, но вдруг открывшейся формой бытия, отделившейся от чего-то величественного и недостижимого в понимании, чему принадлежит и бренная существующая вокруг реальность, оказывается, совсем ничтожная, можно сказать, микроскопическая. И шепот их будто исследует твое сознание, пытающееся проникнуть за пределы позволенной ему реальности, вторгнуться на их территорию для изучения их секретов и возможностей, для получения подлинного наслаждения от познания тех тайн, что стараются оберегать они от каждого незваного гостя. И хочешь ты, чтобы прочитали они тебя как открытую книгу, хочешь казаться ты для них каким-то своим, хочешь быть ты кем-то из них, будто эти тайны уже познаны тобой ранее, и ты просто хочешь повторить свое путешествие в это Нечто, вновь ставшее доступным специально для тебя, услышавшее твою волю. И больше того, снова ты хочешь, чтобы проникали привратники его в твою голову, чтобы шепот их снова и снова наполнял тебя всего целиком.

И вот плавно меняется приятный шум темно-черного ядра, незаметно приобретая какую-то густоту, и просто невозможно на слух определить тот момент, когда начались эти метаморфозы. И вот все отчетливее слышны некие капли, умело рассчитанные опытным мастером звукозаписи, явно желающим добиться максимально объемного звучания для полного и какого-то безвозвратного погружения в самую сердцевину темно-черного ядра, коснуться его своим естеством, почувствовать всем своим существованием. Ибо на самом деле ничтожно мало оно, излучая, тем не менее, чудовищно огромную энергию, кажется, не знающую пределов. Кажется, что темно-черное ядро есть Источник жизни всех и каждого в существующем мироздании, основа основ, точка невозврата, откуда явилась сама Жизнь, лишенная самой Смерти. Кажется, что темно-черное ядро и есть истина, воплощенная в нечто материальное, доступное взору, слуху, осязанию любого желающего, способного и ощутить его, и понять, даже насладиться одним лишь только его существованием, без которого ВСЕ невозможно и ВСЕ не имеет никакого смысла.

Но в то же время коварно оно, и понять это дано далеко не всем из тех, кто хочет вкусить его всем своим естеством. Ибо хоть и незримо ничтожно темно-черное ядро, открывают его владения полные масштабы его и осознание всей своей ничтожности перед ним. Открываются подлинные масштабы всего его могущества над всем и каждым. И будто некий лабиринт представляет свои владения, и коридоры его уводят в абсолютный мрак, тянущиеся в самую бесконечность, откуда невозможно вернуться в силу своей природной убогости, намеренно допущенной творцом из чувства элементарного страха. И полны коридоры ими, странными призраками в длинных черных балахонах с опущенными на голову капюшонами. Подобны они каким-то жрецам, и скрываются в широких рукавах их жертвенные ножи. И КАЖДЫЙ из них воплощение темно-черного ядра, открывшегося перед тобой, размноженные на бесчисленное их количество. И это вновь проверка тебя, и неустанно проходит темно черное ядро сквозь тебя целиком вновь и вновь.

И представляется его лабиринт какими-то катакомбами, через которые нужно пройти и на выходе обнаружить нечто фантастическое, от чего просто захватывает дух, что является смыслом всего этого путешествия. Приятно шуршит под ногами холодный каменный пол, мрачные каменные стены, слабо освещенные бесчисленными факелами, вновь и вновь обращаются к тебе на всем протяжении твоего перехода из одного коридора в другой. Недвижимы мрачные фигуры в балахонах с опущенными капюшонами, выстроившиеся вдоль стен на всем протяжении твоего пути, запоминают каждый твой шаркающий шаг. В густоте шума, заполонившего каждый кажущийся бесконечным коридор, каждый шаг слышен со всей отчетливостью, со всей своей тяжестью, с которой ноги опираются на пол. Но будто нет никаких ног, будто нет тела в принципе, и есть только возможность видеть и слышать, и все движения должного существовать тела совершаются темно-черным ядром, повинующемся твоей воле. Кажется, что ты стоишь на месте где-то в пространстве, и это реальность вокруг тебя движется так, как хочешь ты. Все равно, что вращается карта вокруг одной конкретной точки на ней, создавая иллюзию движения последней по сетке дорог. Плавно движется реальность навстречу.

Сами собой кажутся каменные катакомбы какой-то тюрьмой. Где-то на ином уровне мировосприятия они являются тюрьмой взаправду, и образы тюремных решеток и камер, железных кандалов на стенах, пыточных механизмов, забрызганных кровью несчастных узников, так и напрашиваются перед мысленным взором. Но не более чем на какое-то затянувшееся мгновение, когда сознание привыкает к шарканью шагов под сопровождающий шепот застывших на своих местах темных холодных фигур вдоль глухих стен, по которым стекают незримые, но отчетливо слышные капли, поглощаемые глубиной общего шума всего этого лабиринта. Темно-черное ядро само ведет сознание по правильному пути, то сворачивая вправо и влево, то все время прямо, заставляя при помощи вот такой монотонности будто проваливаться в дремоту, и только так можно покинуть, наконец, бесконечность полутемных тоннелей. Медленно и уверенно тащит оно свою жертву умным безжалостным хищником, одурманивая его сознание визуальными и слуховыми воздействиями, целым искусством какого-то гипноза, из которого невозможно вырваться по своей воле. Но ведь ради этого сознание и стремилось коснуться темно-черного ядра еще раз.

И вот в бесконечности тьмы сменяющих друг друга коридоров появляется мягкий свет. Как будто медленно проступает где-то по центру кинокамеры пятнышко, постепенно заполняющее собой весь объектив, затмевающее собой все пространство. Нет, каменные коридоры лабиринта, похожего на катакомбы или темницы никуда не исчезают, однако постепенно нарастающий свет уносит сознание прочь из этой приятной на слух безнадеги. И голос его не менее нежен, будто поднимающий над любым пространством, проносящий сквозь любые границы куда-то ввысь, к недостижимому, но такому важному и нужному источнику тепла или умиротворяющего равновесия. И сквозь тьму и стены лабиринта все яснее видно яркое пятно, откуда периодически вырываются кривые полоски неких молний, не способных причинить вред огромным зарядом электричества, но будто тянущихся навстречу сознанию. Этакие тонкие, кривые, длинные пальцы, рвущиеся из эпицентра этого приятного на слух сияния. То и дело вспыхивают они яркими вспышками, и немедленно гаснут, оставляя после себя мгновенные темные следы, которые не сразу стираются из памяти. Сопровождаются вспышки механически подобными грохотами на средних частотах с небольшой реверберацией, обрушивающейся на завороженное приятным гипнотическим сиянием, так и притягивающим к себе сознание. И молнии света лишь приятно сковывают всего тебя целиком, чтобы не было и малейшего намека на попытки сопротивления.

Перед тобой портал, недосягаемый для всякого, кто осмелился бы пройти по темным коридорам лабиринта своими ногами, стремясь добраться, наконец, до выхода. Но портал и есть выход, находящийся на ином уровне физического восприятия. Ибо физически лабиринт не имеет выхода, так или иначе заканчивающийся тупиком. Так хочет темно-черное ядро, так устроено в нем, и всякий выход в нем лишь на ином уровне бытия. Вот и портал доступен лишь только по истечении определенного времени блуждания по каменным коридорам, открывающийся не в конце их, а по ходу движения, забирающий тебя прямо из самых глубин лабиринта. Что по ту сторону его? Ты действительно хочешь знать. Да, это не вопрос, но утверждение.

Он все ближе и ближе. Его свет все мягче, все приятнее на слух, проникающий в тебя, растворяющийся в сознании без остатка, но наполняющий сознание какой-то окрыляющей силой, уверенностью в собственных силах, в самом завтрашнем дне, который обязательно станет новым началом бытия. И все, что было прежде из того, что доставляло тебе беспокойство и дискомфорт, обязательно покажется неудачной попыткой, допустимой, но требующей обязательного исправления до чистого листа. Все нежнее вспышки пальцев, тянущих тебя внутрь портала, в самый его эпицентр. И будто бы замедляется приближение к нему, звуки становятся тягучими и продолжительными, вместе с тем приобретая какой-то особый трепетный окрас. Можно расслышать их пульсацию, заставляющую сознание резонировать, подстраиваться под нее, чувствовать свое тело в состоянии слегка возбуждающей дрожи. Можно расслышать глубинные булькания, пропущенные через эхо, раздающиеся на все видимое глазу расстояние во все стороны, устремляющиеся прямо сквозь целые Вселенные, существование которых внушает темно-черное ядро, требуя сознание подготовиться к чему-то фантастическому в одном лишь понимании его существования.

И вот что-то действительно проникает сквозь густую резонирующую пелену света, приобретая сферические очертания. Плавно видоизменяется приятный слуху и сознанию шум, насыщенный всяческими эффектами и прочими звуками, приобретая нечто похожее на низкие ноты и мелодичность, становясь более тонким и каким-то прочным, будто открывает внезапную реальность, лишенную каких-то границ. И вот, наконец, за пройденным порталом гаснет приятный свет, представляя сознанию огромную сферу, слоями сложенную из каких-то сот, окруженную то ли туманом, то ли пеленой дыма, прячущего остальное бытие, и оставляющую четкой и подробной одну лишь сферу. Но это не темно-черное ядро, это всего лишь часть его. Такая же часть, что и темные тоннели целого лабиринта с существами в балахонах и с капюшонами на головах, что и портал, забравший и перенесший тебя еще ближе к созерцанию и осознанию ядра со всей его величественностью и твоим собственным и таким приятным ничтожеством перед ним.

Быть может, гнездо, представшее в этот миг перед тобой, всего лишь проекция того, что ждет тебя в конце твоего перемещения во владениях темно-черного ядра, и тебе остается лишь быть готовым к тому, что хочешь увидеть и почувствовать ты перед тем, как это наваждение, наконец, погаснет. Быть может, гнездо, представшее в этот миг перед тобой, не более чем прототип того, что ждет тебя после всего, что еще увидишь ты на пути к конечной цели. Вращается гнездо во всех направлениях, демонстрируя все свое великолепие, всю симметрию своей формы и размеров. Невозможно определить природу происхождения его то ли камень, то ли металл, то ли органика, возведенная то ли природой, то ли искусственно, по воле разумных существ. А впрочем, даже природа имеет в своем начале чье-то стремление. И ты еще узнаешь, насколько это возможно. Ты знаешь об этом, ты ждешь этого момента, и только он движет тобой, и оттого ты следуешь за темно-черным ядром с более чем твердым намерением не отступать.

Пустотелы соты гнезда внутри. Похожи они на раструбы, из которых вот-вот извергнется дым. Или вырвутся целые рои, не терпящие чужаков даже рядом со своим домом. Но на самом деле это безжизненная конструкция, и трудно сказать была, ли в ней жизнь хоть когда-нибудь. Трудно вообще сказать, пригодна ли она для жизни хоть кого-то. И если нет, тем загадочнее и притягательнее в своей загадочности смысл гнезда. И как-то даже хочется обнаружить в нем невероятный в своем количестве жестоких и опасных насекомых рой. Просто ради того, чтобы увидеть их воочию, чтобы впечатлиться их несметным количеством, запросто обитающим внутри гнезда. Что и от кого рой бы оберегал? Что бы производил, совсем однозначно не имеющее к меду никакого отношения? Гнездо всего одно как по ту сторону густой пелены, отделившей его от прочей реальности, так и на все остальное пространство, представляемое сознанию темно-черным ядром. Определенно, гнездо имеет свое значение, представляясь важной частью ядра, выполняя свою неизвестную функцию. И темно-черное ядро не позволяет сознанию постичь тайны гнезда уже просто потому, что не дает возможности приблизиться к гнезду поближе, чтобы рассмотреть подробности его конструкции, удерживая тебя на одном расстоянии от него, кружа тебя подобно какому-то спутнику вокруг целой планеты, не могущему сойти с орбиты ни на миллиметр.

То и дело наполняется звучащее пространство вокруг кажущегося мертвым гнезда шумами и эффектами, лишь придающими мрачности и таинственности ему, будто призывающему их откуда-то из непостижимых ограниченному сознанию уровней бытия, которых (и ты понимаешь это со всей ясностью ума) просто не может быть во владениях темно-черного ядра. И оно не может противиться, принимая волю гнезда оставаться и прежде все тем же непонятным и неподдающимся объяснениям гигантом. Можно расслышать даже что-то похожее на гудение множества насекомых, однозначно крупнее пчел, чьи крылышки куда мощнее. И интуитивно сознание понимает, что это хищные насекомые. Хотя напомним, это всего лишь что-то похожее на них.

И вот будто повинуясь негласной твоей воле, темно-черное ядро заставляет гнездо так же постепенно померкнуть, быть поглощенным мутной густой пеленой, и лишь голос гиганта остается темно-черному ядру неподвластным, продолжая звучать все так же ясно и чисто, сохраняя полученный таинственный холодный образ его в памяти. И неспешно и плавно отдаляется гнездо куда-то вглубь, создавая иллюзию твоего нового перемещения назад, все глубже и глубже в затуманенную действительность, и привычный голос гнезда лишь усиливается, расширяется до бесконечности, как если бы при отдалении глазу открывалось бы все больше пространства.

И в какой-то момент ты вдруг понимаешь, что находишься перед невероятно огромных размеров стеной, простирающейся из бесконечности в бесконечность. В какой-то момент ты понимаешь, что стена и есть то, что скрывало гнездо в своих толщах, что стена и есть непроглядная густая пелена, и это она является источником этого простирающегося на безмерные расстояния звука все открывающегося при отдалении пространства. Сложена стена из огромнейших кубов, каждая грань которых идеально гладка на ощупь, холодна и тверда. Подобны кубы непроглядно черным окнам, вдавленным куда-то внутрь стены. Не пробить свету глухую черную бездну, скрытую в каждом из них, и можно только догадываться о том, что скрыто в кубах навечно. Ибо далеко не пустотелы они, в отличие от сот гнезда. Лишь в одном месте, совершенно микроскопическом, можно сказать, недоступном для обнаружения на фоне размеров состоящей из кубов стены месте льется наружу чистый нежный свет. Все равно, что какой-нибудь пиксель на большом экране плазменного монитора, старающийся выделиться из общего однородного числа.

Но то бездушный пиксель, за которым лишь плата и микросхемы, ноли и единички неживой программы. И чем ближе источник света, тем яснее и мелодичнее становится мужской хорал, постепенно пробивающийся сквозь тот фон, что, кажется, охватывает все мироздание целиком с того момента, как стена впервые объявила о своем появлении. Источник света среди бесконечности глухих черных кубов напоминает некий сигнал, источник которого скрыт внутри стены, отчего невозможно определить, насколько велика ее толщина, и что может скрываться как внутри нее, так и по ту ее сторону. Однозначно сигнал влечет к себе все твое естество, безропотно подчиняет, как если бы ваша с ним природа имела общие корни. Мужской хорал, ясно различимый по мере приближения к источнику его в стене, захватывает сознание со всей своей напористостью, становящейся над тобой с каждым мгновением все сильнее и властнее. И ты практически не замечаешь, как сильнее разгорается твое желание как можно скорее оказаться перед источником этого света, откуда исходит это мелодичное звучание, наполненное самой настоящей тоской, самой живой ностальгией по тому, о чем ты можешь только догадываться. В какой-то момент можно расслышать звучание то одного, то сразу нескольких колоколов, переливающихся откуда-то из глубины у тебя в голове (и это очень классный эффект обработки звука), в то время как мужской хорал будто разливается волнами по стене от края до края с той ее стороны, непроглядной через чернейшие грани кубов.

Тем не менее, в сознании возникают образы, сами собой сформированные этим приятным на слух сигналом, возвращающие тебя куда-то к самому твоему началу. Куда-то сквозь время, о котором ты имеешь самое примитивное представление. Но тебе просто жизненно необходимо видеть эти образы, приводящие твое сознание к уютному оцепенению, вводящие твое сознание в некий транс, что является твоим единственным, но практически каким-то божественным источником как наслаждения, так и целого спасения. Все равно, что твое стремление приблизиться к темно-черному ядру сквозь все слои на пути к нему означало бы неизбежное прерывание твоего преследования кем-то или чем-то крайне опасным для тебя. Будто темно-черное ядро ведет тебя прочь от угроз, и любой из его уровней, представленных тебе в очередной уже раз, станет для твоих недоброжелателей последним. И мужской хорал за кажущейся непреодолимой стеной кажется самым надежным из таких уровней.

И кажется, что мужской хорал под колокольный перезвон и мелодичный тоскливый фон даже ускоряет приближение к источнику света. И вот ты уже прямо перед сияющим квадратом, открывающим путь сквозь непроходимую стену. Своего рода, окно, единственное и совсем крошечное, которое непременно закроется раз и навсегда за твоей спиной. И плавно свет наполняется токсичными и отторгающими зрительное восприятие оттенками. Как будто привело тебя темно-черное ядро в ловушку, в которой сознание сгинет в небытие навечно. Но все же благосклонно к твоей воле темно-черное ядро, и сквозь токсичное грубое небо можно разглядеть тех, чьи голоса, слившиеся в целый хор, казались тебе самыми родными и безвозвратно разбросанными по карте времени.

То воины в кольчугах и шлемах, сжимающие в руках мечи, копья и луки. Могучие широкоплечие ратники, гордо стоящие на своей земле плечом к плечу. За спинами их хрупкие изящные девушки, озорные дети, сгорбившиеся старики и старухи. За спинами ратников родные дома, родные луга и поля, куда не пройти ни сквозь застывших недвижимо воинов в броне и с оружием, ни сквозь твердую пленку токсичного неба, расчерченного в черную клетку. Можно лишь попытаться коснуться пленки рукой, чтобы ощутить холодную, можно даже сказать, ледяную твердь, окрашенную в едкие для глаз цвета. Однако позади черная бездна, верная погибель, откуда веет самой смертью, и только токсичное небо в черную клетку как единственный путь прочь. Это действительно ловушка для всякого, кого темно-черное ядро не ждет в своих владениях. И тебе стоит лишь протянуть руку, чтобы убедиться в том, что токсичное небо тебе не преграда, что не отвергает оно тебя, которого темно-черное ядро уверенно ведет к себе, отдаляя от привычного тебе мироздания.

Легко проходит сознание сквозь прочную токсичную пленку, расчерченную черными клетками, легко проходит через плотные ряды ратников. Они не расступаются перед тобой, пропуская нежданного гостя. Лишь мужской хорал, источником которого они являются, звучит максимально раскрыто, разворачивая перед тобой целую историю, частью которой ты являешься, и оттого ты будто сам звучишь в унисон этой теме, чувствуя себя максимально по-свойски. Хотелось бы тебе протянуть руку, чтобы коснуться этой иллюзии, которую ты наверняка бы удалось ощутить физически так, как если бы то было материальным окружением тебя, но лишь сознание подконтрольно тебе, и оно нисколько не сомневается в благосклонности и родстве того, что представляет ему темно-черное ядро в эти мгновенья. И будто тепло исходит от звучащего мужского хорала с колокольными перезвонами, мчится тебе навстречу, чтобы накрыть с головой.

За спинами могучих ратников, готовых драться до последней капли крови, великая Пустота. Нетронутая, девственно чистая, можно сказать, абсолютная, простирающаяся вглубь самой себя. И как много в ней естественной значимости, как много естественного смысла, о котором может рассказать женский госпел, приходящий на смену мужскому хоралу. Тонкий и нежный одиночный голос, совсем не режущий слух, будто плывущий по стоячей то ли морской, то ли небесной глади. Будто скользит он по бархатной коже, если бы рассудок имел физическую плоть, исполняет целую бессловесную песнь, цель которой передать слушателю всю хрупкость и нежность Пустоты, легко разрушаемой даже от малейшего прикосновения к ней, совсем неощутимого, но непременно и безвозвратно губительного. И будто утратила однажды Пустота свой первозданный вид, будто пала навсегда жертвой чьей-то безжалостной воли. И чистый приятный госпел не то, чтобы оплакивает ее сейчас, но сожалеет обо всех тех богатствах, что хранила Пустота в своем бездонном чреве, и даже не предупреждает, но просит сберечь их. И они куда важнее каких-то традиций и почтения, и преклонения перед величием окружающего бытия, святости и неприкосновенности крайне неустойчивого и оттого бесценного в одном лишь своем существовании баланса.

И только могучим широкоплечим ратникам в кольчугах и шлемах, кажется, по силам сохранить первозданную Пустоту со всеми ее сокровищами непоруганной. Только такие как ты, за плечами которых священные жизни, понимают ценность бытия, каким бы оно не представлялось с самого своего появления. Поэтому ты слышишь мужской хорал, поэтому ты слышишь женский одиночный госпел, молочно-белый, изящный, грациозный, вечно юный, трепетный и утонченный. Именно таким должен быть он, совсем открытый на теле бездонной черной Пустоты, что способна спрятать его на недосягаемой глубине своей, когда угроза совсем рядом. Идеальное равновесие, свидетелем которого ты являешься в этот чудесный миг, открытый тебе темно-черным ядром будто со всем сопутствующим к тебе уважением.

Гудит великая Пустота подобно не жирной, и не тонкой, не и противной четкой прямой линией, проведенной на листе бумаги. Заставляет ее голос все твое естество распрямиться параллельной ей линией, чтобы ничто не могло отвлечь сознание от ясного женского госпела, чтобы каждая нота его достигла глубин понимания и восприятия новых старых образов, что обязательно открываются тебе сейчас.

Но гаснет госпел, скрываясь в толщах черной Пустоты, слабеет и тает ее собственный голос, оставляя после себя лишь лишенный басовой глубины безвредный гул. И именно в нем кроется что-то пугающее. Как будто все богатства, таящиеся в Пустоте, на самом деле несут с собой лишь боль, слезы, страдания, и осознание их подлинного смысла приходит лишь спустя какое-то время, которое неизбежно упущено. Как будто тонкий женский госпел как предвидение неотвратимости, как будто тонкий женский голос - пророчество, непонятое или неверно истолкованное тобой под воздействием особых родственных чувств, разбуженных мужским хоралом. Но так и должно было быть, так и должно было случиться, и именно этого хочет темно-черное ядро, представив тебе великую и нетронутую девственно чистую, черную Пустоту.

Электронные звуки щелки и пищалки, характерные для хладнокровной машины, то и дело дают о себе знать на фоне легкого гула, доносящегося из уст черной бездонной Пустоты. Огромный монстр таится внутри нее, безжалостно поглотивший хрупкий женский госпел, утянувший его в свое жестокое нутро, откуда невозможно вернуться. И темно-черное ядро хочет представить его тебе таким, каков он есть на самом деле. Затаскивает оно тебя в самые недра Пустоты, прячущей в себе действительность, далекую от возможных надежд и успокоения. И медленно выплывает из глухой непроглядной черноты кажущийся таким же безграничным целый город, недоступный случайному взгляду и жгучему желанию быть рассмотренным сквозь темные грани кубов в стене с единственным проходом, из которого лился не так давно чистый свет. Голос его внезапен, хоть и раскрывается прямо из тихого безвредного гула Пустоты, нарушаемого электронными щелчками и писком. Голос города так же представлен компьютером, и может показаться кому-то противным насыщенный высокими частотами, какой-то пронзительный и хриплый, напоминающий надрывный вой, но совсем неестественный для живого существа. Заставляет голос почувствовать сознание растворенным, впитавшимся в какую-то субстанцию без возможности определить ее состав, но стопроцентно уверяет в твоей с ней схожести.

Город полупрозрачен, подобен белому призраку, то и дело прерывающемуся из-за каких-то сбоев в оцифрованном изображении. Город огромен, и если бы его можно было обнаружить где-нибудь, например, в космосе, не нашлось бы, наверное, ни одного из известных человечеству звездных гигантов или прочих крупных объектов, что смогли бы затмить его своими размерами. Кажется он какой-то фантастикой, аномалией, которая просто невозможна в своем существовании. И на самом деле город является не более чем голограммой, виртуальной моделью, макетом, воспроизведенный при помощи электроники, и все объекты его имеют зеленоватый оттенок. Но однозначно не машина придумала его при выборе места для его же существования, чтобы не оставалось в бытие пустот. И твое сознание просто не может представить себе того или тех, кто заложил в машину столь величественное в своих размерах творение. Однако твое же сознание предчувствует какую-то близость с ними, уже знакомую тебе, воспроизводимую тобой в памяти. Будто сознание твое коснулось некоей тайны, охраняемой от кого-либо тобой же, или же такими как ты. Будто тебе было прежде неведомо то, что всегда оставалось для тебя священным и тобой же непознанным, но вот настал тот долгожданный момент истины, где-то на подсознательном уровне тебя же манивший тебя своей недоступностью. И только лишь тебе предстояло быть свидетелем его, чтобы понимать всю его значимость.

Лишен город какой-либо зеленой зоны. Нет в нем ни одного дерева, ни единой травинки, ни одного куста. Нет ни одного водоема. Сплошь здания, сооружения, конструкции из стекла, стали, и камня самой разной высоты, уносящиеся ввысь даже куда-то на километры, и на такие же километры зарывающиеся в землю. Можно сказать, город продолжается как в небе, так и под землей. Ведет темно-черное ядро сознание сквозь невозможные для определения улицы его. Петляешь ты между каменно-стеклянно-металлическими гигантами и карликами, ныряешь под землю, взмываешь высоко к незримому небу, обозревая масштабы гиганта, занявшего великую Пустоту по чьей-то воле и перенесенного в виртуальное пространство. Нет ни одной живой души, нет ничего, что хоть как-то свидетельствовало бы о наличии в городе жизни. Здания же и сооружения, да и вообще все видимые тобой конструкции имеют самые разные и замысловатые формы. Кажется, что в городе воплощены все возможные в природе линии, тела и фигуры во всех их сочетаниях, придающих им совсем уж причудливые формы. Своего рода, город является скоплением их в одном месте в одно время. И ты понимаешь, что находишься внутри самого настоящего источника воображения, результаты которого непременно будут использованы где-либо еще.

Но все быстрее и быстрее скорость твоего перемещения по городу, и вот уже сливается он в целую зеленоватую пелену, подобную некоему тоннелю с высоченными сводами, в конце которого черное пятно выхода. Искрится оно, трещит электрическим треском, который проходит через твое сознание уже сейчас, когда до выхода еще так далеко. Где-то на интуитивном уровне приходит понимание, что это даже не выход. Нет больше никаких ни шумов, ни фонов, ничего, что хотя бы отдаленно напоминало мотив, хотя бы надежную подкладку для звуков и звуковых эффектов. Нет даже слабого гула. Лишь тишина, нарушаемая электрическим треском, проходящим прямо сквозь тебя. Но все отчетливее выползают из бледной зеленоватой пелены тени неких колец, будто скрепляющих стенки этого необычного тоннеля целым каркасом. Что-то вроде трубы с надежными прочными хомутами на стыках ее секций. Проносятся они с небывалой для восприятия скоростью, совершенно бесшумно, приближая сознание к черному пятну, то и дело поражаемому электрическими разрядами. И оно совершенно не растет по мере приближения к нему, сохраняя свои небольшие размеры без видимых глазу изменений.

Лишь все яснее и четче глубокая пульсация, доносящаяся из тела поврежденного электричеством ядра. Как будто его агония, сопровождаемая звонкими всплесками доступной внутреннему зрению некой крайне нестабильной ауры вокруг, прозрачной и в то же время такой же черной, но более насыщенной чернотой. Это не подлинное темно-черное ядро, которое так хотелось бы увидеть где-то в глубине твоего сознания, но представляемое им по твоей воле. Разумеется, оно так же имеет право на существование, и вот оно существует, оставаясь такой же частью темно-черного ядра, что и все остальное, увиденное тобой. Как бы его обратная сущность, обнаженная лишь для твоего сознания, загнанная в какое-то забытое самим мирозданием устройство. И ты понимаешь, что у тебя есть возможность повторить его, сделать своими собственными руками. Ты понимаешь, что этот полет внутри трубы с высокими сводами не приблизит тебя к цели, но поврежденное ядро представлено тебе достаточно ясно, ты слышишь его голос так близко, будто держишь его на своих ладонях прямо перед собой. Ты понимаешь, что оно движется с той же скоростью, что и ты, и тебе не удастся его догнать, но тебе и не нужно и не придеться сделать этого.

Все, что тебе нужно в этот момент повиноваться темно-черному ядру, разогнавшему сознание до какой-то совершенно невероятно огромной скорости. Вновь нарастает уже знакомый тебе шум, в котором четко слышны обрывки некоей радиотрансляции. Она со всей четкостью передает нарастающую скорость тебя, скорость космического объекта, приближающегося к поверхности, скрытой густой пеленой облаков, пронзенных пиками горных вершин. Уподобаешься ты какому-то последнему пророчеству, от которого зависит будущее их, наблюдающих твой свет, твою тень, растянувшуюся за тобой на огромные расстояния. Поврежденное и нестабильное ядро наделило тебя огромной силой, и так не должно было случиться, и ты понимаешь это. Но у тебя есть еще один шанс, и темно-черное ядро предлагает тебе воспользоваться им. Скорость обжигает тебя, проходя сквозь все твое естество. Тебе необходимо приготовиться, и вот ты уже подчиняешься приятной глубокой пульсации, происходящей размеренно и расслабляюще. Это еще один слой защиты, через который сознание должно пройти на пути к логову темно-черного ядра, и не стоит торопиться испытать фатальный для поверхности под облаками удар. Это самый приятный фрагмент всего трека, насыщенный звуковыми эффектами, позволяющими испытать какое-то особое удовольствие на слух. Глухой и глубинный толчок, даже не удар, с максимальной реверберацией, с идеальной обработкой эквалайзеров, в шикарнейшей стерео обработке, и кажется, что все свое мастерство звукооператор вложил именно в этот миг. Гул ударной волны накрывает сознание с головой каким-то толстым слоем, разливаясь по панораме и достигая всех уголков мироздания.

Проносится ударная волна вокруг тебя несколько раз, будто несколько раз проходит через все бытие, окольцовывает целую Вселенную. Дух захватывает от всех этих чудесных и насыщенных эффектов, даже дышать становится не то, чтобы трудно, просто губительно для переживания всех эмоций, что овладевают твоим сознанием. Они определенно опустошают тебя, высушивают, как-то топят, не позволяя взять паузу, кружат в хаотичном движении, оставляя тебя, при этом, на одном месте после удара на невероятной скорости.

И вот наступает новая тишина, нет даже той размеренной и хладнокровной пульсации поврежденного и нестабильного ядра. Однако ты чувствуешь его в своем сознании, никуда не девшееся после последних мгновений. Короткие электрические импульсы изредка прерывают живительную тишину, подтверждая твое бытие после удара на огромной скорости.

Ты обнаруживаешь себя на самом краю пропасти, затянутой все теми же густыми облаками, между которыми все те же короткие вспышки молний. То, что у тебя под ногами совсем крошечный осколок тверди, оставшейся после удара. И это бездна приближается к тебе, чье сознание будто приросло к последнему фрагменту прежнего мира, разбитого тобой на миллиарды кусочков, безвозвратно и навсегда утерянных. Нестабильная плещущаяся аура вокруг тебя будто призывает пропасть к себе, притягивает, требуя чего-то важного и решительного, от чего зависит очень много всего. И пропасть шумит в ответ, периодически грохоча в своих недрах. И твое сознание готово встретить и принять ее такой, какая она есть, со всеми ее секретами, затянутыми облаками, которые тебе еще предстоит обнаружить.

И вот пропасть проходит сквозь тебя. С грохотом и молниями, с целым ливнем, с воющим ветром и грозой. Все, что можешь ты расправить руки, предавшись этой силе, проходящей сквозь твой стабильно пульсирующий рассудок.

Все чаще и настойчивее ты слышишь какие-то обрывки странных звуков, обработанных только лишь одним эхом, без добавления реверберации, раздающихся в моно формате. Еще один сигнал, упорно требующий от тебя внимания к нему. Не просто внимания, но полной концентрации, отвлечения от окружающей тебя атмосферы. Так хочет темно-черное ядро, и ты чувствуешь все его волнение. Прежде мерная и ровная пульсация, державшая сознание под полным контролем, сдерживающая все твои переживания от хаоса, как-то замедляется, будто ощутившая некую силу, которая оказывается совсем близко от тебя. Это очень важная сила, ты понимаешь это совершенно ясно, и непонятные звуки в моно звучании будто переводят твое сознание в такое же моно: как-то сжимают, как-то сужают, переводя тебя в некое двухмерное плоское состояние. Эта непонятная сила имеет совсем ограниченную область воздействия, некую линию, будто настроившую тебя на одну с ней частоту, вокруг которой просто ничего не может быть по определению. И вот ты уже можешь слышать какой-то непонятный низкий рев, пропущенный через вокодер и как-то расщепленный на ноты, в общем своем звучании представляющие цельный звук.

Это черный камень, обнажившийся благодаря тебе после того смертельного удара, что разрушил твердую оболочку вокруг него. Что-то очень и очень сильное, что-то очень и очень живое заключено в нем. Черная плита, не испещренная никакими символами, никакими иероглифами, никакими надписями, что могли бы послужить заклинанием, после которого произойдет нечто из ряда вон выходящее и могущественное. Исходят из него эти звуки, но льется из него целая песнь. Жуткий бессловесный госпел, из-за эффектов искажения голоса невозможный для определения пола исполнителя. Тоскливый, печальный, заставляющий все замереть в тебе в оцепенении, блокирующий все мышцы, замедляющий сердце, замедляющий мысли и адекватное восприятие окружающей действительности. Лишь холод проникает в голову. Либо сама смерть, либо часть ее, передающая тебе свое мрачное и важное послание, которое ты не можешь не выслушать от начала и до конца, и только потом темно-черное ядро поведет тебя дальше в свое логово. И ты будешь к тому готовым, пройдя некий урок у черного камня. Не зря же тебе довелось ощутить поврежденное ядро, терзаемое электричеством.

И оттого, наверное, чувствуется некое восхищение этой жуткой и холодной песнью, доносящейся из черного камня. Даже при всем своем ужасе, даже при осознании ужаса, исходящего из черного камня, сознание испытывает некое удовлетворение, основанное на фантомном и гипнотизирующем очаровании внимаемого им звука, и что куда более важно, смысла всей его мрачности и жестокости. Как будто ты, вдруг, на самой вершине всех вершин, на максимально возможном пике, за которым только бесконечность самого мироздания, и дальше нет никаких тайн, никаких истин, доступных для одного уже стремления к их постижению. Это ли не то, что должно приводить и в экстаз, и в состояние долгожданного упокоения? Но все дело в том, что холоден твой рассудок. Хоть и внемлет он песни смерти, но остается непоколебимым, рассудительным, будто осмысление ее не более чем осмысление одного из целого множества событий. Иными словами, черный камень обыденность, в которой еще что-то сохранилось из важного.

И без какого-либо сопротивления с твоей стороны затягивает тебя внутрь черного камня по воле темно-черного ядра. И окружает тебя песнь смерти со всех сторон, и вот уже это ты издаешь те скребущие звуки в моно формате, и это ты являешься источником звучащей жуткой силы, исходящей из черного камня.

Служит он очередным порталом, за которым внезапное огромное сооружение, вспыхнувшее в окружении серого тумана, накрывшего искусственно возведенную громадину подобно глухому куполу, за которым все та же черная бесформенная пустота. Это конечная точка твоего путешествия безжизненный завод с множеством труб, огороженный толстыми высоченными стенами, сложенными из прочного камня и металла, совсем не потрескавшимися и не выщербленными от времени. Стелятся по черным и серым камням трубы, проложенные через заводские стены за пределы серого купола, подобные щупальцам огромного животного, застывшего мертвым изваянием навсегда. И кажется, что обхватывают трубы твердь снаружи, удерживая хищника на одном месте, в противном случае изваяние просто развалится, рассыплется в прах, в пыль, рассыплется, несмотря на кажущуюся спустя долгое время прочность.

Повсюду ржавчина, даже на черных и серых камнях. Ржавчина, кажется, стремится образоваться на твоем теле, ты готовишься ощутить ее горький соленый привкус во рту, стремящуюся проникнуть в каждую клетку твоего естества. Огромные рыжие пятна надежно заняли свои места на стенах и потолках заводских помещений и конструкций. Шипящие подобно кипящему на сковороде маслу звуки ее органично вплетены в механический грохот и гул просторных и высоких заводских стен. Некоей заражающей все живое ужасной скверной расползается ржа по все новым, свободным от нее участкам территории. Кажется она самым настоящим вирусом, от которого нет вакцины. Хуже того, кажется она неизбежностью, обязательным этапом в существовании бытия, даже такого как бездушная громадина из камня и металла. Своего рода, предсмертная агония его, и боль от ее наличия кажется просто невыносимой, дичайшей, переплюнувшей людские муки в тысячи раз, и человеческий разум просто не в состоянии представить себе всю степень этих страданий. Но лучше бы смерть оборвала подобные переживания.

Ведь под слоем ржавчины остается пока еще цельный прочный каркас, будто стремящийся к самосохранению и жаждущий оставаться нетронутым. Всего-то и надо только оттереть с него рыжий налет. Но пусть въедается он в тело заводских конструкций, будто в том их подлинное предназначение, будто ради ржавчины были построены они изначально, и теперь наступил тот момент, ради которого и существует эта рукотворная махина. В самом разгаре рабочие процессы, наблюдаемые тобой, и лишь бы не коснулась ржавчина твоего сознания. Но можешь не волноваться не коснется, и про себя ты знаешь, что можешь чувствовать себя полным успокоения.

И в своем успокоении ты ясно слышишь подлинный голос темно-черного ядра. Он напоминает нить накала в какой-то включенной лампе, раскаленную в мгновение ока и излучающую яркий электрический свет, от сияния которого светло как будто под солнцем и невозможно найти ни одного темного уголка. Голос темно-черного ядра раздается повсюду, исходит, кажется, от металла и стен, транслируется через камни и воздух, пропитанный горьким соленым привкусом ржавчины. Вполне вероятно, что даже она пытается донести до сознания этот мощный зов.

Темно-черное ядро не скрывается где-то посреди заводской территории, и не требует от тебя тратить время на его поиски, чтобы предстать перед ним лицом, как говорится, к лицу. Темно-черное ядро в эти мгновенья прямо перед тобой совсем крошечное и такое огромное в сравнении с тобой, спустя несколько уровней его владений. Заброшенный завод, зарастаемый все новыми пятнами и слоями ржавчины тело темно-черного ядра. Форма, окруженная серым, кучерявым, грозовым облаком, насквозь пронзаемая его электричеством изнутри. Электричества так много здесь, что оно практически не прерывается ни на мгновенье, по сути, электричеством пронизан весь воздух так, что ты сознание просто не замечает его визуально. Но оно может услышать его давящий гул если попытается максимально замедлить его и непременно определит его структуру бесчисленного количества мелких вибрирующих частиц.

Но что-то все равно есть внутри темно-черного ядра, самая настоящая Истина Истин, самая квинтэссенция, самая суть, ради которой ты, наконец, здесь, ради которой предстоит проделать еще один, но намного более короткий путь. Так хочет темно-черное ядро, готовое раскрыть перед тобой все свои тайны. Агония его, ржавчиной овладевающая его мощным телом, тебе вполне понятна и слегка бросает в дрожь от непрекращающихся звуков ее, надолго остающихся в памяти. И само собой тебе хочется докопаться до самой основы открытой тебе боли, той, что тебе предстояло оберегать от посторонних глаз и ушей в числе тех, кто стоял плечом к плечу перед страшным чужаком, желавшем познать то же, что теперь темно-черное ядро предлагает познать тебе. Эта больше чем просто жажда, это самая настоящая зависимость, овладевшая тобой после всего пройденного пути от самого начала трека. Как будто тебе предоставляется шанс перейти на другой уровень восприятия, стать кем-то или чем-то таким, о существовании которого тебе не доводилось прежде даже задумываться. Но именно в том, кажется, и заключен смысл того, что оберегалось тобой от сторонних глаз и ушей, желавших получить новые знания. Ибо только оно оставалось непознанным в привычном тебе мире, ставшем однажды серым и разгаданным, и жизненно важным было для чужаков добраться до последнего секрета бытия.

И понимаешь ты, что здесь, в стенах старого завода перед тобой откроются новые тайны, недостижимые для тебя из прошлого. Надо лишь овладеть последним ключом, который уже знаком тебе с того момента, когда темно-черное ядро привело тебя сюда в самый первый раз. Но стерлись все твои познания с окончанием трека, и так бывало все прочие разы, едва сознание возвращалось в реальный мир. Будет ли этот раз последним?

Густеет воздух, уплотняется с каждым новым твоим шагом вглубь заводских стен. Все яснее слышно его напряжение, становится воздух каким-то мощным, каким-то твердым, непривычным за все те минуты всего трека, что буквально промчались в твоей голове, насытив сознание яркими образами и впечатлениями. Настало время для окончания. И оно действительно сильное, сформированное в качестве итога, в качестве пояснения, от которого все застывает в предвкушении долгожданной важности. Напряженный сильный тон накрывает темно-черное ядро изнутри. Грубый и прочный, кажется он воплощением самой силы, которая и должна появиться сейчас, когда остается сделать еще пару шагов на пути к финальной точке.

И вот где-то в самом сердце старого завода, внезапно пробуждается ветер. Резкие порывы его воют где-то в вышине под самым серым куполом и еще дальше, в вечной бездне, лаская темно-черное ядро снаружи. И кажется, что ветру просто неоткуда взяться здесь, что он лишний здесь, что не должно его здесь быть. Но вот он есть, и он неотъемлемая часть темно-черного ядра, даже больше того, это подлинный голос его. Тот, который и должен прозвучать в самом конце для полного объяснения. Все равно, что подробное изложение событий преступления из уст сыщика перед собравшимися членами семьи в конце захватывающего детектива. Заставляет ветер заводские стены и конструкции гудеть в унисон ему.

И в какой-то момент к твердому прочному фону добавляется еще один, звучащий с первым однородно и еще таинственно и как-то приятно и по-легкому мрачно. Это значит, что конечная точка здесь и сейчас. И вот ты стоишь под бесконечностью неба, затянутого черными облаками. Не наглухо, конечно, но их достаточно много, чтобы не было видно ни одной звезды. А может быть, звезд там вообще нет, и даже чистый небосвод останется такой же черной и мертвой пеленой.

Прямо перед тобой длинная каменная лестница, уходящая вверх, сливающаяся с чернотой облаков, кажущаяся если не бесконечно, то достаточно длинной, просто длиннющей, которую никому в целом свете никогда не осилить. Рядом с лестницей навечно застыло такое же каменное изваяние. Человеческая фигура, с головы и до ног обернутая материей установлена прямо на все тех же черных и серых камнях, будто вросла в них ногами, лишенная какого-либо постамента. Одного с тобой роста, не выше и не ниже тебя, подобная даже не обработанному куску камня, но обычному человеку, замершему у подножия лестницы вверх.

Ты отчетливо слышишь шарканье ног, и будто видишь себя в неспешном своем движении по крутым высоким ступеням, уходящим в черную бездну под облаками, и вой ветра становится все сильнее и напористее. Нельзя оглядываться назад, чтобы не обнаружить фигуру из камня, что глядит тебе вслед. Нельзя оглядываться назад, чтобы почувствовать как легко и одновременно тяжело тебе от внезапного понимания каких-то новых ощущений, от каких-то новых эмоций и переживаний, как будто тебя нисколько не касающихся, утративших для тебя всякий интерес и важность. Ты понимаешь, что не доставляет тебе труда делать все новые шаги, подниматься с одной ступени на другую вверх. Ты понимаешь, что тебе как-то все равно, что каждый твой шаг вверх совсем несущественен, и оттого ты просто не можешь остановить свой подъем. Все дальше и дальше ты под аккомпанемент ветра. Пока совсем не исчезаешь во тьме облаков

тишина

Храм конденсации (25мин. 10сек.)

Бурлит вода. Оседает на стеклянных стенах тонкой пленкой, стекает по гладкой поверхности крупными каплями, образуется на таком же стеклянном полу, капает со стеклянного потолка. Безэмоциональный сухой фон хрупкого просторного помещения заменяет собой, кажется, воздух, легко вдыхается полной грудью, распространяется прямо из физического Его тела, что полностью Его устраивает. Уже довольно долгое время Он пребывает здесь, уже довольно долгое время Он пребывает в состоянии внутреннего удовлетворения. И хоть отсутствуют в помещении входные двери, это совсем не тюрьма, и все зависит лишь от Его желания выйти. Все есть у Него в эти мгновения, все в Его руках. Полностью. Абсолютно. Целиком. ВСЁ в Его руках сейчас.

Странно, лишь сейчас, будто наглухо взаперти стеклянного помещения, разбавленного водяными парами, со всей ясностью ума чувствуется осознание полной защищенности. Но больше того, эта защищенность кажется Ему не то, чтобы необходимой. Нет, эта защищенность представляется Ему (даже вызывает соответствующее интуитивное чувство) какой-то недосягаемой до Него. Будто содержит в себе она только противоположные свойства, будто способна только навредить, даже погубить раз и навсегда, но настолько далека от Него в эти мгновенья, что можно о ней практически не задумываться. Будто защищенность Его настолько обыденность, что находится прямо в Его генах с рождения. И именно безэмоциональным фоном окружает защищенность Его со всех сторон так, что стеклянное помещение просто физически лишено возможности разрушения. Нет, внутри него Он может чувствовать себя полностью недоступным.

Снаружи же Его стеклянного убежища жуткий холод. Как знаком он Ему, как хотелось Ему не столько укрыться от холода как можно дальше, как можно надежнее, сколько просто наказать холод за одно лишь его существование. Наказать с невиданной людскому воображению жестокостью, чтобы раз и навсегда покончить с ним, ни на миг не сомневаясь в своих намерениях.

И в какой-то момент все изменилось. В какой-то момент Он оказался внутри своего убежища с выходом лишь по собственному желанию. Когда же это произошло? Можно сказать, не сразу, но уверенно и логично. И холод, так Ему ненавистный, никуда не делся, не испугался Его желания разделаться с ним, не утратил своей силы. И даже наоборот, холод будто усилился в ответ на Его недовольство. И будто он стал единственным, что заставляло Его чувствовать и обращать на себя внимание, будто больше ничего не могло быть в окружающем Его мироздании, кажется вдруг ставшим состоять из холода как всего из одного вещества. Все потому, что само бытие стремилось к холоду с самого своего начала, и Он вдруг понял это и ощутил настолько остро, как не бывает и, кажется, не может быть.

Впервые увидев смерть, он был страшно потрясен. Но больше от горя окружающих его людей, от слез скорби, как от каких-то неудачных заклинаний вновь наполнить бездыханное и изуродованное патологоанатомом тело жизненными силами, чтобы больше никогда не отпускать его из этого мира вопреки всем физическим законам. Какими же жалкими и убогими вдруг, в одну секунду, стали все те, кого Он знал, пролившие свои слезы, поддавшиеся вполне естественным и нормальным эмоциям. Просто так устроено в этом мире, такая физиология, образованная изначально. И кто-то может спокойно переживать печаль и скорбь, как Он сам спустя несколько последующих наблюдений смертей, как будто Его они совершенно не касались, несмотря на прежнюю значимость в Его жизни умерших людей, а кто-то просто не может остановиться, просто захлебываясь слезами. Мысли о Его собственном уходе из этого мира посещали Его много раз спустя последнюю смерть близкого Ему человека. И на тот момент стеклянное убежище уже существовало, принявшее Его. Оно принимало Его всякий раз в моменты прощания Его с умершими друзьями, родными, и близкими.

Холод снаружи стеклянных стен тогда казался Ему просто нестерпимым. Под его воздействием Он все четче понимал свои собственные убожество и ничтожность. Мысли о них надежно поселились в Его сознании, и по прошествии времени и новых смертей они только росли, обретая вес. В какой-то степени Он даже рад им, в какой-то степени его злорадство оправдано. Это ведь повод, вполне обоснованная претензия в адрес если не самого бытия, то в адрес его создателя.

Но в какой-то степени Его злорадство имеет силу беспомощности перед неизбежностью и суровостью существующего порядка мироздания. Его беспомощность явилась источником того страха, что осмыслил Он, снова и снова обращаясь к чужим слезам скорби от утраты близкого и любимого человека. Уже тогда он понимал про себя, что что-то было хотя и естественным, но каким-то неправильным. Иными словами Он испытал страх. Но тогда этот страх был Им не понят. Да, Он чувствовал нечто плохое, однако вряд ли мог объяснить, что было не так. Может быть, в силу Его юного возраста, а возможно, от того, что тема смерти вообще не должна была касаться Его тогда. И уже тогда, стеклянное убежище проявило себя, ненадолго и можно сказать, неразборчиво. Но вполне эффективно, не позволив Ему плакать как всем остальным, кто был с Ним тогда. Повторимся лишь, что Он понимал эту неприятную для него неразбериху.

И вот Он в своем стеклянном убежище, которое в очередной раз окружило Его и больше никуда не исчезало. И знакомый Ему холод плотным кольцом окружил стеклянные стены конденсированного изнутри помещения, дав понять, что дорога наружу Ему закрыта до конца Его дней. До самой Его смерти, не спешившей за Ним с целью завершить Его существование в привычном Ему мире. Страх, как известно, порождает ненависть. Конечное осознание Им Его же собственного страха и породило то стремление нанести сокрушительный и смертельный удар по ненавистному Ему холоду, и жажда Его покончить с убогостью и ничтожностью, в том числе, Его самого (что уж говорить о других, на самом деле слабых и просто мелких, и пусть не стоит так говорить о тех, кто был дорог тебе при жизни, кто искренне желал тебе только благ, счастья, быть понятым, кто бескорыстно подставлял свое плечо, кто служил опорой и поддержкой на протяжении многих лет) проявлялась в Нем практически в каждом Его движении, в каждом Его слове, в каждой Его идее. Он ненавидел бытие, даже пребывая в своем убежище. С каждой новой смертью Он ненавидел бытие все откровеннее, все безжалостнее. Все оттого, что смерть приобрела для Него некое особое значение, и даже такое благо жизни как любовь, как нежность и ласка, как естество света и окрыляющей и уносящей вверх, к самому теплому солнцу легкости, отошло куда-то на второй план, уступило свое место холодной реальности.

Оставаясь в своем убежище, наблюдая воду на стекле изнутри его, вдыхая ее всем своим естеством, чувствуя ее соленый привкус во рту Он, кажется, отрекся от всех радостей наблюдаемого Им мироздания. Лишь одно имеет для Него значение сидя в кресле наблюдать за проходящим снаружи стеклянного помещения ходом времени бытия. Он обрел свой дом, против которого бытие не имело ничего против, предложив лишь уединение, которого так Ему не хватало. И вот уже довольно долгое время не вылезает Он из своего кресла, чтобы элементарно размять своих костей. Довольно долгое время Он не чувствует потребностей ни в еде, ни в пище, не чувствует даже голода. Будто высох Он, затвердел, стал частью своего убежища. Но дыхание Его ровное, взгляд острый и пронзительный, охватывающий все вокруг, будто видящий даже то, что прямо за спиной. Недвижим Он в кресле, смотрит только перед собой, стараясь совсем не шевелиться. Таково Его уединение, которого Он так хотел, чтобы не быть разрушенным своей ненавистью к холоду, к мироздании, допустившему холод на свою территорию.

Это как бессмертие, при котором всё проходяще, всё мимолетно и быстротечно, ни на миг не задерживаясь, но в то же время тянущееся невыносимой от своей густоты однородной массой. Как же предсказуема она, будто образованная в Его голове, будто образованная по Его воле, по воле своего творца. Но нет, Его воля соленый внутри стеклянного помещения конденсат. Все от перепада температур: снаружи жуткий холод, внутри тепло, даже жар, и иногда возникает желание слегка остудить просторное стеклянное помещение, впустить холод внутрь стеклянных стен, чтобы сделать живительный глоток свежего воздуха. Источник тепла в Его убежище всего один то, что внутри Него, то, что всегда оставалось и до сих пор остается живым, несмотря на Его стремление оставаться в мертвой неподвижности, оставаться в состоянии некоего бессмертия, при котором остается лишь наблюдать за проходящим и мимолетным.

Чье-то рождение, чьи-то чувства, чья-то смерть. Снова и снова, по какому-то шаблону, который давно уже Им разгадан. Все такое незначительное на самом деле, но незначительное настолько, что хочется пропустить это мимо внимания просто против собственной воли. И потом все, что можно сделать сожалеть и тоскливо горевать о собственном бессилии, проклиная собственное сердце за то, что не может сдержаться оно и пропустить сухо насквозь. Эта боль всегда, и как бы тщательно не скрывалась она, и каким бы сильным не оставалось сознание, боль сильнее. Все из чувства собственного страха, и не бывает тех, кому этот страх неведом. Потому что он в генах, в крови, немалая часть физиологии. И хорошо, если его итог слезы. Но кто-то где-то торжествует, превращая смерть в веселье, в целый праздник, отмечая конец мучениям. Это такой же страх, принявший особую форму безысходности и неизбежности, и только совсем безмозглые не боятся, ну еще роботы.

Он тоже боялся и боится до сих пор, наблюдая чьи-то смерти, наблюдая слезы скорби и тоски. Настолько убогим и ничтожным кажется Ему физическое существование, извращенное столь хитрым образом. Холодный, почти что мертвый, механический взгляд Его, какая-то безжизненная маска вместо лица, неспособная на выражение хоть чего-то похожего на чувства, но все тот же страх перед неизбежностью. И каким бы отстраненным Он не казался, страх и ненависть по отношению к окружающему Его бытию вполне искренни, и они занимают большую часть Его восприятия и сознания. В какой-то степени Он даже злорадствует, хладнокровно наблюдая очередную трагедию расставания кого-то с родными и близкими навсегда. С каким-то еще большим злорадством наблюдает Он новое рождение, за которым следует очередная шаблонность эмоций и чувств.

Но вполне возможно, что Его стеклянное убежище, покрытое водяной пленкой изнутри, есть такой же шаблон. Вполне возможно, что и Он сам пребывает в шаблонном состоянии, предусмотренном для таких как Он, внезапно (или постепенно) осознавших всю эту убогость и ничтожность физического бытия. И не могут они ничего сделать с тем, что в глубине их, и оставляют они для себя последнюю возможность справиться с неполноценностью мироздания с помощью кресла и кажущегося безжизненным и стеклянным взгляда в сырых, с соленым привкусом, глазах.

Кто-то сторонний периодически появляется в Его убежище, с легкостью проходит сквозь стеклянные стены, стоит за Его спиной, что-то говорит Ему, пытается взять за руку, пытается говорить с Ним. Но только безэмоциональный фон стеклянного помещения и живущая в нем вода имеют смысл, существуют здесь и сейчас, заменяя собой реальность бытия, заполняя Его всего с головы и до ног. Оттого все вокруг подобно призракам, каким-то нескончаемым видениям, сменяющим одно другое. Оттого стеклянное помещение и соленая на вкус вода продолжаются до бесконечности, в то время как все остальное имеет строгие временные рамки, и кому как не Ему чувствовать их со всей Его остротой, со всеми их ограничениями, со всем их холодом, от которого нет спасения, но который можно так легко ненавидеть?

тишина

Свет (30мин. 00сек.)

Дом стоит где-то среди густых зарослей высоченных сорняков, стебли которых укрепились до толщины древесных стволов. Репейник, крапива, сухой бурьян, хрустящий под ногами, крошащийся в труху при каждом шаге. И все же можно с легкостью разглядеть протоптанную тропу, заросшую травой, по которой скользит луч карманного фонаря. Густая темная ночь, притихшая донельзя, едва нарушаемая комариным писком. Все дальше и глубже от внешнего мира, в самые дебри, откуда, кажется, нет возврата, и никакой фонарик просто не сможет обнаружить прежнюю тропу, которая буквально тает за спиной. Из тишины постепенно доносится жуткий низкий фон, затягивая сознание в формат моно, обозначая приближение к таящемуся в бурьяне дому, и тело само собой покрывается гусиной кожей, отчего возникает чувство физического бессилия и обреченности от невозможности повернуть назад. Будто жертва, пойманная охотником, от которого никуда уже не уйти, и остается только безвольно подчиниться печальной участи. Низкий фон дома будто гипнотизирует и жестоко обманывает сознание, убежденное в своей собственной воле и уверенное в том, что стремление оказаться в этом доме все еще вызвано интересом, который пропадет через пару минут.

Это обычный дом, с деревянными стенами и крышей, привычный для сельской местности или для частного сектора в городских джунглях со множеством каменных высоток, есть даже печная труба, сложенная из кирпича. Прячется дом в бурьяне не просто так. Давным-давно заброшен он, выбиты все окна, деревянные стены прогнили в нескольких местах, крыша частично провалилась, печная труба почти рассыпалась. Внутри обязательно будет жуткая картина опустошения с отсутствующими полами и разбитыми стенами, а все пространство, в густоте ночи и слабым лучом фонарика, будет казаться жутким, навевающим самые кошмарные образы и ощущения, связанные со смертью. Даже запах затхлости и плесени никуда не делся, царящий внутри гниющей деревянной коробки, оставленной хозяевами (какими-нибудь дедом и бабкой, давно закопанными в землю) на медленную мучительную погибель.

Но то всего лишь кажущееся очевидным ожидание неприятной пустоты. В противном случае не было бы никакого жуткого низкого фона, исходящего от того, в чьей цепкой хватке оказывается внезапно сознание, будто ищущее и нашедшее приключений. И в разбитых окнах дома горит свет. И именно он и есть этот охотник, этот хищник, поймавший свою жертву на расправу. Желтый, кажущийся по-домашнему приятным и привычно дружелюбным, тем не менее, интуитивно отталкивает, но обезоруживает он, и становится лишь страшнее. Просто подтягивает свет к себе, просто тащит, физически становясь какой-то веревкой вокруг тела, противиться которой не получается. Лишь велит он идти к нему навстречу, и ноги сами несут тело вперед. И все сильнее тяжелый жуткий фон, исходящий из разваливающегося и гниющего дома, наполненного прежним электрическим светом, когда-то помогавшим полуслепым старикам не спотыкаться впотьмах по вечерам.

Все прежнее окружение звучит в моно, будто направленное лишь навстречу одному пойманному в ловушку сознанию. Просто так легче расслышать новые звуки, целые голоса, доносящиеся прямо из глубины желтого враждебного света, становящиеся все яснее по мере приближения к дому. То оживленное общение нескольких участников на незнакомом прежде языке, сопровождающееся противными и до неподдельного ужаса раздражающими слух смешками, хихиканьями, восклицаниями, намешанными в самую настоящую какофонию, от которой тело пробирает дрожь и сердце готово просто выпрыгнуть из груди, бьющееся сильно и часто. Леденящие кровь восторг, подленькие хихиканья, откровенный хохот въедаются в мозг подобно вирусу, заставляющему трепетать все сознание и тело в страхе и пытаться вырваться из-под гипнотического воздействия этого жуткого света. И пока что вся их мешанина пронзает сознание в одной конкретной точке, но постепенно все больше захватывает панораму звучания, распространяясь по всему сознанию против его воли. Постепенно жуткий и враждебный свет заполняет сознание, заполняет все тело, пока не пронзает его целиком, чтобы пролиться из него, растворив плоть и рассудок.

И вот открывает свет нутро этого страшного дома. Начинает играть мелодия, своим звуком очень сильно похожая в своем звучании на медленно растягиваемые и сжимаемые меха какой-то гармони. Продолжаются ноты то вниз, то вверх с момента перемещения сознания из отвратительного и опасного для жизни желтого света, заполненного жуткой на слух оживленной беседой, в какую-то похожую, на в то же время альтернативную реальность. Гаснет желтый свет, стихают неприятные голоса, оставляя сознание прямо перед домом под звучание подобного привычной гармони синтезатора все в том же моно формате. Все вокруг черно-белое, пронизанное черными и белыми пятнами и полосками как в старой кинопленке. Можно даже услышать этот характерный фон ретро, окружающий сознание и придающий черно-белому бытию жизни. Звучание синтезатора, окруженного ретро эффектами, придает ощущение чего-то очень близкого, что было когда-то утеряно, что требовало немедленного обнаружения и восстановления прежней неотъемлемости. Что-то родное и в то же время отталкивающее и пугающее, к чему сознание подготовлено с рождения.

И вот оно, то самое воплощение дом в окружении трещащей на старой пленке чернобелятины. Ожидаемое, но, по-прежнему, пугающее. Нет никакого жуткого низкого фона, заставляющего сердце биться в трепете, а тело покрывается мурашками и дрожит, как было в начале трека с хрустящей под ногами сухой травой. Играет лишь один синтезатор. Но ощущения, вызываемые им, не подпускают сознание к дому ближе, не позволяют войти внутрь его. Как будто то, что внутри деревянных стен может погубить сознание навсегда. Или же (и скорее всего) вернуть туда, откуда выбралось оно, будто сбежавшее без намерения возвратиться, но остающееся принадлежащим этой силе. Стремление оказаться внутри дома и отталкивающее неприятие к нему уравновешивают друг друга в эти мгновения.

Однако, воображение, кажущееся при этом четкими воспоминаниями, само собой рисует образы людей, которые всегда были родными и близкими, которые любили и желали только благ. Но на самом деле то были жуткие создания, порожденные самим Злом с бесконечно извращенной фантазией, а потому природное физическое уродство их, лишенных чего-то человеческого, не имеет пределов отвращения. Они там, в доме, буквально кишат несметными роями, являясь источником ретранслируемой синтезатором мелодии. И кажется, что дом не имеет для них границ. Кажется, что дом и есть Преисподняя, снаружи заключенная в деревянные стены. Но большее зло, кажется, окружает дом, лишенное элементарной цветовой гаммы и восприятия времени, пораженное черными и белыми пятнами и полосками, дрожащее на древней пленке, грозящей вот-вот разложиться в прах.

И снова в доме горит желтый свет, холодный и враждебный, пугающий и отвратительный. Но можно лишь почувствовать его сейчас, каждая частица которого исходит из черных окон, кажущихся мертвыми глазницами некоего существа, что впитало Преисподнюю и Зло внутрь себя. Свет Преисподней постоянен, не прерывается ни на мгновенье, призывая лишь того, кто в данную секунду чувствует его со всей его полнотой и могуществом. Можно так сказать, что этот свет индивидуален, сияет для одного конкретного наблюдателя его, которому по силам перенести его. И, наверное, та мелодия, передаваемая из глубин дома голосом именно такого слегка режущего и едва пронзительного синтезатора, сознанию удобнее всего и воспринимается на слух легко, даже как-то мягко и гладко. И хочется, чтобы можно было воспроизвести ее в ответ, передать мощным сигналом внутрь дома, пропеть собственным ртом для передачи встречного исходящему из него сигнала. Именно поэтому тебе хотелось оказаться в густоте ночи перед домом, умирающим в бурьяне. Именно поэтому дом звал тебя, не раз и не два являлся к тебе во сне, и все-таки нашел возможность добраться до тебя и передать свое послание.

Тебе можно было бояться его и ненавидеть за то, каким дом предстал перед тобой, за его свет, который никуда не делся спустя много лет после оставления дома его хозяевами, которые были тебе хорошо знакомы. И спустя много лет к тебе пришло понимание их неприятия и антипатии. Но никуда не делась и частица этого света, хранившаяся в сознании, благодаря которой эта связь с тем, что скрывалась внутри дома с самого начала его существования, с момента твоего посещения дома в самый первый раз. И теперь связь позволила ему напомнить о себе, позволила зазвучать в твоей голове этой мелодии, от которой тебе так приятно, и которую так хочется повторить собственным голосом. И именно эта частица представила тебе черно-белое бытие вокруг дома, лишила красок и оттенков прежний знакомый тебе мир, представив его тебе таким, каков он есть на самом деле, за пределами дома. Впрочем, желтый и негаснущий свет, пронизанной какими-то нездоровыми истерическими смешками, сделал это уже давно. И такое чувство, что раздавались за твоей спиной, поглощаемые светом специально для тебя, для того, чтобы довелось тебе услышать и испытать их подлинными и неискаженными привычным тебе восприятием бытия.

И все больше и незаметнее ты проникаешься звучащему синтезатору, доносящемуся из-под стен дома. Все сильнее он завораживает с каждой нотой одиночной и двойной твое сознание, все дальше уводит он тебя от восприятия пестрой цветовой гаммы знакомого тебе прежде мира, приближая сознание к дому, но оставляя, в то же время, тебя на одном месте, не подпуская к дому ни на шаг. Пройдя через его свет, и оказавшись внутри деревянных стен, ты пребываешь в состоянии беспомощной жертвы, желающей вырваться из-под воздействия этой страшной силы, что недавно подтащила тебя к себе, а теперь выплюнула, но все еще не отпускает, требуя от тебя попыток сопротивляться. И чем больше твое стремление высвободиться под воздействием мелодии, тем сильнее хватка ее.

Это здравый смысл, убаюканный светом в доме, противится твоему сердцу, в мгновение ока пробудившийся под тонкие и острые звуки синтезатора, пробудившийся под голосами, доносящимися из дома. Будто ожили они спустя давность лет, на самом деле выбравшись откуда-то снизу, не до конца задавленные прочими воспоминаниями.

Много чего пробуждается и оживает в этот миг в сознании. И на смену первичному страху приходит нечто иное, куда более сильное в сравнении с ним. Дом не пускает внутрь, желая как можно больше твоего сопротивления его же силе, его свету, исходящему едва ли не из-под земли, на самом деле, открывшемуся в твоей собственной голове. И на самом деле это так. Кажется дом некоей конечной точкой губительной для тебя, но вместе с тем единственной спасительной после пройденного пути в густоте ночи в самые заросли сухого бурьяна, издающего жуткие звуки из разбитых напрочь окон. И хоть кажется она в шаговой доступности, окруженная в какой-то момент ставшей враждебной по отношению к тебе реальностью, вроде красочной и яркой, а на деле черно-белой дешевкой, требующий оставаться холодным рассудок твердит, что не должно быть тебя здесь. Желтый свет обман, за которым куда более печальные последствия. На входе в дом тебе не достигнуть этой конечной точки, ты, скорее, вернешься в самое начало своего пути. Холодный рассудок предупреждает о цикличности, спрятанной в доме, о цикличности света, заключенной в нем, о том, что конечной точки не может быть по определению, и ты снова вернешься сюда: в густоту ночи и сухие заросли по велению света, часть которого сохранилась в тебе с рождения.

Но там та сила, которую ты помнишь много лет. Разве не прекрасна она? Разве не чудесна она в своем смысле? Разве не хочется тебе испытать ее снова во всей ее полноте? Раве не ласков к тебе электрический желтый свет?

И в том главное предостережение непрерывной мелодии, в том главное предостережение, исходящее из стен дома. И не отпустит его свет тебя пока велико желание войти внутрь него. Ибо не примет дом тебя вновь. Там, внутри желтого света весь Страх и Ужас, все, что помнишь ты до мельчайших подробностей, и они и есть то, что противится твоей воле пройти через защиту, оградившую дом от тебя. Просто потому, что нет в тебе готовности испытать их снова, последствия которых известны тебе лучше кого бы то ни было. И ты знаешь, что так оно обстоит на самом деле. И все, что можешь ты, все должное от тебя помнить лишь радость, хранимую тобой в качестве электрического желтого света. Помнить, несмотря на черно-белое мироздание вокруг дома. И только она продолжит твой путь в то время, как все остальное в твоих воспоминаниях лишь обозначит новое прежнее начало.

Ибо ошибки ничему не учат, на самом деле. И только будут отдалять конечную точку проходимого пути, будут возвращать в начало его снова и снова.

И в том и заключается подлинная радость хранимого внутри электрического света как невозможности возврата в начало. И потому и невозможен Абсолют (темный), отринувший свет, ведущий лишь в глубокую бездну. И потому не допустит он своего рождения, от которого не спастись. Всегда найдет он способ собственного недопущения, даже если черно-белое бытие кажется бесконечным и гнетущим, а густота ночи будет заставлять цепенеть жилы в трепетном страхе. Ибо стремление к нему состоит из боли, из страха и ужаса, из ошибок, из сомнений.

Ибо стремление к нему состоит из приятной ностальгии, пробившейся сквозь черно-белые воспоминания, нарушаемые черными и белыми пятнами и полосками дрожащей кинопленки, циклично звучащей в формате моно где-то глубоко в мозгу.

тишина

Абсолют светлый

Ее жизнь (24мин. 42сек.)

Фон большого пространства. Замерло время, замерло все в ожидании. Все равно, что чистый белый холст, подготовленный к шедевральному творению художника. Все равно, что девственное пространство, на котором вот-вот появится нечто величественное и неповторимое на протяжении последующего времени никем из каждого из тех, кто попытается так и сделать. Приятный гул мягкого рассеянного в ожидающем пространстве света. Подобный момент больше не повторится, а потому полон он чем-то большим, просто огромным, от чего захватывает дух, чем-то, что накатывает на тебя фантастически огромной волной, чтобы накрыть тебя с головой, накрыть так, чтобы целой жизни не хватило на возможность выбраться на поверхность и сделать глоток воздуха. Невозможность (даже теоретическую) испытать нечто хотя бы отдаленно подобное, невозможность пройти через всю полноту ощущений, которые здесь и сейчас, как невозможность войти в одну и ту же реку дважды, ты испытываешь со всей остротой, на которую способны твои чувства. Именно эта неспособность и наполняет большое пространство, насыщает мягкость рассеянного света. Именно эта неспособность и есть ожидание того, что уже происходит, того, что еще должно произойти. Именно эта неспособность и есть то девственное пространство, этот белоснежный холст перед художником и творцом, намеревающимся сотворить Шедевр Шедевров.

И в этом застывшем большом пространстве чистом и открытом есть лишь она. Она появляется чудесной вспышкой, разбрасывая вокруг себя голоса и пение птиц, разбрасывая вокруг себя ароматный запахи цветов, теплый солнечный свет. Она будто открывается целым красочным миром, идиллией на выходе через некий звуковой портал из мягких тонких струн арфы, разлившихся повсюду, даже из воздуха. Эффект просто незабываемый. Она и есть этот мир, за пределами которого большое, но твердо ограниченное пространство. И вот оно в одно мгновенье заполнено какой-то волшебной страной, где чистое лазурное небо, сочные зеленые луга с пестрыми шапками цветов, золотые на солнце бескрайние поля, насыщенные голубизной реки. И повсюду Ее свет, достигающий, кажется, бесконечности, источником которого является Она, которая прямо в центре этого, прямо-таки, идеального мироздания.

В молочно белом, каком-то нежно белоснежном для глаз подвенечном наряде до самой земли, застыла Она на одном месте недвижимо. Лишь руки ее прижаты к груди. Совсем маленькая, совсем хрупкая, совсем еще ребенок, совсем еще девочка открытая и невероятно ранимая от одного только лишь косого взгляда. Настолько трепетная, что можно было бы ощутить всю Ее девичью дрожь, окажись Она на ладони. И вроде бы это совсем не юная девушка, но взрослая женщина, совсем при этом не утратившая своего природного очарования, захватившего тебя однажды. И вроде бы этот момент ей уже знаком, и это для тебя все впервые и неповторимо, о чем было сказано выше. Но замерло даже Ее сердце; замерло, но пребывает в состоянии особого трепета, заставившее Ее почувствовать этот трепет, и выражение блаженства озаряет лицо невесты своим, отличным от солнечного, но куда более нежным светом.

Все поет в ней, и ты отлично слышишь этот переливчатый звон на фоне нескольких приятных тонов, лишенных басовой глубины. Подобны они некоей полупрозрачной дымке, окружившей невесту с ног до головы, и ты отлично понимаешь, что такого не было с Ней прежде. А если и было, то начисто стерлось из Ее памяти, и Она готова слушать и излучать эти ноты бесконечно долго и непрерывно. И не только сердце невесты замерло в упоении, остановилось даже ее дыхание из страха хотя бы приостановить льющуюся из каждой частицы Ее тела музыку. Музыку, обращенную к тебе. И в этот невероятный чудесный момент ты чувствуешь желание Ее оказаться в твоих руках, чтобы уловить остановившееся на мгновение время, благодаря чему ты имеешь возможность оказаться в какой-то параллельной Вселенной, в самом настоящем Раю. В таком Раю, каким он есть на самом деле, крайне неполноценном в своем описании в книжках, но вот открывшемся со всей своей полнотой. И Она как портал, ведущий в этот мир, как ретранслятор его, как воплощение того фантастически прекрасного бытия, что непременно ожидает тебя после физической смерти.

И когда оказывается Она в твоих руках, так и происходит, и чувство времени просто исчезает, и Ее приятная дрожь передается тебе. Образ Ее в обычной рубашке и широкой юбке (когда ты увидел ее в первый раз, когда Она просто как-то ожила от одного только наличия тебя, обратившегося к Ней с намерением просто пожелать доброго утра в самый первый раз, когда ты услышал из уст кого-то из Ее окружения не требование, но просьбу сберечь нашу , когда Она искренне волновалась от того, что ты не позавтракал), сам собой возникает, казалось бы, из ниоткуда. Ты чувствуешь, что ничего не помнишь об этом, настолько он ярок и полон силы.

И вот Она, в белоснежном подвенечном платье, мягко обнимает тебя своими плавными руками, безмолвно прижимается к тебе все с тем же наслаждением на освещенном изнутри приятном личике. И вновь ты вспоминаешь, как расправляла Она руки в стороны под тобой, как закрывала ясные свои глаза в упоении, всем своим естеством отдаваясь твоим ласкам, тянулась к тебе, старалась передать тебе во владение каждую клеточку себя. Млела и таяла Она, едва ваши губы соприкасались друг с другом, горели румянцем Ее гладкие щеки. И желая быть во владении тебя, Она владела тобой. И в тот момент ты видел Ее подлинную, совершенно открытую для одного лишь тебя, тогда ты мог испытать теперешний насыщенный красками Рай, который представлял тебе все свои красоты. Да, ты уже видел его, но будто так же начисто забыл, чувствуя его совсем рядом, только копящего свою природную силу до этого момента.

Совсем невесомая Она сейчас, вновь взятая тобой в руки, стремящаяся удержаться за тебя как можно крепче, но не вложившая в хватку своих рук ничуть силы. Несмотря на свой сорокалетний возраст Она все еще юная нежная девочка. Девочка внутри нее, ты чувствуешь ее сейчас, заключив в свои объятья, ты чувствовал девочку внутри Нее с того момента как впервые увидел Ее, когда впервые обратился к ней, когда впервые услышал Ее голос неровный и дрожащий.

Прежде скромный и мало уверенный в себе, рядом с ней ты стал другим как-то вдруг, будто всегда знал Ее, будто привык чувствовать себя рядом с Ней вполне естественно, без сомнений сказать или сделать что-то не так, что всегда сдерживало твою решительность. Она понравилась тебе не тому, кого ты мог видеть в зеркале по утрам, но тому, кто сейчас оказался в живописной идиллии Рая, тому, кто смог почувствовать его в Ней. И вот он, кажется, хотел бы стать Ей из-за Ее возможности открывать этот чудесный мир. Она сразу все поняла, сразу испытала твой трепет перед Ней, твою открытость, твою честность, которую хотела видеть в тебе. Ты не смог бы обидеть Ее, не смог бы ей солгать, и ты знал об этом, и ваше общение строилось лишь на открытости и человечности, к которым Она привыкла с детства. И когда ты впервые прикоснулся к ней, ты сразу почувствовал готовность и легкое смятение, охватившие Ее. Будто Она ждала этого момента, но должна была усомниться в правильности того, что позволила тебе сделать с Ней. Но в какой-то степени Она осознала ваше некое родство друг с другом, которого Она хотела, и которого не получила прежде, повинуясь лишь той, кого видела по утрам в зеркале в собственной ванной.

Но даже рядом с тобой Она испытывала сомнение. Просто потому, что это в Ее крови, это природная часть Ее, от чего Ей никуда не деться. И в подвенечном платье, заключенная в твои объятья, заключившая в свои объятья тебя самого, Она хочет быть тобой.

И вы оба сливаетесь друг с другом, обласканные мягким солнечным светом идиллии, приобретая друг от друга то, что хотели бы открыть для себя. И этот момент единственная возможность испытать это в полной мере. И Она чувствует всего тебя внутреннего, чего ей не удалось ощутить в прошлый раз. И Она благодарна тебе за эту возможность, которой у тебя больше не будет, и ты осознаешь это интуитивно, инстинктивно, со всей ясностью окрыленного открывшемся перед тобой мирозданием сознания. Дальше, если (если) тебе придеться вновь оказаться перед брачным алтарем, на месте тебя будет только привычная для тебя плоть. И ты боишься этого. И Она знает и чувствует твой страх, став тобой, проникнув в самую глубину тебя. И Ее благодарность тебе за этот Рай вокруг в этот миг внушает тебе уверенность. Она просит, чтобы ты не отпускал Ее. Ты не раз слышал подобные слова из Ее уст, но вот сейчас ты понимаешь их подлинное значение. Ты видишь блеск Ее глаз, взгляд которых тебя просто завораживал. Слезы наполняют Ее глаза, но то слезы счастья, особого, отличного от простых определений его, недоступных обыденному людскому естеству. Она не плакала при тебе раньше, и ты бы не хотел видеть Ее слез, хотя, конечно, они бы тебя удовлетворили как слезы слабого беззащитного существа, нуждающегося в твоей опеке, в твоей ласке. Но ты и без них окружил Ее своей любовью, своей открытостью, своими опекой и лаской, своей заботой о Ней.

Ах, как же хорошо Ей сейчас, просто нежащейся в лучах теплого солнца, созданного тобой же! Ах, как легко Ей в твоих объятьях! Все оттого, что этот Рай принадлежит вам обоим: тебе, сотворившему Рай для Нее, и Ей, принявшей твой дар и благодарной тебе за Ее окрыленность, за Ее трепет, о котором ни одна женщина не должна забывать. Ибо этот трепет присущ только женскому естеству. И это он заставляет Ее сейчас чувствовать эту окрыленность, ради которой Она должна просто быть. Не просто быть, но быть собой, быть той, какую Она чувствовала в себе с рождения, желавшую любить и быть любимой, цвести, быть просто нужной, чувствовать свою природную значимость. Это ты облачил Ее в подвенечное платье, но не заставил, не принудил ни кнутом, ни пряником.

Ты бережно прижимаешь невесту к себе, проводишь рукой по густым локонам Ее волос, как ты умеешь это делать, и не раз Она признавалась тебе в легкости твоих рук, и всякое прикосновение отдается тебе обратно вместе с приятной Ее дрожью. Ты глядишь Ей в ясные от слез счастья глаза, целуешь в губы, чувствуя, что эти ощущения раз и навсегда их подлинность и неповторимость уникальны, полностью искренни. В этот миг нет никаких сомнений ни у кого из вас обоих. Этот миг принадлежит только лишь двоим тебе и Ей, испытавшим себя более чем естественными и живыми, сложившимися во что-то большее, чем вы оба можете или хотите себе представить. И это хоть и Ее миг, Ее день и час, ты сделал это, никто кроме одного тебя. Она лишь приняла его, пусть и сомневавшаяся, наученная горьким опытом прошлых лет, но хотевшая верить твоей открытости, знавшая о твоем скрытом потенциале, обратившемся к ней, знавшая, как тебе удавалось развивать его, как хотелось тебе быть с Ней открытым и надежным.

Всего лишь миг, растянувшийся от прошлого к будущему. И кажется, что остановившееся на этот миг время и есть привычное тебе бытие.

Самое время подняться с ней прямо к теплому солнцу, самое время оторваться вместе с ней от земли. Самое время оставить красоту лугов и полей, ароматы цветов и щебетание птиц. Самое время быть вне ограниченного ими пространства, самое время вырваться за пределы каких-либо пределов, не могущих передать все то, что ликует внутри вас обоих, что ликует в Ней. Ведь ради Ее ликования ты хочешь быть с Ней, ведь ради Ее ликования ты хочешь быть с Ней, будто не стареющей, лишь похорошевшей под воздействием насыщенного красками, звуками, запахами Рая.

И вновь этот невероятный по своей насыщенности взрыв, сопровождаемый струнами, которые разливаются повсюду, отправляя пространство в небытие. И только солнце ласкает вас обоих, взявшихся за руки, смеющихся в сердечной радости, в открытых чувствах друг к другу.

Сбереги же Ее, Она того заслуживает.

тишина

Падший ангел

Часть 1: Пленник (15мин. 00сек.)

Плеск воды, ласкающей каменные глыбы руин. Некогда был построен в этом месте целый дворец. Черные и серые камни его надолго запомнили кровь и пот тех, кто воздвигал на протяжении долгого времени прочные неприступные стены для своих правителей, блуждали в тех стенах стоны и крики мучеников, принужденных к этому ужасному строительству. По прошествии множества лет остались от этих жутких воспоминаний лишь сморщенные темные пятна. Бегают они мелкими жуками по каменным обломкам, как-то непонятно жужжат вокодером, безуспешно пытаясь что-то сказать, словно души, не обретшие спустя множество столетий покоя.

Но раздается внезапно мягкий, но крайне насыщенный высокими и средними частотами всплеск. Будто нечто волной яркого света вдруг пробуждается от некоего долгого сна в глубине затопивших руины дворца вод, распространяясь из центра во все стороны. Своего рода, крик, восклицание, недовольный возглас среди кажущихся мертвыми развалин из черного и серого камня, жуки на которых не более чем безжизненная часть их. Заливает яркий свет все вокруг, затмевает, погружает в свою мимолетную сияющую бездну целый мир, и никакая глубина вод, кажется, не способна выстоять под его натиском, настолько силен он, настолько поглощает восприятие бытия. Начисто стирает яркая волна света из сознания все возможные мрачные образы, навеянные руинами дворца, в котором происходило самое настоящее Зло над беззащитными и ни в чем неповинными людьми, захлебнувшимися в своей собственной крови, утратившими собственные легкие от постоянных воплей и криков от физических мук. Яркий свет кажется чужаком здесь, не принадлежащим ни воде, ни ушедшему в историю дворцу, ни блуждающим в беге по его остаткам жукам.

По окончании вспышки остается тонкий луч света, пробивающийся из самой бездны. Голос его уверенный и мощный госпел, лишенный прежних сил, но обладающий огромным потенциалом. И стоит лишь дать ему немного времени он обязательно раскроет все свои невероятно могучие возможности. Но сейчас это всего лишь мелкий росток, едва показавшийся на поверхности воды, нашедший путь сквозь мощные каменные глыбы, после бесконечности лет своего заточения чуть живой, но обретший надежду.

Был пленен он когда-то. Наверное, ради него и задумывался и строился дворец из черных и серых камней. Наверное, ради него и страдали возводившие его люди. Наверное, ради него и творилось Зло в черно серых стенах, ради него творились ужасные страдания. И даже свет был подвержен им, запертый в клетке подобно какому-то зверю, пойманный и доставленный хозяевам дворца опытными охотниками. И только лишь он этот странный пленник знает обо всех подробностях своей неволи. И с самого начала своего заточения в клетке боролся он изо всех своих сил, дрался не на жизнь, а на смерть, требуя своего освобождения. Будто не должно было быть ему все равно, будто невозможно заточить свет в клетку с железными прутьями, будто не может он покинуть ее с приходом ночи, будто не имеет значения время и место его существования, будто не умеет он мыслить и чувствовать.

Но жадно извивался он в своем заточении, неустанно разливаясь по полу и концентрируясь в одной точке, накатывая на стенки холодной клетки, рвался в вышину и тут же обрушивался и проливался на пол. И не мог свет остановиться, просто не умел он быть без движения. И казались со стороны его мучения какой-то игрой, радующей чей-то глаз, переливаясь всеми цветами радуги. И ради них и творилось во дворце Зло. И одни убогие и жалкие истребляли других убогих и жалких, плененные переливчатым сиянием, томящимся в клетке, в то время, как рвался и метался свет, желая свободы. Но казалось всем, что в своих муках благостно отзывался свет на каждое новое злодейство, будто призывая к новой жестокости.

Был объявлен он хозяевами дворца посланцем богов, божественным даром в знак почитания их и исполнения их воли. Гордились хозяева замка своим пленником, стояли перед ним на коленях, читали молитвы и целые проповеди, разрешали даже своим вассалам увидеть его хотя бы одним глазом, но требовали за это взамен жизни самых родных и близких. Нет, не сумасшедшие, не опьяненные запахом крови, но хладнокровные и расчетливые, творившие злодеяния и заставлявшие людей страдать со всей ясностью своего ума. Пытались они запугать и запугивали людей ужасной участью быть жестоко истребленными невероятной силой, которой они обладали, заполучив божественный дар в награду за свои злодейства. Разумеется, это была чистой воды ложь, но она работала безотказно.

А меж тем, обладал пленник силой, и никуда не делась она спустя долгое время его заточения. Лишь, кажется, ослабла, требуя подпитки. И тогда, будто повинуясь безмолвному зову тонкого ростка света, будто внимательно наблюдая за мрачным дворцом, ставшим ему темницей на долгие годы, и обнаружив, наконец, признаки его жизни возникают откуда-то прямо из воздуха таинственные сущности в длинных и глухих черных одеяниях. Окружают они слабый короткий лучик со всех сторон, чтобы послать ему мощные голубые импульсы, с приятными полузвенящими звуками, входящими в него, сливающимися с ним в единое целое, наполняя его той силой, что была в нем прежде.

И тогда будто оживает свет, вырастая из мелкого росточка в полноценный мощный луч, уносящийся далеко в небо, пронзая насквозь плотные слои густых кучерявых облаков. Новая яркая волна света затмевает все вокруг, подобная победоносному кличу, звучащему прямо из небесной выси. Парит свет в небе гордой одинокой птицей, переродившись из прямой линии, расчертившей небосвод, будто обретя долгожданную прежнюю форму. Парит свет высоко над землей, желая видеть, кажется, все до самой последней мелочи. И можно расслышать его полет лидирующей как лидирующую гитару, плачущую от хладнокровия и осознания со всей ясностью ума горькой правды, частью которой свет стал однажды.

Широко раскинув крылья, кружит птица, замечая на земле все новые дворцы, возведенные из самых разных материалов, но чаще из камня и золота, сверкающие на солнце ярким блеском, что в мгновение ока ослепляет такой хрупкий чистый рассудок. Как будто внезапно открывается Истина, такая заманчивая, такая великая, такая доступная, индивидуальная настолько, что пробуждает желание единоличного владения. И тогда это нестерпимый соблазн возможности возвышения над остальными. Широко расправив крылья, кружит птица над дремучими лесами, в глубине которых прячутся самые настоящие чудовища, кровожадные монстры, совершенно далекие до уровня хищников, убивающих ради собственного выживания, ради пищи. Именно там возвышаются каменные и золотые дворцы, служащие единственным источником света. Но сколько подобных нашему освобожденному герою пленников прячут они в своих чревах.

Идет самая настоящая охота за случайными гостями, вдруг сорвавшимися с небес, чистыми и прекрасными, заставляющими любое сердце испытать восторг и радость. Вот только оказываются они совсем беззащитными перед природным естеством выживания. И очень далеко не каждый может стать первым, кому достанется этот свет.

И те, кто первее алчные, хладнокровные как по отношению к остальным, так и по отношению к самим себе до ужаса, не чурающиеся пачкать собственные руки в крови себе подобных, не чурающиеся приносить в жертву собственных детей. Это правило без исключений. Потому что такие делали, делают и будут делать все, на что хватит их воображения и возможностей, чтобы не допустить попадания света с его чудесной силой к кому-либо, отличающемуся от их образа существования. И возможности их велики, возможностей их хватает на то, чтобы и дальше держать остальных людей на уровне чудовищ, далеких даже от уровня хищника, по природе своей проливающего кровь ради собственного пропитания и пропитания своего потомства.

Кружит над дремучей землей птица, раскинув широко крылья, высматривая томящийся в каменных казематах дворцов свет, наблюдает во всех деталях происходящее в них истребление и разрушение одних людей по отношению к другим людям, из той же плоти и крови. Воет лидирующая гитара, и страшным до умопомрачения тоном, от которого кровь стынет в жилах, который настолько грозен и печален в своей глубине дополняющих друг друга низких и средних частот, что хочется просто выключить звук, но все цепенеет внутри и просто нет сил сделать это, гудит земля. Будто звучит страшный для преступника смертный приговор, требующий осмысления для всех остальных за одну только мысль о возможности совершения злодейства.

И нет конца разрушенным дворцам, нещадно растерзанным таким же хладнокровным и жестоким ко всему сущему временем, и то и дело где-то из глубины руин пробиваются все новые ростки ослабшего, но освобожденного света, который лишь терпит эти ужасные муки своей неволи, дожидаясь дня и часа своего естественного освобождения. И напрасны кровь, физическая боль, предсмертная агония истребляемых и истязаемых в стенах ими же самими возведенных дворцов людей. Продолжают они строить все новые места для собственных страданий, для причинения им все новой боли, все новых смертей. Кружит птица над ними, высматривая своих настоящих и будущих собратьев. И нет дела ей до людских страданий.

тишина

Часть 2: На той стороне (15мин. 00сек.)

Завораживающее до устрашения и грубое тяжелое сияние озаряет темное ночное небо над верхушками деревьев, прячущихся в самой лесной чаще. Сопровождается оно тяжелым плотным гудением, предупреждающим об огромной опасности, таящейся где-то в самом сердце окутанного чернейшими крыльями ночи леса. Что-то происходит там, что-то таинственное, что-то нежелательное для стороннего наблюдателя. И тем притягательнее этот свет. И ноги сами ведут тебя все глубже и глубже в лес, и ты просто ничего не можешь слышать кроме этого тяжелого плотного гудения, буквально забившего твои уши, проникшего в твою голову, взявшего под контроль все твое естество. Кто-то должен увидеть нечто, что скрывается от посторонних глаз и ушей. Какие-то посторонние звуки то и дело появляются внутри гудения, обозначая ход некоего процесса, но просто невозможно разобрать все детали, когда цель только одна как можно скорее добраться до источника этого сияния в небе. И как-то нервозно и не по себе становится оттого, свечение где-то вверху, а впереди все еще прежняя темнота, и ты каким-то невероятным образом не спотыкаешься и считаешь деревья своим лбом. Идешь уверенно, будто видишь четкий путь через буераки, торчащие повсюду корни, ямки и целые овраги. Идешь, ведомый светом, захватившим твое сознание.

Идешь, желая, чтобы сигнал его, непрерывно звучащий в твоей голове, не прекращался. Как будто для тебя это просто жизненная необходимость. Как будто ты уже знаешь, что ждет тебя в глубине леса, хотя и не можешь объяснить словами, ни даже подобрать нужный образ. И это на интуитивном уровне, принадлежащее не тебе. Не столько тебе, сколько кому-то, кого ты, вдруг, обнаруживаешь внутри себя и понимаешь, что твое сознание больше тебе не принадлежит. И оттого тяжелое плотное гудение с неразборчивыми звуками не хочет быть проясненным, не хочет даже прибавить громкости по мере приближения к нему, не хочет рассредоточиваться и занять всю панораму, оставаясь где-то по центру в твоей голове.

Просто так ему легче внушить тебе тот образ, который сознание, не принадлежащее тебе, считает своим собственным и демонстрирует тебе со всей отчетливостью, на которую оно способно. Именно поэтому ты уже знаешь, что тебе нужно увидеть, чтобы получить все ответы на вопросы, кажущиеся тебе особо важными, гораздо более важными в сравнении с элементарным выживанием.

И рассчитывая-таки добраться до источника этого необычного и таинственного сияния, исходящего из глубины леса ночью, пребывая в состоянии полной уверенности оказаться в таком месте, где деревья стоят целой стеной, как бы обозначая сердцевину леса, надежно прячущие источник от любопытных глаз, ты оказываешься за пределами его, просто пройдя лес насквозь и выйдя с другой его стороны. И на самом деле ты знаешь, что это обманка. Иллюзия, придуманная рассудком того, кто на самом деле все глубже и глубже поникает в лесную чащу, ведомый силой зеленого сияния. Ты же, в этот миг, оказываешься где-то на поле, разделенном черной бездной прямо под твоими ногами (еще один шаг и ты провалишься в это устрашающее чрево), непреодолимой даже по воздуху. Именно из этой черноты в земле исходит это сияние, позвавшее тебя к себе, на самом деле, позвавшее скрывающееся в тебе сознание, скрывающуюся в тебе другую жизнь.

По ту сторону пропасти горят многочисленные костры, в свете огней которых легко различимы людские фигуры в длинных рясах или балахонах, кажется, бесцельно блуждающие из стороны в сторону. По ту сторону пропасти какое-то иное пространство, доступное для наблюдения и испытания странных чувств, благодаря сиянию, исходящему из черной бездонной ямы, окольцевавшей кусок бытия с кострами и человекоподобными фигурами. Именно оттуда, преодолевая непреодолимую для тебя ширину пропасти, и исходит то глубокое, насыщенное страхом и заставляющее тебя дрожать в трепете грозное гудение. И ты понимаешь, что ты действительно видишь некое другое бытие, и ты слышишь его голос, чувствуешь его дыхание, его атмосферу, в которой тебе нет места чисто физически. Но вместе с отторжением ты чувствуешь некое удовлетворение от наблюдаемого тобой кусочка (совсем крошечного) иного мира.

Подобно зеленое сияние из черной бездны какому-то силовому полю, щиту, блокирующему все попытки перебраться на ту сторону, чтобы оказаться в том могучем и жестоком по отношению к тебе мироздании. Не хочет оно принимать гостей вроде тебя, позволяя лишь бессильно наблюдать за ним издали, заставляя тебя как бояться, так и хотеть видеть его снова. Завораживает оно твой рассудок, приковывает к себе твой взгляд так, что боишься ты даже моргнуть, чтобы этот миг не прервался. И не было ничего, что свидетельствовало бы о целенаправленном открытии этого портала между двумя измерениями. И в какой-то момент он просто возник, и этот зеленый свет вспыхнул сам собой, отделяя одно мироздание от другого. Быть может, произошел некий сбой, внезапный каприз мироздания, хранящего в себе, как оказалось, куда больше пространств и хода времени, о чем никто даже не догадывался, но в силу своего воображения теоретически предполагал.

Теперь ты можешь услышать голос самого света, голос чьей-то силы, сотворившей его, и у тебя нет сомнений в том, что этот щит между тобой и тем, что ты видишь по ту его сторону, имеет искусственное происхождение. И ты вроде даже спокойно воспринимаешь открывшееся тебе осознание. Ты намеренно не можешь коснуться света рукой, намеренно не хочешь этого, поэтому позволяешь голосу света быть услышанным, быть предупрежденным о пагубных для тебя последствиях прикосновения к нему. Ты знаешь, что перед тобой смертельный враг, с которым невозможно договориться, позволивший, однако, быть услышанным, а потому не прогоняющий тебя прочь. Ты слышишь высокую частоту, плотность которой достаточно высока. Все равно, что звон в ушах при высоком давлении крови в голове, даже еще тоньше: ноющий непрерывный писк. Он не противен тебе, не вызывает отторжения благодаря грамотной обработке эквалайзерами и какими-то еще эффектами, смягчившими его звучание до слушательного уровня без негативных для здоровья последствий. И чем глубже проникает свечение в черную бездонную яму, тем насыщеннее писк в средних и низких частотах, тем насыщеннее зеленый цвет, где-то в самой глубине переходящий в такую же черноту. Без сомнения, это не просто какой-то купол, но целая сфера, почти прозрачная в вышине и максимально плотная в нижнем своем основании.

Она прилетела из глубокого космоса, она просто возникла, повторимся, совершенно внезапно, хотя, возможно, время ее появления в привычном для тебя мире оказалось весьма и весьма продолжительным, откуда тебе знать, верно? Просто голос ее достиг тебя в самый последний момент, полностью сформировавшись в своем образовании, приведший тебя в этот загадочный лес. А ведь ты даже не знаешь, где ты в этот момент. Ты даже не знаешь, происходит ли все это с тобой наяву или, все-таки, во сне. Ты не можешь определить ни единого запаха, характерного для лесной чащи, ты не чувствуешь вкуса, не чувствуешь ни холода, ни тепла. Ты можешь лишь видеть и слышать (ну еще чувствовать, как тебя пробирает дрожь от тяжелых фонов). И визуальные образы сформированы слухом, или же наоборот, и даже в этом у тебя нет никакой четкой уверенности.

Уверенность только в одном: ничего этого нет на самом деле. Уверенность только в одном: зеленое сияние, похоже, поймало тебя в ловушку. Уверенность в том, что оно пришло за тобой, позвало тебя, и вот ты следуешь его зову, все дальше и дальше пропадая в лесных дебрях, откуда уже не вернешься, как бы тебе не хотелось обратного. Потому что сейчас его голос, грозный, тяжелый, самый настоящий голос смертельной опасности, можно сказать, неизбежности и обреченности, глубоко в тебе, требует от тебя бездействия, в то время как то, что внутри тебя не может остановиться. Именно для этой охоты и существует эта иллюзия открывшегося твоим глазам бытия, освещаемого множеством костров и населенного странными человекоподобными существами в длинных одеждах, заблокированного целой зеленой сферой, что вспыхнула сама собой.

Но все не так однозначно. И ты понимаешь, что зеленое сияние было послано за той силой, что внутри тебя. С твоего позволения, принявшего это тяжелое гудение, востребовавшего услышать его еще раз, по какому-то особому и негласному заклинанию, будто призвавшему этот зеленый свет во тьме ночи над лесом, куда твоя нога никогда не ступила бы ни за какие коврижки. Стоило лишь услышать тебе его в самый первый раз, как все в тебе будто пришло в движение, которое невозможно было уже прекратить. Как будто то существо внутри тебя, сознание которого движется сейчас в глубину леса, принадлежало этой таинственной мощной силе, как будто всегда знало о возможном ее проявлении в мироздании, знало и ожидало ее в назначенный день и час. И вот эта сила, наконец, заявила о своем существовании. И она не прекращает говорить с тобой, с кем-то внутри тебя, с твоей подлинностью, которую ты можешь ощутить благодаря ей.

Этот писк, обозначивший голос зеленой сферы, что предстала перед тобой, вдруг, становится сильнее, углубленнее. Это значит, что ты оказываешься уже внутри нее, постепенно проглатывающей тебя, но все так же заставляющей тебя ничего не предпринимать, чтобы высвободиться и вырваться на свободу.

Теперь, оказавшись внутри зеленой сферы, ты можешь расслышать и писк комаров, и уханье далекой совы, и журчание ручья, ты можешь даже услышать стрекот сверчков, кажется неподвластных влиянию зеленого света, и остающихся вместе с тобой у края бездонной пропасти. Ты можешь расслышать их в стерео, объемных и более чем просто живых и реальных. И тем больше захватывает тебя стремление к нескончаемости трека, пропитанного насквозь потусторонними силами, открывшимися тебе во мраке ночи со всей своей мощью, приглушаемыми шумами оживленного даже сквозь плотные окна дома дня. Тогда не спасает даже максимальная громкость. Ибо только ты и то, что ты слышишь должны быть здесь и сейчас, и никакой солнечный свет не имеет права помешать всем твоим чувствам, всем твоим эмоциям, всем твоим ощущениям. Всем твоим образам реальным и вымышленным. Именно того хочет зеленое сияние над лесом, именно этого хочешь ты.

Ты слышишь огонь, треск костра, одного из тех, что зажжены внутри зеленой сферы, оборвавшего ее тонкий голосок, который просто растворился, слившись с общим грозным гудением. Оно все так же продолжает звучать по центру звуковой панорамы, и костер вписан туда же, заняв место где-то во главе его.

Ты слышишь ритмичный стук барабанов, сопровождающих некий обряд или ритуал, торжественный и важный для какого-то африканского племени. Это действо проходит под диктовку зеленого сияния, окружившего его, именно зеленый свет управляет обрядом. Отчетливо слышны голоса восторженных людей: их смех и улюлюканье, аккомпанирующие барабанному бою. Тем не менее, несмотря на восторженную атмосферу, ты понимаешь, что происходит нечто ужасное, на что твоему воображению просто не хватит сил, чтобы представить тебе все подробности. Ты можешь лишь попытаться сравнить это с самым гнусным действом, от которого просто мурашки по коже. Какое-нибудь жертвоприношение, с обилием крови и ужасными страданиями несчастной беззащитной жертвы под восторженные и одобрительные приветствия свидетелей, ожидающих свершения умерщвления в угоду высшим силам. Но вместе с тем, это зрелище, при всей своей отвратности и жестокости, захватывает дух и завораживает сознание всей своей значимостью и впечатлениями, и тебе стоит лишь гадать чего в нем для тебя больше положительного или отрицательного.

Тебе представлено нечто, что прежде было тебе недоступно, и ты просто не представляешь, как твоя жизнь вообще была возможна без этого. При всей жестокости и неприятии того, что твое воображение рисует тебе под эти жуткие звуки, ты жаждешь слышать их еще и еще. Будто ты можешь в этот момент остановить ход времени всего вокруг, растянувшись в унисон с ними. Ты понимаешь сейчас, что в этой жестокости и неприятии заключен глубокий смысл, а если это тебе лишь кажется, то пусть эта уверенность останется единственным, что представляет собой открывшееся тебе бытие.

Но эта жестокость, о которой ты имеешь представление, основываясь только лишь на сравнении ее с обычным человеческим, но варварским безумием, остается на твоих руках липкой и красной субстанцией с соленым привкусом, что образуется сейчас на твоих губах сам собой. Ты, наконец-то, там, куда повел тебя за собой этот жестокий зеленый свет, в самой тьме леса, еще более густой, чем беззвездная и безлунная ночь. И это сияние над кронами деревьев, что заставило тебя идти за ним, невзирая на полноценное понимание тобой всей опасности и обязательного плачевного для тебя финал в самом конце пути, и есть тьма, запертая среди плотной стены древесных стволов, подобных клетке с хищным зверем внутри.

Это и есть зверь, коснувшийся земли, коснувшийся знакомого тебе бытия, который явился тебе ненамеренно, будто сорвался с недостижимой для тебя высоты, но открылся тебе целиком, представив себя во всей своей полноценности, представив тебе свое нутро, каким бы ужасным (но в то же время завораживающим) оно тебе не казалось. Гость открылся тебе, представил тебе истину, о которой люди могли лишь догадываться, придумав собственные идеи, большая часть которых основана на элементарном, животном, первичном страхе перед собственной ничтожностью окружающего их жестокого мира. И эта истина ничем не отличается от идей. Которые, в общем-то, тебе безразличны. Были безразличны до этого момента.

Цена такой истине, подлинной ли, фальшивой, но, тем не менее, захватывающей твое сознание целиком до какого-то извращенного удовольствия, только одна.

тишина

Светло-белое ядро (77мин. 11сек.)

С первой же секунды начала сюиты и до последнего ее мгновенья берет свое слово колокол. Постепенно и плавно, даже как-то незаметно его легкий звон переходит в тяжелое глубокое биение, похожее на погребальное. Это подлинный голос светло-белого ядра, до которого только предстоит добраться через множество слоев одежды, прячущей его надежно и бережно, отчего шаг за шагом к нему становится все легче и приятнее. Но не стоит рассчитывать на его благосклонность, с которой светло-белое ядро приглашает каждого гостя в свои владения. Потому что не каждый гость из тех, кого хочет видеть оно, готов услышать и осмыслить все до единого его слова. Дорога к светло-белому ядру подобна полету через некий темный тоннель, расчерченный белыми линиями в клетку, в плоскости, впереди которого густой мрак, откуда выступают все новые белые линии, и кажется, будто им нет конца, и ожидание и намерение испытать или узреть что-то важное только растет. И пребывание в неведении все более угнетает. Только самое стойкое сознание способно пройти сквозь этот тоннель, проникнуть сквозь многочисленные слои его, терзаемое при этом сомнениями в необходимости следования зову светло-белого ядра.

Оно начинается с первыми лучами солнца, еще холодного после ночи, но легко поднявшего даже самое неподъемное тело, заставившего его взмыть над привычной землей. Наполненное пробуждаемым после ночного сна разноголосьем птиц в лесу, легкими волнами проснувшегося и ожившего после спячки ветра, что стремится как можно скорее коснуться притихшей на некоторое время морской и озерной глади, следование зову светло-белого ядра начинается с тиканья часов и не пронзающего расслабленное сознание звонка будильника и мягкой зевоты. Далее следует шипение жарящейся на плите яичницы и завтрака с хлопьями под невнятную, практически неразборчивую бубнежку по радио или на экране ТВ. Но все дело в том, что тело практически не подконтрольно самому себе в эти мгновенья. Светло-белое ядро будто представляет сознанию обыденность невзрачного солнечного утра со стороны. Так, будто привычная, окружающая, домашняя обстановка и физическое тело внутри нее находятся в разных измерениях, представляясь друг другу каким-то призраками из другого мира, внезапно открывшимися друг перед другом этакими бестелесными сущностями. Ощущение такое, будто ничего из прежнего домашнего бытия больше нет, оставшееся дымкой сна, еще не успевшей как следует стереться из памяти.

Не спеша и плавно сознание покидает прежние домашние стены, оказываясь посреди зашумевших автомобилей, переплетением людских голосов, цокающих по тротуарам каблуков женских туфель. Где-то из самой сердцевины всех этих звуков постепенно пробивается сильный музыкальный тон, будто разворачиваясь над городом из самой сердцевины пространства, из звучащего колокола, заполняя звуковую панораму и накрывая улицы какой-то пленкой, стремясь достичь каждого сознания по отдельности. Кажется он полным печали, напоминая о превосходстве бытия над пребывающими в нем сущностями, кажется превосходящим любые мирские заботы и делающим их совсем ничтожными и мелкими перед угрозами, способными стереть в пыль всякую неважную для мироздания суету. На самом же деле все не так, и эта мелодия фона бодрит, даже вселяет некую смелость. Возникает ощущение доминирования над целым миром, когда можно диктовать всем и каждому свою волю, когда даже горы и камни впадают в зависимость от нее, осознанно готовые быть подчиненными ей по одному только щелчку пальцев. Именно такой энергией обладает светло-белое ядро, ожидающее в конце на огромном до него расстоянии, но посылающее свою силу навстречу уже сейчас.

Взмывает сознание выше и выше над кажущимся бесконечностью городом, самым настоящим мегаполисом с множеством небоскребов, обласканным утренним заводящим солнцем. Становится он все более похожим на пеструю дымку, и все сильнее и просторнее играющий фон, захватывающий, кажется, все мироздание, не знающий пределов пространства. На самом деле, все тверже звучит он в голове, приводя пространство вокруг в движение, но обессиленный под ритмом неустанного колокола. И вместе принуждают они мегаполис внизу мутнеть и меркнуть. Но движется он навстречу, как двигался, оказывается, навстречу с самого начала, невзирая на визуальное отдаление. И то была всего лишь иллюзия. Обман зрения и сознания, а возможно, это такой эффект, вызванный светло белым ядром, для которого, кажется, не существует привычных законов физики. Да и само определение физики ему не ведомо. И оттого его воля просто вдохновляет все внутри. Заставляет сердце расслабиться, взять под контроль, почувствовать мягкое равномерное его биение, чувствуя полную гармонию и равновесие, от которого нет ничего другого кроме наслаждения и упоения. Все внутри становится каким-то плавным, гибким и тягучим. Как никогда ощущение движения вперед становится острее.

Целая Вселенная открывается в это миг. Будто рождается она заново, одобренная солнцем как единственным ее творцом. И складывается впечатление, что светло-белое ядро и есть то самое солнце, вольное созидать целые Вселенные, совсем крошечные против его существования в любом Бытие. И устремляется Вселенная куда-то вперед, вырвавшись из бесконечного отсутствия, не имеющего ни формы, ни массы, лишь глубину, откуда просто ничто не может явиться на свет. Так захотело солнце, у которого вся полнота власти, которого, кажется, никогда не достичь, но в то же время дорога к нему всегда открыта и имеет вполне определенное расстояние от начальной своей точки. Устремляются вперед и в стороны откуда-то из незримого центра новорожденной Вселенной бесчисленные звезды и целые звездные системы, устремляется вперед и в стороны само Бытие, захватывая придуманное солнцем ширящееся без остановки пространство. Будто хочет как можно скорее вернуть утраченные за ночь территории, возможно, захваченные накануне и могущие вновь оказаться у прежних хозяев, или обрести былую независимость, всего за несколько часов тьмы. И с одобрения и по воле доброго и ласкового солнца спешит Вселенная обрести прежнее величие, набраться прежней силы.

От края до края ее ведет светло-белое ядро сознание, приближая к себе. Проводит светло-белое ядро сознание через звезды и галактики, неспешно, но, тем не менее, на скорости, превышающей изученную наукой скорость света. Ведет прямо к центру Вселенной, к той точке, откуда началась она, представленная неким тоннелем, размеченным светлыми прямыми линиями на какие-то ячейки, впереди которой глубокая темная бездна, подобная плотной занавеси. И сам по себе этот путь прекрасен и величественен, представляя сознанию масштабы безграничья, и только самое безумное сознание может попытаться представить то, что за пределами его, то, что делает вселенскую бездну ничтожной частью еще большей бездны, совсем иной, на существование которой простой воли солнца крайне мало. Оттого приближение к светло-белому ядру представляется движением к составляющему элементу чего-то куда более сложного, намного более грандиозного в сравнение с маленькой составной частью его. И где-то за пределами этого замкнутого тоннеля, расчерченного светлыми линиями в клетку, находятся другие тоннели, вполне возможно более сложные, более простые, более искусные, но все вместе, однако, ведущие к одной и той же точке, прячущейся за чем-то похожим на светло-белое ядро, которое можно обнаружить лишь в одном конкретном бытие.

Сопровождается нутро Вселенной тонами самых разных частот. То низкие: плотные и уверенные частоты крупных массивных объектов, включая сверхмассивные черные дыры и невероятно огромные пустоты. То средние и высокие: дрожащие и как бы озябшие частоты звезд, галактик, туманностей, похожих на невесомую паутину или полупрозрачную дымку, от которых в теле происходит некий приятный озноб. Где-то среди них таится другая жизнь, сама возможность существования которой полна приятной таинственности. В некоторых из высоких дрожащих частот ее можно даже услышать. Но нет возможности разобрать и расщепить эту информацию на составляющие, чтобы дать четкие характеристики тому, что таится в данных сигналах. Это на другом уровне восприятия, недоступном обычному сознанию, которое требует воспринимать наличие иной жизни как данность. Однако светло-белое ядро не позволяет отвлечься на все эти мысли и проникнуть в осмысление их глубже, буквально притягивая сознание через бесконечность расстояния к центру Вселенной.

И все меньше и меньше остается до него пути, и все яснее и отчетливее открываются чудесные и величественные владения гор, позолоченных кристально чистым светом солнца. То тут, то там раскатывается по горам и горным вершинам звон, сильно напоминающий звон хрустального бокала, пропущенный через сильную реверберацию. Все те же уверенные низкие частоты массивных гор, все те же средние и высокие частоты безграничного лазурного и такого же золотистого неба и сияющего солнца, чей озноб чувствуется как свой собственный. Отражаются от них приятные звенящие вспышки во все стороны, затмевая собой непрекращающийся бой колокола, в эти мгновенья кажущегося каким-то нереальным, каким-то потусторонним. Из какого-то иного бытия, внезапно открывшегося с первыми лучами солнца и оставшегося доступным для глаз и ушей. Будто где-то по центру спрятан некий источник сменяющих друг друга объемных декораций, воспроизводимых настолько реалистично, что сознание так и стремится стать частью их, желая прямых родственных с ними отношений. Ибо там и есть подлинное умиротворение, к которому оно стремилось так долго и, кажется, светло-белое ядро продемонстрировало возможность его существования.

Больше нет ничего на фоне бесконечного неба и обитающего не нем солнца как единоличного его хозяина кроме грузных и мощных каменных тел гор и их вершин, безнадежно стремящихся достичь источника той позолоты, что солнце разбрасывает на них каждое утро. Лишь остатки холодного ночного тумана стелятся по каменистой земле. Здесь просто физически нет места никому живому, особенно тем, кто способен мыслить и осознавать. И тем значимее находиться здесь, тем значительнее представляется эта мертвая холодная безграничность, которой просто все равно. Своего рода, та же галактика внутри миниатюрной Вселенной, кажется закольцованной, имеющей обозримые невооруженным глазом границы, за пределами которых нечто, способное свести с ума неподготовленное к нему сознание. Нечто вроде бескрайнего океана, так же покрытого утренней позолотой, среди которого и расположено это массивное горное образование, целый горный остров, лишенный жизни. Ведет светло-белое ядро расслабленное сознание прямо сквозь бездушные каменные громадины, стремится протащить его вокруг каждой горы по некоей спирали то снизу вверх, то сверху вниз, принуждая облететь огромную территорию вдоль и поперек.

И таких горных скоплений великое множество в целом бесконечном океане, залитом утренней позолотой солнца так, что невозможно определить водную поверхность его. Подобны они гигантским каплям, от которых одно за другим разбегаются колышущие золотой покров на должной быть воде кольца волн. Шумит дождь мягким шелестом, стелется по воде. Изредка падают крупные, можно даже сказать крупнейшие капли с таким приятным на слух плюханьем, дополненные средними и высокими частотами. Остаются после них все новые гористые образование, будто твердеет в этих местах вода при соприкосновении с позолоченной поверхностью океана, принимая форму каменных островов.

Скользит сознание по позолоченному океану, минуя препятствия, возникающие прямо перед ним будто перед каким-нибудь гоночным болидом на идеально ровной трассе. Но не уворачивается оно из стороны в сторону, выписывая зигзаги, сохраняя прямолинейность движения. И это тяжелые гигантские капли падают то справа, то слева, и удары колокола надежно защищают центр.

И неспроста.

Ведь там, где-то впереди постепенно вырастает и крупнеет целый вихрь. Тянется он от воды до самого неба, заворачивая в спираль все это невероятное в своей сложной простоте пространство. Можно сказать, это центр его, достичь которого невозможно по собственной воле, сколько бы ни пришлось затратить времени и сил. Способен поднять вихрь даже столь массивные горные острова, остающиеся частью океанического дна, способен как пушинки направить их далеко в космическое пространство, но не разбрасывая хаотично, а прямо-таки направляя по одной траектории будто к вполне конкретной точке на отдалении от океана. Похож вихрь на целый портал, перемещающий объекты из одного пространства в другое за совсем небольшой промежуток времени (если, конечно, наблюдать за ним со стороны). И совсем немногим из целых миллиардов дано хотя бы узнать о нем, не говоря уже о том, чтобы увидеть своими глазами, не говоря уже о том, чтобы добраться до его физического естества. Неслышен он за шелестом дождя, за тяжестью громадных капель, превращающихся в целые горные системы. Бесшумен он подобно ужасному хищнику, таящемуся в самом центре бытия, представляется неким призраком, обретающем плоть только перед самым своим нападением в момент осознания его существования.

По мере приближения к вихрю откуда-то из-под боя колокола все яснее доносится легкое гудение средней частоты. Постепенно захватывает оно все остальное пространство, вытесняя и плюханье тяжелых капель и шелест дождя (и лишь колокол неподвластен его силе). И вот уже наполнена голова этим мягким звуком, кружащим сознание в каком-то полете, захватившем все природное естество, прогнавшем прочь все мысли, которые могли бы еще оставаться спустя какое-то время после начала трека. Все яснее различима вибрация, с которой гудение стремится усыпить рассудок, заставить его погрузиться в теплое сладкое забытье. Кружит вихрь сознание по спирали, несет куда-то вверх, возникает ощущение реального головокружения, вызванного самым настоящим аудио наркотиком, по крайней мере, именно такого расслабляющего сознание эффекта добивался автор всего этого прекрасного действа.

И как-то совершенно незаметно окружает расслабленное и дезориентированное в пространстве благодаря вихрю сознание повсеместный щебет множества птиц. Самых разных, но певчих и звонких, представляющихся нутром целого мира, сочность и свежесть которого передается сознанию во всех деталях. Кажется, что он возникает перед глазами сам собой, хотя на самом деле это светло-белое ядро приводит в движение все обостренные аудио наркотиком чувства. И будто физическое тело и впрямь каким-то немыслимым образом переместилось из одного пространства в другое, оказавшись, в конечном итоге, прямо посреди леса, где ни на мгновенье не смолкает жизнь, воспеваемая каждым живым существом и передаваемая как через глашатаев голосами птиц. Древесные запахи и ароматы травы так и стремятся в легкие, прохлада росы как-то сама собой остается на коже.

И кажется, что нет более подходящего места, со всеми передаваемыми им ощущениями, для определения его в качестве Эдема, в который сознание возвращается по воле светло-белого ядра, а гудение вихря, давно должное остаться в прошлом, все не смолкает и продолжает привлекать к себе все внимание несмотря на колокольный звон. И больше нет ничего похожего в эти секунды на мелодию, нет больше никаких тонов, которые могли бы передать всю необходимую атмосферу этого места. Нет, атмосфера отлично образована без прочих дополнительных нот. И именно сейчас светло-белое ядро ослабляет свою хватку, будто желая, чтобы сознание задержалось в лесу подольше.

И в какой-то миг доносится из-под птичьих голосов людские песнопения под мерные удары в барабан под ритм бубнов. Где-то на отдалении, но ясно и отчетливо, демонстрируя все признаки разумной жизни. Кажется, что нечто подобное уже звучало прежде, пугало и напрягало, вызывая в воображении неприятные жуткие образы. Однако сейчас все иначе. То никакой не обряд, пропитанный человеческими кровью и муками, но обычные песнопения собравшихся вместе людей. Светло-белое ядро не пускает сознание к ним ближе, требуя оставаться от них в стороне, но однозначно настаивает на прослушивании доносящихся откуда-то из глубины леса мотивов, могущих сливаться с птичьими песнями и гудением на средней частоте. Даже на какое-то время пропадает колокол.

Но он пропадает только на время, будто задавленный общим эффектом пробудившейся и закипевшей жизни, хотя не должно быть ничего, что могло бы столь же значительным и важным в сравнении с ним, способное превозмочь его в звучании.

И когда все, вдруг, внезапно прекращается, колокол объявляет себя полноценным хозяином всего, что происходит вокруг сознания. Будто мощная вспышка белого света ослепляет на мгновенье все прежнее бытие, отделяя некую часть от другой некоей части. Теперь ветер воет над песчаными барханами, раскаленными солнечной мощью, только растущей и не знающей, наверное, пределов. Накрыты желтые пески пленкой низкого тона как неким гладким стеклом, которое невозможно разбить; подобны желтые пески драгоценностям в какой-то ювелирной лавке с надежной охраной, прячущей их от рук ненасытных воришек. Кажется, что как никогда до этого светло-белое ядро предстает в физической своей плоти, со всей своей силой. Кажется, что прямо сейчас можно вытянуть руку и коснуться, наконец, его со всей уверенностью в подлинности его физического естества, и оно окажется именно таким, каким было светло-белое ядро с самого своего начала существования. Ибо жар раскаленных солнцем песков стремится достичь небесной выси, оставаясь на закрывающей их пленке каким-то першащем и скребущем в горле звуковым эффектом, благодаря которому низкий, но чуть басовый тон кажется не опасным, а потому не может быть тем, чем является светло-белое ядро по своей сути. Однако какой-то сухой золотой блеск, оставшийся на песках и не желающий отшелушиться с их лица, все еще впечатляет. И еще настораживает.

Но даже он не сравнится с ворсовым ковром голой степи в своей золотой гордыне. И как мощны и уверенны удары копыт мчащейся лошади, и ветер в лицо силен и горд, требуя от всадника тех же силы и гордости. Все тот же низкий тон с першащем и скребущем в горле звуковым эффектом, такой, будто ничего не изменилось, и пустыня остается все той же голой и жаркой пустыней. Но нет, кое-что, все-таки, добавилось помимо уверенного конского галопа, от которого сознание практически не отстает, и эта скорость формирует гладкий плотный фон сразу нескольких средних частот, переливающихся из одной тягучей ноты в другую. Нечто вроде межзвездного ускорения, при котором все вокруг сменяется медленно и степенно, в то время как ощущение скорости в голове просто немыслимое, слишком неощутимое. Плавно играет гипнотическая, просто завораживающая сознание мелодия, требующая от каждого слушателя просто следовать наравне с всадником по степи под облачным безворсовым ковром неба, скользить по пленке низкого фона с эффектами першения и скребка в горле подобно какому-то сёрферу, оседлавшему морскую волну.

Высохший золотой блеск горячих песков не идет ни в какое сравнение с захватывающим дух движением на просто сверхсветовой скорости. И кажется степь такой же безграничной, позволяющей набрать такую фантастическую скорость и насладиться ей в полном объеме, вдыхая свежий ветер в лицо, проникаясь непомерным пространством, не желающим никаких границ. Хоть и не полное мириадами сияющих всеми цветами радуги звезд пространство Вселенной, которое просто в удовольствие пересечь от края до центра, но во много раз как-то эпичнее что ли. Ведь нет никакого желания достичь центра степи, и вместо него только воля испытать запредельную скорость. И благодаря ей не остается границ. Ни вокруг, ни в сознании. И того и добивается светло-белое ядро, разрешая не чувствовать ничего постороннего, что казалось бы чужеродным, что наверняка вызвало бы дискомфорт и неуверенность в каждом движении, в каждом мгновении. И потому и звучит тягучая плавная мелодия средних частот, будто плотной пленкой оградившая сознание от всего лишнего, из-за чего сохраняется этот невероятно высокий скоростной темп.

И нет никакой усталости, даже наоборот, каждое новое мгновение только прибавляет нужных сил, которые обязательно пригодятся в конце, при встрече со светло-белым ядром. И голос его становится все тверже и глубже. И нет сомнений в том, что конечная точка все ближе и ближе.

И вот уже слышатся какие-то иные ноты, плавные, с реверберацией, подобные вспышкам света, источник которого прячется за такими далекими горными хребтами, представляющими собой крайне неровную линию горизонта. Там находится Край. Великий Край бытия, за которым остается лишь Бездна с гуляющими над ней серыми тучами, то и дело расчерчиваемыми розовыми молниями и громом. За всю историю человечества еще никому не удавалось добраться до этого места, ведь тогда бы пришлось развить эту невероятную скорость выше скорости света, и больше того, сохранять ее гладкой, без каких-либо огрехов. Ласкает Бездна слух с самого первого своего обозначения, и не могут прервать ее голоса никакие горные хребты. И само небо распространяет эту кажущуюся доброй музыку, бросает сознанию навстречу. И уже скорость зависит от нее напрямую.

И мчится сознание по воле светло-белого ядра как по рельсам, с которых невозможно соскочить, но все так же далеко горные хребты, кажущиеся вполне достижимыми.

И вот уже остались просторы степи позади, и смолк бешеный и сильный стук копыт, и впереди белоснежные покровы, над которыми гуляет вьюга. Но вполне четкими остаются далеко впереди границы бытия, вполне четким остается впереди великий Край, за которым Бездна и вспышки розовых молний. Вполне реальной остается такая нехитрая граница между физическим миром и реальностью, которая навсегда с ним в паре, в которую сознание стремится попасть с самого первого вздоха, вернувшись туда, где нет холода и боли. Эта граница действительно есть, вполне осязаема, граница, которая не требует прекращения всех физических процессов тела, которая не предусматривает обязательной физической смерти. И светло-белое ядро напрямую указывает, на возможность прикоснуться к этому бытию без вреда для собственной жизни войти в него с головой, вдохнуть, и потом выйти обратно. Светло-белое ядро прямо-таки направляет сознание в Бездну, остающуюся Бездной в ЭТОМ привычном для сознания бытие, которое точно так же станет чем-то иным с той его стороны. И белоснежные покровы, невозможные и не должные быть окропленными чем-то иным, что оставило бы на них неприятные глазу отметины, идеально подходят для предвкушения скорого и неизбежного прикосновения к тайнам Бездны, служащей светло-белому ядру надежным убежищем от любых попыток незваного вторжения.

И уже сейчас сквозь завьюженный воздух чистый солнечный свет касается снежных барханов и дюн. Велит он им искриться и переливаться всеми цветами радуги, велит сиять. И вслед за тем наполняется снежная атмосфера некоей глубиной, будто проникает в тело, становясь частью его, подчиняя его ее собственному существованию. И все вокруг звучит и представляется иначе, все насыщается каким-то новым объемом. Все равно, что четырехмерное пространство, дополненное временем, способное изменяться, способное просто свести с ума. Музыка Бездны, отделенной горными хребтами становится более глубокой в каждой ноте, набравшаяся нужного количества сил, такая, какой должна быть там, где ей самое место. И будто сознание уже пересекло границу двух мирозданий каким-то образом так, что в памяти нет ни капли воспоминаний этого момента, стершихся под воздействием этой зачаровывающей все естество музыки. И даже колокол будто подчинен ей, на самом деле звучащий максимально ей в тональность, как если бы взявший на себя роль вокалиста в песне.

Со всей ясностью чувствуется, как устало солнце, растратив накопленную за прошедшую ночь свою золотую силу, ставшую простым желтым светом высушенным и горячим. Со всей ясностью можно увидеть не слепящий глаза, но невероятно ностальгирующий алый свет настоящего солнца, будто нет никаких лучей его, что не позволяли прежде рассмотреть это подобное крови нутро его. В этот миг со всей ясностью приходит понимание отсутствия у солнца какой-либо царственности, какого-либо отличия от однородности всего сущего. ВСЕ ИЗ ПЛОТИ И КРОВИ. Даже такие отличные, на первый взгляд, друг от друга звезда и живая плоть имеют одно общее, то, что уравновешивает значимость их для бытия. И хоть кровь и плоть могут существовать из самого разного вещества, значение их от того неизменно.

И под золотыми лучами, ставшими со временем сухой, можно так сказать, порошковой краской скрывается алый шар, требующий отдыха и новой подпитки. И оттого представляется солнце совсем хрупким образованием, совсем нежной субстанцией, наделенной крайне могущественными возможностями, от которых зависима каждая жизнь чего бы ни пыталась она достичь, до какого бы Края, до какой бы Бездны не стремилась добраться на умопомрачительной скорости.

Но в том все и дело, что насколько усталым представляется солнце в эти мгновенья, забрызганные ослепительным блеском снежного покрова, настолько же могуч его голос, набравшийся, наконец, той силы, которая необходима солнцу перед скорым закатом и наступлением новой ночи. То подлинный голос светло-белого ядра, постепенно предстающего перед сознанием, до которого остается всего ничего, и надо лишь проникнуться им после головокружительной гонки и перевести, наконец, дух. Все больше удары колокола походят на погребальный звон, провожающий дух прочь из физического бытия и порождающий множество сомнений в чувствах и привязанности к усопшему телу. Но то привязанность, в отличие от природной необходимости, без которой существование просто невозможно. И голос солнца, спрятавшегося в глубине собственных лучей света мощный и даже грозный, заставляющий задуматься не только об одной лишь необходимости, но даже о зависимости, от которой никуда не уйти, даже не голос светло-белого ядра, показавшегося только в этот миг самозванцем, жизненно необходим для всех и каждого, кто зависим. Этот голос ДОЛЖЕН БЫТЬ услышан всеми и каждым, пробуждающимися от солнечной позолоты по окончании ночи и засыпающими вместе с ее приходом. В этом голосе таится жизни намного больше, чем в утренний час.

И снежный фон с горными хребтами далеко впереди плавно уступает место летним зеленым холмам, готовящимися к предстоящей, короткой, но такой важной ночи. Стрижи, цикады, сверчки, мухи, даже пчелы и больше нет никакого сопровождения тяжелому погребальному колоколу. Лишь Бездна чуть слышно гудит в каком-то ожидании важного гостя, готовая встретиться с ним лицом к лицу. И даже горные хребты вдалеке больше не являются физической преградой, в одно мгновенье став какой-то иллюзией, слишком убедительной неподготовленному сознанию. Но только не твоему, приглашенному светло-белым ядром в свои владения. Твое сознание способно в этот миг вдеть реальность без всяких иллюзий, такой, какой она является, лишенная каких бы то ни было прикрас в ее подлинных цветах и оттенках, с той степенью алости желающего взять ночную паузу солнца, какая присуща ему, недоступная для осознания никому другому кроме тебя. И именно поэтому горные хребты на самом деле оказываются всего лишь высоченными холмами, взобравшись на которые можно смело глядеть в самое логово светло-белого ядра, чтобы увидеть, наконец, его хозяина воочию.

Ведь с той стороны холмов тьма ночи, будто туманом стелящаяся над землей, отчего и возникает та Бездна, к которой твое сознание готовилось, кажется, с первых мгновений рассвета. Это все равно, что находиться на краю огромного сосуда, наполненного темнейшей жидкостью пребывающей в состоянии покоя прямо под ногами, и сделав шаг вперед, нет никакой уверенности в совсем близком дне, не позволяющем тебе утонуть. Точно так же стелется тьма ночи (черное покрывало) под твоими ногами, буквально обозначая физическую границу, за которую теперь трудно перейти. Но тебе и не нужно этого делать: кажущаяся безграничной черная бездна внизу доступна тебе целиком, в любой ее точке. Ты можешь добраться до нее, не сходя с места, стоя там, где ты сейчас стоишь, наблюдая нечто удивительное, чего тебе никогда прежде не доводилось видеть. Если же ты посмотришь назад сейчас, то наверняка обнаружишь черный тоннель, расчерченный белыми линиями в клетку, уходящий в темную бездну. И, кажется, белые прямые линии есть и на теле ночи под твоими ногами, покрывающие подобным узором само светло-белое ядро. Да, именно таким ты видишь подлинное светло-белое ядро, представшее перед тобой с вершины холма под погребальный звон колокола и звуки насекомых вокруг. И вопрос лишь в том, видишь ли ты светло-белое ядро именно таким подлинным, или же его подлинность очередная иллюзия. Но, тем не менее, оно здесь, перед тобой, являющееся лишь частью этого тоннеля в белую клетку, являющееся частью одного из множества таких тоннелей, принадлежащее им Что-то. Ты слышишь его голос, обращенный только к тебе погребальный колокол, но вместе с ним ты можешь испытать и его дыхание, если хочешь, трепет. Вибрацию, слегка звонкую, пульсирующую, затмевающую собой все прочие звуки (за исключением колокола, конечно), порождающую абсолютную тишину вокруг, без которой просто не может существовать, зависящую от нее целиком. Чтобы погребальный колокол был подобен ожидаемому молоту, вгоняющему сознание глубже и глубже куда-то в самую глубь мироздания, откуда нет возврата.

Светло-белое ядро подобно такой конечной точке, которая практически недостижима по смыслу своего существования. Ты видишь такую точку сейчас, прекрасно понимая невозможность всего происходящего, воспринимаемого тобой как глазами, так и ушами. И все это походит на обычные галлюцинации, после которых, однако, наступают пагубные последствия. И скорее всего, что ты канешь в эту черную бездну ночи, разверзнутую для тебя по воле светло-белого ядра, которое ты, к своему удивлению, отлично понимаешь. Пусть говорит оно с тобой не умолкая, пусть непрерывен погребальный бой колокола, подчеркивающий всю важность пережитых тобой минут от самого начала трека, от самого утра. Пусть говорит оно с тобой каждый миг даже после того, как голос и дыхание его отступают от тебя все дальше в безграничность тишины, становясь, при этом, все громче и яснее

От нуля во всех направлениях (45мин.49 сек.)

В мягкости разлившейся тишины до тебя постепенно доносится нежный на слух хорал, подобно мантре зацикленный всего на трех нотах, циклично изменяющихся по высоте, и лежащих на низко звучащей такой же хоровой подложке. Будто ласкает тебя хорал, разглаживает все твое тело, проводит руками по голове, зализывая волосы, принудив тебя держаться за него так крепко, как ты только умеешь.

И с первого же его мгновения на теле бездны тьмы ночи формируется бледный и крайне размытый узор, стремящийся обрести вполне четкий смысл, чтобы привлечь и надежно захватить все твое внимание, весь твой рассудок. Сначала крайне невнятно, но вполне уверенно преображается бесформенное нечто в правильные прямые и изогнутые линии, постепенно складываясь во вполне воспринимаемый глазами и сознанием целый город. С множеством высотных зданий и сооружений в своем основании вырастает он из цельного монолита подобно некоему острову, вознесшемуся над землей. Но не над землей образовано это невероятное и чудесное место, чтобы просто болтаться в воздухе, и быть достигнутым только лишь при помощи каких-нибудь самолетов как того хотели бы его создатели. Нет, этот город расположен на просторах безграничной Вселенной, можно сказать, прямо в центре ее, откуда разлетаются во все стороны целые галактики, отправляясь в вечное путешествие, окруженный аурой света, что сочится из каждой частицы самого города. Но являясь источником этого мощного и мягкого света, почти недоступен город для наблюдения в телескопы, представляясь им неким неразборчивым пятном, остающимся мучительной загадкой для самых лучших астрономов, которые каждое мгновенье своей жизни посвятили изучению столь крупного и таинственного объекта в космическом пространстве с того момента, как впервые был замечен он.

Много лет прошло с того момента. Много времени было потрачено на оптические улучшения всех возможных инструментов наблюдения учеными астрономами, чтобы, наконец-то суметь узнать больше об этом невероятном источнике непрекращающегося света в глубинах обозреваемого ими космоса. И кое-какие детали им действительно удалось прояснить, и так и не хватило их сил на большее. Но удалось ученым понять искусственность интересующего их объекта, удалось им определить , что это действительно скопление неприродных образований, удалось рассмотреть самую малость сооружений, чтобы выдвинуть гипотезу о целом городе в на просторах Вселенной. И были потрясены они настолько, что глубоко спрятали свои открытия от посторонних глаз, а то, что не сумели спрятать, было объявлено фальшивкой, выдумкой, фотомонтажом с предоставлением множества тому должных быть убедительными доказательств. Но даже после этого не дано было узнать людям о городе еще больше. Были истреблены все до единого эти ученые теми, кто действительно не хотел гласности о существовании этого загадочного места.

Однако, в твоих руках некий ключ, придуманный неким гением при помощи синтезаторов и нотного стана, открывающий целые врата ночи, за которыми прячется город в свете солнечного света днем и ограниченными возможностями человеческого зрения ночью. Ключ, минующий все запреты сильных мира сего, и достаточно его всего лишь услышать, чтобы сознание твое само настроилось на эту частоту излучаемого городом света. И в эти мгновения ты понимаешь, что город на самом деле реален, какой бы фальшивкой не пытались объявить его из страха быть разоблаченными в своих злодействах. И пусть кажется он неким призраком, невероятно огромным по скромным земным меркам, но таким же гигантским для космических расстояний, измеряющихся в световых годах и парсеках, занимающим колоссальную территорию межзвездного пространства, обнажившимся через какую-то щель между мирами и представляется физически недостижимым все же он реален. И не просто реален, но излучает физический свет. И совсем немногие могут разглядеть город так досконально, пока звучит этот приятный хор, кажется, сочиненный специально для них таким же избранником. А может быть то совсем не избранник, но посланец города в космосе, специально оказавшийся среди землян, которым суждено узнать о нем? Теперь это уже не имеет значения, ведь его ключ, открывающий дорогу в город, уже активен и используется по назначению.

О да, это ключ к Начальной точке, к нулевой отметке, откуда можно добраться в любую другую точку пространства вокруг этого гиганта Вселенной. И это главное преимущество космического города доступ. От нуля во всех направлениях без опасений оказаться не у дел. Дорога к городу это дорога за пределы его в любой угол физического бытия. Вот что означает этот ключ, о котором можно только мечтать.

Кажется, что из этого фантастического города берет свое начало привычная для человеческого сознания Вселенная, представления о которой совсем ничтожны, если не ошибочны полностью. Кажется, что тот самый Большой взрыв, если, конечно, речь идет именно о пресловутой критической массе, в какой-то степени, действительно оказался взрывом. Но только напоминает он больше реакцию другого рода, вызванную кем-то или чем-то, имеющим отношение к городу. Вполне возможно, что обитатели его (а там непременно должны быть обитатели, благодаря которым из города лучится этот свет) обладают возможностями по своему желанию образовывать целые Вселенные, одна из которых та, в которой существуют земляне. Ведь город как призрак, открывшийся через некую щель в физическом пространстве Вселенной, откуда-то из потустороннего мира, явившийся вдруг, с целью быть обнаруженным, не забудем, при помощи того, кто придумал ключ в виде гипнотического хорала, вгоняющего сознание слушателя в состояние транса ради установления связи с ним.

Можно только представить тех, кто населяет территорию такого города столь громадного по космическим меркам. Хотя, вполне возможно, что размеры его на самом деле довольно малы, и это изнутри населенной землянами Вселенной он кажется бесконечно огромным. Но кто знает? Сами собой в голову прокрадываются образы самых удивительных существ, с которыми знакомо твое воображение: крылатых ангелов или же демонов, великанов, каких-то монахов в длинных одеяниях с острыми капюшонами, скрюченных от старости длиннобородых то ли гномов, то ли обычных пердунов, знающих толк в черной магии. Все это человекоподобные создания, и сознание просто отвергает предположение о том, что там не должно и не может быть никого другого, хотя, почему нет? Все равно, это всего лишь аналоги, доступные для ограниченного людского воображения, и формы той жизни слишком сложны и оттого непостижимы для восприятия землянином. Равно как и формы возведенных в городе сооружений. И снова можно лишь подобрать аналоги известных в геометрии фигур и тел, включая, какие-нибудь например, тессеракты, кажущиеся заумными для понимания простым обывателем. И остается лишь догадываться о материалах, из которых город собран в принципе. Однако кажется, что материал всего лишь один свет, принявший физическую твердую и мягкую формы для возведения из него каких-либо конструкций.

И что может быть вокруг города там, в ЕГО пространстве? Один ли он там, либо же это один из целого множества подобных ему городов? Как тут не сделать вывода о наличии других Вселенных за пределами привычной вокруг Земли? Сами собой в голове формируются мысли о чем-то величественном и недостижимом, что окружает привычный мир, в котором твое сознание остается совсем ничтожным и откровенно убогим. Ведет плавный мягкий хорал сознание вокруг города подобно какому-то спутнику вокруг планеты, не позволяя, однако, приблизится к лучистому сияющему гиганту хотя бы на чуть-чуть, чтобы рассмотреть и изучить детали. На самом деле, чтобы сделать это, надо выйти за пределы ЭТОГО физического пространства и перешагнуть вдруг открывшуюся непреодолимую границу между мирозданиями. И будто наделяет хорал тело и сознание такими возможностями, и в то же время предупреждает и вселяет сомнения.

В твоей памяти много городов, в которых тебе никогда не приходилось бывать прежде, но которых однозначно не найти ни на одной карте мира. Ты не знаешь ни одного названия, и даже ЭТОТ город остается для тебя безымянным, хотя кто-то окрестил его Обителью бога. Именно это название попалось тебе на глаза под черно-белой фотографией, размещенной в какой-то дешевой газетенке. То, что было рассказано там об этом космическом объекте, очень явно походило на откровенное вранье, характерное для любого представителя желтой прессы. Но твои убеждения, сложившиеся за долгие годы жизни, твое мироощущение, твоя обостренная интуиция, можно сказать, нечто эзотерическое, что сопровождало тебя в этом мире с рождения, и еще стремление постичь что-то, что кажется выходящим за сложившиеся рамки здравого смысла все это только подкрепляло твои сомнения во лжи, изложенной на страницах печатных изданий. Иными словами, хочешь что-то спрятать положи это на самое видное место. Само упоминание об обнаруженном в космосе подобном объекте, подкрепленное фотографией, явно намекающей на искусственную обработку в редакторе изображений, впечатлило тебя настолько, что заставило в тебе включиться знакомой тебе силе, которая однозначно утверждала возможности, казалось бы, невозможного. Некий страх овладел тобой в этот момент. Страх перед такой невероятной громадиной.

Потому что есть куда большие города, которые представали перед тобой в своих истинных размерах во снах, раскрывая все свое величие. Подробности их пропадали в момент твоего пробуждения, но в памяти ясно оставались ощущения восторга и трепета от полученных тобой впечатлений невероятной красоты и настоящего совершенства, что владели тобой тогда. Размеры имеют для тебя значение, и этот трепет ты испытываешь всякий раз, узнавая о самых настоящих исполинах, открываемых и наблюдаемых астрономами, одно существование которых в их подлинных размерах способно свести с ума. Например, красный гипергигант Стивенсон 2-18 самая крупная известная астрономам звезда, напротив которой привычное тебе солнце практически незаметно. Но и он безвозвратно меркнет на фоне сверхмассивной черной дыры Феникс А, невероятно огромные размеры которой не укладываются в голове. Что уж говорить о Ланиакее сверхскоплении галактик диаметром в полмиллиарда световых лет. И даже размеры обозреваемой землянами Вселенной тебя уже не так впечатляют в сравнении с размерами тех городов, что открывались тебе в сновидениях. И ты понимаешь, что все ничтожно мало, и все бесконечно стремится к полному абсолюту. Ты понимаешь, что даже в условиях постоянного появления чего-то все более крупного все равно невозможно выйти за пределы полной ничтожности, и остается лишь безнадежно стараться стать чем-то большим без понимания своей вторичности, при которой есть кто-то еще, подобный тебе. Ты всего лишь звено в этой бесконечности, если не назвать тебя начальной ее точкой. И каким бы гигантом не казалась Обитель бога, она так же может оказаться где-то в самом начале такой цепочки.

Что бы кто бы ни пытался скрыть, ты отлично знаешь, что в космосе действительно что-то обнаружено, достаточно большое и имеющее немаловажное значение если не для всех и каждого, то для определенного круга лиц точно. Тебя не обмануть, а теперь у тебя железобетонное доказательство звучащий в ушах хорал, представляющий Обитель бога во всей ее красе, реальную и могущественную.

Она возникает в твоей голове даже против твоей воли. Каким-то странным образом хорал заключает в себе лишь один этот образ. Быть может, существуют еще ключи, подобные этому, открывающие доступ в другие Обители. Это все равно, что чувствовать свою принадлежность одному конкретному месту, и так уж было тебе суждено получить именно этот ключ, именно к той Обители бога, которая попалась тебе вдруг на глаза, запечатленная на размытом снимке. Хорал не позволяет тебе разглядеть деталей, возникшего перед глазами образа. Однако он позволяет тебе как бы дорисовать недостающие фрагменты, которые удивительно точны (и ты знаешь об этом со стопроцентной уверенностью) в сути передаваемой ими информации. Все там, где и должно быть, все на своем месте.

Ты можешь увидеть теперь полное отсутствие в городе улиц как таковых. Все конструкции, возведенные на его территории, расположены совершенно в хаотичном порядке. Город не имеет четкой симметрии, четкой последовательности составляющих его элементов. Тем не менее, каждый из них возведен в строгом соответствии с необходимостью его присутствия в каждой конкретной точке. Ты можешь увидеть и насладиться целыми океанами света, какими-то бесчисленными в своем количестве, невероятно огромными в своих размерах, фантастически красочными, переливающимися всеми известными тебе цветами радуги и их оттенками по твоему же желанию. Свет заменяет в них воду, не утрачивая, при этом, всех ее свойств. Как такое возможно с точки зрения примитивного земного мышления? Но это возможно, и просто прими этот факт как данность, а, впрочем, тебе нечему удивляться. Так и должно быть в Обители бога. Ты можешь наблюдать и целые пустыни холодные и горячие, жидкие и твердые, состоящие из, кажется, кажется природных элементов, так же излучающие изнутри приятное гипнотическое свечение. Свет пронизывает здесь все, заменяет, заменяет сам воздух. Свет окружает город некоей мощной аурой, вполне себе доступной для обычного глаза, служащей и каким-то щитом, защищающим Обитель бога от каких-либо гостей, и, своего рода, кожей, плотным до твердости панцирем, под которым скрывается удивительное нутро. Целые звездные системы, целые галактики и их скопления кружат над городом, накрытые пленкой все того же света, не способные выйти из-под нее, являющиеся вечной частью вечного города. Да, Обитель бога вечна, и ты знаешь об этом наверняка. Как знаешь наверняка и о том, что действительно не всем людям на Земле разрешено знать о ней, и ты гордишься своей избранностью, позволившей тебе лицезреть и наслаждаться этим чарующим сиянием, что буквально обрушивается на тебя со всей своей огромной мощью. Будто сейчас город покоится у тебя на ладонях.

Будто ты имеешь прямое отношение к его созданию. Будто ты имеешь отношение к созданию Обители бога. И не просто имеешь отношение, но являешься одним из тех, по чьей воле он обрел свое нынешнее физическое обличье, неизменное на протяжении такой же целой вечности. И звучащий хорал для тебя не просто ключ (и далеко не каждый из тех, у кого он есть, кто так же способен с его помощью возвращаться в город, может это понять и почувствовать), но некая метка, некая печать принадлежности к творцам, сил которых хватило на создание этого невероятного чудесного места. Нет, это не божественные силы, ибо божественность недостижима и является конечной точкой, начинающей путь к разрушению. Однако это силы могущественные, достаточно большие, которых хватит на образование такого места как Обитель бога, которых хватило на образование других городов, куда больших в сравнении с ней, доступных тебе по ночам в твоих снах. Тебе знакомы эти силы, и хорал легко приводит в действие твои воспоминания, провожая тебя в ТВОЙ город. Ты помнишь целую паучью сеть, приятно сияющую и слегка обжигающую тебя изнутри, оставляющую четкий выжженный отпечаток у тебя в голове, прямо на мозге подобно черному следу на белом снегу. Это значит максимальный уровень твоего владения силой, вложенной тобой в образование города. Если копнуть чуть глубже, этот черный выжженный отпечаток остался внутри твоего тела, коснувшись каждой его клеточки, и нельзя увидеть его простым примитивным зрением. Можно лишь почувствовать некий эффект его, вряд ли поддающийся описанию, но вызывающий внутри определенный дискомфорт. Пусть на время, совсем на мгновенье, как ответная реакция на раздражитель, или как отзыв на прозвучавший пароль. И пусть твое тело с рождения физически неполноценно, и иногда твои недуги дают о себе знать, в момент звучащего хорала они кажутся неслучайными, специально исказившими твое нутро вот именно для того, чтобы твоя связь с Обителью бога не пропадала.

Хорал открыто говорит тебе, что все неслучайно, все было рассчитано наперед, все было продумано и твое рождение на Земле, и звучание этой мелодии, сочиненной кем-то так, чтобы однажды тебе представилась возможность ее услышать, даже сохранить в цифровом формате, придуманном ради тебя исключительно для этой возможности. Чтобы твоя сила напоминала о себе, о том, насколько ты привязан к этому невероятному городу.

А меж тем, Обитель бога имеет значение. Она была нужна среди множества мирозданий, среди множества подобных ей образований. В своем сиянии ни один город более не сравнится с ней, да и вряд ли иные города, занимающие исполинские площади в космическом пространстве, обладают сколь каким-нибудь сиянием, от которого просто дух захватывает. Можно сказать, Обитель бога исполняет роль источника света, мягкого и ласкающего не только одно лишь тело, но проникающего глубоко в сознание, отчего возникает это чувство какого-то вознесения с намерением вырваться за пределы бытия как можно дальше. Возникает ощущение, будто ни одно творение, подобное Обители бога, не окружено мягким и окрыляющим светом, наполненным почти божественной мощью. Возникает ощущение великой и могущественной тьмы, поглотившей подобные города, хотя в твоих снах свет целого множества солнц заливал их всеми цветами радуги. Однако были погружены возведенные могучими создателями исполины в какую-то темную бездну, не имеющую ни границ, ни времени, покорно дожидавшиеся своей участи однажды быть растворенными ею, став ее частью. Как под копирку появлялись они, пусть совершенно разные в своих формах и размерах, но один в один повторявшие друг друга в своей неизбежности. Те, кто строил их, такие как ты, знали об этом, практически растрачивая свои силы впустую, можно смело сказать, что только ради пользования. Нет, ты совсем не отличаешься от них в своих возможностях, просто цель твоя была иной. Твоя, и тех, кто так же хотел попробовать что-то другое, отличное от принятых шаблонов примитивного спора у кого будет круче и величественнее. Ибо нет, и не может быть во тьме ничего другого, что для тебя однозначно неприемлемо. Оттого, что это пугало тебя и твоих единомышленников, не желающих утонуть в этой беспросветной бездне, поглотившей множество грандиозных по своим масштабам шедевров, твое желание использовать свою силу на полную мощность оказалось для тебя непреодолимым. И оно со временем лишь распалялось, пока тут и там возникали все новые города невероятно огромных масштабов, лишенные возможности внезапно быть обнаруженными кем и когда-либо сторонним. Наверное, это основное достоинство Обители бога, содержащее немалую часть твоей силы быть ярким и заметным, чтобы не кануть во тьму, захламленную однородными образованиями.

И это стремление, принадлежащее, в том числе и тебе, заключено в твоем сознании, даже больше, заключено в твоих генах, в твоей крови, в твоем природном естестве. Свет, излучаемый Обителью бога, принадлежит тебе и таким как ты по крови. Он заключен в вас с самого вашего рождения, и у тебя никогда не возникало сомнения в своей особенности, в некоем чувстве неправильности, что ли, оказавшейся в привычном тебе физическом мире. Это все равно, что быть лишним элементом в общей схеме, которого просто не должно быть, не влияющего на отлаженность происходящих в ней процессов, но создающего дополнительную для схемы нагрузку. Этот мир никогда не был предназначен для тебя, и у тебя взаимное к нему неприятие. Этот мир подобен городам, слившимся с темной бездной шаблонов. Этот мир точно такой же безымянный город, либо утративший за давностью лет свое подлинное название, либо никогда его не имевший, но нареченный примитивным ограниченным сознанием, которое тебе всегда хотелось лишь обогащать новыми прежними знаниями.

Тот, кто нарек в желтой прессе твой город Обителью бога, видимо, чувствовал то же самое.

Вряд ли вам, построившим этот чудесное место, суждено встретиться в этой жизни. Вы будто выполнили одно общее дело, желая остаться в тени, но стремясь при этом сохранить о себе воспоминания, наградив свое творение индивидуальной силой каждого из вас. Вряд ли вам суждено встретиться вновь даже после этой жизни (которая непременно продолжится), и не для этого все вместе вы создали Обитель бога. Но свет ваш един, переданный вашему городу, сохраненный в каждой его части. Можно сказать, это вместилище вашей силы, не просто силы, но целой жизни, смысл которой вы сформулировали таким образом. Обитель бога безмолвна, и это тоже часть вашей задумки, но свет, пронизывающий ее всю целиком, содержит бесчисленное количество звуков, какие только вообще могут быть. Они проносятся в твоей голове, зашифрованные в этом чудесном хорале, что проходит сквозь тебя с ног до головы, передаваясь в каждую частицу тебя, заставляя тебя приятно цепенеть и блокируя каждое возможное движение твоего тела. Примерно так происходило рождение Обители бога, рвущееся из самых глубин мыслящего естества. Еще не получившая физического тела, она говорила с тобой, с каждым из вас. Вы слышали ее такой, какова она была на самом деле, не зависящая от вас, от вашей силы. И она была благодарна вам за свое рождение, за свое место в пространстве. Она получила независимость от вас, и в том и заключено ее величие, в том заключен смысл твоей гордости за ее создание. В том заключен смысл излучаемого Обителью бога света.

Наверное, именно по этой причине ученым астрономам удалось застать невероятный город в эпицентре обозреваемой ими Вселенной, откуда космические объекты продолжают свое движение во всех направлениях. Город, построенный не богами, и даже не одним богом, вопреки полученному названию, но образованный особенной силой, которая еще осталась в тебе, несмотря на твое воплощение в этом мире. Особенной силой, запертой в ограниченном в своих возможностях физическом теле, к которому тебе так и не довелось привыкнуть за все годы твоей жизни. Но вся ирония в том, что в момент созидания Обители бога ты и твои приспешники так же не были заточены в физической оболочке. И нет, наверное, ни одного физического тела, которое способно без увечий перенести воздействие твоей силы, таких, например, как выжженный отпечаток ее в кишках, который можно разглядеть особым зрением, чего нет ни у кого из представителей рода людского. Это одна из тайн, которая не должна быть раскрыта никогда и нигде. И, может быть, те, кто заставил ученых астрономов, зафиксировавших Обитель бога в космическом пространстве, замолчать навсегда, и объявил их открытие фальшивкой, сослужили тебе отличную службу, возможно, зная о творцах города, но желая держать информацию о вас в глубоком секрете. Однако тебе не стоит сомневаться в том, что даже им, кажущимся всемогущими благодаря огромным деньгам и возможностям на их основе, неизвестны ни имена, ни уж тем паче лица. И вообще, вся эта история с Обителью бога может действительно казаться ложью даже для них самих.

Ты же знаешь истину. Ты часть ее. Ты фантастика, богатая на содержащиеся в ней непреложные факты. У Обители бога нет от тебя секретов, тебе доступен каждый ее уголок. Но всякий раз твоего попадания в город (благодаря хоралу) ты обнаруживаешь нечто новое, будто воспоминания возвращаются к тебе неспешно, строго по кусочкам, воспитывая в тебе привычные в тебе терпение и постепенность, с которыми ты делился своей силой во благо созидания своего величественного и, возможно, главного творения всей твоей продолжительной жизни.

Но даже жизнь имеет для тебя некое фиктивное значение, не имеющая, кажется, ни конца, ни начала, ни середины. И вполне возможно, что именно этот смысл должен был быть вложен в тело вашего города, неподвластного самому времени. Ведь чтобы пройти его от начала до конца в каждом направлении понадобится физическое бессмертие. Но бессмертие лишь грубая неотесанная форма Вечности, которой наполнена Обитель бога. Ее свет несет в себе именно Вечность, чистую, воздушную, утонченную. Ее свет подобен блаженству на ухоженном без косметики (просто в результате естественных светлых чувств) лице хорошенькой женщины. Закрыла она глаза под теребящими ее волосы пальцами рук любимого человека за спиной, с которым она чувствует себя полностью свободной: чистой и женственной. Той, чья участь быть для кого-то нужной и единственной в целом мире. И замирает ее трепетное женское сердце, замирает трепетное дыхание, замирает весь мир вокруг в этот миг. И будто сама весна позволяет быть увиденной во всех своих деталях, доступная только лишь застывшей в море светлых чувств и эмоций расцветшей красавице. Целая отрада быть свидетелем ее позитивных чувств эмоций, от которых вот-вот женщина замурлычет как кошка. И возникает впечатление, что ради них она и существует, и иного просто не может быть. Вечность Обители бога невероятно тонка в своей природе, и точно такое же удовольствие чувствовать ее, испытывая ее в своем схожем с ней естестве. Ощущение этого женского наслаждения, выраженного на прелестном личике, возникает само собой.

Оттого так тонка Обитель бога в своей природе. Оттого чувствуешь ты ее тонкую легкую вибрацию, охватывающую тебя с ног до головы, овладевающую твоим сознанием. Медленно и осторожно, боясь доставить тебе даже микроскопическое неудобство, проникает этот трепет будто через крохотные отверстия тончайшей струйкой, постепенно подчиняя себе все больше твоего пространства. С твоего позволения, под твоим надежным присмотром, под твоим контролем.

Этот момент требует от твоего тела пребывания в лежачем положении. Твое тело должно быть недвижимым, расслабленным, желательно, чтобы оно пробудилось от сна незадолго до этого. Десять-двадцать минут самый оптимальный вариант, при которых еще тянет в сон, но мозг отказывается погружаться в новую дрему. Все, что от тебя требуется позволить хоралу подхватить тебя подобно какой-нибудь лодке на зеркальной и безмятежной глади воды. Лодка придет в движение сама собой, тебе даже не придеться ничего делать, тебе нужно просто быть застывшим на одном месте, равномерно и глубоко дышать, пробуждая все более яркие зрительные образы, сами собой рвущиеся на свободу. Мрак в комнате вокруг отличный экран, хорошо просматриваемый сквозь закрытые веки, на котором ты можешь рассматривать Обитель бога со всем ее мягким чистым светом. Как когда-то было уже такое однажды, перед тем, как речь о возможности построить ее зашла в самый первый раз. И тогда город уже звучал в твоем сознании чем-то похожим на этот хорал, породив тысячи голосов из самых своих глубин. И сейчас тебе кажется, что ты слышишь тот же самый голос, который совсем не изменил свой мотив, но стал намного чище и мягче по прошествии долгого времени. Ничто не должно отвлекать твое сознание от него, никакие сторонние шумы ни в комнате, ни за окном. Полная тишина, лишенная даже белого шума, характерного для некачественной записи или такого же грубого сведения трека. И нет никакой перезаписи, как делают некоторые музыканты, желая переиздать свои работы с новым, более чистым и глубоким звучанием. Хорал записан невероятно классно, в профессиональной обработке, нарушающий тишину вокруг тебя, в которой даже не слышно твоего дыхания. И нет ни в нем, ни в тишине ничего постороннего, и тет-а-тет ты с ними, раскрывающими тебе все тайны, все воспоминания, предлагающими тебе все ответы. И только так возможно хотя бы частично вернуться назад, вырвать из кажущегося забвения в этом мире яркие кусочки воспоминаний, и будто оставляют хорал и тишина тебя каким-то бездыханным телом уже после завершения композиции, переместив на какое-то время в Обитель бога, откуда так неохота возвращаться, но в которую еще сложнее попасть. Ведь даже обладая надежным ключом, открывающим этот невероятный для обывателя уровень бытия, тебе не стоит надеяться лишь на записанную и обработанную профессионалами мелодию, поскольку она может попасться кому-то со стороны. И пусть сторонние уши воспримут ее как самую настоящую белиберду, нагнетающую скуку и уныние, все же наличие ее в открытом доступе - неоправданный риск. Ты понимаешь, что терять этот ключ нельзя ни в коем случае потому, что риски в подобных случаях всегда сводятся к нулю, и данный хорал ты можешь утратить навсегда.

Тебе предстоит овладеть новыми техниками связи с Обителью бога, тебе необходимо овладеть новыми техниками, страхующими твою связь с ней. А будет еще лучше, если ты однажды запишешь нечто похожее своими силами, не прибегая к помощи кого-либо со стороны, наполненное соответствующим с Обителью бога смыслом, со схожим мотивом, со схожими идеями. Пусть даже будут схожи ноты. Не точная копия, конечно, но максимально к ней приближенная версия.

И она уже есть у тебя, воспроизведенная при помощи цифровых технологий из твоей головы.

тишина

Черный дождь (35мин. 00сек.)

Шумят черные непрозрачные капли, барабанящие по широким листьям на ветках деревьев, по высокой траве, по холодной земле. Стекают черными струйками, оставляя после себя такие же черные пятна. Кажется, будто где-то вырвался на поверхность мощный углеводородный источник. Или это где-то в небе сформировалось ядовитое маслянистое облако, брызнувшее каким-то черным веществом, по своей плотности равносильным обычной воде. Потому что даже грязь чище того, что омывает лес.

И это на самом деле кровь. Мрачно черная, черная до ужаса, заставляющего цепенеть внутри все, каждую клеточку тела, заставляющего сознание холодеть от осознания происходящего. И кажется, что ужаснее этого ничего больше нет. Нет больше никаких иных цветов, обозначающих всю приятную зелень лесной свежести. Лишь черно-белая ужасная реальность, залитого светом наступающего дня благодаря едва проснувшемуся и голодному солнцу. И для него уготована жертва, чья кровь заливает священный и непорочный лес. И забрызган черными каплями крови приятный глазу свет, пробивающийся сквозь древесные густые кроны. Гудит он каким-то уж слишком плотным гулом, доносящимся откуда-то издалека подобно жирной сверхмассивной точке по ту сторону леса. Кажется он незримой для глаз белой завесой, целой шторой, за которой невозможно ничего разглядеть. Кажется он непроходимой границей, отделившей черно-белый лес от прочего мироздания. И является это место особенным, предназначенным для ублажения недовольного утреннего солнца, устроившего свой мрачный свет, молочно-белое сияние которого просто невыносимо без темных вкраплений, могущих его смягчить и ослабить. И люди люди придумали это место для того, чтобы оставалось солнце удовлетворенным, чтобы его свет был добрым, чтобы ласкал, чтобы был благосклонным.

Глухой плотной стеной окружает молочно белое сияние это жуткое место, пропитанное смертью. Соленый привкус крови витает повсюду, насыщая собой деревья и травы, лишенные зверей и птиц, для которых здесь было бы привольно, не знающих пределов свободы. Попав сюда, невозможно выйти обратно. Это место, придуманное людьми, подчинено солнцу и свету, это место хищник, жестокий, страшный, не ведающий жалости, получающий удовольствие от расправы над хрупкой беззащитной жертвой. Конечно, его не найти на картах, и даже случайно сюда не попасть в силу максимально умелой маскировки его в физическом бытие. Впрочем, даже маскировкой это нельзя назвать. Ведь обретает оно реальную форму только при активном воображении, где только извращенные удовольствия грубой физической силы над изящной утонченной слабостью. И, кажется, молочно-белому свету недовольного поутру солнца именно такое удовольствие и подходит лучше всего. Чтобы очередной рутинный день был пережит без утомляющих трудностей. Чтобы в очередной бой легко, даже с воодушевлением. Чтобы было всеобщее согласие. Чтобы белое оставалось белым, чтобы черное оставалось черным. Только так хочет солнце, только так хочет свет, насыщенный видимыми трудностями и угрозами для всех и каждого в мироздании. Это как обильный глоток холодной свежей воды в сухом горле при пробуждении после долгого глубокого сна. Вечно сухой черно-белый лес, за пределами которого этой жестокий свет, вечно требует живительного напитка, надежно отделенный от прочего мира.

Придумали люди для него такой напиток, что насыщает на целый день наверняка и досыта. Больше того, с какой-то охотой готовят для него свое варево, секрета в приготовлении которого просто нет. Всего и нужно оставить в черно-белом лесу женскую плоть поутру. Ибо хороша она лишь в двух случаях: в постели, выражая искреннюю страсть, и в ярком ее же разрушении, обернутая в подчеркивающие ее элегантность и женственность одеяния. Удивительно, но каким бы извращенным и диким не казался этот вывод, однажды он получил свое право на жизнь. И больше того, обрел невероятно огромное число приверженцев, а вскоре и вовсе стал нормой. Просто к этому моменту все и шло на протяжении длительного периода времени. Когда-то люди получили все, что хотели. Даже возможность воспроизводить себе подобных искусственным путем, выращивая тех целыми фермами для самых разных целей. Стало людям попросту скучно. Хотелось чего-то нового, хотелось движухи, такой, чтобы не давала времени расслабиться, взять паузу, сделать глоток свежего воздуха.

Тогда-то и родилась идея вернуться к самым истокам, к самому началу, наполненному естественных опасностей. И самой главной, вдруг, оказалась опасность наступившего дня. Стало модным бояться проснуться после такой сладкой приятной ночи, стала модным опасность оказаться дальновидным, прагматичным, мудрым, наблюдательным. В определенный момент промелькнула мысль обратиться к солнцу за благословением на предстоящий день. Решили люди подносить солнцу дары после яркой в искусственной иллюминации ночи, будто видевшему и осуждавшему всю людскую слабость незнания новых желаний кроме развлечений и плотских утех. Даже религия утратила прежнее значение, признанная неэффективной.

И даже возрожденные гладиаторские бои, транслируемые на весь мир средствами массовой информации и собирающие огромные массы зрителей, не смогли бы сравниться с яркими эффектами разрываемой на части нежной и прекрасной женской плоти в черно-белом лесу. Не будем углубляться в подробности его появления и особенностей (как и кому конкретно пришла в голову эта идея). Важным моментом должна быть излишняя кровавость этого действа, так же передаваемая визуально в одно и то же время рано утром в каждый дом, которую далеко не каждый смог бы спокойно перенести, из-за чего кровь каждой новой жертвы переделали в черный цвет. Благодаря фермам людям не пришлось волноваться стремительному сокращению представителей женского пола, участь которых после феерических наслаждений в постели оказаться в лесу, отделенном от внешнего мира солнечным светом.

И вот ухоженная и подкрашенная (не для зрителей, впрочем, а для того, чтобы оставаться женщиной) оказывается несчастная жертва во владениях недовольного утреннего солнца. В эротичном белом платьице, выделяющем роскошные выпуклости дамских прелестей как спереди, так и сзади, ради которых хочется разорвать легкую белую ткань для долгожданных и жадных ласок, в чулках и туфлях, скрывающих всю грацию девичьих ножек, кажется она шедевром воплощения страсти. Кокетливый взгляд, обезоруживающая игривая улыбка, чувственные вздохи, звонкий задорный смех, который хочется слышать как можно дольше, завлекающая все мужское внимание походка, жесты рук всякий раз, когда она поправляет густые локоны волос до плеч и ниже это стопроцентное попадание в выборе кандидатуры для отправки в черно-белый лес. Всего одну ночь назад счастливчик провести с ней незабываемые минуты страсти, был на каком-то седьмом небе, задыхаясь от обуявшего и не отпускавшего его восторга, обретя, при этом, кучу завистников. Отдалась она ему со всей охотой, понимавшая свою скорую участь. Отдалась она ему со всеми своими женскими чувствами в ожидании неминуемой гибели, отдалась в последний раз в своей жизни. И потом она лежала с ним в обнимку, и он чувствовал ее дрожь и ужасную тоску, слышавшуюся в каждом ее вдохе, видимую в искренних слезах печали в ясных обреченных ее глазах. Кажется, впервые в своей жизни она испытала неподдельную страсть, которой прежде никогда не знала, и сердце ее забилось сильно, зажженное яркими чувствами, именно в постели с ним. Ее хотелось стискивать в объятьях постоянно, она хотела того же.

И это она просила его отвести ее на место ее смерти. И один точный удар ножа был бы куда легче того, что должно было произойти с ней здесь. Но ждут этого момента едва ли не во всем мире с невероятным придыханием, ждут с накопившимся во ртах привкусом крови. И не сразу происходит невероятное действо, приковывающее всеобщее внимание. Как будто лесу необходимо насладиться наличием очередной красотки, которая не защитится и не убежит, эффектную смерть которой так ждут. Пусть насладятся зрители статной прелестницей в сексуальном платье, пусть насладятся последними мгновеньями ее жизни. Боится она сделать шаг, оказавшись в подготовленной для нее смертельной ловушке. С опаской и ужасом озирается она по сторонам, явно чувствуя пропитанный кровью прочих красавиц до нее холодный воздух всем своим трепетным естеством. Слышит она предсмертную агонию каждой из них, слышит она предсмертные хрипы и стоны в ужасных муках, чавкающие звуки расчленения тел. И хотя не испытает красавица ничего похожего на самом деле, эти галлюцинации невероятно реалистичны и просто захватывают дух. Сознание буквально пронизывается ими, заставляя чувствовать само себя несчастной жертвой.

Но как бы ни пыталась жертва вести себя, попав в это место, как бы ни пыталась пятиться назад, сжавшись в комок от ужаса, как бы ни пыталась удержаться на одном месте, не в силах ступить и шагу, как бы ни озиралась в поисках каких-то угроз, все одно. Проходит совсем немного времени с момента нахождения красавицы в ее ловушке. После чего заждавшиеся яркого эффектного зрелища зрители, наконец, получают то, чего так ожидали с самого своего пробуждения новым днем. Но где же камеры, направленные на несчастную избранницу, что представят ее смерть со всех ракурсов? Не видно их, и черно-белая съемка в прямом эфире ведется непонятным образом. Тем не менее, в какой-то долгожданный момент прекрасное, ухоженное женское тело в платье, в чулках и туфлях, специально подготовленное перед лицом жестокой участи, буквально разрывается на части. Под приветственные и восторженные возгласы множества довольных зрителей тело прелестницы просто взрывается как от попадания крупнокалиберного снаряда, разлетаясь на мелкие кусочки, которые даже частями тела невозможно назвать. Забрызгивает нутро и плоть красавицы все вокруг, даже линзы невидимых камер, забрызгивает стену льющегося через древесные стволы света. Впитывает он женские плоть и кровь, чтобы через мгновенье хлынул целый ливень из крови, умноженной светом в несчетное количество раз.

Но хоть и ужасна участь милой прелестной бедняжки, в выражении своего удовольствия от ласок приобретающей черты настоящего ангелочка, которого так и тянет холить и лелеять, чтобы довольная улыбка озаряла ясное личико еще и еще, сохраняя женскую красоту, все же нельзя не признать того факта, что эта участь как-то легка, лишенная физических мук. Ведь куда мучительнее смерть от того же одного точного удара ножом или перерезания жертве горла. И чем ужаснее муки, тем значимее процесс умерщвления несчастной жертвы. И нет ничего удивительного в том, что солнце наглеет, требуя от зависимых от него людей куда более извращенных способов издевательства над такой прекрасной женской статью. И одной лишь крови, ливнем омывающей лес, окажется недостаточно. И однажды милая прелестница жертва должна будет стонать, кричать, хрипеть в предсмертных муках, обреченно и беспомощно наблюдая и переживая угасание собственной жизни во благо другим жизням. А их, кажется, устраивает происходящие действо, каким бы жестоким и диким оно не казалось. Достаточно просто заменить цвет крови на экране, превратив из пугающего природное естество алого в какой-то обозначающий кровь, но не настоящий черный. Потому что шелест дождя в лесу успокаивает, убаюкивает, заставляет расслабиться и как-то забыться. И совершенно неважен источник его, заключившего сознание в глухую изоляцию, внутри которой больше ничего не должно оставаться. Ну, кроме голоса света, естественно.

Все потому, что все есть. Все потому, что дальше стремиться просто некуда, и единственный путь только вниз. Все потому, что там, на самом дне где-то начальная точка. Старт. Новое направление к вершине. Именно так и работает эта защита, задуманная кем-то или чем-то, не допускающим (или не допускающими) достижения наивысшего предела возможностей для тела или сознания, достижения Абсолюта. И это состояние тоски и уныния обязательно сделает свое дело, задумывая все более новые способы отталкивания назад. Такие, например, как медный бык или растерзание жертвы хищниками под одобрение зрителей. И даже те, кто приводит движение назад в действие, называющие себя хозяевами всех и вся, не более чем обычные инструменты в руках творцов бытия, своего рода посредники между стремлением к самой вершине и конечным достижением ее.

И лишь немногие понимают. И тогда прагматичное решение создания леса, орошаемого продолжительным дождем женской крови каждое утро, передаваемое в каждый дом через телекамеры в черно-белом цвете, представляется не таким уж варварством и деградацией. Всего лишь определенным этапом развития, при котором происходит спад. Во благо того же сознания. Во благо самого бытия, зависимого от стремления быть на самой вершине. И лишь немногие (те, которые понимают) наблюдают эффектную расправу над женщиной с хладнокровием внутри, пусть и с какими-то видимыми эмоциями на лице, пусть даже с возбуждением, черт с ним. Можно ненавидеть такое устройство бытия, можно ненавидеть эту защиту от его саморазрушения, которое непременно заложено в бытие творцом (и по-другому просто не бывает), но нельзя не восхищаться и восторгаться ее наличием. Нельзя не восхищаться и восторгаться невозможностью сознания выйти за пределы, установленные для него заранее. Потому что это означает куда более сложную систему, включающую в себя куда больше вопросов ее устройства, чем может показаться на первый взгляд. Потому что это означает продолжение бытия за его пределами, о которых можно только догадываться, и понимание жизни и смерти, понимание темного и светлого Абсолютов, практически ничем друг от друга не отличающихся по своему смыслу, приобретает иные формы, непременно тянущие сознание за собой.

Так что пусть черному дождю быть, какой бы жестокостью он не казался. Так что пусть предстоящий день будет требовать свое для всех и каждого. Ибо прошедшая ночь полна почти теми же условиями жестокости.

тишина

2.1. Ничтожность (Абсолют: Дополнение)

1. Как Стивенсон

Ее смогли отыскать лишь ночью. И Вера не противилась своим гостям, у которых был приказ, больше похожий на некую просьбу, изложенную предводителем этой группы - крупным мужчиной средних лет в костюме с галстуком, прямо-таки воплощавшим профессионального начальника службы безопасности. Это было не похищение человека из собственного дома, из собственной кровати в час ночной где-то за пределами шумного города, при котором окна дома заливаются светом фар, а спустя пару секунд входная дверь просто выламывается к такой-то матери. Нет, с Верой они обращались вежливо и крайне терпеливо, несмотря на то, что времени для разговоров было не так много. Вера не заметила при них оружия, но она не сомневалась в том, что оружие у них при себе было. Она поняла, что их послали к ней за помощью, и помощь эта требовалась как можно скорее. Почему она? Потому что так хотел тот, кто в этой помощи нуждался. Предводитель группы из пяти крепких молодчиков не называл ей никаких имен, сказав лишь, что именно Вера могла помочь своему нанимателю.

И вот спустя несколько часов пути следования в тонированном микроавтобусе, во время которых ей удалось поспать еще (тем более что начальник группы даже рекомендовал ей поспать, чтобы набраться сил) Вера, наконец, оказалась на пороге частного дома, расположенного в жилом секторе большого шумного города, который был ей противен. Она физически не переносила одни только лишь запахи, характерные для тесных городских улиц, никуда не выветривающиеся из-за пресловутой городской тесноты и замкнутости. Микроавтобус встал у бордюра рядом с серыми стальными воротами. Вера выбралась наружу в сопровождении своего грузного спутника, все остальные остались в машине. Как можно быстрее постаралась Вера оказаться внутри дома, минуя грязный захламленный двор и большую клетку с лохматой черной собакой на цепи внутри нее. Однако та же клетка ожидала женщину внутри дома. Тесные стены, низкий потолок с одинокой лампочкой, советская мебель, минимум интерьера. Неприятные запахи были намертво блокированы лимонными освежителями.

Комната, где ее ожидал этот человек, оказалась совсем тесной. Там была всего одна кровать и небольшая тумбочка с раскрытым на ней включенным ноутбуком, на мониторе которого демонстрировался выпуск новостей в прямом эфире. Все-таки, было в доме что-то напоминающее о высоких технологиях. Тот, кто вызвал Веру в этот дом, лежал на кровати, накрытый тонким одеялом по самую голову. На лбу его был холодный компресс из мокрого полотенца, которое, кажется, больного от температуры не спасало.

Мужчина просто горел от жара, его всего знобило, он сильно вспотел. Он был еще молод, лет тридцати, плюс-минус. С отращенными волосами, с ямочками на щеках, и с добрым округлым лицом, от которого так и веяло теплотой и заботой. Вера видела этого человека впервые в жизни, она не знала его прежде, никогда раньше с ним нигде не пересекалась. Да и не могла пересечься, выросшая и проведшая всю свою жизнь далеко за городом, максимально близко к природному естеству.

-Можете называть меня Стивенсоном, - слабым голосом поприветствовал ее больной.

-Что с Вами? поспешила она задать главные вопросы.

-Я что-то не то выпил, - неспешно рассказывал он, пока Вера занималась его осмотром, захватившая с собой из дома рабочие инструменты доктора, - Желудок мне промыли, однако температура, как видите, не спадает. Я чувствую себя так уже сутки.

-Какие лекарства Вы принимаете?

-Никаких лекарств. И в больницу я не поеду, - категорично отвергал он, - Они просто мне не помогут. Я знаю, что за эти сутки я слишком слаб, что больница самый оптимальный вариант, но тем не менее.

-Вы бандит? не побоялась спросить Вера.

-Моя работа знать как можно больше, - без утайки пытался донести до нее Стивенсон, которого она не должна была бояться, но который неожиданно вторгся и сильно взбаламутил ее, в принципе, приемлемую ей самой жизнь, - Думаю, что да, это может быть таким же преступлением.

-Понятно. Вы не боретесь с вашим недугом, не хотите в больницу. Чем тогда Я могу Вам помочь?

-То, что со мной сейчас происходит необратимые процессы, Вера. Поверьте мне, нет такой силы на этой Земле, которая смогла бы остановить их. Будет колоссальный выброс энергии, несравнимый в своих масштабах ни с чем. И это цена моей работы. Я прошу, чтобы Вы оставалась рядом со мной пока эта энергия не иссякнет.

Казалось, он бредил, пребывающий в состоянии какого-то беспамятства, весь горячий и с учащенным сердцебиением.

-Вам нужно в больницу, - повторила Вера, изгоняя из своей головы все, что этот человек сейчас наговорил, - Я не могу позволить Вам и дальше страдать

Она просто не могла понять того, что ей пытались сказать. Не могла и не хотела. Какая к черту энергия? Какой к черту выброс?

-Вы вольны уйти, но Ваше убежище здесь, когда все случится

Как завороженная смотрела Вера прямо в его глаза, внимая каждому его слову. И все яснее видела она белое сияние, захватывающее их изнутри, пробивавшееся с каждым мгновением все сильнее даже сквозь смыкавшиеся и размыкавшиеся губы Стивенсона, пробивавшееся даже из его ноздрей. Сияние стремилось пробиться из каждой клеточки его тела, стремилось пройти сквозь тонкое, но плотное одеяло, стремилось вырваться с ужасающей скоростью, чтобы в одно мгновенье заполнить собой все вокруг, пройдя сквозь нее. Сияние сковало ее всю с ног до головы, заставило быть на одном месте без возможности сделать хоть малейшее движение. Но даже если бы он и хотела попытаться уйти (просто сбежать), как сделал бы любой другой здравомыслящий человек на ее месте, пусть она и понимала, что ей вряд ли дадут это сделать после ее общения со Стивенсоном, после того, как она побывала в этом доме, сияние содержало в себе еще и нечто другое, что так и просилось быть исследованным. Сияние обжигало ее кожу, но вместе с тем открывало Вере знания, передающиеся ей в голову, будто сами собой появляющиеся из ниоткуда.

В этом сиянии перед Верой один за другим представали различные образы, так или иначе имеющие отношение к этому невероятному человеку. Он совсем не бредил, он был даже больше чем просто в здравом уме и в твердой памяти. У него не было (или не осталось) подлинного имени, и прозвище Стивенсон не являлось для него таковым. Больше того, это имя действительно наделило его невероятной и могущественной, крайне разрушительной силой. Человек перед ней, можно сказать, был не просто человеком. Стивенсон на самом деле обладал знаниями, и знания эти касались по большей части политики. А впрочем, не было никакой политики. Стивенсон был лично знаком со многими влиятельными людьми из Европы и из-за океана. Ему довелось общаться с лидерами нескольких государств. И все это были лица, представляющие целые фамильные роды с многовековой историей своего существования. Все это были либо члены их, либо ставленники, исполняющие их волю. Стивенсон был достаточно известен в этих кругах. Он познал всю грязь, всю кровь, накрывшие эти древние фамилии с головой. Это были фамилии, вершившие мировую историю ради собственной корысти, ради денег и власти, для которых судьбы целых народов являлись не более чем инструментами.

Стивенсон не просто имел дело с этими людьми. В его руках была серьезная сила, и ее чувствовал каждый, с кем он имел честь общаться. Стивенсон не преследовал каких-то особых целей от этих знакомств, все, что ему было нужно информация, быть в курсе событий, знать больше, чем может знать большинство. Он не был игроком на этом жутком поле жрущих друг друга мультимиллионеров и мультимиллиардеров за право сидеть во главе глобального стола и забирать себе самые жирные куски. Тем не менее, он мог заставить их бояться, владея то и дело получаемыми знаниями. Не раз его пытались устранить, не раз он избегал смерти, не раз переживал тяжелые ранения, шрамов от которых на его теле Вера так и не увидела. Стивенсон помнил все до самых мелочей. У него были и союзники и сторонники. Он пережил каждого из них. Благодаря своей невероятной силе, скрытой внутри, которую Вера увидела воочию, Стивенсон воспринимал все эти глобальные и имеющие для каждого народа немаловажное значение (в первую очередь, выживание) как для слона дробину. Значение его силы было неоспоримым против них, затмевающим абсолютно любую игру за право первенства, обыкновенной уравниловкой для всех и каждого, умаляющей вообще все в этом мире до состояния ниже уровня ничтожности. Стивенсон являлся самым настоящим существом в обличье человека. Состоящий из человеческих мяса и костей, он был, однако, совершенно иным. Смерть совсем не пугала его, просто он знал, КОГДА должно было наступить его время.

-Кто Вы такой? не смогла сдержать нахлынувших на нее целым хаотичным облаком эмоций Вера, безуспешно стараясь выгнать из своего сознания все эти видения.

Она понимала, что должна была верить им, верить в то, что испытала, в то, что увидела сознанием. Она понимала всю правдивость последних минут, она просто не могла ее не понимать. И еще она понимала, что голос ее изменился, подчиненный силе Стивенсона.

-Я всего лишь маленькая частица в огромной системе, - только сказал Стивенсон, - Как и Вы. Как и все те, которых я знал, и о которых теперь знаете и Вы. Рано или поздно они все равно запустили бы этот процесс, что происходит сейчас внутри меня, свидетельницей чего Вы станете совсем скоро. Это неизбежность строгая и холодная.

-Почему я?

-В тумбочке лежит предмет, который обезопасит Вас от разрушительной энергии, что скоро обретет свободу. Когда все начнется, он даст Вам шанс оставаться в безопасности. И еще он наделит Вас знаниями. Что касается выбора именно Вас, это случайность, один из бесчисленных вариантов передачи данных. Возьмите этот предмет в руки прямо сейчас.

Ему не пришлось говорить дважды: сила Стивенсона, понемногу обретающая мощь, кажется, взяла Веру под свой контроль. Как под каким-то гипнозом та потянулась к тумбочке, чтобы открыть дверцу и с ходу обнаружить внутри небольших размеров гладкий серый камень, легко поместившийся в ладони Веры, пальцы которой сжали его сами собой. В камне был высечен символ в виде точки внутри идеально круглого кольца. Вера сразу почувствовала тепло, исходившее от каменного кругляша. Но вместе с тем она будто очнулась, вырвавшись из-под влияния света, прятавшегося в теле больного, теперь уже давшего о себе знать визуально.

-Мне нужно позвонить, - спохватилась Вера, - Мне нужен мой телефон.

Но телефон ее остался дома по рекомендации предводителя группы, доставившей ее сюда.

-Тогда я требую отвезти меня обратно туда, откуда вы меня забрали, - заявила Вера, - Он все равно не хочет лечиться.

-Отвезите, - не стал оспаривать ее требование Стивенсон.

И когда тонированный микроавтобус тронулся с места, чтобы отвезти Веру домой - к матери и отцу, к привычной прежней жизни - ладонь и пальцы ее, сжимавшие недавно камень с высеченным на нем символом, наполнились приятным теплом. И оно лишь усиливало свой магически приятный эффект с каждым мгновением, что отдаляло молодую женщину от этого невзрачного дома с необычным его обитателем. Где-то на интуитивном уровне (и она не могла этого объяснить) Вера понимала, что это приятное тепло может обернуться и наверняка обернется нестерпимым и ужасным жжением, если она не остановится. И оно, кажется, уже начинало свое воздействие в ее голове, и свет, который захватил ее, представив ей образы воспоминаний Стивенсона о прошлом, сам собой пробуждался в ее сознании. Можно сказать, что знакомое ей сияние накрывало ее собственные воспоминания плотной пленкой, блокируя доступ к ним чувств и эмоций, которые были с ней всегда. Можно сказать, что знакомое ей сияние будто умерщвляло их, превращало ее собственные воспоминания в какой-то сон, непременно забывающийся при пробуждении почти сразу. Но нельзя сказать, что этот свет стремился стереть ее собственные воспоминания и вызываемые ими чувства и эмоции из памяти. Нет, было как-то по-другому, когда сияние стремилось стать для Веры еще одним родным ей элементом, дополняя пережитые ей события чем-то особенным, каким-то полноценным, что ли. Каким-то более важным в сравнении со всеми остальными элементами. Не то, чтобы она должна была помнить только о нем, игнорируя все прочие фрагменты своих воспоминаний. Но определенно она должна была выделять этот свет первее всего прочего.

Стивенсон что-то сделал с ней, как-то перепрограммировал при помощи этого странного камня. И чем дальше сейчас Вера отъезжала от его логова, тем меньше ей хотелось вернуться домой. Может это был такой захватывающий по своему содержанию сон? Пусть тогда он будет продолжен.

-Я хочу вернуться, - не замедлила обратиться Вера к грузному дядьке, имени которого она так и не спросила ни разу.

-Вы уверены в этом? только спросил он, ничуть не изменившись в лице и не выражая недовольство или раздражение поведением Веры в голосе, - Зачем Вам возвращаться?

-Я хочу вернуться, - повторила Вера без намерения обдумать его слова, - Ему что-то от меня нужно. Я хочу знать, что именно.

Стивенсон совсем не удивился ее скорому возвращению.

-Вы знали, что я вернусь, - быстро догадалась Вера, - Для этого Вы просили меня взять в руки камень в тумбочке: чтобы я не смогла уйти. Кто Вы такой? Что Вы такое? Что это за сила, которая продолжает свое воздействие на меня? Что Вам от меня нужно?

-То, что происходит внутри моего тела, и есть я. Подлинный. Настоящий. Такой я, каким должен быть. И даже я не могу удержать самого себя, познавшего достаточно, чтобы и дальше оставаться в этом мире. Я всего лишь один из множества мне подобных, о существовании которых известно не всем. Как я уже говорил, моя работа получать знания. Работа таких как я изучать, познавать то, что кажется важным, но на деле совсем незначительным. И когда мы исполняем свою функцию познания - происходит огромнейший выброс разрушительной силы. Камень, что Вы держали в руках единственный пропуск за пределы существующей вокруг Вас ограниченности и ничтожности. Он наделен такой же силой, что представляю собой я сам. Он отдаст Вам эту силу.

Руки Веры сами собой потянулись к тумбочке во второй раз. И во второй раз Вера взяла камень с высеченным на нем символом в руки. И вновь она ощутила приятное тепло, мгновенно разлившееся внутри нее с головы до ног. Даже на миг зашлось сердце и перехватило дыхание. Никакого визуального эффекта, обозначающего наличие мощной энергии в нем, не произошло; не было никакой вспышки света, не было ничего ей подобного. Лишь теплая волна достала до каждой клеточки ее физического естества, и она так и не смогла сравнить ее ни с чем приятным, испытанным Верой прежде.

-Я являюсь собственностью корпорации Феникс Альфа, - излагал, между тем, Стивенсон, наблюдая за тем, как Вера застыла в уютном оцепенении, вызванном столь необычным в ее жизни моментом, - О ее существовании знают лишь избранные в этом мире. Их можно пересчитать по пальцам рук, все это сплошь преступники и самые настоящие враги рода человеческого, для которых тюрьма слишком мягкое наказание за их злодейства. У них полно средств добраться до меня в любой точке земного шара

И эти люди определенно боялись его силы, которая была им неподконтрольна, надеясь на физическое устранение Стивенсона ради недопущения им применения этой силы. Но дело заключалось в неизбежности выброса ее, в неизбежности физического уничтожения тела, заключавшего ее в себе по задумке его создателей из той самой организации, о которой Стивенсон рассказывал. Он ждал этого момента, он чувствовал близость дня и часа, неумолимо наступающую по мере накопления в нем информации. Стивенсон был, как говорится, запрограммирован на сбор информации, касающейся тех людей, власти и денег у которых хватит на то, чтобы горы свернуть. Но больше того, все до единого подобные Стивенсону представители Феникса Альфа занимались сбором и накоплением такого рода сведений. Потому что сама данная корпорация существовала исключительно для этой цели.

-Вы даже не представляете, сколь много существует миров, параллельных этому, - рассказывал Стивенсон, - Самое смешное заключается в том, что нет такого, который являлся бы их оригиналом. Все до единого копии друг друга. Единственное отличие бесчисленное множество вариантов развития событий в каждом из них. В какой-то степени, мы влияем на эти процессы, общаясь с самыми влиятельными представителями, держащими в своих руках целые народы и вершащими историю. Моя организация имеет доступ к каждому из миров, посылая нас собирать информацию.

-А потом вы умираете, совершая глобальную катастрофу благодаря своей силе. И свои знания вы оставляете через случайных людей при помощи вот таких камней с символами, - заключила Вера.

-Одни миры умирают другие появляются. Этот процесс необратим.

Это был очень необычный сон. Очень яркий, насыщенный образами и подробностями, которые в силу своего количества никак не могли бы уложиться в сознании наяву. Вера никогда не отрицала потусторонних сил, таинственности, мистики, даже была как-то свидетельницей одного события, объяснить которое с точки зрения науки она не могла. Прабабка Веры, поговаривали, занималась колдовством, и она почему-то верила этим слухам. Хотя, конечно, никто так и не смог привести четких фактов, их подтверждающих. Вроде бы, кажется, кто-то что-то сказал, кто-то что-то слышал. И в какой-то момент Вера даже почувствовала себя в роли этой самой вероятной колдуньи, которой предстояло еще многому научиться у этого существа, сияющего изнутри и только готового предстать перед ней со всей полнотой своего разрушительного естества.

Это был сон потому, что последние несколько часов с ней происходила полная несуразица, начавшаяся совсем внезапно. Да, она не отвергала необъяснимые явления, но, оказывается, не была готова к тому, что происходило с ней вот прямо сейчас, начавшееся, повторимся, внезапно, среди ночи. Например, сейчас Вера держала в руках некий артефакт, наделенный определенными возможностями, которые испытывала в эти мгновения на себе. Она держала его в своих руках под диктовку необычного человека, смысл которой должен был представлять сценарий к какому-нибудь художественному фильму с гарантированным успехом и приличными кассовыми сборами в кинотеатрах. Больше того, она все больше начинала понимать этого необычного человека с прозвищем вместо имени, и оно требовало хоть каких-нибудь объяснений. Почему Стивенсон? Кажется, был такой писатель, хотя она и не была уверена. Она никогда не любила литературу, поэтому могла и ошибаться.

Что же касается будущей и близящейся перспективы встретить самый настоящий апокалипсис, оставаясь, при этом, в самом центре его, прямо у этого губительного для всего сущего на Земле источника, включая всех тех, кто был ей дорог (и в первую очередь, родителей), то Вера не сказала бы, что была готова. Стивенсон не лгал ей, и она это чувствовала, даже несмотря на столь невероятные его объяснения. Да она сама это испытала, пропустив через себя его свет, а теперь сжимая в руках камень с высеченным рисунком и чувствуя всю ту же силу! Это определенно и в немалой степени захватывало. Это выбивалось за образованные ей же самой строгие рамки, куда она стремилась не допускать и не допускала ничего лишнего. Ничего, что могло бы захватить все ее внимание и отвлечь от рутины, ставшей Вере такой родной. Даже Альберт, которого она рассматривала в перспективе в качестве спутника дальнейшей жизни, который вполне мог стать отцом ее будущих детей, пока что оставался вне ее окружения. Несмотря на желание ее отца с матерью выйти за Альберта замуж как можно скорее. Это их стремление не вызывало в ней ничего кроме раздражения, а иногда доводило Веру до бешенства, настолько она старалась придерживаться своих собственных ограничений. Все потому, что было в Альберте нечто, что заставляло ее сомневаться.

Сейчас она не сомневалась. Но она просто не была готова пройти через то, что было уже неизбежным для нее с того момента как Вера взяла в руки приятно греющий ее руки артефакт. Все это не должно было ее касаться. Она подтвердила своим выводом, что была случайным выбором Стивенсона для передачи собранных им сведений этой таинственной и могущественной организации (и Вера не сомневалась в этой могущественности, которой прямо-таки веяло от одного только лишь словосочетания Феникс Альфа). Но вместе с тем про себя она понимала, что никакой случайности в его выборе и не пахло. Она чувствовала это на интуитивном уровне, и на интуицию Вера прежде жаловалась крайне редко. Кроме того, она пришла к мысли, что не просто должна была, но сама хотела увидеть всю эту невероятную мощь, таившуюся в теле Стивенсона, который как мужчина имел приятные ее глазу черты лица, казалось, только облагораживающую конституцию всего ее тела, придававшую ему мужественности. Она имела возможность касаться его руками, оттого она сразу почувствовала в этих прикосновениях нечто будоражащее ее женское естество. Как будто доброта и мягкость была лишь не только на одном его лице, но будто пронизала каждый миллиметр его тела, являющаяся физической частью его плоти. Ей понравилось касаться Стивенсона. Понравилось настолько, что сейчас мысль о том, что она виделась с ним не в последний раз, и новая встреча со Стивенсоном неизбежна, так и лезла Вере в голову.

-Корпорация возрождает вас после того, как вы завершаете свою работу. Вы возвращаетесь к жизни, лишенные всех воспоминаний для получения новых знаний и открытия новых тайн.

-Я не знаю, что происходит с теми, кто сохраняет наши воспоминания, - опередил ее вопрос Стивенсон, - Меня они не касаются. Но я бы утилизировал их после использования: не думаю, что они пригодны для новых данных.

-И что происходит с тем, что вам удается узнать в ходе своей работы? Зачем корпорации ваши знания? В чем смысл ее деятельности? допытывалась Вера, все больше интересуясь тем, что рассказывал ей Стивенсон.

И этот интерес ее только захватывал, обретая немаловажное для Веры значение.

-Этого я тоже не знаю. И это тоже меня не касается, - ожидаемо для нее ответил Стивенсон, и Вера даже испытала какое-то облегчение.

-Ваш человек, который привез меня сюда, мог бы солгать: например, сказать о ком-нибудь из прежних моих знакомых, пожелавшем меня увидеть. Тем не менее, мне никто не угрожал, не посадил в машину силой. Я не задавала никаких вопросов, спросила только имя, которого, тем не менее, не услышала. Я не отменный профессионал в своем деле, и есть специалисты куда опытнее меня. И если бы я отказалась поехать, то не думаю, что меня бы заставили. Так что сейчас я прихожу к мысли, что нет никакой случайности. Я здесь потому, что должна была. Я думаю, что Вы хотите от меня больше, чем просто сохранение и передача Ваших знаний. Нет, не Вы лично, но те, чьей собственностью, как Вы сами сказали, Вы являетесь. Просто лично Вам известно об этом.

-Может быть и известно, - не стал отмалчиваться Стивенсон и продолжил, - Того, кто привез Вас ко мне, зовут Греком. Это представитель Феникса Альфы. Свой Грек есть в КАЖДОМ мире, доступном для корпорации. Это мы можем менять свои имена и прозвища при каждом возрождении, в отличие от Грека. Его задача завершать нас, когда наших знаний становится достаточно для передачи их в корпорацию. Он устраивает и фиксирует каждую нашу смерть. Он сделал так, чтобы я выпил отраву, последствия чего Вы наблюдаете сейчас, и будет оставаться в этом доме вместе с Вами до завершения разрушительной силы.

-А Греку можно помешать выполнить эту миссию? Кто-нибудь вообще пытался это сделать? Вере было жутко слышать об этом неприятном процессе, - Вдруг что-то пойдет не так, и он не сможет убить кого-либо из вас?

-У него намного больше полномочий и возможностей, чем у кого-либо еще из простых работников, - не сразу ответил Стивенсон, - Я бы назвал Грека связующим звеном между ними и руководством. Нет, Вера, только если Феникс Альфа прекратит свое существование. Грек исполняет приказы исключительно высшего руководства. Он - часть отлаженной программы. Грек приходит под конец работы, а до того его просто нет физически Вы должны об этом знать, Вера, - через паузу добавил он.

-Что еще Вы можете рассказать о корпорации? Кому она принадлежит?

-Сведения о владельцах недоступны для работников, недоступны даже для Грека. Я могу назвать лишь имя управляющего, того, кто ответственен за бесперебойную работу нашей организации Тон. Его слово имеет неоспоримую силу. Сколько себя помню, Тон всегда занимал эту должность, ни разу не было такого, чтобы его отстраняли от должности. Но никто из работников ни разу не видел Тона в лицо. Только высшее руководство и владельцы Феникса Альфы могут общаться с ним лично. После владельцев Тон оставался и остается первым лицом корпорации, в его руках вся полнота власти, и только владельцы имеют над ним силу.

-Как долго существует Феникс Альфа?

-Очень долго. Так долго, что, кажется, с начала времен Работники не задаются вопросами относительно устройства нашей организации. Мы знаем о ней совсем мизер, совсем ничтожную часть, которая для нас не должна иметь значения. Я же был предупрежден о том, что Вы будете спрашивать. Так делают практически все носители наших знаний. Но я не помню, чтобы раньше меня предупреждали о возможных вопросах и давали мне на них какие-то ответы.

И это означало, что предположения Веры были верны, и она действительно была нужна не только как хранитель его знаний. Это означало, что на нее возлагались надежды, это означало, что она была важна. Да, Вера верила в судьбу, в предназначение, в важность всех и каждого в этом мире. И это еще одно доказательство существования непознанного и не должного быть познанным людским сознанием, но оставленного творцом для каких-то особенных целей.

И только сейчас она почувствовала, что не только в этой небольшой комнате, но и во всем доме стало теплее. Больше того, она поняла (и это не могло не пугать), что теплее становилось и на улице. Не просто теплее, но жарче и суше. В этот год лето выдалось особенно жарким, самым настоящим пеклом с нехваткой дождей, что могло бы показаться капризами природы или какими-то аномалиями, если бы, конечно, Вера не знала об активной и губительной для экологии деятельности человека.

Однако и в доме, и на улице становилось не только теплее, но еще и светлее. Нет, сияние внутри Стивенсона не охватило его тело, обозначив вырвавшуюся, наконец, его силу, несущую с собой все сжигающий и ослепляющий свет (именно таким и должна была стать эта невероятная по своим возможностям энергия). В какой-то момент она просто пропала. Пропала, чтобы заключить в свои смертоносные объятья окружающий Веру прежний мир. И эта энергия постепенно становилась сильнее и могущественнее.

-Началось, - улыбнулся Стивенсон с видимым облегчением на лице.

Он предвкушал начало этой своей безболезненной агонии. Он должен был наблюдать свою разрушительную силу, и казалось, что в этот момент времени Стивенсону стало намного лучше, и озноб оставил его тело. Вера неотрывно смотрела на него, наблюдая его удовлетворение, и чувствуя нарастающее пекло и ослепляющий свет, что проникал прямо в нее.

-Возьмите в руки устройство, Вера - негромко потребовал Стивенсон, наблюдая ее пристальное и застывшее каким-то недвижимым изваянием внимание на нем, - Возьмите в руки устройство.

Голос его, ничуть ни нервный, ничуть ни жесткий перед близящейся катастрофой, приятно вливался Вере в голову вместе с проникавшим в нее сиянием. Голос Стивенсона плавно растекся по всему ее телу, голос Стивенсона звучал из каждой ее частички. Она вновь увидела происходившие со Стивенсоном события, увидела множество разных людей, с которыми он общался, увидела кровь и насилие ради достижения ими корыстных целей, увидела грязь и чернуху, творимую ими по отношению к ни в чем неповинным людям. Она увидела сытые холеные лица, увидела банкеты и светские встречи с празднествами с ломившимися от яств и алкоголя столами на фоне истекающих кровью солдат. Бездыханными они лежали в грязных окопах после очередного жестокого сражения против таких же несчастных солдат, отличающихся только цветом военной формы или цветом кожи и разрезом глаз, сжимая в руках оружие одной и той же марки и модификации. Это их кровь, разбавленная солью и горечью слез их родных и близких, наполняла бутылки и бокалы на самых настоящих шведских столах в богатых убранством дворцовых залах, где проводились целые балы вдали от убогой челяди. Вера видела слащавые и, по большей части, фальшивые улыбки на лицах всех присутствующих в дорогих костюмах и шикарных платьях от именитых на весь мир домов моды. Зависть и ревность пожирали всю эту расфуфыренную публику, каждый из представителей которой стремился переплюнуть остальных в своей эффектности и значимости для окружающих. При первой же возможности вся эта элита постреляла бы друг друга, желая захватить в свой карман еще больше, просто обожраться и упиться до недвижимого состояния, все равно оставаясь голодным.

Стивенсон не ненавидел их, но и не жалел и не старался понять. Он просто выполнял возложенную на него функцию сбора сведений, вникая в самые недра тайн, наглухо закрытых от зависимого от этого сброда большинства. Там были куда более азартные игры в сравнении с примитивным выживанием и продлением рода. Там было куда больше секретов, чем в книжках, описывающих законы природы. Там значение имела любая мелочь, кажущаяся большинству бесполезным мусором. Вере открылись имена и даты это были ключевые знания, переданные ей сиянием Стивенсона, которое оказывалось, вдруг, намного значимее всех этих игрищ с перерывами на пышные балы и банкеты. Вере открылись подробности некоторых трагических событий, в которых погибло много людей, и все по воле тех, кто получал от своей жизни максимум удовольствия, кто чувствовал себя настоящим хозяином в этом мире, кто не сомневался в своих возможностях контроля и уверенности в завтрашнем дне. Ничто не творилось этими людьми из чистого удовлетворения каких-то животных потребностей, каких как, например, кровь на завтрак, на обед, на ужин, или для снятия стресса. Все делалось с холодным расчетом, с будущей перспективой, ради удержания своих привилегий быть чуть выше большинства на социальной лестнице. Войны, эпидемии (с последующими изобретениями т. н. вакцин), техногенные катастрофы, финансовые кризисы и банкротства крупных компаний все это устраивалось лишь с одной-единственной целью: удержание своих собственных позиций с возможностью откусить первым, откусить много, просто чтобы остальным досталось как можно меньше. Просто чтобы выпендриться, чтобы насолить конкурентам, чтобы придумать себе проблем с последующим героическим их преодолением и банкетом в качестве торжества по поводу успешного исхода дела. Сколько при этом придеться принести в жертву не так уж и важно, когда цель вполне ясна и достижима.

То, что Вера ясно видела и осознавала, представляемое ей усиливавшим свое губительное действие сиянием, должно было быть для нее отвратным, должно было устрашать и вызывать внутри самые неприятные ощущения вплоть до рвоты. И так бы и было при каких-нибудь других обстоятельствах, совсем непохожих на то, что происходило вокруг нее в эти мгновения. В эти мгновения ровный спокойный голос Стивенсона был похож на физическую потребность Веры получить свежих сил, которые будто таяли с каждой секундой все новых образов, доступных ей. Руки Веры сами собой потянулись к тумбочке, где рядом с ноутбуком лежал оставленный в какой-то момент каменный кругляш с высеченным символом точки внутри круга. И Вера уже не могла вспомнить, как и зачем она положила его туда.

Камень в ее руках ничуть не подвергался воздействию нарастающего жара, самого настоящего пекла, казалось, бессильного против артефакта, что сохранял прежнее приятное тепло. И оно, кажется, остужало Веру изнутри, подобно какому-то сверхпрочному скафандру, облегающее тело женщины с головы до ног. Вера физически чувствовала себя в безопасности, полностью себя защищенной от того хаоса, что становился с каждым мгновеньем сильнее. Разрушительный свет, постепенно раскалявший и должный неизбежно испепелить все вокруг так, что не останется ни одного воспоминания о прежнем мироздании, обретал и голос, и физический вес. Лишь предмет, крепко сжатый пальцами Веры, оставался для сияния неприступной частицей разрушаемого бытия. Вера чувствовала физическое давление вокруг себя, могла с уверенностью сказать, насколько сильно сияние давило на нее со всех сторон, насколько сильно кричало оно грозным разрушительным басом, даже еще ниже (и нет такого тона, такой ноты, которая могла бы передать этот ужасный звук), пытаясь пробиться сквозь защиту артефакта и покончить с ней на раз-два.

В какой-то момент Вера обнаружила рядом с собой Грека, наблюдавшего за Стивенсоном цепким неотрывным взглядом так, что дыхание этого грузного мужчины вроде остановилось. Грек так же не был досягаем до разрушительного пекла, еще более испепеляющего в сравнении с солнечным жаром. И казалось, что Грека не было рядом физически, и тот, кого Вера обнаружила рядом с собой, представлялся ей фантомом, иллюзией, призраком, голограммой, находящейся в этот момент где-то на умопомрачительном для понимания отдалении сквозь пространство и время. Но Вера, кажется, могла видеть его физическую плоть сквозь время и расстояние, могла даже сказать, насколько далеко находился Грек от нее сейчас. И даже больше того: она будто могла видеть сквозь это величественное и могущественное (пусть и разрушительное) сияние. Не глазами, поскольку мозг бы ее не смог преобразовать отчетливый визуальный источник в изображение, и просто отказался бы воспринимать получаемую информацию. Нет, Вера видела то, что было по ту сторону света как-то внутренне, на уровне грубого примитивного воображения, как бы представляя себе, позволяя разыграться своей собственной фантазии, понимая, однако, что это было именно таким, и существовало на самом деле. И именно там и находился Грек, не знающий границ времени и пространства.

Там, по ту сторону разрушительного испепеляющего все сущее сияния, была черная Бездна. Именно ее голос передавал этот свет Стивенсона. И голос этот звучал еще ниже и страшнее, буквально превращая в самый твердый и холодный лед нутро и сознание физического тела, не защищенного каменным кругляшом с символом. И если бы Вера не держала бы артефакта в своих руках, она бы даже не почувствовала этого обледенения. Черная же Бездна, тем не менее, не была какой-то пустотой в привычном понимании этого слова. Черная Бездна обладала физической массой, физическим телом огромным, каким-то выходящим за пределы ограниченности ничтожного человеческого рассудка. Даже свет Стивенсона, превосходящий земное бытие в тысячи раз, в миллионы раз мерк и безвозвратно таял на фоне черной Бездны. Ее можно было бы коснуться рукой, чтобы ощутить физически отсутствие в ней как холода, так и тепла. Ее можно было бы коснуться рукой, чтобы ощутить отсутствие ее самой. И все же она была настолько огромной, что, казалось, занимала все возможное и существующее в людском воображении пространство, хотя пределов пространства еще никому не удалось исчислить на всем протяжении истории людского существования, и где-то за Бездной таилось нечто еще более крупное, что Вера предвидела уже сейчас.

Но и черная Бездна, и то, что было за ней, обрели, вдруг, для Веры значение, намного, можно сказать, в бесконечное количество раз превышающее все то, что казалось важным ей прежде. Превышающее переживание за отца с матерью, за личную жизнь с мыслями и желанием родить ребенка, за собственное выживание в этом мире, за все те планы, которые могли бы быть у нее в будущем. Любимая семья, дом, труд на земле, чтобы все свое. Но нет, сейчас перед ней открылось нечто настоящее, подлинное, то, к чему она, кажется, стремилась с рождения. То, к чему она должна была стремиться, увлеченная, однако, чем-то иным. Чем-то ничтожным. Как те, о которых она узнала, благодаря Стивенсону. Те, чья суета, чья деятельность, вроде бы имевшая огромное, даже единственное значение, на самом деле оставалась микроскопической, напоминавшей муравьиную возню.

Но там, в самой глубине черной Бездны пряталось и происходило нечто, что было нутром ее, ибо даже там была жизнь. Черная Бездна скрывала внутри себя такое же ослепительное сияние, достигавшее сознания Веры через гудевший и пришедший в состояние вибрации артефакт, с силой стиснутый ею в пальцах. Каменный кругляш так же принадлежал черной Бездне, был ее частью. Однако он не грозил и не стремился вырваться из крепкой хватки пальцев Веры, всего лишь приятно зудел и щекотал кожу, будто охваченный дрожью. Определенно он вошел в резонанс с проявившейся сквозь время и расстояния черной Бездной, обратившейся к Вере в момент происходящего вокруг нее хаоса. Она увидела все превосходство ее в существующем бытие, практически божественность, против которой чувствовала себя песчинкой в целом океане песка. Но вместе с тем, под впечатлением Веры от абсолютного превосходства черной Бездны над ней таилось что-то еще. Что-то, что требовало от Веры полного покоя и невозмутимости. Как если бы она понимала, что черная Бездна на самом деле так же ничтожна, такая же песчинка в том же самом песчаном океане, и это Вера довлела над ней полностью и беспрекословно. Оттого она видела нутро черной Бездны со всей ясностью своего ума, в мгновение ока обретшего хладнокровие во время обладания Верой каменным кругляшом с кругом и точкой внутри последнего. Будто артефакт изначально принадлежал ей, а если нет, то она однозначно обладала некими знаниями, позволяющими ей удерживать и контролировать дрожь его себе во благо.

Вера видела яркие цветные вспышки внутри черной Бездны, пронзающие мрак ее подобно каким-то молниям. То рождались и погибали миры, о которых упомянул Стивенсон, являющиеся копиями друг друга, но с самыми разными вариантами развития событий, непременно заканчивающимися одним и тем же исходом.

Была ли Вера хотя бы в одном из этих миров помимо того, что умирал на ее глазах? Очень может быть. Впрочем, сейчас она даже не задумывалась над этим предположением. Сейчас она чувствовала невероятную мощь, проходившую через все сокрушающее сияние, мощь черной Бездны, ожидавшей ее вне пределов стирающего мироздание в пепел света. Черная Бездна не просто призывала ее к себе, представляя свою собственную силу, заключенную внутри смертоносного для любого физического объекта, который мог бы оказаться рядом с этим гигантским монстром. Черная Бездна просто притягивала Веру в свое чрево, затягивала неспешно и уверенно, будто проснувшийся после бесконечность лет спячки и до ужаса голодный хищник, от которого невозможно сбежать. Вера оказалась во владениях его, поглощенная светом Стивенсона, за которым начиналась территория черной Бездны, и больше не было ничего, что могло бы отделить их друг от друга. Мир Веры был ее миром, ее неотделимой частью, как и все подобные миру Веры другие миры.

Она ДОЛЖНА БЫЛА выйти за пределы бушующего сияния, за пределы умирающего бытия, которому больше не принадлежала. Да и принадлежала ли она этому миру вообще хоть когда-нибудь? Камень в ее руках словно подменял ее, заменял прежнюю Веру кем-то другим, кто обладал ее плотью и кровью, чувствами, эмоциями, наконец, сознанием. Камень в ее руках как бы дополнил ее, будто она всегда испытывала некую недостачу чего-то в восприятии самой себя, и не обращала на это никакого внимания, не замечала, занятая обыденностью собственного существования. Камень в ее руках обладал своей собственной силой, открывшейся Вере в определенный момент времени при определенных обстоятельствах. И на интуитивном уровне она чувствовала, что так не должно было быть в подавляющем большинстве случаев при передаче информации от работника корпорации выбранному объекту. Да, камень с символом являлся одним из бесчисленного множества подобных ему камней, но в отличие от них содержал в себе нечто такое, чего в нем изначально просто не могло, не должно было быть. И Вера понимала, даже знала, призываемая черной Бездной сквозь время и пространство, что таких, особенных артефактов было намного больше, чем один, несомненно, предназначенный для нее.

Желто-зеленое сияние охватило его под длительным воздействием сияющего пекла, сжигавшего знакомый Вере с детства мир. На самом деле, с артефактом не происходило ничего подобного, и она это знала, как знала и о том, что в голове ее происходили изменения, заставлявшие кругляш с символом сиять медленной и плавно пульсацией. И оттого черная Бездна все быстрее затягивала молодую женщину в свое чрево, вытаскивая из-под власти разрушительного света, становясь все более важным и единственным, что Вера должна была воспринимать со всей ясностью своего ума и принять каждой клеточкой своего тела.

2. Как Феникс

По всем правилам сновидений она должна была бы проснуться в этот момент, и так было бы логичнее всего в конце этого захватывающего действа, погрузившего Веру как персонажа в черную Бездну, откуда нельзя вырваться. Свет, наконец-то, померк, оставив ее посреди бесконечных кругляшей с точкой внутри круга, как если бы она оказалась посреди каменной равнины, лишенной видимых границ. Тьма окружала Веру, но она видела во тьме так же отчетливо, что и при свете солнца. Глубочайшая тьма заменяла солнечный свет вокруг, то и дело пронзаемая вспышками света самых разных цветов и оттенков. Все равно, что темное помещение с богатой иллюминацией и полным отсутствием звука. И где-то в глубинах его находился целый мегаполис из слившихся в единое целое зданий. Можно сказать, это было одно огромнейшее здание, простирающееся вверх, вниз, в стороны насколько хватало глаз, скрывающееся и меркнувшее далеко в царстве тьмы черной Бездны. И далеко не всем таким, как Вера, имевшим особые привилегии, позволено было увидеть его. Она, правда, еще не до конца понимала, в чем именно заключалась ее особенность от большинства носителей сведений для корпорации, полученных от работяг вроде Стивенсона. Как никогда прежде ее интуиция была обострена чуть ли не до предела сейчас. И те мысли в результате первых впечатлений, которые приходили к ней в голову, были подобны непреложным истинам и неоспоримым фактам. И по той же причине ее особенности Вера не встретила никого подобного ей, призванного черной Бездной Феникса Альфы, кто был бы столь важным, что и она сама. Она вообще не встретила никого из тех, кто был таким, как она выбранным для передачи информации.

Однако прямо сейчас к ней навстречу приближался человек в строгом костюме и туфлях, ничуть не мешавших ему двигаться по бесчисленным камням. Монолит мегаполиса находился от Веры на значительном расстоянии, на охренненно значительном расстоянии, и неизвестно, сколько времени ей бы потребовалось на то, чтобы преодолеть его исключительно ногами. И это означало, что человек, приближавшийся к ней, шел уже долго, будто заранее знал о ее появлении в определенный момент времени, и покинул мегаполис заблаговременно, чтобы успеть оказаться рядом с Верой в нужную минуту. Или же ему было по силам перемещаться в пространстве с мгновенной скоростью. А может быть, были еще какие-то условия подобного рода, о которых Вера пока что могла только догадываться.

Почему-то она подумала о том, что это должен был быть Стивенсон. Она ведь была уверена в их новой встрече друг с другом, она помнила о своей уверенности. Но нет, то был кто-то другой, совсем непохожий и на Грека уже только по одному телосложению, в задачу которого вряд ли бы входило встречать гостей. Но странное дело: она не могла разобрать лица этого долговязого тощего человека даже когда тот оказался прямо нос к носу с ней. Лицо его было размыто так, что невозможно было определить ни единого его элемента, и все сливалось в одно мутное пятно. Густые же черные волосы его были идеально зачесаны назад и блестели в свете глубокой тьмы, заменявшей здесь солнце. Вера же чувствовала себя рядом с ним такой маленькой, подобно карлику перед целым высоким деревом, вершина которого скрывалась за облаками далеко в небе, и в то же время она однозначно верховенствовала над ним, способная раздавить одним лишь пальцем до состояния полного ничто. Она и не должна была его бояться, и она чувствовала это на все том же интуитивном уровне.

-Здравствуйте, Вера, - негромким вкрадчивым голосом обратился к ней сочный брюнет с расплывчатым лицом, остановившись прямо перед Верой, - Добро пожаловать на территорию корпорации Феникс Альфа.

-Откуда Вы знаете мое имя? не потребовала, но задала вопрос она, про себя понимая, что ее вопрос не требовал ответа после всего того, что с ней происходило не так давно.

-Прежде чем я проведу Вас во внутренние сектора, Вы должны отдать мне устройство у Вас в руках. Это, все-таки, наша собственность.

-Нет, - неожиданно для самой себя отказалась Вера, оказавшаяся в полной власти собственной интуиции, - Я отдам его, но не сейчас. Простите мне мое недоверие.

-Это всего лишь пропуск в один конец. Он Вам больше не нужен потому, что Вы прибыли сюда.

-И все же я пока оставлю его при себе, - настаивала Вера, - Сначала Вы ответите мне на все интересующие меня вопросы.

И она сама удивлялась тем деловитости и настойчивости, с которыми наседала на этого безымянного человека. Даже не наседала, но просто старалась удержать то, что могло представлять для нее некую ценность.

-Как Ваше имя? попыталась выяснить Вера, убирая вновь ставший каким-то безликим после сокрушительного для ее мира сияния артефакт в карман.

Безликий брюнет назвал себя, и она обнаружила, что практически не запомнила его имени. Но еще она обнаружила, что в том не было никакой беды, никакого неудобства для нее, и переспрашивать с целью новой попытки запомнить-таки имя брюнета она посчитала не таким уж важным для нее делом.

-Что ж, Вера, я не могу заставить Вас отдать мне нашу собственность силой, - пожал он плечами, - Но я хочу, чтобы Вы знали о том, что первое, что ожидает каждого посланца с сохраненными воспоминаниями по прибытии сюда это смертельный удар в голову, при котором высвобождаемая информация передается в хранилища корпорации подобно электромагнитному сигналу. Она передается туда по этим камням, - он указал рукой себе и Вере под ноги.

-И где же тела? поспешила задать вопрос Вера делово прежде, чем он продолжил.

-Тел не остается. Они даже не успевают понять, что умирают. Вы отличны от них, Вера. Вы уже это поняли. Такие как Вы хранят необходимую нам информацию, передача которой требует другого способа, но что более важно, Вы обладаете знаниями другого уровня.

-Правда? не смогла не улыбнуться Вера, - Это какими же?

-Я провожу Вас к комплексу, - вместо ответа заявил представитель корпорации, - Вы получите все ответы только там. И только от тех, кто уполномочен предоставить их.

Ее перемещение внутрь возвышавшегося и раскинувшегося в стороны скопления воедино зданий и сооружений прошло практически мгновенно. Вера не смогла понять, каким образом она оказалась в просторном от своих крошечных размеров помещении, казавшемся совсем тесным, но в то же время остававшимся огромным пространством, до каждой стены которого требовалось время на преодоление пути. Помещение наполняли самые разные приятные запахи, которые Вера не смогла сравнить ни с одним ей известным ароматом. Еще в помещении стоял переливчатый звон, неопределимый ее ушами, но, тем не менее, отчетливо звучавший в ее сознании приятной мелодией, полностью погружавшей Веру в состояние полного покоя и расслабленности. Благодаря звону, не прекращавшемуся ни на мгновенье, она чувствовала себя здесь полностью своей, полностью в своей тарелке. Все было в помещении подготовлено для нее, все было так, как она привыкла видеть в своем доме, но в то же время все было так, как она хотела бы видеть, но даже не подозревала об этом. Ей приготовили даже большой шкаф с одеждой любимых ей цветов, и с любимыми ей узорами. Помещение напоминало гостиничный номер с отдельной комнатой для ванны и туалета. Там Веру ждал богатый набор принадлежностей для ухода за лицом и телом. И если она и была удивлена, то совсем недолгое время и совсем неощутимо для себя. Она чувствовала себя здесь просто по-королевски, она чувствовала себя здесь как-то полноценно, как-то завершено. Она чувствовала себя здесь максимально комфортно. Она чувствовала себя здесь, наконец, привольно.

Вера будто попала в свой собственный дом, или же в его точную копию, грамотно воспроизведенную корпорацией. Все-таки, она находилась во владениях Феникса Альфы. Вера находилась во владениях тех, кто, казалось, знал о ней больше, чем она сама, тех, кто открывал ей подробности ее самой, которые она понимала на интуитивном уровне. Например, она понимала, что для завершенности этого места (ее дома) не хватало надежного мужика и нескольких детей. Но еще острее она чувствовала, что никому из них в ее доме не было места. Максимум, что бы она хотела просто расслабиться, отвлечься и взять паузу. И не случайно это помещение было одновременно таким тесным и чересчур просторным. Пока она не понимала, и ей нужно было время на то, чтобы собраться с мыслями.

Но кое-что Вера могла с уверенностью сказать уже сейчас. Ей требовалось много свободного места, она просто не могла чувствовать себя легко в тесноте. Никакие стены не должны были ограничивать ее. Физически Вере требовался простор, даже внутри помещения, внутри собственного дома. Простор гарантировал благо не только ей одной, простор был союзником не одной только ей, когда он окружал Веру повсюду. От простора вокруг нее зависело очень многое. Благодаря простору и приволью она получала то, что ей было нужно, и не только ей.

Застыв посреди не богато обставленного помещения, она просто расправила в стороны руки, повинуясь спонтанности, которая, однако, не была таковой. Будто Вера, наконец, получила желаемую возможность воспользоваться условиями, предоставленными в просторном и тесном одновременно помещении. И оставшись одна, интуитивно зная, что никто ей не помешает (и не боясь неожиданных гостей), она зашевелила пальцами, пытаясь почувствовать воздух. Будто она хотела изучить его плотность, его вязкость, его твердость, наконец. Будто она подозревала о чем-то, что могло быть скрыто в нем, чего не должно было быть. Что-то лишнее, неестественное, намеренно оставленное корпорацией для того, чтобы доставить ей какие-то неудобства. Ее появления ждали, к ее появлению готовились. Их не стоило бояться, но в то же время им не стоило и полностью доверять. Однозначно за Верой наблюдали, и их наблюдение хоть и заслуживало осуждения, но все же нуждалось в понимании. За ней наблюдали потому, что хотели удостовериться в наличии у нее чего-то, что делало ее отличной от большинства случайностей. Они наблюдали за каждым, кто отличался от большинства избранных одноразовых носителей и доставщиков информации.

Все вокруг нее потемнело, приобрело какие-то насыщенные и пригашенные оттенки. Вера будто оказалась посреди какого-то пожара, погрузившего пространство в багровое с оранжевыми просветами золотистое сияние. Как будто яркий закат за окном озарил ее уголок, торжественно извещая об окончании тяжелого, но крайне важного дня и о скором наступлении долгожданной ночи. Потому что ночь имела для Веры важное значение, даже можно сказать, главное значение. Ночь была ее днем, ночь придавала ей множество сил, в ночи она чувствовала себя максимально заряженной для настоящей работы. Для работы, результатов которой другие ожидали больше ее самой. За Верой наблюдали уже только потому, что у нее в кармане оставался предмет, принадлежащий корпорации, который, как ее пытались уверить, был ей не нужен, и в то же самое время имел для них ценность. Что Вера могла бы сделать с этим предметом? Что Вера могла бы сделать с этим предметом, обладая чем-то (определенными знаниями), что пыталась вспомнить сейчас, ощупывая и рассекая пальцами воздух? Почему она была уверена в том, что не должна была отдавать этот пропуск по прибытии во владения корпорации так сразу по первому требованию?

Она, вдруг, обнаружила себя в кровати в своем новом уголке. Вера не помнила, как буквально повалилась на пол. Именно на пол потому, что последнее, что она помнила - как она была на ногах, и не было никого рядом, а потом внезапное перемещение под одеяло. Вера знала, что оказалась на полу, и позднее кто-то перенес ее на кровать.

-Простите, что мне пришлось вторгнуться в ваши апартаменты, - склонившись над ней, рассыпался в любезностях еще один безликий клерк "Феникса Альфы, охранявший помещение снаружи, - Обстоятельства обязали меня войти. Вы потеряли сознание, я должен был что-то сделать.

-Я ничего не помню, - попыталась напрячь память Вера, - Я пыталась Что-то пошло не так.

-Что Вы пытались? мягким дружелюбным тоном спросил клерк.

-Ничего, - выдохнула она через паузу, во время которой просто смотрела в мутное пятно на месте его лица.

-Я понимаю, Вера, - он только кивнул головой, однако не преминул добавить столь же миролюбиво, - Но Вы определенно что-то сделали. Пропуск, который Вы не вернули по прибытии сюда, больше не работает. Это очень сложное устройство, способное выдерживать колоссальные нагрузки при перемещении на сверхдальние расстояния в пространстве. Это гордость нашей корпорации. Вы что-то с ним сделали.

-Вы копались в моих карманах?

-Эти карманы больше не ваши. Вы лично не принадлежите корпорации, но не вещи, с которыми Вы пришли сюда, - максимально вежливо опровергнул клерк, - Ваша одежда, обувь, все предметы на Вашем теле собственность Феникса Альфы. Это цена Вашего перемещения, по итогам которого Вы остались живы. Считайте нас неким порталом между мирами, разрешающим сохранение лишь плоти.

-Между мирами?

-Поэтому Вы здесь, Вера, обнаруженная нами и доставленная благодаря отлаженной работе нашего сотрудника Но вернемся к пропуску. Вы как-то воздействовали на это устройство. И, видимо, сами и пострадали.

-Мне нужно отдохнуть, - попросила Вера, - Я чувствую себя уставшей. Мне нужен покой.

Клерк не возражал. Даже больше: Вера поняла, что имеет над ним некоторую власть. Она чувствовала, что ее просьба была воспринята им как приказ. Не только над ним одним.

Однако оставалась Вера одна в своем убежище недолго. Она не торопилась вылезти из постели, пребывая в состоянии легкой дремоты. Образы пышных и дорогостоящих банкетов сами собой преставали в расслабившемся ее мозгу. И Вера была активным участником их. Вера была страшной жестокой сущностью, нещадно проливавшей кровь всех этих дам и их кавалеров в роскошных нарядах и строгих дорогих костюмах, державших друг друга за руки в белоснежных перчатках. Под грохот взрывов и хлопки автоматных очередей они кружили вальс, прерываясь лишь для того, чтобы сделать глоток из хрустальных бокалов, наполняющихся соленой кровью без помощи бутылок. Она же не щадила их, не щадила, невзирая ни на пол, ни на возраст. Там были целые семьи, включая малолетних детей с дорогостоящими игрушками и электронными устройствами, предоставленных самим себе в отдельных детских комнатах. Вера же была страшным хищником, настолько жутким, что чувствовала этот страх своей собственной плотью. Это была не она, но наблюдала за происходящим смертоубийством глазами этого зверя, только входившего в раж с каждой новой жертвой.

Она открыла глаза в результате пристального взгляда своей новой гостьи. Казалось, ее холодный взгляд пробился сквозь все эти кошмарные образы, больно уколов Веру в сознание будто вошедшей под кожу твердой иглой. И в отличие от лиц представителей корпорации ее гладкое, округлое, доброе лицо Вера могла рассмотреть идеально. Одетая в длинный белый халат, женщина встала возле кровати, сунув руки в карманы, тщательно изучая лицо новоприбывшей Веры.

-Меня зовут Анна, - представилась молодая женщина строгим официальным тоном, - Я здесь, чтобы помочь Вам покинуть территорию корпорации в конечную точку Вашего перемещения.

-В конечную точку? попыталась сообразить Вера, - Куда именно?

-В Ланиакею, - заявила Анна, не вынимая рук из карманов, - Вы одна из нас. Корпорация Феникс Альфа помогает таким как Вы ланиакеанцам - вернуться домой.

-Так значит я ланиакеанка? не сразу выговорила Вера это приятное переливающееся для нее слово.

-Мы обе, - поправила ее Анна, - И еще множество представителей Феникса Альфы, имеющих отношение к созданию корпорации.

Может быть поэтому Вера могла разглядеть ее лицо? Но почему тогда она видела лицо Стивенсона, назвавшегося собственностью корпорации? Ложь?

-Стивенсон, с которым я общалась, тоже ланиакеанец?

-Нет, Вера, Стивенсоны разработаны корпорацией. Однако они хоть и не имеют к нам с вами отношения, но их лица Вы можете видеть столь же отчетливо, что и мое. От работы каждого Стивенсона в корпорации зависит очень и очень многое. Не сомневайтесь, Вера, мне так же недоступны ни имена, ни лица всех этих клерков и прочего подобного им планктона, совершенно нас не касающегося.

-А Тон? Он так же один из нас?

-Да, - кивнула Анна, - Но я не думаю, что пока Вам не надо знать о корпорации больше. Феникс Альфа - не Ваша стезя, Вера. И нам с Вами еще только предстоит ее познать. Я назначена Вашим куратором по данному вопросу. И пока Вы не раскроете себя я не смогу пропустить Вас в Ланиакею.

Конечно, у Веры были еще вопросы, не в последнюю очередь касающиеся разрушаемых миров, подобных такому, в котором она родилась и помнила с ранних лет. Нет, ей не запрещали задавать вопросы. Пока что Вера должна была сосредоточиться исключительно на себе самой. Она должна была понимать, что она представляла из себя в качестве линиакенянки. Это слово надежно засело у нее в голове, и так же надежно приятно ласкало слух, сливаясь с непрекращающимся звучанием помещения, ставшего Вере насиженным местом, которое не хотелось покидать. Это место определенно влияло на Веру, убеждало в необходимости ее постоянного присутствия. И она понимала, что на самом деле не любила покидать своего дома, превратив домашние стены и в рабочее место, и место отдыха, которое она могла создать наверняка и без видимых трудностей. Она вообще могла много чего сделать, чувствуя настроение воздуха, пользуясь воздухом как верным безотказным союзником. Скорее всего, ее тело, которое она имела с рождения в теперь уже разрушенном мире, не позволяло ей сейчас воспользоваться теми умениями и знаниями, которыми она обладала изначально. Черт, она даже не знала, каким образом она покинула Ланиакею когда-то, оказавшись рожденной в другом месте в другом времени. Подлинное сознание ее обрело, наконец, над Верой должный контроль, чтобы настроиться на происходившее с ней последние мгновения. Она чувствовала, что от прежней Веры осталось совсем и совсем мало. И даже тело ее вызывало у нее сомнения в подлинности.

-Я прошу Вас сделать то же самое, что негативно повлияло на Вас, отправив в кровать, - предложила ей Анна, - Повторите последние минуты, которые Вы помните.

Вера не должна была не доверять ей. Какая-то незримая и неуловимая физически связь образовалась между этими двумя женщинами, от которой Вера чувствовала некоторое облегчение, даже уверенность. Будто Анна знала если не все, то многие ответы, и ей стоило лишь убедиться в своих выводах. А потому Вера вновь заняла место посреди помещения и расправила руки, стремясь ощутить пальцами воздух. Если честно, Вера и сама хотела сделать так еще раз, понимая, что вновь может потерять силы оставаться в сознании. Однако ее буквально тянуло к этим движениям, к тому, что было для нее привычным делом, стоило ей лишь покинуть окружающий ее физический мир, направлявший Веру по совершенно иному пути. И Анна, кажется, чувствовала это ее стремление. Но больше того, Вера привыкла к тому, чтобы были посторонние рядом в этот момент. Не для себя одной она делала это, а когда никого рядом не было, то, несомненно, происходило нечто другое, тем не менее, связанное с той же процедурой.

Прежнего визуального эффекта, однако, не повторилось. Вместо него пальцы Веры неприятно поразили неприятные колющие ощущения, перешедшие затем в легкое, но еще более неприятное жжение. В мозгу Веры будто что-то лопнуло с глубоким хлопком. Она внезапно утратила контроль над руками, они просто вяло повисли и с трудом реагировали на требование Веры пошевелиться. Она вынуждена была опуститься в ближайшее седалище, коим оказалось серое кресло с высокой спинкой, подведенная к нему Анной. Та поднесла к пересохшим губам ослабевшей женщины стакан воды. Затем осмотрела ее: пощупала пульс, померила температуру, посветила в глаза фонариком.

Где-то глубоко в голове Вера услышала нечто непонятное, что можно было определить как безмолвный голос, как воспроизведенное шумом мертвое холодное молчание. Оно не вторглось Вере в голову внезапно, оно было в сознании ее раньше, намного раньше, чем она могла себя помнить. Оно просто было, большую часть времени не напоминая о себе. До определенного момента, как это, наверное, часто бывает. Не ангел-хранитель, конечно, но некое предостережение, давшее о себе знать. Прямо как сейчас. Этот безмолвный голос оставался большим секретом, который Вера не должна была никому открывать, включая самых близких ей людей, с которыми ей еще только предстояло встретиться. Голос делал ее силу особенной, добавляя Вере некое превосходство над каждым, кто посмел бы соревноваться с ней в ее умениях.

-Такая реакция нормально? спросила Вера.

-Время, проведенное Вами за пределами Ланиакеи, определенно имеет последствия, - попыталась успокоить ее Анна, - Среднего уровня перегрузок пока нет. В Вашем случае могу сказать только одно Вы обладаете сильными возможностями, предусмотренными для ланиакеанки. Вам нужна будет физическая поддержка со стороны корпорации. Вы опытная колдунья, - заявила через паузу Анна, - Обычно колдовство требует много физических сил, много энергии. Просто ваше сознание отвыкло от условий Ланиакеи. Но это далеко не проблема. Чуть позже я ознакомлю Вас с тем, что нам известно о Вашей деятельности.

Вере предстояло провести в мегаполисе корпорации Феникс Альфа некоторое время на то, чтобы перестроиться на новый лад, подстроиться под предстоящий прежний образ жизни. Однако она понимала, что этот самый образ жизни касался совсем другого человека, совсем другого сознания. Она быстро и легко провела связующие нити между слухами о своей прабабке, Ланиакеей, и ей самой. Она легко догадалась, что недобрые слухи о своей родственнице имели под собой основания, и что прабабка Веры действительно практиковала некую силу, которая могла послужить как во вред, так и во благо. И спустя два поколения что-то от прабабки передалось и ей, минуя и бабку, и мать (хотя, почему минуя?). Анна же назвала саму Веру колдуньей, и, похоже, что этот эпитет относился не к Вере, а к той, кого в ее роду (с учетом тех познаний о своем роде, какими она обладала на тот момент) окружающие действительно считали таковой. Вера осторожно пришла к мысли, что некая ланикеанка и впрямь могла бы перемещаться из одного тела в другое с некоей периодичностью, предоставляя этим самым телам некие особенные знания и возможности. Но почему некая? Почему не она сама, обретшая, наконец, свое подлинное тело спустя поколения с того момента как поселилась в одном из параллельных друг другу миров? Она прежде не чувствовала в себе никакой особой силы, появившись на свет в теле по имени Вера. Возможно, что постоянное кочевание из одного тела в другое сводило ее умения на нет все больше и больше, и только родной дом смог бы вернуть их к прежнему уровню. Да, Вере очень хотелось узнать о себе. Желательно все.

И Анна предоставила ей такую информацию. Анна принесла ей письменные сведения, собранные в одной папке. И вместе с тем Вера почувствовала изменения в том воздухе, которым она дышала в своем прибежище. Воздух стал слегка густым, каким-то насыщенным, каким-то позволяющим легче дышать. И каждый вдох давался Вере с неким воодушевлением, от которого слегка кружилась голова, и эти ощущения доставляли ей удовольствие. Кроме того, эта расслабленность ничуть не отражалось на ее физическом состоянии негативно. Даже наоборот, Вера обнаружила, что ее зрение становилось лишь острее и четче, слух прояснялся, а в теле происходил некий подъем. Не то, чтобы ей было комфортно. Нет, ей было по-свойски.

О себе она узнала следующее. Ее действительно звали Верой, и никого в ее роду в покинутом и уничтоженном ее мире с таким именем больше не было. Целых семь поколений прошло с момента ее появления там. И спустя шесть поколений она вернула, наконец, свое подлинное тело, будто подготовленная к тому, чтобы вернуться после долгого отсутствия в Ланиакее обратно в родной дом. Анна предоставила Вере ее собственное фото, на котором были заметны малозначительные отличия в чертах лица, которые Вера обнаружила практически мгновенно. Однако она не могла не восхититься прежней собой, в чем-то более эффектной в сравнении с нынешним ее телом. Чистая генетика, неизбежная и хладнокровная, и она знала, что не получится сохраниться в первозданном виде. И ее нынешнее тело будет таким до самой ее смерти.

Несмотря же на ее, в общем-то, привлекательную внешность, у Веры имелись проблемы с мужчинами. Ей удалось переродиться трижды, включая этот последний раз, и все три перерождения сама судьба как-то отталкивала ее от скорых отношений и намерений построить семью. По разным причинам. С явной неохотой, с трудом Вере удавалось наладить брак, который всегда разваливался спустя какое-то время после рождения детей. Так же при разных обстоятельствах. Впрочем, и прежде, до своего похода в привычный ей за столь долгий период времени мир, Вера все больше оставалась одна. На самом деле, причина была всего одна, и о ней знала лишь сама Вера. И даже при той осведомленности о ней, которой корпорация Феникс Альфа владела, и которую предоставила Вере сейчас для ознакомления, эта причина не должна была быть доступной кому бы то ни было, оставаясь для Веры чем-то вроде Истины, разрешенной быть познанной всего кому-то одному из множества миллиардов или триллионов желающих. То была причина, послужившая мотивацией Веры считать себя призванной кем-то или чем-то заниматься изучением колдовства и подобных ему штучек, и оказывать свои услуги всем нуждающимся. Но та же самая причина требовала от Веры избегать самой мысли о создании своей семьи. Она помогла немалому количеству страждущих, нажила себе много союзников и немало врагов, из-за чего, кстати, и прибегнула к такой возможности как на время уединиться далеко от родного дома, в другом мире. Пока не почувствовала, что пришло время возвращения. Самый верный союзник ее, тот, который требовал от Веры одиночества и активной колдовской деятельности, уверял ее, что ей больше ничего не угрожало.

-Расскажите мне о Ланиакее, - попросила Вера, ознакомившись с предоставленными корпорацией сведениями о себе на привычном для нее языке, - Какая она?

-Будет лучше, если Вы увидите ее своими глазами, - предложила Анна.

Она хлопнула в ладоши, заставив свет в прибежище Веры померкнуть до глубокого мрака. А через мгновенье яркое желтое сияние залило все вокруг, расчерченное бесчисленными длинными отростками, исходящими от одной, ослепительно яркой кривой, похожей на белоснежную молнию в небе. То было только лишь сияние скрытого под ним Бытия, невероятно мощного по своей силе, и заставлявшего всякого трепетать в восторге от одного лишь осознания существования ее физически в мироздании. И казалось, будто больше не было ничего кроме этого света, разлившегося какой-то паучьей сетью, за которым находился колоссальный источник ее, нечто воистину божественное, кажущееся просто невозможным. И даже владения корпорации Феникс Альфа сами собой умалялись до абсолютного нуля против целого бесконечного гиганта. Однако Вера чувствовала нечто еще более величественное, нечто максимально могущественное.

-Ланиакея целая система слитых воедино мирозданий, - прокомментировала Анна, сдерживая свое восхищение родным домом, - Невозможно представить их здесь и сейчас во всей подлинной природе. Лишь оказавшись внутри, сознание открывается для их понимания. То, что Вы видите сейчас, можно сравнить с физическим телом, с физической плотью, внутри которой скрывается нечто идеальное, что способно окрылять сознание от одной лишь мысли быть частью этого всю свою жизнь. И вряд ли в пространстве и времени есть нечто более совершенное. То, что внутри, Вера, перетекает из одного в другое, как одно вещество становится чем-то иным под воздействием особых законов природы, недоступных для изучения.

Что-то в сознании Веры пришло в движении, что-то зашевелилось, пытаясь сформировать некие образы кажущихся ей знакомыми мест.

-Ваше место в Ланиакее среди гор и лесов, насыщенных реками, - будто ментально связавшись с ней, уточнила Анна, и об этом ничего не было сказано в предоставленном Вере досье, - Там совсем немного людей. Это особая группа ланиакеанцев, поддерживающих неразрывную связь с величием соединенных друг с другом мирозданий. Подобных групп не так уж и много, но они есть, и это важные представители Ланиакеи. Пожалуй, их связь с окружающим мирозданием намного острее, чем у большинства из нас. Поэтому окружающий мир для них более тонок, более естественен, такой, каким он является на самом деле. И более зависим от каждого ланиакеанца. Такие как Вы, поддерживают дух Ланиакеи в его первозданном виде. У них много учеников, которым передаются самые полные познания о ней из поколения в поколение.

Перед глазами Веры сам собой возник яркий образ некоей возвышенности, окруженной густым лесом, откуда открывалась великолепная панорама широкой бурной реки с водопадами и перепадами, от которой во все стороны разбегались тонкие ручьи, петлявшие среди камней и трав, устремлявшиеся в густую зелень лесов и равнин где-то на невероятном от наблюдателя отдалении. Перед Верой предстала некая кровеносная система из голубых сосудов, пролегавшая по огромнейшему телу какого-то существа. И невозможно было определить границ ее. Невозможно было найти ни конца ее, ни начала. Однако Вера чувствовала, как понимала эту силу, раскинувшуюся перед ней, питаемую чистейшими голубыми водами. Из-за нее Вера построила свой дом именно в этом месте, и того же, к слову сказать, хотел ее верный союзник, безмолвный голос которого она изредка могла услышать. Как нигде больше она получала здесь все, что было нужно ей для ощущения себя живой и полноценной, для обладания ею тем, что у нее было своего, принадлежавшего даже не самой Вере. И она понимала, что это место, в котором она чувствовала себя так уютно, так необходимо для целого бытия, никогда бы не приняло кого-то еще, которого Вера позволила и стремилась бы любить плотской любовью и желать быль стиснутой в его объятьях с намерением таять снежинкой без остатка. Точно так же она чувствовала себя недостающим фрагментом для завершения некоей композиции, всякий раз перерождаясь в прежнем мироздании, которое никогда не было ее настоящим домом. И, наверное, Вера могла бы найти на сиявшей желтым светом карте конкретную точку, где находился ее подлинный дом. Желтое сияние было подобно едва различимой на слух мелодичной пульсацией средних и высоких частот, имевшей в своей основе ту самую конкретную точку, скрывающихся внутри них Вериных воспоминаний о подлинной ее Родине. Вере на миг показалось, что она может проникнуть сквозь этот свет убедительной голограммы, заполнившей все пространство, в эпицентре которой она находилась.

-Вам ведь не всегда удается выйти на контакт с ланиакеанцами в тех мирах, которые погибают от рук Стивенсонов, - сказала Вера по окончании этих захватывающих дух мгновений, во время которых она все сильнее хотела оказаться в собственных воспоминаниях о таком давнем былом.

-Только с теми, которые хотят вернуться, - кивнула головой Анна, - Которые понимают, что их время вне Ланиакеи закончилось. Тогда Стивенсонам ставится конкретная задача. И сбор информации приобретает статус вторичности, средства, при помощи которого у них появляется возможность добраться до указанного человека.

-И как много может в одном мире находиться ланиакеанцев? Что происходит с теми, чье время в разрушенном мире еще не пришло?

-Корпорация строго следит за тем, чтобы интересы тех, кто пока не готов вернуться, были учтены. Это очень сложный механизм, который разрабатывался нами более тысячи лет. Если говорить кратко и грубо, то каждый мир копируется для каждого ланиакеанца

-Копии копий, - заключила Вера.

-Что-то вроде этого. Далеко не в каждом мире можно встретить кого-либо из нас, кто пожелал бы воспользоваться чужим телом. И такие миры годятся только лишь для бездумного пользования их ресурсами. Было бы, конечно, здорово, если бы ланиакенцы пользовались каждым из них. А благодаря корпорации Феникс Альфа мы получили доступ ко всем мирам и можем создавать их варианты для предложения народу Ланиакеи.

-Для чего корпорации знания, получаемые Стивенсонами, если конец каждого мира неизбежен?

-Для самих же Стивенсонов, - без промедления ответила Анна, - Для корректности дальнейшей их работы. Сортировка сведений ведется безостановочно. Большая часть выбрасывается, но что-то сохраняется для нового использования. Простите, Вера, но в подробности на эту тему вдаваться я не готова. Но будьте уверены в том, что работа корпорации направлена лишь во благо нам всем. Феникс Альфа - величайший труд Ланиакеи, затмивший по уровню своей значимости все остальное. Вам же я хочу посоветовать не вникать в эти детали, которые Вам не нужны. От Вас ожидают совсем другой деятельности, занимайтесь ею так, как Вы умеете это делать.

Однако Вера и сама приходила к мысли, что ей не следовало пытаться разбираться в работе корпорации, которая намеревалась отправить ее домой, в родные ей места, по которым она вдруг соскучилась. Желтый свет, вспыхнувший по воле Анны, никуда не исчезал, и ни мерк ни на мгновенье. И Вера хотела, чтобы сияние продолжалось в ее покоях и дальше. Уже хотя бы потому, что ей физически было легче дышать. Она чувствовала, что сама звучит приятной небыстрой мелодией, совпадающей по темпу с беззвучным мотивом желтого сияния. Она чувствовала, что сама стала музыкой, легкими перекатами, самым настоящим руслом, пропускающим какую-то невесомую реку, чьи воды совсем не бурлят, но наоборот, движутся практически незаметно, приводя сознание в состояние полной безмятежности и гармонии. Стоило Вере расправить руки, оставаясь на возвышении, откуда она могла видеть, казалось бы, все Бытие, все по ее воле приходило в состояние плавного движения, будто ей было по силам начинать и заканчивать все естественные процессы, начиная от дуновений ветра и заканчивая течением бурных вод рек и ручьев. Даже рождение дня и приход ночи был ей по силам как итог ее глубоких познаний и умений ими пользоваться.

Вера не могла бы воспроизвести по памяти или напеть ту мелодию, которой она была, начиная, двигая, и завершая окружающий ее мир. Тем не менее, эта мелодия звучала и звучала, перемещая сознание Веры в то близкое Далеко, которое было представлено ей уже сейчас, без участия в этом процессе корпорации. Она чувствовала себя готовой к своему возвращению, она чувствовала, как с трудом может вспомнить свою прежнюю жизнь в убитом Стивенсом мире, она чувствовала себя совсем чужой там. И как будто не было детства, юности, отрочества, проведенных с немногочисленными друзьями, под присмотром родителей, которых Вера любила. Как будто не было вообще той жизни, как будто с того дня, как она впервые поселилась в том мире, в одной из копий, подготовленных специально для нее, и до момента вспыхнувшего желтого сияния голограммы Ланиакеи в ее памяти образовался глубокий провал.

Силы возвращались к ней. Да, она не смогла бы воспроизвести мелодию, которой Вера была. Но она знала, что эта мелодия прекрасна, в которой были все элементы, необходимые для ее полноценности, для того, чтобы КАЖДЫЙ услышал в ней для себя свое. Было ли так всегда? Однозначно нет. И это стало возможным только лишь в определенный момент времени. Когда Вера впервые услышала этот беззвучный голос, воспроизведенное шумом мертвое холодное молчание, вторгшееся в ее жизнь, ставшее ей верным и надежным союзником, к которому она всегда прислушивалась. Хотя на самом деле этот союзник скорее наблюдал за ней, за каждым ее движением, за каждым словом, даже за каждой мыслью, в том числе, возможной, и еще не обретшей подлинного обличья. Но уже тогда он сформировал в сознании Веры общую картину мелодии, ставшей для нее постоянной. Уже тогда она должна была понимать и понимала подлинный смысл ее, должна была понимать и понимала то, что должна была делать, став ей. Оттого мелодия никогда не менялась ни на одну ноту, ни на одну долю в своем звучании, обретая постоянство как в продолжительности, как в высоте и тональности, так и в общей своей концепции.

Вера помнила мелодию до долей секунды. Не способная наиграть ее собственным голосом, а-ля, на-на-на, Вера могла со знанием дела безошибочно указать на любой ее фрагмент в любой момент времени. Возможно, что эта мелодия лишь удлинялась с каждым новым своим звучанием по мере того, как познания Веры, вроде бы знакомые и изученные до самых мелочей, представали перед ней все в новых подробностях, становясь все более обширными, что шло ей лишь на пользу. Но все меньше она воспринимала каждого нуждавшегося в ее услугах и готового заплатить любую цену (и Вера ставила свои условия) в качестве значимого фрагмента окружавшей ее реальности. Испытывала ли она к своим гостям неприязнь? Должна ли она была испытывать подобные ощущения? Сейчас она не могла ничего об этом сказать. Но, скорее всего, нет. Ни неприятия, ни презрения. А гости, ведь, приходили к ней самые разные, в том числе имевшие и власть, и возможности, против которых Вера оставалась пылинкой, микробом, тьфу, и растереть. И в эти минуты ее завороженности желтым сиянием Ланиакеи она полностью отдалась во власть собственного воображения, все так же основанного на некоем подобии интуиции, учитывая возможные обстоятельства ее решения укрыться в одном из множества миров, подстроенном специально под ее нужды. Разумеется, что у нее должны были быть враги, обладавшие властью и возможностями. Враги, которых она должна была бояться чисто физически, инстинктивно опасаясь за свою жизнь. Что бы кто бы ни говорил, а инстинкт самосохранения неотъемлемая часть любого живого существа, и подавить его невозможно, если, конечно, речь не идет об измененном искусственным образом сознании и психологической обработке, или же о каких-то психических отклонениях. И при всех своих познаниях, Вера не могла не опасаться за свою жизнь.

Но тем не менее, даже с учетом уровня власти и возможностей тех, кто обращался к ней, Вера не чувствовала к ним какой-то особой антипатии. Ни антипатии, ни симпатии, влияющей на уровень должного сострадания.

И, кажется, так было и теперь, когда Анна вновь навестила ее в сопровождении хорошо знакомого Вере Стивенсона, рядом с которым провела последние минуты перед своим перемещением во владения корпорации Феникс Альфа. Однако Вера очень хорошо разглядела под личиной молодого человека глубочайшую пустоту. Прямо-таки черную бездну, сквозившую сквозь спокойный взгляд его глаз и доброе выражение лица. Это был не настоящий работник, которого она помнила, всего лишь его подделка, внутри которой таилось нечто безжизненное, что должно было бы заставить Веру испытать трепет и волнение. Однако даже для самой себя она была невероятно собрана в этот момент, будто ожидавшая такого гостя и однозначно подготовленная к этой встрече. Все больше и больше она становилась прежней и подлинной Верой, обладавшей определенным уровнем хладнокровия и решительности, которых от нее всегда ждали.

-Мое имя Тон, - назвался Стивенсон, сохранявший самообладание, отразившееся на его негромком и твердом голосе, - Вы должны знать о том, каким статусом я обладаю в корпорации Феникс Альфа.

-Да, я знаю, - кивнула Вера, - Стивенсон рассказал мне.

-Хорошо, - продолжил Тон, удовлетворенный ее ответом, - Вы должны знать, что в силу моих полномочий в корпорации мне не должно быть никакого дела до того, что представляет собой тот или иной ланиакеанец, который возвращается домой. Конечно, бывают очень редкие исключения, представляющие для меня интерес. Вы одно из них, Вера. Вы общались с ланиакеанцами, с которыми я поддерживаю некоторые отношения, и которым есть что Вам сказать. Возможно, предложить.

-Очень может быть, что и общалась, - не стала отрицать Вера, - Но пока я многого не помню.

-Это нормально, - выразил свою оценку ее признанию Тон, - И Вам не обязательно помнить об этом. Я только хочу сказать Вам о том, что Ваше возвращение ожидаемо не только Вами одной. Вы обладаете определенными особенностями, выделяясь даже среди представителей Вашего рода, ведущих жизнь на некотором отдалении от цивилизации. Не скажу о Вашей уникальности, ибо Вы не единственная в Ваших умениях.

Он сунул руку в карман своего темного пиджака и вытащил оттуда знакомое Вере устройство, загубленное ею по заверениям клерка, что охранял Веру от незваных гостей.

-Мне доложили о том, что Вам удалось испортить это устройство, на защиту которого наши конструкторы потратили очень много времени, средств, сил. Они предвидели даже нечто похожее на колдовство. Я не буду требовать от Вас привести пропуск в его прежнее рабочее состояние. Я не буду требовать от вас какой-то компенсации за испорченную собственность корпорации. Так же я хочу отметить тот факт, что корпоративным уставом, за нерушимость которого я несу ответственность, запрещено заключать какие-либо отношения между корпорацией и ланиакеанцами, пользующимися ее услугами. Это значит, что я не имею права предложить Вам работать на нас. И если честно, я не думаю, что Вы бы приняли такое предложение. Но Вам могут предложить заняться чем-то подобным в Ланиакее, и Ваш отказ не будет означать невозможности сотрудничества.

Тон не намеревался ее как-то испугать. Речь шла о некоей целесообразности ее возвращения, по крайней мере, Веру пытались вернуть в реальность, со всеми ее тягостями. Какой бы силой Вера не обладала, какими бы знаниями не пользовалась, суровые будни ее работы, в ходе которой она общалась с самыми разными гостями, у которых в голове творилось черт знает что, оставались суровыми буднями, от которых она однажды решила спрятаться поглубже. И даже привыкла к своей изоляции, которую рано или поздно Вере предстояло прервать. И, наконец, прервав, она возвращалась к еще более суровым будням. И корпорация Феникс Альфа могла устроить Вере еще одну изоляцию, и, кажется, Тон намекал Вере на такую возможность.

Он протянул ей испорченный пропуск, и вновь взяв устройство в руки, Вера ощутила в теле легкую дрожь, волной прошедшую вдоль руки до самых кончиков ее ухоженных пальцев. На мгновение устройство, сжатое ими, будто ожило, придя в состояние четкой вибрации.

-Эта штука может мыслить, - со стопроцентной уверенностью заявила Вера спустя некоторую паузу, во время которой терпеливо испытывала эту вибрацию, будто пропустив ее сквозь себя, - И я чувствую жизнь, еще теплящуюся внутри нее. Это не просто электроника.

Сейчас Вера почувствовала себя хозяйкой, пребывающей на своей территории, принявшей очередных страдальцев, нуждающихся в ее возможностях. Прежние силы возвращались к ней, с каждой минутой она чувствовала себя все лучше и свободнее.

-Тем не менее, Вы правы, Тон: устройство обречено быть выброшенным на помойку. Ничего уже не поделать. Я хочу извиниться перед Вами и корпорацией за свою неуклюжесть.

-Вы не поняли, Вера. Этот пропуск являлся именным изделием. Прототипом, предназначенным конкретно для Вас. Он был предназначен для сохранения информации о Вашей личности, о Вашей индивидуальности. Такие устройства необходимы ланиакеанцам, возвращающимся домой после их отпуска

-Не всем, - поправила Тона Вера.

-Да, не всем, - не стал уклоняться Тон, - И в это число входят такие как Вы, Вера, услуги и значение для Ланиакеи которых достаточно дороги. Я скажу Вам, и это не является секретом, что корпорация сотрудничает с множеством организаций, занимающихся разработками технологий, которые только усиливают обеспечение комфорта при перемещении за пределы Ланиакеи и возвращении домой. Идея о сохранении чувств и эмоций, присущих каждому ланиакеанцу индивидуально, недостижимом для бездушной электроники - одна из максимально дорогих для нас идей. Не только для одной лишь корпорации Феникс Альфа. Случайно или нет, Вера, но Вы продемонстрировали технические недоработки, допущенные при создании устройства. Это значит, что к Вам обязательно будут вопросы и предложения, не допускающие отказа. Кнутом ли, пряником, но Вас принудят к сотрудничеству. Вас принудят к сотрудничеству уже за то, что Вы не отказали кому-то из них однажды, приняв в своем доме. Вы действительно надеетесь на прежнее свое существование по возвращении в Ланиакею?

-Да, я хочу вернуться домой, Тон, - больше чем уверенно заявила она, будто уже оказалась там

3. Как Ланиакея

И это общение с Тоном представлялось ей сном внутри сна. И внезапно пробудившись, она долго не могла придти в себя от слишком живописных образов, передавших Вере невероятные впечатления реальных событий, произошедших с ней за все то время, что она провела вдали от привычного ей дома. Все было настолько реалистично, начиная с ее рождения где-то в дали дальней и заканчивая общением с Тоном прямо невозможно было отличить от реальности. Настолько реалистично, что даже руки зудели от того, что во сне она взяла этот предмет из рук главы корпорации Феникс Альфа, о существовании которой, кстати, знала, и услугами которой не раз подумывала воспользоваться. Вера чувствовала не унимавшуюся приятную вибрацию в ладонях и пальцах, открыв глаза и оставаясь в постели. Она будто продолжала держать удивительное устройство в своих руках, испытывая его предсмертную агонию, которую не могла остановить. Эти ощущения были сильнее всех прочих, что Вера могла сохранить в памяти, сильнее даже яркого желтого сияния, раскинувшегося на бесконечное расстояние от его источника во все стороны.

Однако этот свет заливал все нутро ее скромного дома, если не убирая, то максимально раздвигая его пределы, и оставляя Веру посреди пустого пространства, где было место для всей полноты действий. Точнее говоря, она видела этот свет визуально, благодаря чему становилась каким-то призраком, способным преодолевать любые физические ограничения и преграды. Можно так сказать, что желтое сияние расширяло пределы ее возможностей, расширяло ее саму, умаляя то бытие, частью которого Вера являлась. Но желтое сияние заполняло ее дом не всегда. Часто, но не постоянно. И когда его не было, Вера чувствовала нечто похожее на упадок сил, некую разрядку, которую необходимо было восполнить. Обычно это происходило после утомительной работы и глубокого сна в конце, когда было потрачено слишком много сил, и сон максимально расслаблял уставшее тело.

Вера долго не отдыхала, принимая гостей в своем доме каждый день на продолжении длительного периода времени. Ей требовалась пауза, передышка, возможность восстановления. У Веры было место, где она могла взять паузу, совсем короткую, можно сказать, мимолетную. Но в то же время вполне эффективную, которая позволяла ей полноценно отдохнуть. Правда, сейчас это место вряд ли бы ей помогло, хотя Вера и намеревалась пойти туда, чтобы сделать хотя бы один глоток освежающего воздуха, который прочистил бы ей сдавленные какой-то бесконечной чередой страждущих мозги. Она должна была быть там, чтобы привести опустошенную от благоразумия голову в порядок. Она пошла туда в одной ночной рубашке (совсем нагишом было бы для Веры чересчур даже с учетом недоступности ее для посторонних глаз). Впрочем, она оголится по прибытии на место. Оголится уже только для того, чтобы окунуться в озеро с головой. И это место будто было создано для Веры кем-то намеренно. Никто не знал о его существовании, и только она могла пройти туда еле заметной на глаз тропой.

Всякий раз оказываясь на озере, Вера оказывалась залитой золотым светом теплого мягкого солнца, опускавшемся на тихую водную гладь, которая будто готовилась к появлению Веры, предвкушая нежность ее ласок по отношению к нежному женскому лону. Лишь Сфера могла наблюдать и наблюдала за этими прикосновениями. И Вере было отрадно оставаться у Сферы на виду, перед которой она испытывала трепет приятный, несравнимый ни с чем другим, что могло бы вызвать в ней подобные ощущения. Оставаясь в воде по пояс и застыв на одном месте, Вера чувствовала Сферу каждой клеточкой своего тела, чувствовала, как хрупко и нежно оно. И Сфера была хладнокровна с ней. Сфера позволяла ей быть собой, и Вера чувствовала Сферу повсюду, даже на глубине озера. Сфера окружала ее без каких-либо намеков на недосягаемость Веры для сторонних глаз. Сфера видела ее постоянно, наблюдала за ней непрерывно, наблюдала такой, какой Вера оставалась наедине сама с собой, даже скрывшись наполовину в воде. Будто само озеро было частью Сферы, хотя, почему будто? И Вере было ли не знать, что все вокруг, само Бытие принадлежало Сфере, и оттого это Вера должна была чувствовать себя в гостях, инородным элементом, оказавшемся внутри этого живого организма, с которым однажды вступила в контакт? Сфера хотела наблюдать за тем, как Вера разглаживала себя, проливала на себя воду, а затем пускалась вплавь и погружалась в озеро с головой, получая откровенное наслаждение каждым мгновением, проведенным в воде.

И потом, вдоволь наплававшись и поныряв, очищенная от всяческих выделений и посвежевшая, Вера будто растворялась внутри наблюдавшей за ней Сферы, становясь частью ее возможного сознания. Возможного потому, что Вера не была уверена в способности Сферы осознанно мыслить. Она слышала голос Сферы, этот беззвучный шум, который мог звучать как у нее внутри, собравшись в сознании Веры в одной точке, так и повсюду снаружи, окружая ее со всех сторон, поместив Веру в эпицентр себя, откуда той была виден, кажется, каждый уголок ее мироздания. Больше того, Вера понимала этот голос, обращенный к ней, и кроме голоса больше ничего не было. Будто Сфера предоставляла ей возможность видеть намного дальше, намного шире и глубже, чем позволяли обычные глаза. Сфера позволяла видеть насквозь, видеть будто ВСЁ. Видеть и осознавать всю ничтожность вериного существования на фоне огромного пространства, заполненного все теми же микроскопическими песчинками, каждая из которых сама по себе ничего не значила. Но вся ирония в том, что и все вместе песчинки оставались на фоне Сферы практически незаметными и оттого лишенными смысла, существующими сами по себе.

Сфера оставалась пределом, за которым больше ничего не могло быть в принципе. Сфера оставалась самим временем и пространством.

Обласканная мягким солнечным светом, позолоченная и удовлетворенная, Вера направилась к дому, чтобы покинуть его на неопределенное время и собраться с мыслями и новыми силами. Она уже знала, куда она хотела пойти, что хотела обрести в своем странствии (если это можно было так назвать), какие хотела сделать выводы. Впрочем, выводы она сделала уже давно, чувствуя Сферу, наблюдавшую за ней денно и нощно, время от времени звучавшую у нее в голове беззвучным шумом, который Вера, где-то про себя, хотела слышать еще и еще. Будто этот шум заглушал собой все прочие звуки, поселившись в ее ушах навсегда, позволяя Вере слышать что-то еще, не забывая, однако, напоминать о себе подобно какому-то наставнику, на которого она могла рассчитывать в особых обстоятельствах.

И вот по возвращении с озера, где она чувствовала себя полностью открытой перед Сферой, Вера обнаружила на пороге дома неожиданного гостя. Он сидел прямо на земле, прижавшись спиной к запертой входной двери вытянув ноги, голова его была опущена, и по всему было понятно, что Стивенсон был без сознания. И Вере даже показалось, что он мертв. Лицо Стивенсона представляло собой ужасное зрелище, залитое кровью. Вера обнаружила на голове его сразу несколько ужасных рваных ран, травмы были на лице Стивенсона повсюду, ему сломали нос, разбили губу, выбили несколько зубов. Зрелище оказалось просто кошмарным, впрочем, она видела и нечто похуже, о чем вспоминала с неприятием. Да, Вера была удивлена этим неожиданным появлением того, кто убедительно представлялся ей персонажем последних и ярких сновидений.

Как такое было возможно? Но вот это случилось, и это не она оказалась на месте Стивенсона, голова и тело которого оказались покалеченными. Может быть, это и не сон был вовсе? На самом деле, Вера не должна была удивляться, видевшая в своей жизни много чего необычного в силу своей деятельности, которая так же представлялась для окружающих чем-то из ряда вон выходящим. А потому ее вскинутые в удивлении брови быстро вернулись в свое исходное положение, а лицо приняло привычное хладнокровие. Но вместе с тем, Вера испытала обычное людское, что никуда не могло исчезнуть просто так, после долгих лет одиночества и негласного союза со Сферой. Привычные простые инстинкты матери, стремящейся уберечь свое дитя от опасности, примитивное стремление помочь, облегчить страдания, которые, к слову, оказывались не столь заметны по отношению ко всем прошлым ее посетителям она не могла и не хотела сопротивляться им. Она помнила Стивенсона после пробуждения, помнила его, покидая озеро, воды которого не могли так просто вымыть из сознания Веры этот удивительно живой сон, окончившийся яркой вспышкой все того же желтого света, внутри которого оказывалось еще более яркое сияние.

Вера не могла сдержать своих эмоций, осмотрев Стивенсона, ничуть не реагировавшего на ее прикосновения. Ахая и охая, Вера втащила беспомощного парня в дом, Стивенсон лишь слабо замычал, ведомый Верой до кровати. Его костюм так же был перепачкан в крови, тем не менее, Вера опустила Стивенсона на кровать, он вновь что-то замычал, пару раз отхаркнув с разбитых губ кровь. Раздев его почти догола и несколько проведя руками вдоль тела, Вера обнаружила несколько внутренних повреждений в области грудной клетки и живота, полученных в результате механического воздействия. Стивенсона здорово так отпинали, причем, похоже, не одними только руками и ногами. Он не мог бы добраться сюда самостоятельно, да и цепочки кровавых следов до входной двери Вера не обнаружит. Но сейчас это было неважно. Сейчас Вера занималась латанием и зализыванием кровоточащих ран ее гостя, и делала она это аккуратно, переживая за каждое свое неловкое движение. Конечно, она старалась сохранять хладнокровие и ясность ума, однако что-то происходило и против ее воли, рвавшееся из самых ее глубин. Она однозначно волновалась за здоровье и жизнь Стивенсона, образ которого с компрессом на голове вспыхнул в ее памяти с новой силой. Вера будто против своей воли чувствовала каждое его увечье на себе. Что-то она могла исцелить благодаря заговорам, которые лились из нее рекой во время этой долгой процедуры, но множество ран требовало подручных и медицинских средств, которых у Веры в доме хватало. Травы, мази, бинты все пошло в ход без каких-либо раздумий, все было направлено на облегчение мук и исцеление пострадавшего, потребовавшее от нее несколько часов сосредоточенности.

Карманы же его одежды были пусты. И даже никаких тайных подкладок или чего-то похожего на тайник, в котором можно было бы что-нибудь спрятать, Вера не обнаружила. Это означало, что тот, кто привел Стивенсона к дверям ее дома и оставил несчастного одного, хотел, чтобы Вера исцелила и поставила того на ноги. Конечно, существовала немалая вероятность того, что важные предметы могли быть извлечены из карманов Стивенсона до того, как он был оставлен на пороге ее дома. Тем не менее, он был изувечен, но не убит, а значит, еще представлял собой интерес. И в первую очередь, для Веры. И не только как пациент. И она понимала, что это было некое знамение для нее. Не испытание, нет, но знамение, имеющее (или должное быть таковым) значение. Она понимала, что не могла быть равнодушной к этому человеку. Она понимала, что и не была равнодушной.

И вот он, наконец, разлепил заплывшие от синяков глаза, обнаружив себя в ее доме, почувствовав прикосновения ее рук, которыми Вера бережно разглаживала его кожу, стремясь влить в Стивенсона новые силы, стремясь заставить его хотя бы очнуться. И она оказалась искренне довольна, когда этот момент, таки, наступил, и добрая улыбка сама собой воцарилась на ее лице.

-А как твое имя? спросила она, представившись и про себя ожидавшая его ответа.

-Я не помню, - через долгую паузу признался он, шевеля разбитыми губами, - Я ничего не помню.

-Все хорошо, - попыталась успокоить его Вера, чувствуя страх, охвативший несчастного от осознания им его потерянности, - Ты обязательно вспомнишь, я постараюсь, чтобы ты все вспомнил, мой хороший. А пока я буду звать тебя Стивенсоном. Стиви. Ты не будешь против?

Он не был против этого имени, а даже если бы и был, то ничего другого просто не мог предложить.

-Что ты помнишь последнее? мягким тоном пыталась выяснить Вера, держа его за руки.

-Круг. Точка внутри круга. Кажется, они вытесняют из памяти все другое.

-Какие-нибудь подробности? настаивала Вера, не повышая голоса, как с ребенком разговаривала.

Рук Стивенсона из своей хватки она не выпускала. Она чувствовала, что не должна была этого делать, чтобы не разрывать этой сильной связи, возникшей между ней и Стивенсоном. Она чувствовала, что в противном случае пропадет приятное ощущение, охватившее ее, взявшее под контроль ее сердце, которое забилось с появлением этого человека как-то иначе и с того момента потребовало к себе всего ее внимания.

-Какой-то шум, - поделился Стивенсон, закрыв глаза и сосредоточившись, - Непривычный. Напоминает шум в голове непрерывно гудит. Я слышу его сейчас.

Ему было трудно говорить. Ему было трудно вообще осознавать себя в эти минуты. И только хватка рук Веры облегчала то, что происходило с ним, попавшим к ней. Она была нужна Стивенсону с ее добрым голосом, с каждым ее нежным прикосновением, с искренней улыбкой, направленной только во благо ему, с ее взглядом, полным сочувствия. Только лишь ее ласка служила надежным лекарством для Стивенсона, к которому у Веры возникало все больше симпатии.

Оттого Вера чувствовала уверенность в том, что делала, желая скорейшего его выздоровления. С каждым мгновением она все больше привязывалась к нему, с каждым мгновением Стивенсон становился ей все роднее. Она совсем не знала его, и в то же время будто могла рассказать о каждом дне его существования. Веру тянуло к ее подопечному, Вере нравилось заботиться о нем, нравилось делать перевязки, во время которых она касалась его тела. Стивенсон не был каким-то атлетом с кубиками пресса и накачанными мускулами. Его кожа была гладкой, ухоженной, с минимальным количеством волос на груди. Чем-то его кожа напоминала кожу самой Веры, за которой ей было приятно следить, которую так и хотелось разглаживать, наслаждаясь ее бархатистостью и упругостью. Как будто между ними действительно существовала некая связь.

И, несмотря на ее предложение обращаться к нему по имени Стиви, Вера редко называла его именно так. Ей было больше по душе называть его мой хороший или мой мальчик, или еще как-то так, чтобы Стивенсон чувствовал ее опеку над ним. Так что да, за всеми этими нежностями и тонкостями ее чувств Вере не хотелось расставаться с ним. Тем паче, что Стивенсону все равно некуда было идти без восстановленных воспоминаний. Однако Вера была уверена, что у него все равно не было родных и близких, которые волновались бы за его судьбу. Единственное, что Веру действительно беспокоило те, которые привели его к ее дому. Привели для того, чтобы она поставила его на ноги. Это значит, что за ним не могли, а обязательно вернутся. А ведь Вера целовала его, и Стивенсон не только не противился, но тянулся к ней, желая этих ласок. И ласки его заставляли ее трепетать и забываться, и это были самые невероятные для нее ощущения, казавшиеся значительными не только лишь для нее, для них двоих, но и для всего мироздания. И что-то происходило с ней внутри, учиняя самый настоящий хаос, которого она будто хотела, и при получении освобождалась. Она чувствовала нечто настолько огромное внутри себя, что невозможно было бы передать это в словах, даже в собственном воображении, невозможно было представить даже теоретически. И будто не могло быть и не было никакой Сферы, окружавшей ее со всех сторон, наблюдавшей за ней, обозначавшей Пределы Бытия, за которыми невозможно вообще хоть что-то. Вера просто утонула в этом огромном нечто, и с удовольствием понимала, что не может подняться на поверхность, чтобы сделать вдох, который привел бы ее в чувство. Такого не было с ней прежде никогда.

-Не отпускай меня, мой хороший, мой милый, - как в сладком горячем бреду повторяла она, стиснутая в его объятьях слишком крепких для его нежных ухоженных рук, - Молю, не отпускай.

-Давай, оставим этот дом на какое-то время, - предложила ему Вера, когда Стивенсон мог уверенно стоять на ногах, - Я знаю немало мест, где мы могли бы насладиться красотами этого мира. Они определенно пойдут на пользу нам обоим.

-А как же твои гости? Ты нужна людям, которые преодолевают огромные расстояния ради того, чтобы получить от тебя помощь и поддержку.

-Еще скажи, что в очереди собираются, - довольно улыбнулась Вера, которая видела, что Стивенсон был совершенно не против ее предложения.

Рано или поздно, но он бы и сам предложил ей что-то подобное. Он видел ее усталость, оставаясь свидетелем и помощником в ее работе. Он видел ее уверенность в нем, которая помогала Вере быстрее приходить в себя, когда она знала о том, что он был рядом.

-Иногда даже родные стены становятся чужими, - прокомментировала Вера, - Мы спрячемся от них на какое-то время. Спрячемся от всех.

И чем быстрее она хотела сделать это, тем острее Вера чувствовала неумолимый миг вторжения в ее дом и разлуку со Стиви, которая приближалась к ней, требуя от нее немедленных действий. Она давно считала его своим, с того момента, как прикоснулась к нему и ощутила это действо, происходящее внутри себя.

И они действительно покинули ее дом, просто собравшись, и практически без подготовки. Просто вышли за пределы деревянных стен, чтобы направиться по тропе, ведшей от порога к жилому поселению через лес. Местные жители знали Веру в лицо, и большая часть их оказалась приятно удивлена ее появлением в компании с мужчиной, о котором ходило много слухов, благодаря упоминаниям о нем из уст кое-кого из Вериных гостей. Вере хотелось как можно быстрее покинуть поселение, она воспользовалась услугами одного из местных лодочников, согласившегося переправить ее и Стиви по широкой реке, отделявшей поселение от большой земли. Вера отвела своего спутника по каменистому берегу глубоко в лесную чащу, и дальше вверх по каменистым склонам тропой, о которой знала лишь она одна, протоптавшая ее собственными ногами. Подниматься пришлось долго, и Стивенсон изрядно устал, и прежние увечья дали о себе знать, и только лишь моральная поддержка Веры придавала ему сил двигаться вперед.

Уже поздно ночью, при сияющих звездах они, наконец, добрались до большого бревенчатого дома, огороженного деревянной изгородью. Это был необычный дом, построенный когда-то для Веры в знак благодарности одним из ее клиентов, занимающимся тем же чем и она, но который обратился к Вере за поддержкой. Он заверил Веру в полной анонимности существования этого дома для окружающих. И на самом деле она не раз бывала здесь в полном одиночестве, и никто ни разу не побеспокоил ее, появившись в этом доме незваным гостем. Дом позволял Вере словно перемещаться в пространстве из одного мироздания в другое, при этом оставляя ее на одном месте. По собственной воле Вера могла прыгнуть, к примеру, из тропических джунглей куда-нибудь в горы, а оттуда в заснеженные пустоши всего за одно мгновенье. Она и сама не могла до конца разобраться в принципе работы этой сложной для нее системы перемещения. Дом открывал ей пути куда-то за пределы знакомого ей мира, представляя собой некий портал, но она знала, что все время оставалась внутри его стен. Тем не менее, это были неповторимые ощущения, и она понимала, что не должна была задаваться вопросами и пытаться найти разумное объяснение. Тот, кто построил этот дом (для нее) обладал возможностями, превышающими возможности ее самой, и она знала о существовании таких людей, с которыми имела дело всего один раз в своей жизни и в благодарность от которых получила сие творение. Те места, которые дом открывал ей, были частью Ланиакеи, частью ее мира, ее дома, о которых она могла прочитать только лишь в научных книжках, или услышать из чьих-то уст.

Открытая сжатой рукой Веры массивной железной ручкой входная дверь представила спутникам ночное и безмятежное морское побережье. Вера знала о том, что ожидало их внутри дома, про себя желавшая оказаться именно на морском берегу. И желание этого лишь росло с того момента как Стиви поднялся на ноги и она понимала, что он может просто уйти. Уйти, несмотря на свое беспамятство. Уйти, несмотря на ее доброту и ласку. Уйти, несмотря на все ее старания, на всю ее опеку, на все ее открытые к нему чувства. Уйти, чтобы просто не достаться своим недругам, ведомый внутренними инстинктами, если хотите, интуицией. Конечно, очень маловероятно, всего сотая процента, но эта вероятность существовала. Занозой сидела в мозгу. Вера чувствовала внутри него нечто особенное, что притягивало ее к Стиви еще сильнее, что заглушало голос Сферы, о которой она просто забыла, захваченная своим протеже. Она хотела оказаться на морском побережье с идеальной гладью воды в темноте ночи просто из-за стремления если не удалить нечто инородное, что неприятно ныло в ее сознании, то хотя бы сгладить это чувство микроскопической тревоги и ожидания чего-то ужасного. Вряд ли смертельного, но максимально разрушительного, что требовало длительного времени на восстановление.

Это озеро приносило должный эффект, пока Вера оставалась одиночкой. Теперь ей требовалось нечто большее, учитывая то же самое большое, что коснулось ее и пребывало внутри, не желая оставить.

-Я вспомнил, - в свою очередь не сдержал своего волнения Стивенсон, оказавшись на песчаном пляже и коснувшись приятной прохладной воды руками.

-Что ты вспомнил? поспешила поинтересоваться Вера.

-Я вспомнил, как держал воду в ладонях, - не сразу сказал Стивенсон и осторожно сделал так же, - Не просто воду. Там было что-то. Что-то, что нуждалось в воде.

-Рыба?

-Нет, - быстро отверг он, ожидавший этой логичной версии, - Точно не рыба. Что-то тяжелое, что-то твердое. Что-то, что дрожало, но явно неживое. Большего сказать не могу.

Стивенсон был удивлен неожиданному сюрпризу, ожидавшему его по ту сторону входной двери, совсем чуть-чуть, подготовленный Верой к таким чудесам. После же его откровения Вера тоже кое-что вспомнила. Вспомнила довольно ясно, можно сказать, во всех подробностях. Вера вспомнила, как держала в руках предмет с высеченным на нем символом точки в центре кольца в момент его предсмертной агонии. Вера была уверена в том, что какая-то часть ее жизни оставалась сном, с этим чувством сложно было поспорить. Это было похоже на некое самовнушение. Потому что Вере более чем просто казалось, что она помнила прошедшие перед этим убедительным сном события, которые вряд ли бы рассыпались в прах при первой же попытке описаниях их подробностей. Да, Вера приходила к мысли обратиться к корпорации Феникс Альфа и сбежать из привычного для нее мира, но что-то останавливало ее едва ли не в самый последний момент. Но вот сейчас, после признания Стиви, которого она видела в своем сне, что-то происходило в ее мозгу. Сомнения так и лезли к ней в голову. Детали сновидения, казалось бы, так легко забывшегося спустя дни в обществе Стивенсона, одна за другой выстраивались в прежней последовательности.

Вера вспомнила и Анну, и Тона в образе все того же Стивенсона, Вера вспомнила даже образ грузного Грека. А что если она действительно воспользовалась услугами корпорации, и возвращение домой имело такой странный эффект ложности этих воспоминаний, представляемых как сон? Вот же, Стиви был рядом с ней, например. И вот он что-то вспомнил, и сама собой возникла эта связь ощущений и образов.

Вера приходила к мысли провести Стиви по другим местам, доступным для возможностей дома, чтобы он еще что-нибудь вспомнил. Однако про себя она уже многое понимала. Конечно, она могла и ошибаться в своих предположениях. Но что-то внутри нее предостерегало ее не пытаться углубляться в эти попытки выяснить больше. Некий тормоз, в основе своей имевший ее собственные опасения как-то пострадать, приблизить вероятность разлуки со Стивенсоном раз и навсегда. Что-то требовало от нее не пытаться делать лишнего, требовало оставить все как есть, требовало оставаться со Стиви на морском побережье, где им вдвоем было так уютно. Да, она пришла к выводу, что на самом деле была где-то еще, благодаря корпорации Феникс Альфа, возглавляемой Тоном, и возвращение обратно было представлено ей ее же собственным сознанием как пробуждение после глубокого сна, и причины такого воздействия оставались для нее загадкой, которую не следовало пытаться разгадать. Впрочем, даже в этом она еще сомневалась. Да, вполне вероятно, что Стиви имел отношение к корпорации, оставаясь ее сотрудником, с которым она встретилась перед своим возвращением домой. Да, Вера могла понять смысл оставления Стиви в беспомощном изувеченном состоянии у дверей ее дома: чтобы между ними возникла эта тесная связь, в ходе которой Вера постаралась придти к неким выводам и что-то узнать. Стиви был оставлен специально для нее. Оставлен корпорацией Феникс Альфа. И вполне возможно, что это была ловушка, попытка навредить Вере, и чем больше Вера могла что-то выяснить, тем вероятнее эта ловушка могла сработать.

От Веры что-то хотели, она вспомнила предостережения Тона быть готовой к попыткам заставить ее исполнять чью-то волю.

И вот в какой-то момент ее Стиви рядом не оказалось. В какой-то момент она обнаружила себя одну на берегу безмятежно и благосклонного к ней и ее спутнику моря. В одно мгновенье вера собралась и напряглась, обострив все свои чувства. Она понимала, что Стиви не было ни в доме, ни рядом с ним. Его вообще не было в радиусе ее восприятия. Он не мог уйти сам, позволивший себе ее доминирование над ним, получавший удовольствие быть для Веры любимым мальчиком, от одного существования которой чувствовавший себя более чем уверенно. Он просто не оставил бы Веру, она была нужна ему как воздух, слишком долго остававшаяся одна, подавившая собственные чувства, которые так легко и внезапно сдетонировали под постоянным давлением здравого ее рассудка, и результат был сладостен им обоим. Для Стиви она была какой-то феей, воплощением мечты его жизни, зажегшей блеск у него в глазах, ласкавший ее под завороженным взглядом их. Вера будто подарила ему вторую жизнь, за что Стиви был ей более чем благодарен. И мужские ласки его приводили Веру в искренний восторг. Но не в одном лишь сексе было дело.

И не обнаружив Стиви, вдруг, рядом, Вера пришла и в дикий ужас и полную боевую готовность одновременно. Ее растерянность и паника длились всего один миг. Быстрее молнии Вера кинулась прочь из дома на улицу, понимая, что даже поблизости Стиви ей обнаружить не удастся.

-Нет, нет, нет, - повторяла она как в бреду.

Слезы сами собой навернулись у Веры на глазах, несмотря на все ее старания сохранять голову холодной. Ей бы сейчас обратиться и обострить все свои чувства, которыми Вера пользовалась во время проведения всяческих обрядов и ритуалов, максимально напрячь зрение, обоняние и слух, чтобы найти хоть что-то, самое мелкое и незначительное, что указывало бы на направление, которым Стиви покинул дом. И Вера постаралась взять себя в руки, и расправила их, тщательно ощупывая пальцами сухой воздух, чувствуя малейшие дуновения ветра. Она улавливала все запахи, несомые ветром в ее сторону, казалось, по ее собственной воле. Серо-зеленые зрачки блестевших от слез ее глаз были максимально расширены. Казалось, Вера могла видеть сквозь материальные объекты, закрывавшие обзор привычному ей зрению, казалось, что вокруг Веры образовалось голое пространство. Но даже сейчас ей не удалось заметить никого похожего на движущегося человека.

Сколько прошло времени с того момента как Стиви покинул дом? Как получилось, что она проморгала этот момент? Как получилось, что она потеряла бдительность и позволила им забрать его? О да, она не сомневалась, что Стиви забрали, отняли у нее силой.

Она даже не заметила как свалилась с ног, морально и физически опустошенная за последние несколько часов усиленного мониторинга окружающей обстановки вокруг дома. Она доползла до кровати, отдав сознание телу, все действия которого были подобны действиям бездушного холодного механизма. Сон и явь слились в единое целое, где безграничная нега в объятьях Стиви и холодная темная бездна одиночества в равной степени наполняли сознание Веры густой, мешающей дышать массой. Вера слышала свой собственный плач, чувствовала и не стирала избыточно соленые слезы, катившиеся по щекам, слышала лихорадочный стук собственного сердца, готового вот-вот разорваться на части. Сердце ее горело огнем, болело, буквально гудело, разливая колющий эффект по всему телу, отчего Вера задыхалась и куда-то тонула, проваливаясь в самую глубину холодной тьмы. Ей было очень плохо, почти невыносимо, она чувствовала собственную смерть, она умирала и возрождалась снова ради новой смерти.

Она была без сил, пройдя через этот ад. Она просто лежала в черной пустоте, уставившись в одну точку пустым взглядом раскрытых немигающих глаз. Пустота находилась и внутри нее, такая же холодная и бесконечная. Намного более бесконечная в сравнении с самой Сферой.

-Выпейте воды, - вдруг услышала Вера негромкий и знакомый голос, а через миг Анна протянула ей полный стеклянный стакан.

-Нет, - только сказала Вера в ответ чуть слышно.

Сейчас ей было практически все равно на происходящее.

-Поверьте, я действительно хочу помочь Вам, - и Анна опустила руку ей на горячий лоб, - Они забрали Стивенсона потому, что он выполнил свою работу: забрал Ваше сердце.

-Где он? только спросила Вера все тем же слабым голосом, будто не чувствуя ее прикосновений, - Где Стиви?

-Вы не найдете его пока не примете их предложения. Совсем скоро они будут здесь со своими условиями. Им нужны такие как Вы, Вера, которые многое умеют, и у них ничего нет, но которым можно что-то дать, чтобы позднее отнять.

-Я сделаю все, как они хотят.

-Я здесь, чтобы этого не случилось, Вера, - мягким тоном заявила Анна, - Я ведь говорила Вам, что являюсь Вашим куратором. Я работаю на корпорацию Феникс Альфа, и я намерена уберечь Вас от неприятностей, с которыми Вы рискуете столкнуться в ближайшее время

-Я хочу увидеть его, - повторяла Вера, - Я хочу увидеть своего мальчика.

-Сюда придет человек, которого Вы помните. Он уже обращался к Вам однажды, до того, как Вы воспользовались возможностью поселиться в одном из миров, доступных для корпорации. Это он посоветовал Вам взять эту паузу, пообещав Вам множество плюсов пребывания вдали от дома на несколько тамошних поколений. В этот раз он предложит Вам нечто куда более значительное. И в этот раз Вам придеться заплатить. Я не уверена в том, что Вам это нужно.

-Нужно

-Нужнее Ваших знаний у Вас ничего нет, и не может быть. Я здесь, чтобы Вы не оступились с той дороги, по которой идете с самого своего рождения. Истинные представители Ланиакеи должны помогать друг другу.

Вера закрыла глаза на несколько мгновений и перевела дух. А когда вновь открыла глаза, они вновь наполнились слезами, и слезинки вновь поползли по ее щекам.

-Я не чувствую своего сердца, - сказала Вера чуть слышно, будто знавшая и ожидавшая чего-то такого, - Помогите мне

-Выпейте воды, - и Анна вновь протянула ей полный стакан, - Вам будет легче.

Она помогла Вере приподняться, чтобы та сделала один большой продолжительный глоток

Его имя было Арнольд. Худощавый, среднего роста, со сверкающей вылизанной лысиной, с морщинами на лбу и с большими круглыми очками на носу самый настоящий пенсионер. Худое лицо Арнольда было преисполнено добродушием, буквально принуждая собеседника к честности и дружелюбию. Именно дружбу Арнольд и предлагал Вере когда-то, намекая на свои связи, на свои возможности, но сильно подорвавший собственное здоровье. Он проделал долгий путь к дому Веры после длительных поисков хорошего специалиста. Ему не нужны были врачи, в которых Арнольд не слишком верил, которые могли просто тянуть из него деньги, не предлагая, по сути, ничего, что могло бы исцелить его. И когда, наконец, Арнольд узнал о существовании Веры с ее возможностями, он не замедлил с решением посетить ее. Так Арнольд рассказывал ей, оказавшись у Веры дома, и она не особо вникала в эти подробности, определив его недуги и понимая, что они были ей по силам. Арнольд первым заговорил о корпорации Феникс Альфа, сославшись на тот уровень сил, которые она тратила каждый день своей работы. И это было первым подобным предложением в адрес Веры.

-Здесь вполне уютно, - заметил Арнольд, окинув взглядом небогатое убранство дома, куда он попал в первый раз.

-Даже не хочу спрашивать о том, как Вы нашли это место, - строгим тоном ответила хозяйка дома, - Но мне очень хотелось бы об этом знать. Этот дом исключительно для меня.

-У Вас очень усталый вид, Вера, - улыбнулся Арнольд, стараясь обезоружить ее своим привычным добродушием, - Разрешите мне присесть?

Она разрешила, указав старику рукой на деревянный стул со спинкой.

-Не сердитесь на меня. Я не хочу быть Вашим недругом, особенно после того, что Вы сделали для меня однажды. Вы понравились мне, Вера. В Вас очень много тепла, о котором Вы, возможно, не догадываетесь. Это позитивная энергия. Я бы сказал, жизненная сила, которой так не хватает огромному количеству людей. И я вновь хочу Вам помочь. Объяснение того, как мне удалось попасть сюда, напрямую связано с причиной моего появления в этом доме.

-Правда? неприятно улыбнулась она и скрестила на груди руки в ожидании его пояснений.

-Поверьте, Вера, этот дом уже не является прежним строгим секретом для посторонних. Вы привели сюда человека, за которым было установлено непрерывное наблюдение; могу сказать даже, что он был изрядно нашпигован устройствами слежения.

-Зачем? спросила она с видимым отвращением на лице.

-Чтобы наблюдать за Вами. Вам он был знаком прежде, не правда ли?

-Правда, - кивнула Вера, - Только почему именно Стивенсон? И зачем надо было его так калечить?

-Всех деталей я не знаю, - пожал плечами Арнольд, - Я не имею отношения к этой операции. Мое дело только сказать, что сейчас Вам плохо без него, и Вы хотите его увидеть.

-Где он? потребовала она немедленного ответа.

-Со Стивенсоном все хорошо, - вместо ответа заверил Арнольд, внимательно рассматривая хозяйку дома, - Сейчас он под надежным присмотром. Он так же хочет быть рядом с Вами. После того как Вы сделаете кое-какую работу, вам позволят увидеться друг с другом.

-Что за работа? без раздумий спросила она, ничуть не взволнованная этим пристальным взглядом.

-Где она? вдруг спросил Арнольд, не меняя тона и не меняясь в лице.

-Вы о чем?

-Ты очень искусная подделка, правда, - спокойно заметил Арнольд, - Я впечатлен, давно таких не встречал. Вряд ли это результат какого-нибудь колдовского обряда. Поэтому я и спрашиваю: где Вера?

-Вы ее не найдете так просто, - довольно улыбнулась Анна, использовавшая лицо Веры для этой беседы.

Вслед за тем она выудила откуда-то из-за спины пистолет, и направила его на своего гостя.

-Кто ты? только спросил Арнольд, всего секунду рассматривая направленное на него оружие, а затем вновь переместив взгляд на Анну, - На кого работаешь?

-Она не будет работать ни на кого, кроме себя, - заявила Анна, не повышая голоса, - Можете так и передать им. Она не будет ничего для них делать, и не будет никакой встречи ни с каким Стивенсоном в ущерб ее интересам. Если кто-либо из них, или же из тех, кто их представляет, придет сюда снова, встреча будет достаточно жаркой, но эффективной. Верьте мне, Арнольд, когда я говорю, что могу убить Вас прямо здесь и прямо сейчас.

-Да, я верю тебе, - кивнул головой Арнольд.

Она позволила ему встать, под дулом ее пистолета Арнольд вышел за дверь. Анна поспешила запереть ее на засов, выпроводив старика восвояси.

После этого она поднялась по короткой лестнице в хитро скрытую от посторонних глаз комнату к обессиленной хозяйке дома, которая пребывала в сознании, исхудалая и бледная.

-Они могут вернуться, - предупредила Анна, склонившись над Верой.

Анна опустила ладонь ей на лоб и вновь не ощутила у той никакого жара.

-Пусть, - зашевелила губами Вера, - Все равно.

-Тебе нужно другое место. Куда более надежное.

-Я не хочу никуда уходить

-Ты должна, Вера, - негромким, но твердым голосом надавила Анна, - У них много способов как поставить тебя на ноги, так и принудить к необходимой им работе.

-Я согласна. У них Он.

-У них нет твоего Стивенсона, - осторожно перебила Анна, вновь став прежней Анной, - А если и был, то УЖЕ нет. Им нужно, чтобы ты делала все, что они хотят. А они хотят твои возможности, которые уже считают своей собственностью. Рано или поздно, но так должно было случиться. Тебе просто дали время на подготовку, предложив услуги корпорации Феникс Альфа, которыми ты воспользовалась.

-Будьте вы все прокляты, - не сдержалась Вера, и повторила уже громче и сильнее, - Будьте вы все прокляты, ничтожества.

-Обязательно будем, девочка, - в свою очередь не смогла не улыбнуться Анна, - Вот окажешься вдали от нежелательных гостей, и будем прокляты все как один.

В руках ее появилось нечто похожее на рацию с короткой антенной.

-Мне нужно прикрытие, - потребовала она, щелкнув тумблером и не дождавшись ответа, щелкнула тумблером повторно, обрывая связь.

-Оставь меня. Пожалуйста, - уже намного тише попросила Вера.

-Прости, не могу. И не должна, - добавила Анна через короткую паузу, - Давай, моя девочка, поднимайся.

И хоть Вера была похожа на какой-то овощ, хоть она старалась оставаться такой, при помощи физической хватки Анны, она, таки, села в кровати, удерживаемая руками ее неожиданной помощницы. Выглядела Вера просто кошмарно. Одни лишь растрепанные темные волосы ее могли напугать, представив Веру неким злым духом, вселившимся в некогда прекрасное женское тело.

-Я никуда не хочу идти. Оставь меня здесь, - слабым голоском протянула она.

-Да я бы с радостью. Но у меня есть вышестоящее руководство, чьим указаниям я подчиняюсь.

-Я помню: Тон

-Под ним полно других начальников, - улыбнулась Анна, - Видишь ли, твое имя кое-кому в моей организации как свет в окошке в ночи. Ты не единственная в своих умениях, с кем мне приходилось работать. Поэтому меня назначили в качестве твоей поддержки. Мне доверяют, и я хочу, чтобы мне доверяли и дальше. Потому что мне нравится иметь дело с корпорацией, а корпорации нужны сотрудники вроде меня. Это взаимовыгодное сосуществование.

-Я ведь могу навредить тебе, Анна.

-Сейчас ты ничего не можешь, девочка. Прости, но это факт. Поэтому я рядом с тобой.

-Ты ведь знала, что все это случится, - дошло до Веры, - Что они пришлют Стиви ко мне, чтобы потом забрать.

-Это один из вариантов, просчитанных в корпорации. Мне было велено наблюдать за тобой с последующим взаимодействием, которое было неизбежно. Ты можешь подняться на ноги?

С трудом, однако Вера смогла это сделать. Ее покачивало из стороны в сторону от явной физической слабости. Кружилась голова, и только Анна могла удерживать ее от падения. Вот они обе покинули комнату и вышли в просторное помещение дома.

-Мне нужно поесть, - пожаловалась Вера.

Анна провела ее до стола, на котором уже стояло несколько закрытых горшков и накрытых непрозрачной материей корзинок с едой. Это был не вполне обычный стол на четырех ножках, каждая из которых имела функцию как подогрева, так и охлаждения. Крышка стола была поделена на четыре секции, зависимые от температуры, передаваемой той или иной ножкой. Это был своеобразный стол-плита-холодильник, на котором можно было готовить пищу, и Вера пользовалась им, а сейчас была усажена за стол Анной. Анна подала ей столовые приборы, наполнила пару тарелок содержимым горшков и корзинок.

В дверь забарабанили, едва Вера принялась за еду. Чертыхаясь, Анна направилась к входу в дом, в руках ее вновь появился пистолет.

-Кто там? как можно более грозно потребовала она ответа, не спеша отворить засов.

-Мирный, - услышала Анна четкий знакомый тон.

Без промедления Анна открыла входную дверь, всегда уверенная в нем, одном из немногих, кто вряд ли был способен ее подвести. Однако хватки пальцев, сжимавших рукоять пистолета, Анна не расслабляла. Лишь когда Мирный обнял ее, Анне стало намного легче. То был коренастый мужчина, облаченный в черное бронированное обмундирование, с парой пистолетов за поясом. Мирный являлось его прозвищем, и Анна знала его настоящее имя. Он возглавлял совсем небольшую группу бойцов, предложенную Анне в качестве силовой поддержки в этом деле с Верой. Анна понимала, что без нее у нее мало что получится. И только на Мирного Анна и могла рассчитывать сейчас, если она хотела убрать Веру из этого дома.

-Как ты? заботливо спросил Мирный, глядя Анне в глаза, и когда он смотрел на нее, тепло и легкость закрадывались ей в грудь, и Анне хотелось сжать его как можно сильнее.

-Нам нужно уходить отсюда, - сказала она, сдерживая свои эмоции, - Здесь был человек с предложением, я целилась ему в голову. Он знает, что Вера под сторонним контролем.

Несколько мгновений Мирный понаблюдал за тем, как та, о которой шла речь, склонилась над тарелками с едой, неторопливо принимая пищу.

-Что-то она не очень, - заметил он, проходя в дом.

-Гораздо лучше чем было не так давно. Совсем скоро она станет опаснее некуда.

-Понимаю, - хмыкнул Мирный и потянулся за собственной рацией, закрепленной на поясе.

-Кто это? тем временем поинтересовалась Вера, вроде бы не замечавшая за едой происходящего в ее доме.

-Он поможет нам уйти отсюда. Доверься мне, девочка.

-Я стараюсь, - только ответила Вера, чувствуя, что ей слегка стало легче.

И вместе с тем Анна чувствовала медленно, но верно нараставшую внутри ее подопечной агрессию. Ее шок отступал, и на его место приходило осознание, наполненное болью и мучительными воспоминаниями. И внутри осознания набирала силу агрессия, слишком острая, острая настолько, насколько может быть подвергнута ей женщина, испытавшая невероятно огромное и сладкое чувство, которое рвалось из нее после долгих лет одиночества. Вере не требовалось много времени на физическое восстановление после длительного истощения и апатии после этого удара. Веру могло вывести из себя все, что угодно, какое угодно слово, какой угодно жест, даже взгляд, выраженные кем угодно в какой угодно момент. Агрессия требовала полного выхода, требовала максимум сил. Быть может, то, чего от Веры хотели те, кто привел ее к этому состоянию, стало бы отличным средством усмирения этой агрессии. Однако Анна чувствовала, что агрессии Веры требовался выход, она не должна была сдерживать свой гнев и обиду внутри.

-Куда ты хочешь меня отправить? пыталась понять Вера.

-Я думаю, что знаю, что именно тебе нужно для удовлетворения твоих потребностей, моя девочка. Это внутри тебя, это наполняет тебя, это легко читается в твоих глазах, и совсем не требует какого-то особого дара, чтобы быть увиденным невооруженным взглядом. Это скрыто в твоих колдовских умениях. Это наполняет их смыслом.

Вера повернулась к ней лицом, в ожидании конкретики. Она хотела услышать от Анны всего одно слово, как будто всего одним этим словом Анна могла освободить ее от тягостного томления. Как какой-то доктор, подтверждающий надежды пациента на скорое выздоровление при помощи самолечения именно теми средствами, которыми последний пользуется уже долгое время в ожидании благотворного эффекта. И, несмотря на то, что Мирный в этот момент находился на отдалении от них обеих, Анна приблизила свои губы к уху Веры.

-Сфера, - шепотом произнесла Анна, а затем многозначительно кивнула, наблюдая взгляд Веры, полный какого-то неясного блеска.

Но этот блеск был неясен для кого-то другого, для того же Мирного, например.

-Не думаю, что в этом доме она доступна тебе такой, какой является на самом деле, представленная здесь только твоим воображением или воспроизведенная тобой по памяти, - чуть громче добавила Анна, - Поэтому я могу предложить тебе место, откуда ты будешь видеть ее полноту. Своими собственными глазами, не прибегая к помощи оптических устройств и приборов.

И Вера была более чем заинтересована этим предложением. Анна чувствовала это волнение собственным естеством. То было волнение намного сильнее ожидаемой агрессии, волнение, которое могло заглушить и подавить вообще все, что было внутри Вериного естества. То было волнение, доминировавшее даже в ее памяти, стремившееся вытеснить из памяти Веры любые воспоминания, включая мысли о Стивенсоне.

И Анне даже могло показаться, что это волнение действительно вытеснило все воспоминания Веры о том, кто стал ей таким родным, дороже которого у нее, вдруг, больше никого не стало. Даже самой Сферы.

-Я запросил воздух, - как бы не к месту подал голос Мирный, оказавшись рядом с обеими женщинами, - Он будет здесь через несколько минут. Мои ребята контролируют периметр. Не думаю, что нам доставят проблем.

-Я знаю Вас, - неожиданно заявила Вера, обратившись к нему и протянув к Мирному руку, - Я видела Вас.

-Это где же? опередил Анну с аналогичным вопросом Мирный, полный неподдельного любопытства.

-Я не могу вспомнить, - призналась Вера и опустила руку.

А вслед за тем светлые короткие волосы Мирного на голове внезапно задымились, чем привели Анну, а затем и самого Мирного в состояние паники. И в то время как Вера попыталась рассмеяться, Анна лихорадочно окатила голову Мирного водой из жестяной кружки. Нет, его прическа не грозила вспыхнуть жгучим пламенем, но должного эффекта Вера добилась.

-Какого черта ты делаешь? посмела повысить на нее голос Анна, - Силы возвращаются?

-Я не хочу видеть его в этом доме, - уже без улыбки выдохнула Вера, чувствуя новую волну тяжести в теле после проделанной выходки, - Он один из них, причинивших мне боль.

-Что за бред? фыркнул Мирный.

-С чего ты взяла? - удачно попыталась вернуть контроль над собой Анна.

-Я видела его здесь, - упрямо твердила Вера, - Прямо перед тем, как Стиви пропал. Его и тебя.

-Этого не может быть, - успокаивала ее Анна, - Просто потому, что не может. Я не собираюсь ни в чем тебя убеждать, девочка. Сейчас ты входишь в фазу агрессии, это нормально, это ДОЛЖНО БЫТЬ. Ты должна сбросить с себя эту нагрузку.

Снаружи дома раздался какой-то низкий гул.

-А вот и воздух, - с облегчением выдохнул Мирный, - Девочки, нам пора на выход.

Он направился к Вере с намерением подхватить ее на руки и вынести из дома.

-Нет, не подходи ко мне, - та попыталась отпрянуть от Мирного, закрылась руками.

Но силы вновь оставляли ее, а через миг Мирный взял почти невесомую Веру на руки без всяких опасений быть атакованным ей с самыми неприятными для него последствиями. В долю секунды все напряжение внутри Веры куда-то пропало, вливая в ее тело самую настоящую невесомость, отнявшую ощущение ее рук и ног.

-Пожалуйста, - неслышно зашевелила она губами, чувствуя собственную беззащитность перед нешуточной угрозой ее собственной жизни, - Умоляю.

В этот момент Вера хотела лишь свежих сил. Что-то поселилось внутри нее, принуждая Веру к обездвиженности. Она чувствовала страх перед чем-то грозным, чего она пока еще не могла определить, но в чем была абсолютно уверена. Самый настоящий хаос овладел ей сейчас, стремясь напугать, и у него это получалось. Анна говорила о доверии, однако сейчас ни о каком доверии не могло быть и речи. Ее забирали из ее же дома под обещания переместить туда, где ей было бы лучше всего, туда, где она могла бы вволю общаться со Сферой легко и непринужденно.

Снаружи была безлунная ночь, залитая лишь светом звезд, немалая часть которых являлась самыми настоящими исполинами на еще более огромном отдалении друг от друга. Рядом же с домом всего в нескольких сантиметрах от земли завис небольшой летательный аппарат, низкий звук двигателей которого больно давил Вере на уши, буквально сжимая все ее естество до какой-то критической массы. Вера заныла, чувствуя, как все поехало и закружилось у нее перед глазами. Но едва оказавшись внутри машины, уложенная Мирным на мягкое многоместное кресло, она почувствовала себя где-то между небом и землей, будто безмятежно парившей в воздухе. Внутри летательного аппарата Вера вдохнула легкий и жидкий приторный запах, мгновенно расчистивший все ее нутро от сжимавшей и давящей духоты. К ней даже вернулась какая-то небольшая часть прежних сил.

Едва летательный аппарат поднялся высоко в воздух, Вера попыталась подняться и принять сидячую позу. Однако Анна поспешила остановить ее.

-Нет-нет, моя девочка. Тебе нужно немного полежать.

Вслед за тем она сделала Вере укол, после которого сознание той постепенно устремилось куда-то вглубь самого себя.

4. Сфера

Место, о котором говорила Анна, находилось где-то в самой сердцевине нескольких горных систем, добраться до которых можно было на скорости, превышающей скорость света. Настолько далеко оно находилось от последнего дома Веры. Ее буквально телепортировали сквозь гигантское расстояние в пространстве Ланиакеи, доставив до места назначения спустя некоторое время после отправления летательного аппарата в путь, которое потребовалось ему для того, чтобы набрать необходимую для мгновенного перемещения в конечную точку. Анна действительно переместила Веру максимально далеко от всех возможных проблем, которые могли бы отвлечь ту от единственного, что имело для Веры значение, заставляя ее тратить силы на совершенно сторонние события.

-Не скажу, что мне пришлось изрядно поломать голову в поисках такого места, которое было бы для тебя предельно комфортно, и где ты могла бы посвятить всю себя своему предназначению, - прокомментировала Анна, представив Вере ее новое и последнее пристанище, - Нигде более ты не найдешь столь удобного для себя места. Только высоко в горах.

На самом деле это было довольно живописное место с массивными горными образованиями, зелеными лугами и реками. И дом, предложенный Анной, находился где-то на вершине холма, откуда можно было наблюдать открытое звездное небо ночью и белые густые облака днем. Это было идеальное место для уединения с природой и отдаления от цивилизации. С первой же секунды своего пребывания здесь вера испытывала чувство некоей песчинки, окруженной целым океаном, способным раздавить ее в долю секунды. Безграничность и величие неба, много открытого пространства, заключенного в горные объятья. И вместе с тем она чувствовала полноту жизни, пропитавшую все вокруг в этом месте. Как никогда прежде сейчас она чувствовала себя живой, способной воспринимать окружающую ее реальность, способной мыслить и чувствовать. Позитивная энергия наполняла Веру с того момента, как она попала сюда. И источником энергии оказывалось окружающее Веру бытие, тот самый океан, который мог расправиться с ней в любой момент времени с неуловимой быстротой времени. И Вера понимала, что эта огромность, окружавшая ее сейчас, была благосклонна к ней. И благосклонность ее и придавала этому месту той живописи, которую можно было подолгу созерцать в свободное от домашних забот время.

Вере предстояло возделывать землю, чтобы не умереть с голоду, и она была готова к этому, она умела и могла прокормить себя сама. Она быстро набиралась сил, чувствуя моральную поддержку окружающей ее обстановки. Огромность вокруг и ее собственная ничтожность делали свое благое дело, направленное лишь на ее моральный и физический дух. Безмолвный голос Сферы звучал в сознании Веры непрерывно, буквально став частью ее естества уже на физиологическом уровне. Он будто впитался в кровь ей, смешался с генами, заявляя о себе как о частице ее природы. Благодаря ему Вера почувствовала свое отдаление от окружающего ее мира среди этой огромности со всей ясностью своего сознания. Как будто она никогда не покидала этого места и все, что было в ее жизни оставалось фантомом, ложными воспоминаниями, заставлявшими ее испытывать непонятно откуда бравшиеся чувства. Будто огромность контролировала ее всегда, каждый день, каждый миг ее существования, представляя даже родителей Веры воображаемыми ее сознанием персонажами, которых никогда на самом деле не было и не могло быть физически. Будто рождена Вера была этой огромностью, будто являлась воплощением ее, плотским олицетворением бесконечности, которую Вера должна была всегда чувствовать, отрицая все остальное, предлагаемое материальным бытием, сформированным внутри непрерывного и доминирующего над всем сущим Максимума.

И здесь, в месте, предложенном Вере Анной, последняя почувствовала этот Максимум совсем близко рядом с собой. Так близко, будто касалась его руками, ощутила его дыхание, проникнувшее в каждую клеточку ее тела, увидела его своими собственными глазами. И то, что Анна увидела, оказалось слишком величественным перед ее ничтожным рассудком, чтобы быть понятым и прочувственным ей в полной мере, вообще хоть как-нибудь. Предел был подобен смерти, в чьи глаза Анна взглянула, желая увидеть во взгляде Веры ее подлинную натуру. Возможности и мощь его были поистине огромны, практически неисчерпаемы для какого-то микроскопического сознания, решившего постичь их. И даже сама Вера оставалась для него пустышкой, которой было позволено им коснуться его Истины как какой-то ничтожной рабыне, принадлежащей вечному и абсолютному господину. И познания о Сфере (в том числе, о ее возможностях) представлялись разрушительной для тела Веры сущностью, о которой Вера могла даже не подозревать, а если подозревала, то, что еще хуже, не просто смирилась, но и желала узреть ее подлинное могущество.

В одно мгновенье заполучившая сознание Веры под полный свой контроль Сфера требовала свое. Сфера требовала изгнать все негативные воспоминания о Стивенсоне, как о самом главном отвлечении Веры от контакта с ней, никуда не девшемся из головы той, мысли которой, оказавшейся, наконец, один на один с собственными мыслями, так или иначе возвращались к этому сладостному отрезку времени в объятьях любимого мальчика. И это Сфера надоумила Веру выразить накопившуюся боль и обиду в чем-то столь огромном и невероятном, что вместе с тем оказалось бы быстротечным и бесследным, чтобы позволить, наконец, Вере воссоединиться с осознанием Сферы в полном объеме и больше не отвлекаться на постороннее и малозначимое.

Огромность вокруг вливала в Веру силы с каждым новым днем, даже еще быстрее. Так и должно было быть, задуманное Сферой, и Вера с каждым мгновеньем все больше ожидала этого важного момента (нет, не сладостного и приятного, которой стал бы таким долгожданным) вложить в свое действо всю свою мощь, в которую она могла и должна была вложить максимум своих умений и знаний. Как будто это должен был стать самый главный момент в ее жизни, то, ради чего она вообще появилась на свет. А уже потом она должна была просто доживать свой век, терпеливо готовясь к собственной смерти, нет, к смерти физического ее тела, в то время как сознание ее просто растает, вливаясь в каждую точку Сферы, сотворившей ее ради всего одного мимолетного мгновения в целой жизни.

И вместе с Верой ожидание этого мгновения испытывала окружавшая ее огромность, и это ожидание Вера чувствовала куда более остро и подробно, улавливая самые мелкие изменения, происходившие вокруг. Это и изменения температуры и влажности воздуха, и насыщение его ветром, и сгущение облаков, насыщение природных цветов красками, и даже затемнение неба, доступное лишь глазам Веры и ничьим другим больше. Она могла слышать гром, раскатами проносившийся над горными вершинами и гулявший над зелеными холмами, могла видеть вспышки молний, то и дело, пронзавших остывающий воздух вокруг ее дома. Сами собой молнии вспыхивали и гасли в ее глазах, когда Вера наблюдала ночное небо, будто выискивая из целой бесконечности звезд и целых галактик то единственное, что могло иметь для нее значение, некий портал, который привел бы ее куда-то в эпицентр Сферы, куда-то за пределы материального бытия. Ведь именно там находился источник жизни ее, о котором Вера знала и до которого могла добраться и наверняка добралась бы, и всего то и нужно было ей сейчас только найти вход. И вход открывался только после того, как она должна была исполнить свое главное предназначение в жизни. Вера знала это на интуитивном уровне. Как будто это хранилось где-то глубоко в ее памяти, и становилось доступно лишь при определенных условиях.

Она набиралась сил уже каких-то более могущественных в сравнении с привычными для нее силами. Могущество росло внутри неким комом, неким твердым телом, все больше наполнявшим ее и неизбежным в своем выходе из ее тела. Вера назвала его Стиви, она чувствовала, что должна была дать этому неодушевленному существу имя. Она должна была изгнать Стиви из себя: из своего тела, из своего рассудка. Она должна была изгнать из себя огромное, что было у нее внутри, что управляло ей, то, чему она хотела подчиняться и подчинялась, чувствуя Стиви рядом с собой.

И вот наступила очередная ночь, затянутая плотным слоем густым облаков, надежно отделивших Веру от наблюдавшего за ней звездного неба, от точек холодных звезд, планет, галактик, и кучи прочих космических тел и объектов, которым было все равно. Однако Сфера видела ее все так же ясно через массивные и такие же холодные тела гор и холмов, через сам воздух, казалось, потемневший в предвкушении чего-то важного и неизбежного. Вера же не выходила далеко наружу, стараясь занять удобное место посреди пустого пространства для проведения своего ритуала. Она просто встала на крыльце, готовясь читать свои заклинания или молитвы, или что-то еще, чему училась много лет, и что теперь не имело никакого значения. Ибо это был финал, и после начиналась новая и последняя глава без какого-либо четкого окончания, больше похожая на многоточие.

Она начала читать свои тексты, сначала почти беззвучно, но постепенно переходя на шепот, полушепот, затем заговорила вслух, и голос Веры лишь обретал силу и громкость, становясь все жутче и страшнее, доходя до уровня крика, даже какого-то безумного визга. И с каждым словом ее воздух вокруг Веры становился все быстрее от постоянного движения, заданного ее волей. Вся огромность, царившая здесь с самого первого момента своего существования, застыла, замерла в благоговейном трепете, затихла, будто склонившись перед ее волей. Ветер, вызванный речитативом Веры, становился все сильнее, занимая все больше пространство, уносясь к самому небу, пытаясь пробиться через плотные слои облаков, чтобы достать до звезд. Все отчетливее и неизбежно ветер закручивался в огромных масштабов спираль, в торнадо, в смерч, бесконечно глубоко черный, внутри которого ничего не могло быть даже теоретически. Лишь вечный холод, буквально мороз, не знающий пределов.

Движениями рук вера могла направлять эту страшную уже только на одном визуальном уровне силу куда угодно. Хоть под землю. Тем не менее, Вера не останавливала рвущееся из нее наружу естество, все добавляя и добавляя ему объем. Пока, наконец, сама не оказалась внутри своего творения, которое не могло навредить ни ей, ни ее дому пока в потемневших ее глазах сверкали вспышки молнии, а тело дрожало от только распиравшей его силы. И она не могла остановить этот процесс даже если того и хотела. Сила же, приведенная Верой в движение, казалось, могла сдвинуть с места все эти бесконечно многотонные горы, задрожавшие от напора ее, будто испугавшиеся быть захваченными ею и унесенными далеко в небо, прямо в космическое пространство. Больше того, бешеный гигантский вихрь достиг облаков и без труда разогнал их, пробив огромное отверстие, через которое действительно устремился куда-то навстречу бесконечности космической бездны.

И не могло быть такой силы, которая без проблем устояла бы в эти мгновенья перед этим рукотворным хаосом. И не могло быть такой силы, которая не дрожала бы от волнения быть унесенной со своего места. Не могло быть такой силы, которая не стремилась бы отчаянно оставаться там, где она была изначально, которая, наконец, старалась бы сохранять самообладание перед столь грозным буйством стихии. И не имело значения, была ли такая сила полна души и сознания.

И в какой-то момент вызванного Верой хаоса она на мгновение увидела этот приятный завораживающий все ее сознание и естество свет, вспыхнувший далеко среди звезд. Он с легкостью проходил сквозь нутро этого исполинского вихря, в эпицентре которого Вера находилась, держа под полным контролем своего творения. Да, столб ветра достиг, казалось, края космической бездны, пронзил ее насквозь, коснувшись того, что таилось под оболочкой ее. И теперь подобно тонкой струйке крови из колотой ранки свет устремился в ответ, обратившись к Вере, которая впилась в него цепким взглядом распахнутых вовсю глаз. Она почувствовала, как сияние ударило и проникло внутрь нее, концентрируясь где-то в одной точке. Одновременно с тем безмолвный голос Сферы заполнил ее голову целиком, отрезав все прочие звуки, даже ее собственный голос, даже ее собственные дыхание и сердцебиение. Можно сказать, в этот миг от Веры осталось лишь тело, полностью обездвиженное и опустевшее, и под кожей больше ничего не было ни мяса, ни костей. Сияние заставило ее застыть недвижимым изваянием всего на долю секунды, даже и того меньше.

Но в этот миг целая вечность произошла

Стивенсон нашел ее в огороде за домом, где Вера вручную обрабатывала землю садовым инструментом. Она была довольна тем, что урожай давал ей знать о своем богатстве. А впрочем, ей не требовалось много.

Она сразу увидела своего гостя, а когда увидела, то просто стояла и смотрела за его приближением к ней. Она оставила инструмент на земле и направилась к Стивенсону навстречу. Она узнала его, она даже поняла кто это раньше чем узнала. Но сердце Веры не забилось сильнее от нахлынувших чувств и воспоминаний, и с каждым новым шагом не требовало спешки. И вот Стивенсон, наконец, остановился, и Вера встала прямо перед ним, и не протянула к нему своих рук с намерением обнять того, кого, оказывается, не забыла и не вырвала изнутри вместе с той страшной силой, что родилась, порожденная ее словами и криком. А может быть так хотела Сфера, главенство которой Вера признала после того как свет ее коснулся Веры, поселившись в ее голове навсегда.

-Я думала, что больше тебя не увижу, - негромко сказала она, глядя Стивенсону в глаза, и в глазах ее не зажглась прежняя искра, а в голосе не была слышна приятная дрожь.

-Я тоже так думал, - сдержанно ответил он, - Но я искал тебя.

-Как ты оказался здесь? быстро спросила Вера, и в голове ее возник самый очевидный ответ.

-Анна показала мне это место

-Где ты был? Как покинул мой дом тогда? будто не слыша его, задавала вопросы Вера, - Это ведь Анна забрала тебя?

-С чего ты взяла? спокойно говорил Стивенсон в ответ, - Я не видел ее ни разу с того момента как меня вытащили из твоего дома и посадили на корабль. Меня держали в каком-то особняке с подземным комплексом. Все было под строгой охраной. Я говорил с какими-то людьми в гражданской одежде, отвечал на их вопросы о тебе, о твоих умениях, о твоих гостях. Мне постоянно говорили, что мы с тобой скоро увидимся, что ты придешь за мной.

-С тобой хорошо обращались? допытывалась Вера, интуитивно чувствуя его искренность, - Скажи мне правду.

-Да. Никто меня и пальцем не тронул. Меня периодически осматривали доктора, я посещал спортзал, да и с едой проблем не было. Я просто не мог покинуть территорию. Я даже из особняка не выходил. Я не могу сказать, были ли там такие как я, которых так же держали взаперти под присмотром. А потом, вдруг, пришла Анна, чтобы забрать меня и привезти сюда.

И вот Вера взяла его за руки. Она сделала это произвольно, повинуясь чему-то неощутимому ею, но определенно существующему и способному повелевать и приказывать ей, ее телу.

-У меня внутри была сильная боль, - сказала Вера, - Как множество молний, пронзавших всю меня. Я пыталась пройти через нее, я это сделала, я избавилась от нее. Это было подобно целому урагану, для которого нет преград. Это было как самый настоящий хаос, после которого все стихло раз и навсегда. Не думаю, что я вновь испытаю прежние чувства. Но я совсем не отвергаю тебя, мальчик мой. Я уверена в том, что ты по-прежнему мне дорог.

Она притянула его к себе, чтобы вновь обнять. И Стивенсон сцепил руки у нее за спиной, и она испытала тепло внутри, приятно разлившееся по всему ее телу. Не окрылявшее ее как раньше, но все такое же уютное и какое-то отеческое.

-Нет никакой Истины, - сказала она, прижавшись к нему всем телом, - Лишь людские деяния имеют значение, в то время как небесам все равно. Бездушная механика, которой нет до нас никакого дела. Я знаю это теперь совершенно точно, такая же жалкая, такая же ничтожная, обладавшая редкими от природы умениями. Только и всего.

В тот момент она чувствовала в своей голове нечто похожее на тяжесть, источник которой находился глубоко в ее голове. Она испытывала это ощущение постоянно с того момента как свет, прошедший через целый тоннель вызванного ею вихря из космической бездны, вошел в нее, сконцентрировавшись в одной точке. Он ничуть не мешал ей, не отвлекал, не создавал дискомфорта. Ощущение нечто похожего на тяжесть могло лишь слегка усилиться или ослабнуть, требуя от нее успокоения, отдыха или передышки в повседневном быту. На самом деле, это было благотворное для Веры ощущение. Благодаря ему, Вера могла контролировать расход собственных сил. Что-то произошло с ней после учиненного ей хаоса, который ДОЛЖЕН БЫЛ произойти, требуемый и разрешенный Сферой. Она знала о том, что понимала свое беспомощное состояние, в которое вошла по окончании этого буйства стихии. Она потратила на это действо сил больше тех, какими обладала. Сфера будто добавила ей часть себя для свершения этого ритуала; Сфера будто вытащила сущность Веры за пределы ее физического тела, которое было теперь бесполезным куском мяса и костей.

Вера сильно ослабла после того, что сделала. Ослабла и телом, и духом. Да, если бы ее осматривали доктора, они бы пришли к выводу о ее полноценном здоровье. Т.е. физиологически Вера выглядела вполне полноценно, и ничто не предвещало бы каких-то проблем, связанных с ее физическим состоянием. Она свободно двигалась, свободно владела руками, ногами, головой, могла поднимать тяжести, заниматься физическим трудом, обслуживать себя, в конце концов. Но все это было возможно лишь благодаря тому сиянию, что находилось у нее в голове, создающему четкий ощутимый эффект. Сияние в ее голове обрело над Верой контроль, взяло на себя немаловажную функцию, в то время как сама Вера следовало этакому своеобразному предписанию для поддержания того состояния, в котором она должна была теперь пребывать. И если ей требовался отдых, голова Веры становилась какой-то чудной, а вслед за ней происходили расслабляющие метаморфозы по всему телу.

Так что сейчас у Веры просто не хватало сил выскользнуть из объятий, подкрепляемых отсутствием желания высвободиться из рук Стивенсона. И можно сказать, что сияние в ее голове принуждало Веру оставаться в руках Стиви, к которым она будто заново привыкала. Память же ее будто обновлялась, пытаясь наполнить новыми красками прежние обесцвеченные воспоминания, насыщенность красками которых унесло вместе с устремившимся в звездное небо ветром. Она понимала, что уже хотела оказаться на руках Стиви, чтобы он отнес ее в дом, чтобы просто держал ее, полный каких-то неиссякаемых сил, которые таились в нем, однажды задавленные многочисленными физическими увечьями.

-Я обещаю, что больше не оставлю тебя одну, - будто услышав ее подлинный безмолвный голос, только сказал он, - Тем более, что Анна заверила меня в том, что больше никому не будет дороги сюда.

Вера быстро поняла, что Стивенсон появился рядом с ней вновь для того, чтобы проводить ее в последний путь однажды. За ней вполне могли наблюдать до самого последнего ее вздоха. Могли наблюдать и наблюдали. Анна. И если Анна действительно не была причастна к исчезновению Стиви, то она определенно хотела, чтобы Стивенсон приглядывал за Верой среди всей этой огромности, предложенной ей. Очень может быть, что Стивенсон притащил с собой какие-нибудь устройства слежения, для постоянного наблюдения за ней. Иными словам Анна подготовила Вере этакую открытую камеру, откуда та не стремилась вырваться, полностью сосредоточенная на себе. И на Сфере. Веру взяли в оборот.

Да ну и черт с ними. Все равно она сделала то, что должна была. И даже если Анна и ожидала от Веры нечто такого, похожего на учиненный природный хаос, и только после этого привела Стивенсона, убежденная в безобидности своей подопечной (равно как и в ее беспомощности во владении природными умениями), и весь этот фарс представлялся грубым унижением, все равно черт с ними. Если Вера и могла (и должна) была обижаться, оскорбленная и обманутая чисто по-человечески ради каких-то опытов со стороны Анны, представлявшей корпорацию Феникс Альфа, то возможность быть ближе к Сфере, возможность увидеть то, что так и притягивало все ее внимание на протяжении многих лет, то нечто глубоко личное, о чем Анне стало известно, однозначно оказывалось весомее любых обид. Анна дала ей волю. И вряд ли имели значения ее мотивы: по указке начальства или же из собственных соображений, ради самой Веры неважно.

Вера вновь увидела Стиви. Вот он, обнимал ее, и она обнимала его.

-Возьми меня на руки, мой милый мальчик, - просила она, прижав голову к его груди, - Я боюсь, что у меня не хватит сил дойти до дома.

И он с легкостью поднял Веру на руки, и она оказалась во власти позитивных эмоций, и подобие тяжести овладело каждой частицей ее, но в то же самое время Вера чувствовала себя окрыленной. И уже в доме она порхала мотыльком, будто вернувшаяся на немалое количество лет назад, помолодевшая и как-то посвежевшая, насытившаяся свежим воздухом, которого, вдруг, оказалось недостаточно. И поцелуи ее были жадными и страстными, а прикосновения ее к Стиви и его к ней заставляли Веру всю целиком трепетать и колыхаться тонким стебельком на ветру.

И было такое ощущение со стороны, будто Стивенсон спасал ее от чего-то ужасного. От самого настоящего смертельного приговора, заставлявшего ее чувствовать обреченность в каждом ее движении, в каждом жесте. И дело было даже не в страсти, ни в ласках, ни в прикосновениях, которые заставили-таки, сердце Веры забиться сильнее и жарче. Просто ей стало по себе от одного лишь только факта присутствия Стиви с ней рядом. Это все равно, что надежда, перерастающая в реальность позитивных и ожидаемых событий.

Получалось, что Стиви не должен был быть свидетелем хаоса, устроенного ей ради того, чтобы, в конечном счете, сияние Сферы коснулось в нее, вошло в нее тонкой иглой с целью поселиться у Веры в сознании. Стиви обязательно ужаснулся бы происходящему ее буйству, возможно, попытался бы прекратить его. Он бы непременно увидел вспышки молний в ее глазах, а ее страшный визгливый голос, наверное, вызвал у Стиви отвращение, оттолкнул бы от нее, или же заставил бы усомниться в своих чувствах и привязанности по отношению к ней.

Той же ночью Стивенсон обнаружил ее за пределами дома, сидевшую на коленях прямо на холодной траве холма. То был не первый раз такого ее поведения после ритуала по призванию вихря. Но первый раз для Стивенсона. На Вере была длинная сорочка, а густые пряди волос были распущены. Глаза Веры были закрыты, руки покоились на коленях, она дышала глубоко и неспешно, полностью пребывая в сознании, но в то же время находясь далеко от окружающей ее ночи. Вера пришла на это место по притоптанной от прошлых таких вылазок траве. Когда же Ситвенсон коснулся ее рукой, Вера практически не почувствовала его прикосновения, вообще никак не отреагировав внешне. Ни один мускул не дернулся на ее лице.

Только Стивенсон, кажется, был готов к этому, несмотря на кажущуюся для него неожиданность застать Веру в таком состоянии, занятую процессом некой ее медитации

Б). В руках Стивенсона появился нож с коротким и очень тонким лезвием, отточенным практически до идеала.

-Она не должна корчиться в муках, - инструктировала его Анна, - Физическая боль не для нее. К тому же между вами были бурные чувства. Стоит ли очернять их лишней кровью?

Подержав нож в руке, Стивенсон, однако, сунул его обратно за пояс. Даже один точный удар не мог бы обозначить мгновенную смерть. Хотя если подумать, сейчас Вера пребывала в таком состоянии, которое вряд ли позволяло ей чувствовать какую-либо физическую боль, пусть даже кратковременную. Но Анна была права: между Верой и Стивенсоном действительно были бурные чувства, доставившие им обоим наслаждение. И Стивенсон не мог сказать, что Вера была с ним неискренна. Она действительно привязалась к нему, действительно его любила и стремилась к опекунству над ним, в одно мгновенье порабощенная страстью и инстинктами, которых так долго избегала, занятая чем-то более важным, что сделало теперь ее абсолютно безвредной и неспособной к сопротивлению.

-Прости, ничего личного, - негромко обратился к ней Стивенсон, хотя Вера вряд ли слышала его сейчас, стоявшего прямо у нее за спиной.

Вслед за тем он быстро обхватил ее голову крепкой хваткой рук, а затем, не обращая внимания на ее слабое сопротивление, одним резким движением свернул Вере шею

А). В руках Стивенсона появился серый камень с высеченным на гладкой его поверхности кольцом и точкой в середине. Он сразу испытал легкую вибрацию устройства в своих пальцах, вызванную бесконтактной связью с Верой, несмотря на утраченную женщиной силу, тем не менее, сохранившей что-то такое, что воздействовало на этот предмет в его пальцах. Это было ТО САМОЕ устройство, испорченное Верой однажды, больше того, это было ТО САМОЕ устройство, что Стивенсон держал в руках, полных водой когда-то. До этой минуты он так и не вспомнил о том моменте ничего конкретного. Однако сейчас Стивенсон встал прямо перед Верой и протянул устройство ей. И, невзирая на полную ее отрешенность от окружающего ее мира, окружающей ее огромности, Вера внезапно открыла глаза, зрачки которых были максимально расширены, но тут же сузились и сосредоточились прямо на предмете, сжатом в пальцах Стивенсона прямо у нее перед носом.

Сияние в голове Веры, охватившее ее рассудок полностью, заставлявшее ее чувствовать себя предельно насыщенной эффектом тяжести, что сковало каждую часть ее тела, гудело и резонировало в ответ на вибрацию предмета, предложенного ей Стивенсоном. Вера определенно слышала эту недоступную для ушей Стиви вибрацию в своей голове.

-Анна велела передать его тебе, - прокомментировал Стивенсон, - Еще она велела сказать, что как ничто другое этот предмет связывает тебя с тем, что имеет для тебя высшее значение. Она собрала этот прибор специально для тебя когда-то.

Вера, наконец, сжала камень с электроникой внутри в своих пальцах. В тот же миг безмолвный голос Сферы разлился в ее голове, заглушая резонирующее с устройством сияние, заставляя при этом дрожь прибора уняться. И тогда Вера сжала его в руке намного крепче, чувствуя полную расслабленность и легкость внутри тела.

-Я все поняла, - только сказала она и чуть улыбнулась довольной улыбкой.

Конец

3. Круг

Глава 1: Трио Б-О-Г

Март

Что бы Он попросил у Бога, если бы можно было начать все сначала?

Ничего бы Он просить не стал. Вместо просьбы всек бы этому мудаку с правой, потом с левой. Потом всек бы еще раз. Насколько хватало бы Его собственных сил. А потом просто рассадил бы Творцу его ебальник не просто в кровавое месиво, но в самый настоящий фарш, чтобы ни одного фрагмента целого не осталось. И то же самое Он сделал бы со всеми остальными частями божьего тела, послужившего оригиналом для сотворения смертной плоти. Он просто бы раздербанил этого мерзкого пидараса на атомы.

Отчего такая ненависть?

Да все, блядь, просто. Все всегда просто. И кто бы не вкручивал обратного, мол, жизнь сложна, бла-бла-бла, ничего сложного не может быть по определению.

Есть лишь страх и личный интерес, и эти два рычага и составляют мотивацию каждого действа.

И именно эта простота настоящего Гения бесила Его с того момента, как Он впервые пришел к мысли о том, что у Него есть мотив к Его ненависти. Простота, оказавшаяся для Него столь сложной, что сводила Его с ума.

Простота осознания в Его предназначении в этой жизни. Вот в чем все дело. Просто осознания в предназначении каждой жизни в этом мире. Как там: плодитесь и размножайтесь? А все остальное не более чем условия, предоставленные Творцом для комфорта самого главного действа в окружавшем Его мироздании.

И если личным интересом для Него служила возможность быть самим собой, возможность удовлетворения своих собственных пяти чувств (особенно слуха и зрения), то женщины внушали Ему определенный страх. Нет, не в том плане, что Он боялся их как возможных агрессоров, (а, впрочем, что именно можно назвать агрессией?), но как некую часть природы того Бытия, в котором Он существовал, требовавшей от Него неразрывности единения с ней.

Он пришел в этот мир, явился на свет таким путем, восприятие которого со временем все больше заставляло Его задумываться о целесообразности Творца повторять себя в своем творении настолько точно. Любое создание имеет в своей основе вполне четкий образ, который можно и потрогать, и понюхать, и услышать, и попробовать на вкус, совсем необязательный к стопроцентному повторению. И раз уж Творец, в существовании которого Он давно сомневался (но идея о существовании которого была не дурна), не нашел ничего умнее, чем вложить свой образ в создание homo sapiens целиком и полностью, это означало, кажется, совсем скудное его воображение.

Точно так же Его в этом вопросе волновал и женский образ. Почему и откуда Творец взял его? Для чего эта привязка на физическом уровне друг к другу?

Может быть, это и детские вопросы, которые не давали Ему покоя и прошли с Ним через целые десятилетия, но Он так и не нашел на них никакого ответа.

Зато со временем Он все больше желал бы избавиться от своей физической плоти. Тем более, узнав ее диагноз, поставленный специалистами. То был неутешительный диагноз. Тело будто мстило Ему за его упорное нежелание воспроизвести себе подобное существо. Ну как мстило, гораздо уместнее было бы сказать, что оно было запрограммировано, что ли, с самого его начала жизнедеятельности приобрести те недостатки, к которым Он, в конечном счете, пришел. И Его это угнетало. И все больше Он хотел бы быть каким-нибудь бесплотным духом, чем-то таким, что не могло бы заставить Его испытывать физический дискомфорт, который требовал бы от Него постоянного внимания.

Он дважды прошел через плотное женское внимание. Он дважды находился в отношениях с женщиной. И оба раза все было как под копирку. И дело было не в них, но в Нем самом.

Ему было скучно. Оба раза.

И все оттого, что Он не желал открывать перед женщиной дверь в свой мир, в свое мироздание, возведенное Им самим только лишь для Него одного. На самом деле Ему было даже противно то большее, что составляет просто общение с противоположным полом. То, что наверняка заставило бы Его впустить в свой мир кого-то еще, кто мог бы даже невзначай похерить его до самого основания. И у женщин максимально много шансов сделать это, и Он и понимал, и чувствовал это их превосходство над собой, над своим тем, чем так дорожил, и что считал единственно важным, гораздо более важным, чем собственное потомство.

Этакая неестественность естества, которую Он ощущал в себе все больше, все крепче. Неестественность естества, которая, казалось, была единственным и верным способом достичь цели бесплотного существа (даже неважно, мыслящего или нет).

Это чувство обострялось и было особенно ощутимым с первыми потеплевшими лучами мартовского солнца. И это тоже была программа, продуманная Творцом при создании привычного для Него Бытия, запустившего механизм засыпания жизни с наступлением придуманных холодов и пробуждения все той же придуманной оттепели. Творец оказался невероятно расчетлив, устроив в созидаемом им мироздании столь хитроумные (а по факту, простые, с учетом имевшихся при их устроении образов), процессы. Март происходил и в Нем самом, это было сильнее Его собственной воли, это невозможно было как-то отменить или заблокировать, как бы Он не хотел иначе. В самом воздухе происходили невероятные изменения, нет, не кружившие Ему голову, но переносящие Его сознание далеко-далеко в славное детство. Там все было охуенно и славно, из этих воспоминаний не хотелось возвращаться, даже если в Его детстве не всегда было классно.

Но все дело в эмоциях.

Потому что именно эмоции принуждали Его взгляд скользить по женским телам на ласкаемой весенним солнечным светом улице. Сверху вниз, от лиц к кончикам ног. И против Его воли сознание рисовало Ему образы ласок, на которые Он мог быть способен, образы женских тел, заключенных в Его объятьях. Его тело так и рвалось любить и ласкать, по вечерам будто бившееся в ознобе от желаемого Им холода.

Про себя Он все еще оставался там, в царстве льда и снега, не желая отпускать уходящую зиму.

И в этот слишком напряженный период времени, при котором Ему требовалось перестроиться на выход из этой осенне-зимней спячки, Он мог рассчитывать лишь на одного-единственного союзника, который, по большей части, являлся к Нему ночью. Он без труда проникал к Нему в сознание и легко овладевал им, что приносило Ему некоторое облегчение, но не избавляло, однако, от этой физиологической силы, заложенной в Его тело Творцом.

Но если бы это одна мадам Кулачкова, ха-ха.

Нет, куда более сильное, скажем так, средство, быть может, придуманное Его собственным сознанием вынужденно. И именно оно породило ту Его ненависть к Творцу, которую Он держал в себе с чувством предвкушения выплеснуть ее однажды на своего обидчика.

Он видел своего союзника в собственных снах. Весна начиналась в Нем именно с них, передаваемых Ему сильными и яркими образами, и Он знал, кем. Он видел своего союзника не только во сне, но даже наяву, и наяву каждый день на протяжении всего года. Он не придумал своему помощнику имени, у последнего отсутствовала даже собственная физическая плоть.

Его союзник во сне представлял Ему, казалось, собственные воспоминания, которых у Него не было и не могло быть. Его союзник комментировал происходящее в этих снах, и голос его звучал довольно грозно, заставляя Его буквально дрожать в ужасе. И сознание Его будто леденело в этот миг, и открывая глаза в реальном мире, он весь был покрыт гусиной кожей, боясь просто пошевелиться в кровати. Но в то же время Его сознание пребывало в состоянии какого-то триумфа, призывая все Его тела к полной расслабленности. А, впрочем, нет. Не к полной.

И наяву Ему предстояло довершить очередное зрелище, продемонстрированное Ему во сне Его помощником.

Голос его, звучащий во сне, являлся мелодиями, всегда разными, но повторявшими друг друга в их насыщенности крайне тяжелой атмосферой, в максимальной степени давящей любое (даже самое стойкое) сознание энергетикой, способной заставить встать на колени и разреветься как ребенок в панике. Быть может, даже поседеть от переизбытка негативных чувств и эмоций. Это были ужасные мелодии, даже еще ужаснее, чем в самом мерзком фильме ужасов, после которого вряд ли можно спокойно уснуть.

Эти мелодии сопровождали насилие и расправы над женщинами, о которых во сне Он находил информацию из газет, журналов, сайтов в Интернете. Какие-то названия Он даже помнил после пробуждения. Мало того, что помнил, но даже пытался найти в реальности, вбив в поисковик отпечатавшиеся в мозгу заголовки. Он будто видел во сне все эти действа глазами своего союзника (а по факту, своего врага), лишенный в тот момент своего собственного тела. Он чувствовал в тот момент избыток тестостерона, придававшего Ему мужской силы, как будто Он сам совершал над несчастными беззащитными жертвами ужасное, не прилагая для этого особых усилий ввиду во всех смыслах превосходства над ними. И Он получал удовольствие от результатов своих трудов. Он получал удовольствие от агонии своих жертв, милых и прекрасных, которых следовало долго и страстно целовать в губы и стискивать в объятьях.

Но нет, Он просто наблюдал за этими расправами, находясь в самом центре событий, вдыхая солоноватые запахи их горячей крови, без возможности (и желания) остановить этот откровенный убой.

Наяву же Он слушал тяжелую музыку в поисках чего-то подобного из своих снов. Необязательно рок или металл. Это могло быть и тягучее фоновое звучание, и откровенные шумы, которые даже музыкой уже назвать нельзя, корежащие слух и не имеющие ничего похожего на мелодию.

И в эти минуты Он пытался воспроизвести ту или иную расправу над очередной хорошенькой жертвой в строках, просто перенося увиденное Им во сне безобразие в текст на мониторе ПК. Больше того, Он лазил по Интернету в поисках специализированных на тематику пыток и казней сайтов, и находил их. Все ради того, чтобы найти подходящие изображения к этим текстам, полностью отличавшиеся, к слову сказать, от увиденных во сне образов.

Он ненавидел то, что делал в этот период мартовского пробуждения.

Он ненавидел то удовлетворение, которое получал во время того, что делал, визуализируя в реальности то, чему был свидетелем по ночам. Ненавидел, но воспринимал свое удовлетворение как должное, как физиологическую необходимость, которой так стремился избежать.

Да, это было ненормальным, и Он чувствовал себя самым настоящим маньяком, только лишь готовящимся к началу своих подвигов ввиду сексуальной неудовлетворенности, в основе которой лежал этот непреодолимый страх перед женским обольщением со всеми его удовольствиями, что могли навредить Ему. Возможно, Он и не понимал этой удовлетворенности, стараясь не обращать должного внимания на избранный Им путь своего существования в этом мире.

Но, возможно, Он и не должен был этого понимать, слишком увлеченный своим собственным миром, скорее всего, еще не законченным, хотя Он считал по-другому.

То, чего Он хотел от той жизни, в которой пребывал с рождения, исключало появления в ней женщины. Так решил Он, так Он решил уже давно, и уже просто не мог что-то изменить. Ну потому что Его стремления имели намного больший вес перед всем прочим, что ДОЛЖНО БЫЛО БЫ быть Ему важным. Из-за того, что то, что должно было бы быть, и что считалось в Его нынешнем Бытие стандартом, нормой, Он воспринимал по-своему.

И Его восприятие отнюдь не являлось каким-то протестом против сложившегося по воле Творца порядка вещей.

То, что было внутри Него, он чувствовал как-то не так, и Он и сам это понимал.

С чего Он взял, что Он был особенным?

Где-то на интуитивном уровне, где-то на уровне какого-то неведомого никому (включая Его самого) твердого знания, за которое Он должен был СЛИШКОМ дорого заплатить этим страхом близости с женщиной, страхом оставить после себя наследие в этом мироздании, как должно быть согласно законам придуманной Творцом Вселенной.

Март был очень серьезным испытанием для Него. Да и не только март.

Просто в марте Его физические чувства были обострены до предела.

Именно этот месяц пропитывался вокруг Него солоноватым привкусом крови.

Этот привкус Он приносил собой из своих ночных наблюдений и комментариев к ним, излагаемых страшными, в прямом смысле слова, мелодиями. Он видел каждую расправу во всех деталях, модно так сказать, во всех ракурсах. Максимум крови, максимум анатомических подробностей, максимум страха в глазах каждой жертвы, максимум жестокости в руках ее палачей.

Даже реальный мир с его сайтами в Сети не мог предоставить Ему таких же эмоций.

Все оттого, что кровь кипела в Нем с началом весны, играла, призывая Его гормоны к действиям. К тому, чего не должно было быть в Его окружении.

Но, все, как было сказано выше, просто. Этот, так называемый гений со скудным воображением, именуемый зависимыми без его возможностей подобного созидания людишками Творцом, все сделал таким образом, чтобы они оставались зависимыми только от его воли. Творец все сделал для того, чтобы физическая плоть, подчиненная его законам, и дальше оставалась беспомощной без связи с ними. Творец настроил каждую физическую плоть на невозможность существования без пары с противоположным ей полом. А исключения всегда компенсируются физическими отклонениями. Такая плоть не нужна Бытию.

Как и было в Его случае.

И Ему казалось (и Он испытывал от того заметное облегчение), что в какой-то миг Творец усомнился в собственной уязвимости перед Ним, и просто решил подстраховаться на всякий случай.

Он же никогда не верил ни в какую случайность.

Все предрешено заранее. Цепь событий задумана с самого ее начала. Достаточно всего лишь задать условия, при которых невозможен ее разрыв. Он не раз слышал, не стесняясь рассказывать о крайне неудачном опыте в отношениях с женщинами, о том, что Его час еще не пробил, что пока еще Ему не встретилась та, что была предназначена исключительно для Него.

-Херня собачья, - категорично отмахивался Он от любых попыток разговоров на эту тему.

И вот, как в песне: вдруг глазастую девчонку увидал. И этот момент произошел именно в марте. И в этот миг Он, как оказалось, был практически беспомощен.

В этот миг, как оказалось, вся его защищенность вселяющей панику в сознание крайне тяжелой из-за своей насыщенности грубыми частотами музыкой и кровожадными образами представила Ему свою картонно-бумажную сторону. Будто и не было никакой защищенности. В одно мгновенье вся эта угроза появления на свет неудовлетворенного психопата, однажды сдавшегося животному желанию пустить кровь в реальности, пресытившись картинками и видео из Интернета, оказалась максимально, просто идеально призрачной. И Он будто и сам не понимал у края какой глубокой пропасти Он оказался.

Ему стало невероятно легко с ее появлением в Его жизни.

Он действительно ощутил нечто особенное внутри, будто опустившееся, наконец, на колени после длительного, на грани безумия, упорства.

И как нехуй ссать нашлись общие темы для них обоих. Люба так же имела слабость к тяжелой музыке: Metallica, там Dimebag Darrel и Pantera, Arch Enemy, Annihilator. Впрочем, и Его фонотека оказалась Любе по душе. Не вся, конечно, но немалое количество треков произвело на нее впечатление. Благодаря Ему Люба расширила для себя музыкальное пространство. Она вообще была образована, она работала учителем начальных классов в общеобразовательной школе.

Она так же предпочитала больше домашний образ жизни, лишь иногда позволяя себе прогуляться по городу, чтобы привести в порядок набухавшие за рабочие будни мозги с игравшей в наушниках электрогитарой и барабаном.

И Он и сам не мог сказать, как оказался, вдруг, рядом с ней, намереваясь познакомиться, ведомый какой-то необъяснимой силой.

Будто из целого серого множества какого-то однообразия женщин вокруг внезапно появилась одна, пестрая и яркая, привлекшая Его внимание на каком-то особом уровне Его восприятия, даже не физиологии. И Он воспринял ее как важную необходимость в Его жизни, в Его собственном мире, который в долю секунды оказался, вдруг, неполноценным, достаточно хрупким, лишенным твердого стержня, который мог бы удержать его от полного разрушения.

И в какой-то степени Люба разбавила Его собственный мир энергетикой, которая не позволила ему поглотить Его без остатка. И эта энергетика источала приятный сладкий запах, наверняка расслаблявший Его, добавлявший что-то легкое в слышимые Им тяжелые и насыщенные грубыми низкими и резкими высокими частотами звуки той музыки, что Он периодически прослушивал. От того Он, вдруг, обнаружил нечто новое в уже знакомых Ему мелодиях, нечто менее давящее на Его сознание, даже наоборот, и Он мог увидеть какие-то совершенно новые образы, с куда меньшим количеством жестокости и агрессии, тем более в отношении к хорошеньким женщинам в белоснежных платьицах.

Люба показала и доказала Ему, что тяжелые звуки и фоны могут послужить отличным средством для снятия стресса.

Нередко они устраивали ужин при свечах под бронебойные гитарные риффы хэви-металла, который лишь как-то раззадоривал Его влечение к Любе в этот магически важный момент Его с ней уединения. И когда после ужина они оказывались под одним одеялом, Ему было даже приятно сначала просто лежать, прижавшись к Любе всем телом, отчего ее собственный огонь набирал силу, зажженный заводной и щекочущей все нутро грубой музыкой.

И с той же категоричностью, с которой Он так категорично отрицал любые возможности новых длительных отношений, непременно перерастущих в крепкие брачные узы с детишками, внуками, даже правнуками, воодушевленный общением с Любой Он с той же категоричностью настаивал на своем семейном будущем и стремлении видеть Любу (и только Любу) в качестве своей жены. Ей хотелось стоять у плиты ради Него, ей хотелось гулять с Ним по городу, ходить в театр, в кино. Ей хотелось наблюдать рядом с ним дождь и снег за окном. Ей хотелось радоваться каждому восходу и закату солнца, чувствуя Его рядом. Любе хотелось просто знать, что Он думал о ней.

Любе не было нужно много. Пока что.

Однако он знал, что у Него хватит сил дать ей то, что непременно Любе понадобится в статусе Его жены. По закону и по природе.

Они просто нашли друг друга.

Им было суждено обрести друг друга.

Нет, Ему было суждено встретить Любу.

В качестве нового личного интереса.

Потому что Он все так же оставался вольным. На самом деле. Оставаясь, по факту, бесплотным духом, для которого физическая оболочка оставалась тягостным бременем, придуманная Творцом, в которую Он угодил однажды. И вряд ли Он хотел этого тогда.

И даже Люба не смогла выветрить из Его сознания эту Его убежденность в Его собственной интуиции.

Из Его подлинного сознания, которое оставалось с Ним, которое угасло с появлением Любы в Его жизни. Из Его сознания, которое сомневалось в случайности этого появления, понимавшее, что Творец не допустил никаких случайностей в сотворенном им Его Бытие.

Его воля не нуждалась ни в какой физиологии. Физиология даже претила Ему, Его подлинному стремлению просто быть.

И в том все и дело, что физиология оказывалась сильнее, со временем превращая сильные и яркие чувства в привычку к ним по памяти. Да, конфетно-букетный период в Его отношениях с Любой казался Ему каким-то бесконечным, будто подчиняясь Его желанию продления этого периода как можно дольше. Он привык к муси-пуси, к зайка-котик, к милованию и сладким поцелуям в губы и обнимашкам, разбавляющим рутину, связанную с добычей средств на хлеб с маслом, плюс, на лекарства, которые Он вынужден был принимать, подчиненный физиологии. А между тем, Люба была знакома со многими хорошими медиками в городе, благодаря которым разузнала о годных, пусть и дорогостоящих препаратах, могущих оказать благотворное воздействие на Его здоровье.

Он не должен был быть обязанным Любе за эти связи, за ее попытки каким-то образом помочь Ему с Его недугом. Люба же помогала Ему совсем бескорыстно. Просто потому, что верила Ему, была уверена в Нем как в самой себе.

Под ее влиянием Он пополнил свои музыкальные вкусы легкими мелодиями спа и релаксом, лишенными ритмов барабанов. Особенно, когда он слышал в них гитарные струны. То была чарующая альтернатива, предложенная Ему физическим телом, что находилось в полной зависимости от всех возможных природных процессов, поддерживаемых наличием Любы рядом с Ним.

Как было сказано в Интернете, и Он не знал конкретного автора: Из всех гитарных приемов, техник и способов звукоизвлечения самым главным остается не pizzicato, не staccato, а pizdato. Все великие гитарные мастера играли pizdato, и, причем, на совершенно разных инструментах. Вот в тех мелодиях, которые Он познал благодаря Любе под боком вот эту самую пиздатость гитары, буквально заставлявшей Его цепенеть от наплыва позитивных эмоций, которой Он не стеснялся поделиться с Любой в кровати поутру, Он чувствовал себя где-то на своем месте. Поскольку и Он сам, и Люба являлись жаворонками, просыпавшимися часа в два-три ночи, такие мелодии шли им обоим на пользу.

Такие мелодии воодушевляли Его тело еще больше, чем музыка, способная вызвать панический ужас, щедро сдобренной кровью и терзаемыми на части хорошенькими красавицами.

И в какой-то момент закрыв глаза, Он обнаружил себя где-то на песчаном пляже какого-то острова. Он не мог определить того, что находилось за спиной. А вот прямо перед Ним находилось несколько врытых в забрызганный кровью песок деревянных столбов с привязанными к ним женщинами. Все они уже были умерщвлены, расстрелянные из луков и с вырванными сердцами. Из ужасных распоротых ран их шел дым, а внутри мерцал огонь, призванный превратить нутро бездыханных жертв в черные угли. Он уже отвык наблюдать нечто подобное по ночам. Тем не менее, Он слышал уже не тяжелую мелодию с избытком грубых и мощных по своей насыщенности частот, а вполне себе легкую музыку, казалось бы, никак не связанную с тем, что видели Его глаза.

Лишь Его люба оставалась нетронутой, так же крепко привязанная у столба. На ней был белоснежный короткий сарафан и белые туфли. Люба не могла пошевелиться, она плакала в ожидании той же участи, что настигла остальных красавиц.

И Он оказался здесь с одной целью спасти ее. И оказавшись освобожденной от веревочных узлов, Люба просто потеряла сознание от невозможности больше воспринимать окружавшую ее реальность, и плавно опустилась прямо в Его руки. И в тот миг Он ясно слышал сильное биение ее сердца, которое унималось под его руками, стоило им лишь опуститься на ее грудь. Однако то были не совсем руки, но та расслабляющая музыка, что продолжала звучать до момента Его пробуждения ранним утром.

Как уже было сказано выше, Он давно уже не наблюдал подобные образы во сне. С того момента как Люба появилась в Его жизни. И уж тем более, в этих снах не играло той музыки, мотив которой Он помнил, вырвавшись в реальный мир и обнаружив Любу еще спящей рядом Ним.

Однако Он не был удивлен этому внезапному факту.

Он не был удивлен потому, что войдя в состояние бодрствования и более-менее начав здраво соображать после пробуждения, Он пришел к мысли, что в период сна с Ним произошло что-то непонятное. Он не мог конкретно и сразу сказать, что именно было с Ним.

Но оно определенно касалось самой Любы. Какое-то время после пробуждения Он просто смотрел на нее, прижавшуюся к Нему, совсем милую, совсем беззащитную и совсем открытую, всегда тянущуюся к Нему. Вряд ли Люба видела тот же сон, что видел Он только что, и который Он помнил после пробуждения во всех деталях.

Не поблекла ли она? Не утратила ли она прежнее сое очарование, которое было основой конфетно-букетного периода в их взаимоотношениях, длящихся уже не один месяц? Не угасла ли?

Вот в чем было все дело, вот, что было с Ним не так.

Сомнения.

Неожиданные сомнения, порожденные Им самим, не Его физическим телом, но вдруг заявившим о своих прежних целях.

Почему они появились, эти сомнения? Откуда, вдруг, взялись?

Может быть из-за того, что Он получил от Любы то, что хотел? Но что именно?

Да все, блядь, снова оказывалось просто, даже проще некуда. Люба открыла Ему новое звучание. Будто прежняя тяжелая грубая, насыщенная высокими и низкими частотами музыка, подпитывающая Его гормоны по весне, и передающая жестокие смертоубийственные образы по ночам, после которых Его физическая плоть требовала своего, против чего невозможно было бороться, была для Него чем-то таким, что являлось Его неотъемлемой частью с самого первого момента Его осознания своего собственного Бытия. Будто в Нем была часть атмосферы ужаса и стремления к максимально жестокому насилию, которое Он вполне мог бы организовать в его новой физической ипостаси, не испытывая при этом никаких трудностей как в осуществлении злодейства, так и в осознании его.

Будто Он помнил что-то, отягощенный физическим телом с его природными параметрами, заданными Творцом, и то, что Он помнил, оставалось лишь мизерной частью Его воспоминаний.

Обремененный физической плотью, Он не должен был помнить об этом. Не для того Он всегда существовал, чтобы что-либо помнить. Не ради воспоминаний. Ибо воспоминания всегда связаны с восприятием своего существования.

Но вот Люба принудила Его вновь обратиться к воспоминаниям. И в том, что она заставила Его сделать, было совсем другое, не связанное с паническим ужасом, с кровью и физическими страданиями. И только лишь Его тело сохраняло предоставленные ему возможности увидеть недоступное для обозрения в существующем благодаря Творцу мироздании. Оттого Он оказался на песчаном берегу, где произошла массовая расправа с несчастными молодыми красавицами, от которой Он избавил Любу, вынужденную наблюдать мучительную смерть.

Но неспроста при пробуждении Он слишком отчетливо помнил мелодию, звучавшую в этом сне. Неспроста Он помнил мелодию, заменившую во сне Его руки.

И прикоснувшись к спящей рядом с ним Любе, Он вновь услышал эту мелодию в собственной голове, в унисон прозвучавшую с оригиналом, сохраненным в Его памяти. Будто мелодия звучала внутри Любы, и передавалась Ему через прикосновения. А может быть и передавалась, но только сейчас Он мог расслышать ее.

Эта мелодия являлась еще одной частью Его не должных быть в нем воспоминаний, столь же яркая и существенная, вполне способная принудить его физическую плоть к совершению действий. Действий, столь же решительных, действий в результате определенных физиологических процессов при определенных условиях, которые легко могли сложиться в любой момент как в Его жизни, так и в жизни Любы. Действий, по факту, лишних, совершенно не должных касаться Его, не связанного с Его нахождением в окружающем Его мироздании, созданном Творцом. Действий, способных вызвать не просто неподконтрольного, но совсем не имеющего для Него никакого смысла страха.

Он и без того вынужден был совершать много лишних действий в быту и для того, чтобы поддерживать физическую плоть хоть в какой-то форме даже с наличием у нее отклонений.

Например, еще до встречи с Любой Он ходил к одному и тому же человеку, выполняя для него роль этакой сиделки, выходя с ним на прогулку или сопровождая по больницам. Пусть и за деньги, получаемые Им от родственников этого человека. Не раз Ему предлагалось стать несчастному инвалиду официальным опекуном, на что Он отвечал категоричным отказом, предполагая последствия для себя в случае смерти Его подопечного и Его нахождения в этот миг в его доме. Пригляд за инвалидом был предложен Ему кое-кем из Его знакомых в расчете на определенную выгоду для Него же в результате такой деятельности. Однако дело заключалось не в одном лишь расчете.

Многим из тех, кого Он знал лично, невооруженным взглядом было заметно Его сострадание черта, на которую он старался не обращать и не обращал должного внимания, но которой обладал в изрядном количестве. И на самом деле Он ненавидел в себе эту черту, из-за которой неизбежно остывал после целого пожара гнева и раздражения, вызванного лишними действиями, совершаемыми Им каждый день, включая обязанности быть с инвалидом некоторое время суток.

На самом деле Он не хотел никакой выгоды (не о деньгах сейчас речь), о которой Ему рассказывали люди, наведшие Его на этого человека.

На самом деле эта работа была Ему, мягко говоря (очень мягко говоря) не по душе, хотя термин омерзительна так и напрашивается в эти строки. Не потому, что Он испытывал глубоко внутри сострадание к инвалиду, с которым проводил по шесть-восемь часов своего времени. Этот факт занимал второе место.

А на первом месте было отвращение. И даже не Его собственное отвращение (которого Он так же не должен был бы испытывать на самом деле), но отвращение со стороны Его физической плоти.

Он воочию видел всю хрупкость ее, всю ее жалкость, все убожество, готовое проявиться при первом же удобном случае, и непременно происходящее спустя определенное время ее функционирования. И все существование ее направлено на собственное выживание, продление времени пробыть в окружающем ее Бытие как можно больше. Творец придумал так, чтобы физическая плоть была максимально привязана к его творению, была максимально зависимой (даже не столько неотъемлемой) частью его. Отвращение Его трансформировалось в особую форму, при которой Он поневоле наблюдал физическую плоть в качестве набора органов, подчиненных процессам, происходящим в мозгу. Он воочию наблюдал отчаянье мозга, продолжавшего свою работу, несмотря на отказ некоторых частей тела его подопечного.

Это было так неестественно для Него, не имевшего представления о времени и каких-то пределах, обозначенных временем. Рядом с инвалидом Он слышал в мозгу грубый скрежет, неприятный и режущий слух хруст и визжание, характерные для нойза, кое-что из которого включала Его фонотека. Эти звуки лезли в Его сознание сами собой, и Он не мог запретить им оставаться в стороне.

Его собственная физическая плоть, внутри которой Он находился, заложником которой Он стал, непременно станет такой же. Она уже становилась такой с самого своего появления в этом мире. Так было задумано Творцом, который, казалось, боялся наделить физическую плоть, населяющую его творение, теми же возможностями, какими обладал сам. Казалось, Творец боялся того, что делал, боялся своего творения.

И казалось, что Он знал об этом практически наверняка.

Знал практически наверняка, оказавшись плененным физической плотью.

А как же так получилось, что Он оказался внутри нее? И здесь Он терялся в догадках. Внутри физического тела он должен был вспомнить.

Но вся ирония заключалась в том, что Он помнил все обстоятельства своего попадания в свою темницу из мяса и костей, оказавшись внутри тела. Он не просто помнил об этом, но держал втайне от физической плоти эти воспоминания, лишь какие-те мелкие зерна их пробивались сквозь глухую стену между Ним и Его физическим телом.

Его музыкальное разнообразие, которое понемногу открывалось Ему через те или иные события, нет, скорее интересы, через то, что должно было сыграть немаловажную роль в Его жизни внутри ЭТОГО Бытия, служило неким мостиком, достаточно шатким в силу упомянутых необязательных для обращения на них Его внимания воспоминаний.

Их не было на самом деле.

По крайней мере, Он характеризовал само определение воспоминаний как-то иначе. Зерна их, воплощенные в чувства и эмоции при прослушивании Им музыки, передающие визуальные изображения в физическом Его мозгу, рассказывали о том, что у Него было определенное прошлое. Физическое тело Его могло определить степень насыщенности этого прошлого.

И то были не фальшивые чувства и эмоции.

И, наверное, Люба была не основной составляющей их.

Хотя, Он признавал, что Люба имела немаловажное значение в Его воспоминаниях.

И вот Он пришел к мысли, что получил от Любы то, что будто хотел получить. Но то, что Он получил от нее, было еще не все, что Ему было необходимо для полноценного удовлетворения. И то, чего Ему недоставало, было необходимо скорее Его физической плоти, которой невозможно было не подчиняться. И в том же сексе с Любой Он оставался ведомым плотскими эмоциями. Тот же секс ослаблял Его физическую плоть настолько, что после него, Он покидал пределы Бытия, представление о котором он имел совсем поверхностное, но крайне интуитивное.

Во сне Он покидал пределы Космоса, легко вырываясь в какую-то иную субстанцию, в реальном мире практически не имевшую даже намеков на описание ее хотя приблизительных свойств. Лишь Он знал о ней. Лишь Он имел возможность увидеть ее подлинную, неподвластную Творцу, а возможно, что и сам Творец не знал о ней, пребывающий в некоем пространстве, что составляло его ограниченное воображение.

Но Ему же было подвластно быть где угодно, там, где существовала сама возможность существования. Для Него не было преград, в том числе, временных.

Впрочем, Он не был единственным в своем роде. И Он гордился этим обстоятельством, осознавая свою принадлежность к чему-то особенному, имевшему немаловажный смысл. Повторимся, осознание себя самого и окружавшего Его Бытия было доступно Ему только лишь благодаря физическому телу. И благодаря все тому же физическому телу Он стремился вернуться к прежнему своему природному естеству, бледно розовые границы которого оставались за пределами сотворенного чьим-то сознанием и существующего в реальности Космоса.

-У нас будет ребенок, - сообщила ему Люба всего лишь должной оказаться неожиданностью новость.

Она так и светилась от счастья, желавшая как можно скорее поделиться с Ним этим известием.

И Он вдруг понял, что именно ребенок (Его ребенок) и был тем недостающим элементом Его воспоминаний. И новость о ребенке обозначилась в нем просто какой-то фантастически недостижимой для понимания ограниченным сознанием Его физического тела музыкой живых инструментов. Их переливчатые мелодии напоминали сверкающие на солнце грани какого-то бриллианта, сотен, даже тысяч бриллиантов, блеск которых способен затмить сознание бесконечностью цветов и оттенков. И вот уже бледно розовый свет по ту сторону существующего мироздания наполнился новыми деталями, сформировав новые старые образы передать визуальный смысл которых Его тело было не в состоянии.

Зато Его телу было под силу придти в тот же восторг, в котором пребывала Люба, узнавшая о беременности. Его тело было довольно в той же степени, что и Люба. Немалая часть Его сознания пребывала в этом состоянии эйфории.

Но чем сильнее хотелось Его телу увидеть и взять в руки кусочек себя самого, оставленный в одну из страстных ночей внутри возлюбленной, и готовой вскорости явить на свет новую плоть уже с Его собственными генами, тем с той же интенсивностью хотелось Ему самому преодолеть это умопомрачительное расстояние Космического пространства и оказаться за пределами знакомого Ему физического пространства, установленными Творцом. Каждая ночь после того, как Люба заявила о своей беременности, содержала в себе все более совершенные формы и размеры находящихся за пределами Космоса пространств. Он слышал все более сложную, все более совершенную музыку, в которой участвовали как живые инструменты, так и электроника, воспроизводившая во сне просто невозможные в реальном мире звуки и шумы. Даже самые именитые мировые музыканты, профессионалы в написании музыки, не смогли бы записать в реальности что-то похожее на то, что звучало в Его снах.

Те мелодии, казалось, были Совершенны в своей сложности и слаженности каждого их элемента, имевшие невероятный смысл, наверное, саму Истину, которая, вместе с тем, не представлялась Ему значимой.

Как будто предстоящий ребенок представлял для Него некую опасность.

Как будто предстоящий ребенок угрожал Ему неким продлением Его пребывания в физическом теле, которое Он так хотел оставить.

Как будто предстоящий ребенок мог уже сейчас разрушить ту мощь, что Он чувствовал благодаря снам; мощь и слаженность, оказавшуюся с известием о беременности Любы вдруг такой шаткой.

Кто-то может подумать, что осознавая, что ребенок это большая ответственность, про себя Он не был готов быть ни отцом, ни семьянином в принципе. Что ж, пусть так и будет.

Однако Он был собой.

И будучи собой, будучи неким узником в клетке, позволившей Ему почувствовать воспоминания, которых у Него прежде, в Его подлинном бестелесном обличье, Он мог делать определенные выводы.

Он мог делать выводы, но были ли выводы правильными и логичными, могущими устроить Его в восприятии своего места в существующем Бытие?

Он видел сны.

Он видел всего лишь сны.

Он видел сны, основанные на Его определенной привязанности к собственной фонотеке, с разнообразием жанров, которая расслабляла Его взбудораженное каждый будний день сознание. И даже Люба не смогла как-то повлиять на эту Его слабость. Даже наоборот, Люба внесла существенный вклад в Его коллекцию, в Его вкусы, добавив в них определенный свет и определенную легкость.

Но уже только на стадии ожидания рождения ребенка Он чувствовал все большее погружение в окружавшее Его Бытие. Но вместе с тем Его сны становились все ярче и насыщеннее в звучании музыки и образов, раскрываемых ею. И в своих снах Он наблюдал совсем иное, не связанное ни с Любой, ни с ребенком, вообще не имеющее отношения к реальности, в которой Он пребывал с рождения. Он видел чистый свет, играющий с Ним, кружащий над Ним, кружащий Его самого. Он видел чистый свет внутри себя. То была сама Жизнь, лишенная формы и размера, не запертая в ограничения Бытия. То была Воля, неподвластная времени и пространству, оттого безграничная, но в то же время собранная в одной точке, которой Он был всегда.

Он знал, что Он не был единственным и неповторимым, и пребывая внутри физического тела, внутри тесных рамок, придуманных Творцом, Он много думал над тем, что такие как Он, вполне возможно, в этом Бытие могут оказаться примерными ответственными семьянинами. Могут ли они чувствовать себя такими же сдавленными плотскими хлопотами, как чувствовал себя сдавленным Он? И что они испытывают, понимая свое подлинное естество?

-Ты видишь сны? где-то за несколько дней до Его свадьбы с Любой обратился к Нему инвалид, за пригляд за которым Ему платили.

Вопрос этот получился для Него достаточно неожиданным, отчего Он не сразу понял, о чем Его спрашивал слепой пожилой мужчина.

-Какие сны? уточнил Он.

-Думаю, ты знаешь, - без тени улыбки сказал дед, - Те, которые представляют для тебя нечто большее, чем простой интерес. Сны, в которых звучит непередаваемая под написание в реальном мире музыка.

-А почему Вы спрашиваете меня об этом?

-Я слышу эту музыку в твоем голосе. Последние несколько дней она звучит все звонче. Эта музыка знакома мне. Я слышал ее однажды, лет сорок назад, если выражаться конкретнее.

-Правда?

-Это музыка тебя. Максимально сложная и в то же время максимально простая для восприятия сознанием, которое находится где-то вне пределов правил этого мира, воспринимаемых только лишь физическим мозгом, - будто не слыша Его скепсиса, рассказывал старик, - Это как дополнительная память, от которой невозможно спрятаться и которую невозможно избежать. Когда-то мне предложили расправиться с одним негодяем, очень умным, и столь же падким на юбки. Тогда у меня была крайне подходящая возможность так и сделать, и прямо руки чесались ввалить ему так, чтобы он никогда больше не смог подняться. Поверь, если бы я так и сделал, мне бы этого никто из тех, кого я тогда знал, и кем дорожил, не простил. Своего рода, это было проверкой меня на прочность, - не смог не улыбнуться дед, - Но, впрочем, эти подробности не столь важны. Я несколько раз общался с этим человеком лично, с глазу на глаз, без свидетелей. И всякий раз я слышал эту музыку, которая так и лилась из него. Практически без остановки. Ты должен понимать: кому-то дано, скажем так, говорить, а кому-то-то дано услышать. И я слышал его музыку точно так же, как слышал он в его собственных снах. Я понял, что мудаком было его тело. Не он сам, лишь его тело, которое ело, пило, трахалось направо и налево, помимо ночных кувырканий в постели с женой, и получало удовлетворение, как и должно быть в этом мире. Но я слышал подлинный его голос, и кроме его голоса мне более не было ничего доступно из того, чтобы увидеть его подлинное естество. Единственное, что он ХОТЕЛ, чтобы я знал, это то, что его физическая плоть, несмотря на все получаемые ею удовлетворения, ненавидела этот мир.

-Он так и сказал?

-Это смысл той музыки, которая казалась мне Совершенной и практически недоступной для плотского восприятия. Больше того, физическая плоть будто запрограммирована, скажем так, на отторжение ее. Эта музыка не способна звучать в каких-то пределах, не подчиняющаяся законам ее написания. Я бы назвал ее голосом Хаоса. Однако глубоко внутри себя я же и называю такую музыку голосом Воли Знаешь, у нас с тобой очень много разногласий по поводу восприятия окружающего нас обоих мира. Потому что это не твой мир. Твое тело принадлежит ему, однако ты сам далек от этого Бытия, что тяготит тебя одним только осознанием его. Человек, о котором я тебе рассказывал только что, ненавидел этот мир. Ненавидел настолько, что готов был покончить с его создателем. Музыка внутри него подробно обрисовала мне всю его ненависть к его пребыванию внутри ограниченного физического тела, всю его природу, далекую от замкнутости мироздания.

-И что с ним стало? оживленно поинтересовался Он.

-Последнее, что я знаю, что его поймали на мошенничестве в девяносто девятом. Поймали, осудили, закрыли. Но в любом случае, я больше не встречался с ним. Зато теперь я знаком с тобой. И как будто обратно во времени вернулся потому, что слышу уже знакомые мелодии, куда более насыщенные новыми звуками. Электронными, сгенерированными машиной, но однозначно дополняющими мотив. Мотив Воли, - не замедлил добавить дед, - Я не знаю. Я верил и продолжаю верить в божественное происхождение этого мира. Я верю и в Бога, и в Дьявола. Я осуждаю тех, кто старается выгнать бога из своего сердца, из своего сознания. Я осуждаю богохульников, я терпеть не могу всех тех, кто отвергает бога, особенно в угоду Змею. Я должен подвергнуть осуждению твои претензии к Творцу за то, что ты здесь благодаря естественным физиологическим процессам, случившимся между твоими родителями. Я не знаю потому, что я понимаю один неоспоримый факт: ты знаешь о мироздании гораздо больше меня. Подлинный ты, который, цитируя писание, носился над водою.

-Кажется, Вы сказали о том, что кто-то может говорить, а кто-то слышать, - робко напомнил старику Он.

-Ты хочешь знать, как много таких как ты или как я, наделенных столь тонким слухом? Я не знаю. Но могу лишь догадываться, что не так уж и много. И тех, и других. Но как понимаешь, они есть. Так же я не могу сказать, почему и для чего я слышу то, что есть в тебе, что я должен понять, какие должен сделать выводы. Я могу лишь предположить, что это связано с тем, во что я верил и продолжаю верить даже сейчас. А кроме того, как ты можешь сам убедиться, настоящая музыка, та, которая подлинная, от сердца, в корне отличается от всех этих повсеместных нечленораздельных звуков, которые рождаются в головах так называемых талантов. Даже будь они трижды гении. А Люба может слышать музыку тебя? вдруг спросил дед.

-Не знаю, - честно пожал плечами Он, - Мы еще ни разу не говорили на эту тему. Может она что-то и слышит, но пока что молчит.

-Угу, - кивнул головой старик, - Со своей стороны я не хочу, чтобы ты пошел на попятную и как-то сбежал накануне свадьбы. В конце концов, это не по-мужски. Пусть Люба насладится этими прекрасными для нее моментами в полной мере. Не лишай ее праздника. Как бы тебе не было неприятно или что-то подобное, что я не могу выразить на твоем языке, позволь ей пройти через это. Что касается дальнейшего твоего пути, я попытаюсь познакомить тебя с одним человеком. Думаю, он предоставит тебе шанс насладиться твоей же музыкой как можно более полно.

-Это как?

-Существенную часть времени этот человек проводит в разъездах. Степи, тайга, горы, озера это его прирожденная страсть. Он и рыбак, и охотник, и просто турист, ищущий впечатлений, которые, между тем, положительно влияют на его мозги и на крепость духа. Не имеет значения сфера его деятельности, но поддерживаем друг с другом связь. Я уверен в том, что тебе это знакомство будет полезно.

Он уже начал понимать, в чем могла и должна была заключаться данная польза.

-Этот человек такой же как и ты, - не стал продолжать интригу старик, будто прочитал Его уверенность, - Он старше тебя всего лет на десять, женат, имеет двоих детей. Однако, как ты уже наверняка понял, семья стоит для него на втором месте.

Степи, тайга, горы, озера Его воображение передало самые простые визуальные образы, возникающие сами собой при каждом упоминании о вышеуказанных ландшафтах, виденных Им вживую (в ЭТОМ Бытие) только на картинках и в СМИ, в том числе, в Интернете. И одно только лишь упоминание о них, будто переносило Его в соответствующие географические условия.

Больше всего Он любил горы, где никогда не был ни разу (не в этой жизни), но куда про себя хотел съездить помимо моря с кристально чистой водой, не испоганенной человеческим присутствием. Он будто кружил вокруг них и над ними, непременно появлявшихся на пустынных полях и лугах за пределами города, мимо которых проезжал на машине в основное рабочее время, не связанное с престарелым инвалидом. Горные вершины и хребты сами собой возникали в воздухе так, словно плохо спрятанные в пространстве объекты, как будто доказывая голограмму неба и земли, соприкасающихся друг с другом где-то вдалеке, за кромкой леса или по ту сторону очередной деревни.

Это было максимально трепетное состояние Его тела, достаточно хрупкого или слишком тонкого, которое наверняка не могло сохранить Его в случае Его попытки вырваться на свободу, чтобы умчаться в этот миг даже не вдаль, но куда-то ввысь. Далеко-далеко, далеко максимально, так далеко, чтобы все существующее там внизу уменьшилось до размеров возможного атома, даже еще мельче, вообще не имеющего никакого значения. Его воображение дорисовывало горы против воли его тела в эти мгновения указывая тому, кто являлся его подлинным повелителем, указывая на временность, пусть и неприятную для Него.

Образ Его, стоявшего на самой макушке величественного исполина, пронзавшего слои облаков, тянущегося прямо сквозь солнце, земная твердь в самом низу которого представляла собой мутный бледный фон, лишенный четких форм и размеров, пробивался откуда-то из самой глубины Его. Он стоял на самой вершине, казавшейся тонкой иглой, готовой пронзить Его ногу, на которой Он стоял, в то время как другая нога просто болталась в воздухе. И под ногой, упиравшейся в узкий горный шпиль, не было никакой снежной шапки. Вместо нее твердый бездушный камень.

И еще ветер.

Ветер, совершенно беспомощный против Него, против Его силы быть независимым от реальности. Против Его естества, сквозь которое ветер проносился практически беспрепятственно.

И Он срывался подобно сухому листу с древесной ветки.

И Он не устремлялся на самое дно, повинуясь силе физического притяжения.

И Он не устремлялся по ветру, гнавшему за собой все, что могло быть гонимым его волей.

-Я собираюсь в горы в следующем месяце, - сообщил человек, с которым старик, как и обещал, познакомил Его месяца через полтора после Его свадьбы с Любой.

Человек этот как две капли воды был похож на Него внешне. Не просто как две капли воды похож на Него.

Он сразу понял, кто был перед Ним. Ведь врачи сказали, что у Него с Любой будет двойня. И разницы в десять лет между Ним и этим человеком не было практически никакой.

Да, дед представил Ему Его самого.

-Как такое возможно? только вопрошал Он, не в силах отвести взгляда от своего двойника, физическое тело которого постарело всего-то лет на десять, хотя визуально Он не видел никаких отличий от своего оригинала.

-Такие как ты - вне времени, - без труда объяснил дед, - Ты же понимаешь. Время и пространство для вас бессмыслица. Считай, что прошло десять лет со дня твоей свадьбы.

-Как Вам это удалось? недоумевал Он, - Кто Вы такой, нахрен, есть?

-Давай так, я всего лишь слушатель тебя, - неторопливо и совершенно спокойно ответствовал дед, - Ты позволил мне сделать то, свидетелем чего ты сейчас являешься. Я не могу объяснить, как именно я сделал это. Для меня это такая же загадка. Но в основе этого явления лежит та музыка, что неустанно играет в тебе. Она играет даже сейчас.

-То есть в следующем месяце в горы отправлюсь я, - наконец начал соображать Он, понимая, что не добьется более конкретных ответов и все, что ему оставалось признать факт того, что с ним сейчас происходило.

Он не должен был удивляться этому. И можно так сказать, что Его удивление продолжалось совсем короткое время, будто Он изначально либо был готов к чему-то такому, либо уже знал, что именно должно было произойти, о чем дед негласно сказал Ему.

Нам самом же деле, не было никакого двойника, не было никакого эффекта прошедших десяти лет.

И Он чувствовал голос старика где-то внутри себя. Он чувствовал нечто инородное внутри себя, вдруг открывшееся перед Ним, представшее перед Ним целиком. И это нечто как будто было частью Его физической плоти, ожидавшее лишь своего времени и часа, либо же было постепенно сформировано Им самим для Него же.

Казалось, что Он мог расшифровать смысл той Совершенной музыки, игравшей в Его снах. Казалось, что дед был физическим воплощением ее здесь и сейчас.

-Да, ты отправишься в небольшой отпуск от физического Бытия, - ровным негромким голосом подтвердил старик, - В горы. Где-то на две-три недели. Один. Чтобы не было никого, кто мог бы тебя отвлечь от них.

-Боюсь, я столько не зарабатываю, чтобы мотаться по таким злачным местам, - попытался улыбнуться Он.

-Деньги не проблема, - сразу осадил все Его сомнения дед, - Я могу помочь тебе с деньгами.

И вот горы открылись Ему той же ночью. Величественные, высоченные, достигавшие, казалось, космического пространства, откуда Ему открывалось все пространство Вселенной, оказавшейся, вдруг совсем ничтожной.

И таких ничтожеств было бесконечное множество.

Они, казалось, составляли структуру нот и звуков, представлявших собой это музыкальное Совершенство. Горы позволяли Ему проникать куда-то вглубь звучания, с вершин которых Он мог добраться до любой микроскопической точки, именуемой пространством и временем, оставаясь при этом где-то вдалеке, или же проносясь сквозь пространство и время. Благодаря возможностям и бесконечности горных вершин, Он мог видеть каждого Творца, которых было очень и очень много. Музыка формировала перед ним людские образы, целую мешанину их, которые оставались для Него бесформенной массой из-за той скорости, на которой Он проносился от начала до самого финала каждой мелодии.

И где-то среди этих исполинов, пронзающих небо откуда-то из темной Бездны, навсегда затвердевших щупалец невероятных размеров монстра где-нибудь на самом дне ее, пытающегося уцепиться ими за такую же бездну, Он мог наблюдать безмятежные глаза озер. Водные глади их были подобны идеальным зеркалам, в которых отражались закаты и восходы солнц, и практически не поддавались ветрам, наверняка кружившим над ними, касавшимся и ласкавшим их.

Он тоже кружил над водой, нырял на самое дно, даже проходил насквозь, практически не оставляя следа своего пребывания и прикосновения.

Он не просто кружил и мчался вокруг и среди бесчисленных горных пиков без возможности остановки хотя бы на мгновенье.

Он играл.

По крайней мере, все это было слишком похоже на заводную игру, устроенную музыкой Совершенства. Он находился в постоянном движении, неограниченный никакими условиями. ОН ПРОСТО БЫЛ. Того требовала сложная и одновременно простая музыка, позволявшая Ему просто быть и двигаться во всех направлениях сразу.

Музыка позволяла Ему увидеть и степи.

Это как в одной старинной загадке один ковер ворсовый, другой ковер безворсовый. Степь и небо ответ.

Когда Он впервые услышал эту загадку и ответ на нее, а это случилось во время просмотра одного из выпусков Что? Где? Когда?, что-то шевельнулось внутри Его тела. Оно как-то приятно воодушевило Его, Он был классно впечатлен как самой загадкой (как было сказано, старинной казахской), так и ответом на нее, абсолютно логичным, по Его собственному мнению. Мол, ну что еще казах мог видеть в своей жизни много лет назад: только небо и степь. Этот вопрос, между прочим, остался для Него самым лучшим из всех, что задавались в клубе знатоков после него спустя годы.

Все оттого, что то была невероятно простое, но в то же время казавшееся сложным сравнение земли и неба. Каким-то емким, и вместе с тем насыщенным настолько, что не хватило бы, наверное, целых томов энциклопедических словарей для описания этих двух антиподов друг друга. И что-то торжественное охватывало Его всякий раз при воспроизведении этой загадки в физическом мозгу, как будто Он услышал, публично, о чем-то настолько родном и секретным, что не должно было бы касаться кого-то еще, кого-то непосвященного в Его тайны.

И если на вершинах тянущихся в бесконечность гор Совершенная музыка нависала над обозреваемым Им бесформенным пространством, накрывая собой все (АБСОЛЮТНО ВСЕ), и Он просто нырял в нее, в самые ее глубины, ведущие Его во все стороны сразу, то в степи музыка занимала твердое место между твердью и ее отсутствием. Поэтому Он мог развивать любую скорость и мчаться только вперед, и от скорости просто захватывало дух. От скорости Он просто терял, нет, избавлялся от физической телесной обузы. Не Совершенство, но подлинная Воля.

Музыка позволяла Ему увидеть даже тайгу, насыщенную Жизнью чистой и откровенной, со всей ее дружественностью и враждебностью по отношению к физической плоти. Тайга ярко представляла Ему хрупкость физического тела, всю мгновенность смерти. И заодно демонстрировала Ему всю полноту единения Его физической плоти с природой, полной жизни и свежести, будто утратившей свое прежнее значение.

Конечно, Он жил в городе, среди искусственных стен из камня, металла и стекла, пропитанном углекислыми мертвыми газами какого-то бесконечного количества автомобилей. И Его физическому телу не хватало элементарного глотка чистого воздуха, который наверняка освежил бы Ему мозги. Музыка музыкой, но множественные серые стены из камня, металла и стекла, украшенные лишь неоновыми вывесками, зажимали и без того Его зажатое сознание, понимающее все свое убожество, запертое в еще более убогую оболочку, так легко способную переломиться среди отравляющей воздух искусственности.

У Него возникали мысли перебраться куда-нибудь если не в горы, и не в степи, и не на озера, то в тайгу совершенно точно.

Конечно Он понимал всю сложность пребывания и жизни в таких условиях, где полно всякой живности, готовой расправиться с таким убогим физическим телом ради удовлетворения элементарного голода. Он практически ничего не знал об условиях своего выживания в тайге, где помимо свежего чистого воздуха среди елей и сосен, и бурных ручьев и рек скрывалась хуева туча опасностей, например, ядовитые грибы с ягодами, что уж говорить о хищниках. Он не смог бы возвести элементарное укрытие от дождя и снега, Он не смог бы добыть огонь, даже зная о принципе трения двух палочек, поскольку ни разу не занимался этим в своей повседневной жизни.

Он привык к уже готовым удобствам ванне и туалету, привык к супермаркетам, в которых можно купить уже готовые салаты и супы. Конечно, теперь Люба кормила Его, но до этого-то, Он все покупал, уступавший лени постоять час-другой у газовой плиты и сварить какую-нибудь похлебку.

Его телу не нужно было много.

Его тело было приучено к минимальным усилиям для удовлетворения своих потребностей. И даже Люба не смогла изменить что0либо в этом плане.

Лень, казалось, была Его союзником, напоминавшая Ему о Его необязательном следовании радостям физического существования. Лень, казалось, напоминала Ему о его подлинной природе, где по, факту, Ему было похуй.

Однозначно, тайга не подходила его телу для полноценного существования. Однако, музыка, сопровождавшая ее образы, казалась Ему наиболее полноценной.

Он прошел через горы, озера, степи, тайгу всего за одну ночь.

И это было просто фантастическое представление.

Оно заметно отличалось от всего того, что Он видел и слышал все прошлые ночи. А проснувшись, Он пришел к мысли о том, что у Него нет никакого желания противиться воле старика, чей голос продолжал звучать в Его голове, будто зомбируя Его на эту поездку в определенное место на определенное время.

Кажется, Он уже мог визуально представить себе, что именно Он должен будет увидеть там. Точнее, что именно Он должен будет там услышать.

Проснувшись поутру, Он обнаружил, что музыка, которую Он слышал в своих снах, но не переходившая вместе с ним в Его физическую плоть прежде, вдруг оказалась в Его сознании в привычном Ему ограниченном физическом мире.

Она была голосом старика, который Он помнил.

Но теперь вдруг, Он будто очнулся от чего-то такого, что прежде искажало восприятие Его тела на визуальном и слуховом уровне. Он будто вырвался из неких галлюцинаций, до этого момента владевших Им.

Больше того, Он пришел к мысли, что Его общение с этим стариком являлось прослушиванием той музыки из Его снов наяву, что дед разговаривал с Ним как-то телепатически, что ли, но на самом деле, его речь была мелодичным звучанием как живых, так и электронных инструментов, рисующих чудесные по своему смыслу полотна образов Его прежнего бытия.

Он вдруг пришел к мысли, что проснувшись поутру, Он чувствует себя свободным.

И Ему оставалось всего ничего для завершения и максимального дополнения этого чувства.

Горы.

Вот что должно было исполнить эту миссию, откуда, Он мог бы взять старт на нечто прежнее новое.

Он уже знал дату и время своей поездки, на которую настраивал Его пенсионер инвалид.

Дата и время приближались, обретая для Него важное значение, которого прежде Он не испытывал.

Не должен был испытывать.

Апрель

Он родился в апреле. В первых его числах. Да.

И впоследствии, со всей своей уверенностью Он мог сказать, что Он слышал невероятную по своей значимости музыку с огромным количеством инструментов и звуков, которых позднее стремился, но не мог услышать в окружавшем Его мире. Каждый звук в этой невероятной мелодии находился на своем месте.

Музыка надежно поселилась в Нем с самого первого дня Его пребывания в этом мире. Как известно, самую первую мелодию человек слышит в утробе матери ее сердце, ее голос. И это тоже было в Его воспоминаниях, впрочем, неизбежно ставших уверенностью.

Он родился с отменным слухом, позволившим Ему чувствовать ту музыку, что окружала Его где бы то ни было.

Это была совсем иная музыка, в корне отличавшаяся от той, что Он помнил (в которой был непоколебимо уверен). Пусть сильная и напористая, пусть грубая и заводящая все его естество, пусть приятная и успокаивающая, пусть даже не имеющая с музыкой вообще ни грамма общего. Именно музыка, но ничуть не наложенные на нее слова, которые в настоящей песне дополняют мотив.

Он родился в такое время, когда доступ к самой разной музыке был для всех и каждого вполне доступным. И казалось, что Его рождение именно в этот период времени было совсем неслучайным. Казалось, что от Него в этом мире зависело очень и очень многое, что Он родился для того, чтобы дать этому миру что-то крайне важное, невероятно необходимое. Нечто вроде панацеи. Казалось, что Его тяготение к музыке с детства было предрешено где-то на небесах.

С детства Он слушал все.

С детства звуки стали для Него интереснее всего на свете. В звуках Он тянулся к познанию мироздания. Он отмечал звуки даже в тишине. Ибо ничего не бывает абсолютным, и даже кажущийся вакуум тишины содержит в себе что-то, что можно расслышать как при наличии острого слуха, так и при сильном желании.

Он находил в Интернете такую музыку, в мотивах которой помимо стандартных инструментов можно было обнаружить самые разные звуки, как индустриальные, так и естественные.

И все равно Он слышал в музыке грязный фон, неизгладимый при всем стремлении и умении ее авторов убрать все лишнее, портящее запись и отбивающее у слушателя все желание насладиться качественным звучанием. Родители подарили Ему на очередной день рожденья мониторные наушники-лопухи, и Он не расставался с ними, все свободное от школы время проводя за прослушиванием музыки. Даже игры не интересовали Его так, как музыка.

Ему исполнилось пятнадцать, когда Он, таки, решился взяться за написание музыки сам. Он понимал, что Ему не удастся получить тот самый чистый звук, который Он слышал, появившись на этом свете. И этот факт не смог не омрачить Его намерений писать музыку самому.

И все же Он не оставил своего желания, забив память компьютера самыми разнообразными сэмплами, синтезаторами и ромплерами. Он просмотрел несколько видео уроков по работе с секвенсором, которым решил воспользоваться для сочинения мелодий, чтобы просто не тратить время на изучение всяких ручек и кнопок, передающих те или иные эффекты.

С самого начала своей музыкальной деятельности Он знал, что не собирался писать танцевальную музыку. Ни в коем случае не прямой бит, только ломаный, не выше ста ударов в минуту, а то и еще медленнее, если до ударников вообще должно было дойти дело.

И с самого начала, с самой первой своей работы по сочинительству Он обнаружил в себе кого-то еще, кто бесцеремонно занимал Его место за монитором, для кого время, затраченное на придумывание и проработку мотива, практически утрачивало смысл. Он чувствовал себя не в себе самом, но где-то за спиной, наблюдая весь процесс со стороны, и приковав к нему все свое внимание со всем своим острым слухом, мгновенно определяющим непопадание в ноту.

Как будто не один, но два творца находились в эти минуты за нотным станом (если, конечно, открытый секвенсор можно так назвать).

Да даже не как будто. Потому что однажды Он забыл запереться в комнате изнутри, как обычно делал всегда, не желая быть отвлеченным, и заглянувшая к сыну мать на мгновенье обнаружила кого-то еще, стоявшего за рабочим Его креслом, в котором Он по обыкновению расположился перед монитором. То была человеческая фигура, достаточно размытая на фоне пространства комнаты, и буквально растаявшая в долю секунды перед неожиданным гостем. Хотя сын совсем не обратил внимания на появление матери, весь занятый процессом сочинительства музыки. С наушниками на голове Он просто не услышал, как мать заглянула к Нему в комнату.

Однако то была единственная Его оказия, после которой Он прикрепил на внутреннюю сторону двери лист бумаги с ярким письменным напоминанием о том, что должен запираться изнутри во время своей работы.

Он очень ревностно относился к тому, что делал. Он не психовал и не нервничал по поводу своих ошибок, стараясь исправлять их на месте. В конце концов, Он был не один, целиком и полностью слушая своего помощника, все время излагавшего свои замечания и соображения.

Так прошло около трех месяцев, занявших написание Его самого первого труда.

Естественно, что и мать, и отец хотели бы услышать музыку, ради которой их сын потратил столь много времени.

И то, что они услышали (чистовой вариант), со всей охотой, представленное Им с победоносным выражением на лице, на самом деле вряд ли могло бы оказаться слушабельным для неподготовленного человека. Он задействовал в своей композиции чересчур много дорожек, отчего получилась самая настоящая мешанина звуков, имевшая, однако, вполне четкую и прочную структуру. Это было что-то вроде мантры, циклично повторявшейся на протяжении десяти-пятнадцати минут, постепенно дополняемой все новыми звуками.

То, что Он представил своим родителям, могло быть рассчитано на очень ограниченный круг слушателей, у которых, при этом, наверняка должны были иметься проблемы с психикой и адекватным восприятием реальности. Тема была изложена в одной тональности, лишь высоты ее менялись, накапливаясь, чтобы затем слиться воедино в одну какофонию.

Но это была лишь маленькая часть, фрагмент чего-то большего, что только зарождалось в Его голове в этот период времени под присмотром Его помощника, о котором должен был знать только Он один. И именно Его помощник подсказывал Ему о долгой предстоящей работе над одним-единственным произведением, которое имело существенный смысл не только в Его жизни. Ведь то, что услышали Его родители, глубоко повлияло на их мышление, сбив их с толку.

Потому что они оба видели в собственном сознании невероятные детализированные образы, переданные звучащей из колонок мелодией, насколько бы грязной та не казалась. И не являлась таковой по факту. Это было единственным элементом, который не мог Его устроить, но с которым Он должен был смириться, понимая всю грязноту звуков, хранимых в этом мире. Он не смог бы очистить их до идеала, не смог бы вложить в них максимум гладкости и ровности просто из-за невозможности сделать это в том Бытие, в котором Он находился с момента своего рождения, и в котором обладал чувствительным слухом. Но Он был доволен тем, что образы, которые ДОЛЖНЫ БЫЛИ БЫТЬ в Его творении, совпадали с теми образами, что предстали перед первыми Его слушателями.

Его помощник передавал Ему эти образы, настраивая Его на необходимый для них лад.

Он и сам видел эти образы, становившиеся все более подробными с каждым новым элементом в Его мелодии.

То был лишь некий сектор огромного полотна, о существовании которого Ему было известно всегда, и который Ему удалось приоткрыть. Постепенно, фрагмент за фрагментом, но в конечном итоге, оно должно было предстать перед людьми в максимальном объеме. Так, кажется, хотел Его помощник, с которым Ему предстояло провести в работе очень много времени. С самого начала своей работы, которая требовала от Него полной сосредоточенности, Он знал, даже чувствовал, что это будет Его с Его же помощником тандем, не терпящий никого постороннего в Его жизни.

Его родители будто попали под какой-то гипноз во время прослушивания первого получившегося кусочка неизбежного большого труда, однозначно удовлетворившего Его.

Его родители оказались посреди залов какого-то дворца с огромными колоннами, с полупрозрачным туманом, стелящимся по земле, и витающим в воздухе над высокими потолками. Некогда это был величественный дворец, впечатлявший своим убранством, стены которого украшали узоры, картины и фрески, сюжет которых сводился к еще большей величественной древности, от которой кроме воспоминаний и руин больше ничего не осталось. Будто потомки некоей цивилизации добрались, наконец, до колыбели своего существования, чтобы застать опустение и щемящую в груди ностальгию по былому могуществу, что касалось каких-то мифических существ, но не убогого человечества. Там, в полуразрушенных залах, скрытых серым туманом, на них так и наваливалось нечто потустороннее, голос которого еще раздавался повсюду, будто сохраненный туманом специально для них.

Голос доносился прямо из него, казалось, исполнявшего функцию некоего портала в иное пространство, сейчас открытого для гостей, оказавшихся в дворцовых стенах.

Туман вел их, и они чувствовали, что им не нужно двигать погруженными по колено в него ногами, чтобы делать все новые шаги в поисках верного направления.

Все залы дворца казались одинаковыми по отношению друг к другу.

Но постепенно его гости замечали все новые изменения и визуальные дополнения, отличавшие новое пространство от старого. Будто все ближе и ближе были они от истины, ожидавшей их в конце своего путешествия по руинам, и чем ближе становилась Истина, тем все новые подробности ее открывались для них, и нельзя было уйти от этих подробностей, заставлявших гостей дворца обращать на них внимание.

Они были последними потомками когда-то скрывшегося по ту сторону серого тумана народа, будто обретшего особые знания, что позволили ему подняться на новую ступень своего осознания в Бытие. Народ этот не канул в Лету, лишь перешел из одного состояния в другое, оставив после себя в этом мире маленькое напоминание о себе, которому не суждено было оставаться долго здесь.

Что же касается тумана, который мог бы перенести гостей руин дворца подобно порталу в иное Бытие, то он пока что передавал необходимое им чувство уверенности в том, что находилось по ту его сторону. Как будто мужчина и женщина, оказавшиеся в этих руинах, могли со стопроцентной уверенностью сказать, что ожидало их там. И в первую очередь, то было яркое солнце, которое когда-то ласкало дворец с раннего утра и до позднего вечера, так необходимое ему для продления его существования. Все оттенки солнца от золотого блеска до бордовой агонии окрашивали то, что скрывал туман, не желавший пока что исполнить свое предназначение для оказавшихся во дворце гостей. Этот солнечный свет так и стремился вырваться из самых его глубин и залить собой остатки дворца, представив мужчине и женщине дыхание (атмосферу) нового Бытия.

Это было завораживающее впечатление для обоих людей, впервые услышавших столь непривычную для их ушей музыку. И, наверное, они даже не слышали ни единой ноты, ни единого звука ее, накрытые переданными ею образами, невероятно сильными, сильными настолько, что последние буквально отняли у каждого из них часть воспоминаний о том, что им удалось услышать.

Его мотив заставил обоих родителей выставить одобрительную оценку Его трехмесячному труду.

-Классно, - выказал восхищение отец.

-Здорово, - вторила ему мать.

Все те минуты, что Его мелодия наполняла комнату, Его помощник кружил вокруг них, не позволяя ни отцу, ни матери даже попытаться вырваться из этого транса.

Но то были всего лишь Его отец с матерью, и пока у Него не было в планах делиться с кем-либо своим трудом, только начавшимся. Он должен был представить на суд людям ВСЕ полотнище, существовавшее с начала этого мира, но сокрытое от людских глаз какой-то особой незримой пленкой, и дожидавшееся своего дня и часа.

С другой же стороны Его помощник подначивал уже сейчас пустить зачаровавшую первых слушателей мелодию в массы. Так даже было еще удобнее чтобы люди сами требовали от Него продолжения и завершения этой удивительной музыкальной темы, которую Он так хотел донести.

Ему нужны были еще оценки.

И поэтому Он разрешил родителям сохранить Его музыку у каждого из них в памяти телефона. Риск провалиться перед другими слушателями, конечно, был большим. Но Он не должен был бояться. Все, что Ему требовалось после трех месяцев каждодневной записи пауза для подготовки следующего фрагмента. Пауза длиной в год, или два, возможно, даже три. Каким бы не выйдет результат первой Его работы Он не остановится, и продолжит.

Всего несколько месяцев потребовалось для того, чтобы Его музыка завоевала город и заставила каждого ее услышавшего испытать все то, что Он хотел передать в каждом инструменте ее, в каждой ноте. И здесь не должно было быть ничего от себя, ну вроде того, что каждый воспринимает в силу своего воображения (которым никто не обделен с рождения). Он записал вполне четкую, вполне определенную информацию, которую нельзя было воспринимать по-своему. Он не хотел, чтобы кто-то воспринимал записанное Им послание по-своему. Он представлял то, о чем, казалось, знал еще до появления себя в этом мире.

С детства Он слушал все, что было Ему доступно.

И это все и подсказывало Ему правильность направления, которое Он установил для остальных, кто хотел бы услышать Его голос. Это все, видимо, должно было быть воспринято Им для понимания того, что Он намеревался передать в качестве своего послания, будто оставленное специально для Него с Его слухом, не слишком подготовленным к восприятию загрязненности звуковых колебаний, характерных для мира, где Он появился на свет. Чувствовал ли Он себя гостем здесь?

А если чувствовал, знал ли Он о существовании других полотен, представляющих другие мироздания?

Знал ли Он о существовании других мирозданий?

Пусть кто-то усмехнется, мол, блядь, ебучее мессианство.

Мессианство придумано людьми и для людей. Нет в мессианстве ничего полезного, ничего положительного, ничего добродетельного. И в том и заключается самая его подлость заставить верить в пользу его, в положительность, в добродетель.

На том полотне, что мог видеть Он, не было ни добродетели, ни подлости. Он не хотел, чтобы кто-то увидел что-либо одно из двух. Он и сам не очень-то был уверен в том, что видел только лишь добрый свет и мрачную тьму, от которой кровь леденеет в жилах.

И возможно, что несовершенность звуков в окружающем Его мире, их грязь, которую Он просто не мог не слышать, и защищали Его от этого выбора в одну сторону.

Он обрел популярность в городе, и популярность удовлетворяла Его самолюбие. Он был еще юнцом, Он был молод, и не осознавал еще весь смысл популярности, ставшей результатом взаимодействия Его со своим помощником, просто делавшем свое дело. Он вообще, казалось, не замечал своего помощника, направлявшего Его в написании мелодий. И можно даже сказать, что это помощник выбрал Его тело для музыки: для сбора звуков и нот с последующим их соединением друг с другом в качестве некоего заклинания, овладевающего сознанием и воображением слушателей. И слух Его, наверное, был не Его собственным, полученным с рождения.

Полотно же, что Он намеревался раскрыть в своих (?) мелодиях, должно было состоять из четырех частей, и Он был уверен в том, что именно из четырех. И каждая следующая часть его словно сама собой стремилась превзойти предыдущую в несколько раз. Это означало неизбежное увеличение каждого последующего фрагмента Его общего труда по продолжительности звучания для более тщательной передачи все новых элементов того общего образа, что Он хотел донести.

Где-то на интуитивном уровне Он предчувствовал, что Ему было отведено не так уж и много времени для завершения своей работы.

Где-то на интуитивном уровне Он предчувствовал собственную смерть не в старости, и даже не в полном расцвете сил, но намного раньше.

Он не жаловался на собственное здоровье.

Он пришел в этот мир ненадолго. Вроде как некий чужак, зашедший в комнату для того, чтобы оглядеться и за короткий отрезок времени проникнуться ее атмосферой, сделав соответствующий про себя вывод, и уйти, как говориться, с концами.

На запись и обработку нового материала Он потратил уже семь месяцев. Второй фрагмент получился по продолжительности в четыре раза длиннее своего предшественника. Теперь это была полноценная часовая сюита, написанная Им в самом настоящем беспамятстве, настолько Он был сосредоточен в ее написании. Композиция, несомненно, отличалась от своего предшественника, однако представляла собой все ту же мантру, имевшая в основе своей один и тот же мотив, пусть и со сменой тональностей.

Он не готовил мелодию в своей голове, вынашивая и обдумывая формирующийся замысел, но однозначно Он занимался все тем же накоплением подходящих для него идей, заложенных в музыке на просторах Интернета. Совсем скоро Ему предстояло идти в армию, и Он будто рассчитал время, которое было необходимо Ему для воплощения новой темы до призыва. Он не просто рассчитал необходимое Ему время. Он понимал, что Ему необходимо было провести два года вне домашних стен, которые могли бы помешать Ему получить тот отдых, который непременно потребуется Ему после этой работы. Потому что Он понимал, что следующая третья часть Его труда займет еще больше времени для написания.

Он чувствовал себя морально истощенным после семи месяцев записи своей часовой сюиты, щедро сдобренной разнообразием инструментов и звуков. Так было с Ним и в прошлый раз.

Он чувствовал ожидание от Него нового материала, новых образов, повествующих об одном и том же, раскрывающих все новые подробности, чтобы в конце раскрылась вся полнота Его повествования. У Него интересовались продвижением в написании музыки, Ему не мешали заниматься тем, чем Он должен был заниматься, Его не отвлекали ничем несущественным, несвязанным с Его трудом.

По факту, после окончания средней школы Он не пошел никуда учиться, но вместо учебы вышел на работу, намереваясь заработать денег на компьютер куда более мощный в сравнении с тем, который у Него уже был. Того требовала Его музыка. Кроме того, Он не хотел, чтобы Его не называли нахлебником на родительской шее. Нет, Он не собирался съезжать от отца с матерью на съемное жилье, Он хотел только свою собственную копейку. И Его, в общем-то, никто не выгонял из отчего дома, у Него был там свой собственный угол, на который Он мог рассчитывать.

Часовая по времени сюита Его была посвящена огню. Голос и дыхание огня были ясно ощутимы всем естеством каждого, кто хотел продолжения невероятно сильных образов, умело передаваемых Им в Его мелодиях. Огонь являлся мотивом Его новой сюиты. Огонь, казалось, был основным элементом всего того полотна, которое Он постепенно открывал перед слушателями. Он и сам чувствовал этот огонь, проникавший в каждую частицу Его тела, казалось, становившийся все жарче по мере приближения сюиты к своей развязке.

Огонь окружал руины дворца, в котором царствовал туман, сохранявший некую связь между целой цивилизацией и последними ее представителями. Огонь, казалось, надежно оберегал дворец подобно какой-то оболочке, достаточно толстой и полностью глухой, будто по ту его сторону ничего вообще не могло быть, но это Ничего и было той самой опасностью, что с легкостью поглотила бы дворец без остатка. Огонь не желал никакого упоминания о том, что именно могло быть по другую его сторону. Его сияние невозможно было увидеть сквозь солнечный свет наполнявший Бытие внутри тумана среди дворцовых руин. Зато сияние огня можно было почувствовать в собственном сознании, придававшее уверенность в собственных впечатлениях и еще надеждах оказаться в нужном месте в нужное время.

Огонь был наполнен собственной жизнью, огонь заключал в себе собственное мироздание, не менее насыщенное деталями и подробностями.

В нем ясно усматривалось нечто устрашающее и в то же время нечто восхитительное, что могло бы потрясти и потрясало любое воображение, даже самое подготовленное к невероятностям. В нем можно было увидеть бесчисленное множество лиц, бесчисленное множество людских фигур и силуэтов, бесчисленное множество событий. И все они были связаны с ужасными болью и страданиями, не прекращавшимися ни на мгновенье.

Бытие их разворачивалось подобно некоему фильму, демонстрирующемуся на оконной складчатой занавеске. Бытие огня представляло собой ту же потусторонность, отделенную от зрителя тонкой прозрачной пленкой, превращающей реальность внутри огня призрачной, полностью лишенной материальности. Будто сам огонь имел вполне ощутимую физическую плоть.

И вновь то были некие воспоминания, заставлявшие всякое сознание как-то по-особому трепетать, стоило лишь ему проникнуться этой памятью, в одну секунду ставшей своей. То были воспоминания всех и каждого, кто пребывал с той стороны тонкой и дрожавшей огненными всполохами пленки, будто специально оставленными на всем протяжении по дороге к дворцу. Воспоминания были повсюду, заменявшие собой и небо, и землю, заключавшие в себе, казалось, все мироздание. Они были даже за спиной, никуда не девавшиеся после обращенного на них внимания путника. И то были уже не воспоминания, а жизнь Бытие в реальном времени, утратившие свою значимость в определенный момент, зафиксированные путником когда-то, и исполнившие свою функцию ностальгии.

По ту сторону тонкой пленки пылающего огня можно было увидеть и устланные несметными мертвыми телами в броне, утихшие, но оставившие после себя звуки ожесточенных битв под военные марши поля. Они не отдыхали даже после окончания кровопролитных сражений, то и дело орошаемые огненными дождями, что выжигали все до самого пепла. Птицы с железными клювами и острыми когтями кружили над ними, раскинув огромные крылья, все оперение которых состояло из острейших кинжалов, готовых сорваться вниз, чтобы добить раненых.

По ту сторону тонкой пленки пылающего огня можно было увидеть и реки с черной маслянистой субстанцией, вот-вот ожидающей удобного момента вспыхнуть сама по себе. То и дело по поверхности ее проходили лодки, в которых черные силуэты стояли с копьями наперевес в ожидании очередной жертвы, голова которой то и дело выныривала наружу из глубины, чтобы глотнуть отравленного газами, и обжигающего все нутро воздуха. И когда это происходило, острое копье лодочника вонзалось в нее с тем, чтобы вытащить жертву из реки целиком и нанизать убогое беспомощное тело целиком, а потом вновь отправить его на глубину.

По ту сторону тонкой пленки пылающего огня можно было увидеть и бесчисленные огни целых городов, самых настоящих мегаполисов с высоченными башнями, шпилями, вышками, подпиравшими черный, казавшийся ночным небосвод, напитанный кислотами, ядовитыми газами и парами, ужасными хищными насекомыми, для которых подобные условия выживания могли быть вполне нормальными. Тонкие острейшие нити расчерчивали все пространство между высотными сооружениями, способные в один миг, больше того, в строго обозначенный час, разрезать тот или иной город на множество мелких частей.

По ту сторону тонкой пленки пылающего огня можно было увидеть огромные залы, наполненные до отказа безликими силуэтами, внимающими восторженным и возвышенным речам, что доносились с не менее огромных сцен и площадок, где выступали все те же черные силуэты в длинных горящих балахонах. Воздев руки кверху, они громогласно вещали целые истории с описанием какой-то расчлененки и ужасных мук несчастных жертв в качестве целых молитв, которые требовали полного, и безропотного, и благостного молчания. Голоса рассказчиков эхом отражались от стен, освещенных все тем же огненным сиянием незримых источников, приобретая еще большую громогласность под еще больший восторг толп слушателей.

Будто воспевали они путника на всем следовании его к руинам дворца.

Будто было известно им о том, что было у путника за плечами, что намеревался оставить он во дворце навсегда.

Будто всякий путник, ищущий заветный дворец с туманом в залах и коридорах, был родом из-под этой тонкой пленки пляшущего огня, и пытался оставить свое прошлое за пределами его родного с рождения Бытия.

Будто где-то отыскал он проход, узкую трещину, откуда появилась возможность проникнуть за эти пределы, готовый предоставить себя самого его родному Бытию, оставив свое сознание совершенно чистым от огненного сияния.

Будто огонь воспринимал это стремление путника проникнуть во дворец как немалое достижение, и не осуждал его, но сохранял внутри целую душу, вкусившую насилие, похоть, и грязь, о чем так с жаром воспевалось в огромных залах с не менее огромных сцен и площадок под громогласное одобрение толп слушателей.

Будто огонь отпускал опустевшее тело в загадочные руины дворца.

Будто воздавал путник кесарю кесарево.

Будто намеревался путник возродиться во дворце, очищенный от прошлого, оставив прошлое, о котором теперь воспевали молитвы.

По окончании сюиты слушатель чувствовал себя этим путником, чувствовал фальшивые воспоминания так, будто прежняя его жизнь на самом деле происходила внутри огня. За час времени Его мотив промывал сознание слушателя почище какого-то наркотика, превращая того в самого настоящего демона. Ибо очищение происходило лишь в самом конце сюиты, в то время как основная ее часть рассказывала о былом, беспощадно навязывая слушателю Его волю.

По окончании сюиты Он будто выныривал из черной маслянистой реки прямо под копье лодочника, чтобы оказаться практически ошарашенным и пригвожденным реальным миром после плотного и непрерывного звучания продолжительностью в час времени. Того же Он хотел от каждого своего слушателя.

Больше того, острейшие яркие нити, в воздухе, непременно в какой-то момент призванные разрезать целый мегаполис на кусочки, после возвращения беспомощного сознания слушателя в реальный мир, казались такой же реальностью, способные вызвать панику.

Он и сам был невероятно впечатлен тем, что у Него, в конечном счете, получилось. После контрольного прослушивания Он оставался сидеть в своем кресле с закрытыми глазами практически лишенный физических сил, как будто Он провел много последних часов под серьезными физическими нагрузками.

Но в данный момент это было приятное для Него бессилие, каждый миг которого имел свою определенную особенность, доступную только для вкушения, но не для осознания.

И этот эффект приводил в восторг достаточно большое количество слушателей, хотевших от Него нового материала, и увеличивших свое количество после публикации его в социальных сетях.

Тут надо отметить, что Он не скрывал ни своего имени, как автора, ни своего лица. На электронную почту и на профили всех социальных сетей, в которых Он был зарегистрирован, Ему начали поступать письма и сообщения, смысл которых сводился к восхищению и удовлетворению Его музыкой. Он знал, что это были послания от живых людей, зачарованных предложенным Им мотивом. Пока что Он записал всего две работы, но они уже приобрели определенный спрос. Люди уже не только из одного с Ним города ознакомились с Его музыкой, заставившей их уловить то, что стремился передать Он. Он впервые услышал в свой адрес такие эпитеты как талантливый, гениальный, профессионал, и все в таком духе.

Они хотели быть зачарованными еще и еще. Они хотели продолжать испытывать эти яркие метаморфозы в их сознании, хотели быть подчинены Его идеям.

Но не было никаких идей. Он всего лишь был чьим-то инструментом, которому, к тому же, прилагался помощник, замеченный посторонними глазами всего раз и на мимолетное мгновенье. Ему будто передали информацию, которая нуждалась в широкой огласке, и требовался всего лишь некий дешифровщик ее, способный перевести эти знания на доступный для примитивного людского сознания лад.

Спустя полгода после записи своей часовой сюиты об огне, Он отправился в армию. Ему откровенно помогли попасть в часть, которая располагалась поближе к дому, в которой каждый солдат оставался на виду у начальства, благодаря чему Он находился под зорким наблюдением как талант, с которого требуется пылинки сдувать. А перед уходом в армию Он поставил пароль на свой ПК, понимая желание найти что-нибудь ценное на жестком диске гения, например, исходники, то бишь проекты уже готовых Его работ. В мире капитализма авторское право достаточно беззащитный элемент, подвергающийся всякого рода махинациям, и проебать свое первенство как создателя все равно, что два пальца обоссать.

Так что Он подготовился, перенеся свои черновики на съемный носитель информации, о котором никому не было известно, и спрятав в надежном месте.

Армейка промчалась для Него просто шикарно, так, что Он даже не почувствовал этого периода времени. Зато по ее окончании Он чувствовал себя максимально заряженным на написание очередной работы, посвященной скрытому от людских глаз, но имеющему место быть полотнищу.

Его дембель ждали не только отец с матерью, в том числе истосковавшиеся по новым мелодиям. Ведь вторая из них звучала намного мелодичнее, хотя, по факту, оставалась прежней звуковой круговертью вполне, однако, упорядоченной и конкретной. Конечно, огонь звучал намного сильнее дворца на протяжении всей своей темы, обладая грубой тяжелой начинкой, заставлявшей сердце биться сильнее от насыщенности сопроводительными фонами и звуками. Там был хор, там было много звуковых эффектов с преобладающей реверберацией и колющими и режущими слух фрагментами вроде лязга металла или грохочущих взрывов и пронзительного свиста натянутых до предела острейших нитей.

Он прошел этот этап, понимая, что новая тема должна отличаться от прошлых частей по звучанию, чтобы не утомлять слушателей одними и теми же образами и видениями.

Новая тема должна была только казаться больше и длиннее прошлого мотива, на деле занимающая столько же места на полотнище, которое Он представлял людям. Быть может, Ему стоило добавить к ней несколько (всего две-три) минут ради приукрашивания идеи, впрочем, Он не был до конца уверен в том, что Он имел право это делать.

Он вгрызся в осуществлении своих замыслов, силуэты которых более-менее предстали перед Его сознанием в последние дни Его пребывания в войсковой части. И чем ближе был долгожданный приказ, тем яснее эти образы становились, приобретая более ясные очертания. Он будто напрягал не воображение, но собственную память. И у Него это получалось. Но однозначно чего-то недоставало для более продуктивной работы Его сознания, и Он обнаружил недостающий элемент в глазах всех тех, кто так ждал Его возвращения с армейской службы.

Он со всей ясностью своего ума видел в их глазах некую принужденность, некую зависимость, от которой было невозможно избавиться по собственной воле. Как будто все те, кого Он знал лично, включая Его собственных родителей и прочих близких родственников, были заражены или управлялись извне, настроенные на Его музыку, в которой вновь и вновь оставались части Его сознания с вложенной в них информацией, такой необходимой всем и каждому, кто услышал Его послание. И за улыбками, с которыми Его встречали, и ради которого было устроено застолье, Он ясно видел эту страсть, раздутую Им несколько лет назад Его музыкой. Его ждали только ради того, чтобы Он передал им новые захватывающие образы.

Но Он и сам должен был приступить к работе как можно скорее, уже осознающий, что именно Он должен был сделать.

И вот Он вновь заперся в своем углу в родном доме, чтобы продолжить труд своей жизни, всякий раз после работы заряженный на все новые нюансы в очередном фрагменте. Они постепенно открывались Ему в ходе рабочего дня, надежно занимая свое место у Него в голове. Можно сказать, что за физическим рутинным трудом Он активно работал и головой, прорабатывая будущую мелодию все глубже и глубже.

Третья часть Его большого труда была закончена спустя девять месяцев с момента записи первой ноты первого инструмента композиции.

Третья часть далась Ему определенно легче в сравнении с предыдущим фрагментом, посвященная воздушности и легкости, ассоциирующимися с женским лоном. Третья часть была очень тщательно проработана в плане звуковых эффектов, набросанных на множество составляющих ее элементов, каждый из которых занимал максимально удобное и правильное место по панораме, погружая слушателя в самый эпицентр разворачивающегося действа.

Он находился где-то между небом и землей в этот кажущийся бесконечным промежуток времени, зависнув в одной точке пространства, разделенного именно в этом, одном конкретном месте Бытия.

Он видел дрожащее и пляшущее сияние огня, сквозившее из теплого солнечного света, манящего из серой мглы в руинах дворца. Он видел какое-то мельтешение в этом огненном сиянии, над которым доминировало его недвижимое парение в одной точке. Он будто находился над полем боя, недосягаемый ни для постоянных огненных дождей, ни для ужасных птиц с острыми железными крыльями, добивающих возможных выживших в нещадной сече. И этот образ долго не отпускал Его даже сейчас, когда Он вдруг познакомился с девушкой, которая написала Ему какое-то особенное послание, отличавшееся от множества других посланий от поклонниц Его творчества.

Он ответил ей, обозначив начало переписки, не планируя, однако, никаких встреч и не рассчитывая на что-то большее. Потому что это общение было как раз в тему, попадающую в канву записываемой Им новой сюиты.

Ему было как-то легко писать ее, как-то легко проникнуться мотивом ее, не отличавшемся особой сложностью. И в том было отличие от прошлой Его работы, загруженной самыми разными элементами. Он чувствовал постоянный свет с самого начала новой работы, будто лившийся с экрана монитора, на котором в этот момент находился Его рабочий стол с музыкальными инструментами и нотным станом. Он не просто чувствовал этот свет, но слышал его в каждой ноте.

Ни доли минора не проскакивало в этом фрагменте, не должно было проскочить.

Воспоминания о поле боя должны были удерживать и удерживали Его от попыток омрачить приятное расслабляющее звучание хоть на мгновенье.

Инга же прислала Ему несколько своих фотографий, и Он отметил про себя ее привлекательность, и образ ее не сходил с экрана монитора все то время, пока Он занимался этой работой.

Он не просто парил между небом и землей, находясь в одной точке пространства. На самом деле пространство пребывало в движении вокруг Него, по Его воле. Без особых усилий Он мог приблизить руины дворца с туманом, сам оставаясь на одном месте. Без особых усилий Он мог приблизить к себе все, за исключением, конечно, огня, который оставался по ту сторону пространства, остающийся бледным фоном, сквозящим из каждой капли окружающей лазурной пустоты.

Нежная успокаивающая лазурь не отпускала Его наравне с воспоминаниями об огне и ужасающих полях сражений. Нежная успокаивающая лазурь не отпускала Его наравне с ласкающим взгляд зеркалом идеальной морской глади, сливавшейся с небесной бесконечностью где-то за горизонтом, таким далеким и оттого таким родным, и в то же время таким близким. Казалось, Ему стоило лишь протянуть руку, чтобы коснуться этой не такой уж недостижимой цели, чтобы испытать нечто невероятно особенное, что вряд ли бы имело аналогию в знакомом Ему мироздании. И чем дальше уходила от берега сюита в сторону собственного завершения, тем сильнее хотелось Ему так и сделать, буквально вырвавшись из собственной физической шкуры. Небесно-морская сюита, похоже, оказалась намного важнее и огня, и дворца со всеми их возможностями и смыслом, оказалась, видимо, основным элементом Его полотнища, будто спрятавшаяся в тени огненной оболочки, призванной отвлечь все внимание наблюдательного слушателя.

Он завис посреди пространства совсем недвижимо, однако на самом деле мчался к дворцу на скорости света. А то и еще быстрее.

Он закрывал глаза, не в силах и без желания противиться требованиям небесно-морской лазури уйти от визуального восприятия окружавшей Его в тот момент действительности. И тогда нежные женские руки (то ли матери, то ли Инги, о которой Он не забывал ни на мгновенье) качали Его плавно и легко. Будто Он пребывал в теле новорожденного крохи, еще даже не познавшего удобства детской коляски.

Но то были руки, все же сохранявшие в себе привычный для Него грубый эффект, что-то неуютное, что-то искусственное и лишнее, хоть и слегка, но все же искажавшее приятную окружающую бесконечность, которую Он пытался передать в своей сюите.

Потому что Он преодолевал ее, стоило Ему лишь закрыть глаза и пропустить эти ощущения через себя.

Вообще, особая острота чувств и ощущений открылась Ему в этот период времени.

Эта острота оказалась настолько притягательной, что Ему было ужасно тяжело, почти невозможно, отказаться от столь чудесной неги, в которой Он постепенно оказался где-то у самой середины композиции. А ближе к концу ее Он почувствовал полную невозможность закончить свою работу в то время, как время для завершения полной работы оставалось у Него все меньше.

И на самом деле, это был очень яркий и запоминающийся период в Его жизни.

В этот период времени в Его работе было полно отвлекающих моментов кроме общения Его с Ингой. И Его нега так и рвалась наружу, стремясь перекочевать в каждую ноту, в каждый звук Его сюиты.

Да, сюита была наполнена инструментами, которых, однако, было меньше в сравнении с прошлым Его произведением об огне, но общий мотив ее не плавал между тональностями, оставаясь на одном уровне и принуждая сознание к уютному оцепенению. Мотив сюиты воодушевлял Его сорваться со своего места и поехать к Инге, которая, с ее слов, находилась не таком уж значительном расстоянии. Он достаточно легко и непринужденно представлял себе свое собственное появление на пороге ее дома с букетом цветов, полный решительности овладеть ею всецело.

Какой, нахуй, дворец? Какой, нахуй, огонь? Какой, нахуй, смысл?

Смысл заключался только в Нем, в Его воодушевлении. Смысл должен был заключаться только лишь в этом. Какой-то огонь, нахуй он сдался?

И чем ближе была развязка сюиты, тем сильнее хотелось Ему поехать к Инге.

Он не был обделен деньгами, да и с учетом Его популярности, Ему наверняка помогли бы добраться до нее с минимальными для Него расходами. Он подчинил сознание людей своей музыке, Он видел эту зависимость визуально, Он чувствовал ее как свою собственную, гнавшую творить и закончить Его замысел.

Воодушевленный сюитой, Он скинул номер своего телефона на электронную почту Инги. И она не замедлила позвонить Ему.

Голос ее показался Ему невероятно приятным и чарующим, будто передавшийся из глубины звучания нот. И Он понял, что этих нот не было в Его композиции на самом деле, и что Ему только предстояло добавить их как очень важный элемент, необходимый для завершения трека.

И еще Он мог бы позвать Ингу к себе именно для этой цели. На тот момент в Нем была уверенность в том, что без Инги сюита не получит того значения, которое Он пытался вложить в нее.

Оставаясь между небом и землей в одной точке, он был полностью волен в своих решениях, полностью волен в своих возможностях, и все зависело только от Него, упоенного ласками в женских руках.

Тем не менее, Он понимал все последствия своего решения позвать Ингу на свою территорию.

Вряд ли Он смог бы дать ей пинка под зад после завершения своей сюиты, полной тех чувств и образов, которые должны были возникнуть во время прослушивания. Он слишком хорошо себя знал, чтобы дать ей пинка под зад как использованному гондону. Потому что где-то внутри, и Он чувствовал это так же остро, Он хотел отношений. Он хотел отношений даже несмотря на свое осознание в этом мире, на осознание своей миссии созидателя, завершение которой было не горами, после чего Ему оставалось лишь ждать своей участи.

Инга нравилась Ему, если, конечно, то были ее фотографии, что девушка присылала Ему по электронной почте.

Что Он мог дать ей, заведенный своими чувствами, вызванными собственной музыкой?

Он не зарабатывал денег на своем творчестве, это было фактом. Потому что не ради денег Он занимался этим, желая лишь донести до людей важную информацию, и у Него это как-то получалось. И кто знает, возможно коммерция разрушила бы то, что у Него пока что получалось, лишив Его музыку того визуального эффекта присутствия, который подчинял людей, слышавших ее, что было видно Его невооруженным глазом. Возможно, подверженный корыстному мотиву Он бы лишился своего помощника, раз и навсегда утратив, в том числе, и свой острый слух, благодаря которому вообще смог заняться написанием музыки.

Отношения с Ингой, да вообще с кем-либо на ее месте, требовали от Него финансовой поддержки. Женщины требуют постоянного внимания, так уж устроено в природе. На женщину необходимо тратиться, нельзя запереть ее в четырех стенах как какую-нибудь вещь. Ни в коем случае.

Он зарабатывал достаточно, но для своих собственных нужд.

Если же Ему хотелось отношений, тех денег однозначно не могло хватить.

Кроме того, Он понимал и ту вероятность, при которой Инга могла требовать от Него коммерции в Его основной работе, наблюдая спрос на ту музыку, что Он писал. И Его категоричный отказ получать деньги за свои работы наверняка приведет к разрушению отношений с Ингой, чувствовавшей и видевшей Его успех и популярность в Его городе точно.

С опаской Он представлял то, как Инга за Его спиной, без Его ведома, пытается заполучить исходники Его треков, движимая намерениями срубить немало бабла, и только ради этого она в принципе затевала свое знакомство в надежде развить его в полноценные отношения с этим талантливым молодым человеком. Нельзя было исключать и такой вариант.

Сюита же требовала свое. Близившийся финал ее все настойчивее требовал от Него максимальной концентрации, даже больше того, что Он мог отдать своему детищу. Он чувствовал энергию, рвущуюся из Него, взращенную Его пребыванием между небом и землей, посреди пространства, которым Он, однако, мог управлять под воздействием успокоения и неги в нежных женских руках. Оставаясь в их хватке, Он чувствовал себя таким, каким он был с рождения, подлинным, будто лишенным кажущейся надежной физической оболочки все такой же грубой чистым и открытым перед целым небесно-морским мирозданием. Духом, лишенным плоти, и оттого обладавшим невероятной силой.

И вот Он, наконец, предложил Инге встретиться с Ним, чувствуя, что работа Его вот-вот стопорнется, чувствуя вокруг все растущее напряжение в ожидании скорого выхода в свет Его нового произведения.

Инга без обиняков приняла Его приглашение и приехала к Нему в первые же выходные.

Она была такой же, что и на фотографиях, которые присылала Ему на электронную почту. И Он был удовлетворен тем, что Она оставалась такой, без какой-то наебаловки, как это часто бывает, когда хуяк, и ниибацца красавица неписанная на фото в реале оказывается какой-нибудь невзрачно жиробасиной, нахуй никому не нужной.

Он был галантен с Ингой, открыв для себя это внезапное для Него качество.

Отчасти из-за своего восхищения ее внешностью, отчасти потому, что это было заложено в Его генах, отчасти из-за внутреннего стремления вложить в сюиту то, чего там катастрофически не хватало развязка, поясняющая весь визуальный образ, сформированный укомплектованным мотивом. Он не поскупился на цветы, создав у Инги приятные впечатления. Девушка оказалась не робкого десятка, в меру, конечно, а не как в анекдоте: -Ты где такую нашел: скромную, воспитанную, хозяйственную? Да в метро с ментами пиздилась. Он сразу почувствовал в Инге то, что Ему было нужно. И Ему, и Его сюите.

И даже предстоящему финалу Его большой работы.

Инга пришлась по душе и Его родителям.

Он, конечно, не представил ее в качестве своей невесты, и не заявлял о глубоких с ней отношениях, которых, по сути, и не было. Просто хорошая знакомая приехала к Нему в гости.

Просто хорошая знакомая Инга была в восторге, как от Него, так и от той мелодии, которой Он с охотой с ней поделился, ведомый уверенностью в том, что Он делал, представляя Инге еще не законченную композицию. Сюита расслабила их обоих. Они трахались под эту музыку, въевшуюся в их сознание, будто оба они продолжали слышать ее ушами, перекочевавшую обоим прямо в мозги.

Они оба обнаружили себя в левитирующем состоянии посреди небесно-морского пространства, ставшего еще больше насыщенного цветами и оттенками лазурного неба и голубой глади воды моря.

Он завершил сюиту после этой феерической ночи, и проводив Ингу домой, всего за сутки. Он обещал Инге ответный визит через неделю, желавшей нового живого общения и новой ночи. Финал небесно-морской композиции сложился в Его голове практически мгновенно. Больше того, Он уже слышал этот финал в обработке, с навешенными на необходимые для развязки сюиты инструменты эффектами. Он был практически окрылен общением с Ингой.

Он чувствовал себя подлинным Творцом. Даже не его подмастерьем, но Мастером созидания.

Он чувствовал, что получившаяся небесно-морская сюита посвящена Инге, хотя на самом деле Он не должен был ее никому посвящать, выразив в ней только то, что испытал сам, и что продолжал испытывать.

Тем не менее, Инга стала первой, кому довелось услышать полностью завершенный вариант Его новой мелодии, которая будто принуждала их обоих к интимной близости, которая заводила в них примитивные инстинкты, завернутые в цветастый и яркий фантик нежности. Плавная, лишенная ритма ударников сюита, основанная на мелодичном хорале, властвовала над обоими влюбленными друг в друга людьми. И там уже не чувствовалось никаких намеков на грубость, слышимую и оттого виденную Им вокруг себя во всем, что составляло обозреваемое и ощущаемое им Бытие. Сюита позволила Ему быть не самим собой, заключенным в физическую плоть, и получить от своего пребывания в ней невероятное удовольствие, воистину неземное блаженство, о котором Он мог только догадываться.

Сюита затребовала от Инги максимум чувств. И то, что происходило между ними под звучание плавной мелодии, со стороны казалось каким-то неестественным, выходящим за рамки людского естества, однако, питавшее два тела особой силой, которая позволила им что-то сверхчеловеческое.

То было плотское соитие двух божеств со всем тем, что было в них в этот миг, соединившимся в одной точке.

И они будто не могли остановиться, чувствуя сильную страсть, которой так хотели оба. Будто встретились, наконец, два пылких сердца, предназначенные друг для друга после длительной разлуки, лишь распалявшей обоюдоострое стремление вновь быть вместе.

На какой-то момент времени Он практически выпал из понимания окружающей Его действительности, полностью увлеченный отношениями с Ингой, к которой прирос целиком и полностью. Он даже не хотел возвращаться от нее домой, к своей работе. К своей основной работе.

Его помощник будто покинул Его, поняв, вдруг, что на Него нельзя было больше полагаться из-за пробудившихся и бурливших в Нем чувств.

Но именно Инга призвала Его к работе спустя какое-то время их отношений, переросших в гражданский брак.

И Он вернулся к работе, желая, наконец, закончить свой труд, и представить-таки, на обозрение людям полотнище во всей его полноте. Он уже понимал, чего конкретно там недоставало, но что непременно должно было быть на своем месте. И единственной проблемой было подобрать правильную обертку.

Его помощник вновь оказался рядом с Ним, указав Ему на верность обнаруженного Им первого звука в библиотеке синтезаторов и ромплеров. Этот звук и должен стать необходимым Ему мотивом, основой, подложкой, из которого должны были родиться все прочие необходимые звуки и мелодии.

Однако Его помощник подсказывал ему другое.

И прислушавшись к нему, прислушавшись к основе финала, Он понял, что от Него требовалось на самом деле.

Никакого наполнителя, никаких необходимых звуков и мелодий. Голая основа, она же мотив, она же главная тема. Щекочущий и першащий в горле тягучий звук, фон, постепенно насыщающийся глубиной и низкими частотами к своему завершению, звучащий в одной тональности на протяжении пятнадцати-двадцати минут. Нечто нейтральное, непредвзятое, лишенное крайностей, лишенное грубости или наоборот, мягкости. Холодный строгий взгляд, оценивающий животрепещущий огонь и безмятежную воду со всем хладнокровием, со всем здравым смыслом, голым и естественным.

Это нечто серое и нейтральное было подобно вкрапленным в Его полотнище многочисленным точкам, усеявшим и огонь, и воду, и даже дворец как некая сыпь на больном грубом теле.

Он наблюдал все полотнище благодаря этому тягучему звуку, и чем глубже тот становился, тем большее открывалось Ему как бы по ту сторону того, что было Ему уже открыто.

В процессе записи и обработки звучания Он будто не замечал и не вникал в то, что у Него получалось. На финал Он потратил очень мало времени в сравнении со всеми прошлыми разами. Вся работа над финалом заключалась в работе с эффектами, поскольку мотив получился максимально простым, можно сказать, простейшим. Эффектов вышло дохуя, каждый из которых требовал тщательнейшей настройки, и здесь Он напряг свой тонкий слух на всю катушку.

Контрольное прослушивание пригвоздило Его к своему креслу, заставив Его взгляд впериться в экран монитора. Он будто воочию увидел полотнище, которое хотел представить на всеобщее обозрение, и оконченный вариант привел Его в состояние прострации.

И на самом деле и огонь, и небесно морская гладь, даже выделявшийся на их общем фоне дворец, выглядели попросту убогими на фоне множества серых точек где-то перед ними. Будто только серые эти точки имели полноценный объем, в то время как все остальное выглядело не более чем двухмерным фоном для них, лишенное какой-то жизни, подобное какой-то иллюстрации на бумажной странице.

Именно серые точки заслуживали все основное внимание каждого, кто решился бы услышать полновесную Его работу продолжительностью в два с половиной часа времени.

И вот Он наблюдал объемные серые точки, каждая из которых вдруг получила и объем и массу, чем-то напоминая целую Вселенную, полную физических объектов, и против Его воли Его же сознание утрачивало все прежнее цветовое восприятие, а за ним и все остальное, оставляя Его в глухой донельзя пустоте, где не было ни звуков, ни чувств, ни эмоций. Где все было настолько похуй, что даже движение глаз, направленное на попытку бегства из этой ловушки, казалось не просто невозможным, но буквально недопустимым Творцом, которого Он неожиданно почувствовал совсем рядом с собой. Будто прежний помощник, которого Он всегда знал, предстал перед Ним в подлинном своем обличье. Будто Он услышал подлинный голос Творца, от которого нельзя было уклониться, который нельзя было заставить замолкнуть, нельзя было заставить хотя бы заглушить.

Казалось, что в этот миг Он постиг Творца по-настоящему, постиг всю его отрешенность от Бытия, от физического восприятия времени и пространства. Ни цветов, ни звуков, ни запахов, ни чувств, ни эмоций вот кем был Творец на самом деле, и Он умудрился воспроизвести его с невероятной точностью.

И тогда совсем неслучайной оказывалась вся та грубость в звучании Его музыки, в звучании окружавшего Его мироздания, которая по факту, вдруг, предстала перед Ним абсолютной тишиной.

И все, что было с Ним до этой минуты: его дворец с предками, Его огонь, его небесно-морская гладь все было таким ненастоящим, таким фальшивым, таким убогим по самые, как говорится, помидоры, таким отвратительным, наконец. И только объемные массивные точки повсюду обозначали настоящее время и пространство. Серые точки, усеявшие полотнище, почему-то казались Ему совсем неестественными, совсем не принадлежавшими Творцу, хотя на самом деле имели максимальное значение, невозможные образоваться сами по себе.

Финал Его затянувшейся на несколько лет работы получился важнее всех остальных ее элементов. Не просто важнее, но гораздо осмысленнее и весомее и огня, и небесно-морской глади, и даже дворца.

Вряд ли дворец смог избавить Его от восприятия серых объемных точек в Его же сознании. Он чувствовал их в себе достаточно ясно, ничуть не доставлявших Ему дискомфорта. Даже наоборот, Ему было как-то по себе наличие их внутри, и физически, и на уровне сознания.

Он состоял из этих серых точек, и финал Его работы словно давил на них, давил на Него изнутри, войдя в некий неощутимый резонанс с физическим телом. И тот звук, фон, что Он слышал в наушниках отрегулированный эффектами до идеала, казалось, был Его собственным звуком, Его собственной тишиной.

Когда же все стихло, и в наушниках установилась подлинная тишина, Он продолжал бесцельно пялиться в экран монитора несколько долгих минут. Он понимал, что все на самом деле уже закончено, что Он сделал то, что не просто хотел, но ДОЛЖЕН БЫЛ сделать, и все прежнее уже не имело значения.

Финал Его работы изменил Его, наделил Его рассудок опустошением, той самой тишиной, о которой Он уже знал.

В голове Его появились какие-то пробелы в мыслях, какая-то рассеянность, что ли, отвлеченность от реальности, о которой Он будто ничего не помнил, возвращаясь в прежнюю свою концентрацию. Однако Он точно чувствовал что-то, что начало происходить в Его голове. Если попытаться сравнить это, то можно попробовать привести пример стихающего шипения в бутылке с газированной водой, если как следует потрясти ее, а затем поднести к уху в тот момент, когда шипение разделяется на отдельные микрохлопки по мере уменьшения количества лопающихся пузырьков. И вот эти микрохлопки и были тем, что время от времени начало возникать в Его сознании, отвлекая от Бытия.

Но не только Он один испытал воздействие этой музыки.

И эффект серых точек воздействовал (как и прежде) на каждого, кто услышал Его последнюю работу. И этот эффект воздействовал на каждого слушателя индивидуально, но это нечто в виде объемных серых точек внутри себя испытали все.

Серые точки заставили задуматься всех и каждого.

После публикации своей последней работы Он получил немало отзывов в социальных сетях, смысл которых сводился к пониманию глубины и серьезности собственного существования того или иного человека в окружающем мире, открывшихся перед каждым слушателем. Немало среди этих отзывов было благодарности за возможность услышать столь беспристрастный мотив, смысл которого достиг своей цели. Кого-то эта тема заставила задуматься о своем никудышном прошлом, кого-то о настоящем, а кого-то о будущем. Кто-то осмелился заметить об излишней мрачности композиции и на основе ее попытался выяснить о проблемах в жизни автора. Да, были и такие. Но смысл финала был определен всеми со стопроцентной точностью.

Даже Инга сделала определенные выводы, услышав последний Его трек.

Она сразу поняла, что этот мотив действительно был последней Его задумкой, что после нее Он намеревался оставить написание музыки.

И с одной стороны Инга не хотела, чтобы Он бросал это занятие, которое могло бы стать для Него (и для нее тоже) хорошим финансовым подспорьем. Но была и другая сторона, заключавшаяся в точно таком же ее осознании Его определенной роли в этой жизни, которую Он, наверное, уже исполнил. И больше того, то, что происходило с Ним, Его рассеянность, было предопределено кем-то свыше.

Инга, однако, не бросала Его, не стремилась разорвать этих отношений, не стремилась уйти от того, кто, кажется, утратил свой талант, и чей острейший слух попросту отказал, исполнивший свое предназначение.

Инга была беременна от Него, Он обязан был взять на себя ответственность за нее и за их ребенка. И Он взял эту ответственность со всей своей прирожденной тягой к правильности и порядку, чтобы все было по-людски, чтобы никто не предъявил Ему, чтобы не стыдно было смотреть в глаза.

Он предчувствовал свое окончание в этом мире, подверженный серым точкам, которые не спешили оставить его после завершения Его работы.

Он предчувствовал, что Его работа оставалась с Ним, что для ее завершения необходимо было что-то еще, некое продолжение, к которому Он должен был быть готов.

И однажды Ему на электронную почту пришло письмо от некоего человека, предложившего большие деньги за Его работу, за все четыре элемента одного целого произведения, которое (к Его удивлению) обрело популярность за границей. Он, конечно, был приятно впечатлен тем фактом, что Его труд просочился за рубеж. И в той же степени Он был рассержен тем обстоятельством, что это происходило без Его ведома, как единственного правообладателя, имеющего черновики.

Именно за черновики Ему и предлагали деньги, существенную для Него и для Инги с уже родившимся малышом сумму.

Инга же предположила, что такой поворот может подхлестнуть Его на новое вдохновение, которое так же могло бы попасть за пределы страны, и за которое кто-нибудь был бы готов заплатить еще. Просто Ему нужен был определенный отдых. Инга ни секунды не сомневалась в Его способностях. Ничего не исчезает без следа.

Глубоко внутри Он уже понял, что должно было произойти в случае Его согласия на эту сделку.

Человек, написавший Ему, будто негласно сообщал о том, что Его время завершалось.

И в Его сознании сама собой уже формировалась картина, ничуть не блеклая в сравнении с тем полотнищем, что Он представил на публичное обозрение, не скрывая ее подробностей.

Через месяц Ему должно было исполниться уже тридцать три года.

Это значит, время Его было уже на исходе.

С прочтением послания от человека с финансовым предложением воображение Его само собой представило Ему образы нападения на Него с целью Его физического устранения. Резкое движение руки, практически неуловимое глазу, и отточенная сталь в долю секунды входит в Его плоть. Всего один точный удар, возможно, два. Примерно как в конце фильма Игла, который Он недавно посмотрел в Интернете.

Но Он был тверд в своем решении продать до того хранимые Им черновики Его общей работы.

И вопреки Его представлениям все было не так просто или легко.

В реальности не было никакого нападения с ударами ножом, когда Он шел по улице с работы домой.

В реальности в какой-то момент Он просто внезапно повалился на пол бездыханным телом.

В реальности перед столь неожиданной смертью физического Его тела Он вдруг увидел множество серых объемных точек, звучащих с невероятной мощью, будто вспыхнувших во тьме и обозначивших источники яркого света. Невероятно яркого света. Настолько яркого, что он просто впился в Его мозг, пронзив его во множестве мест. Свет разлился в Его голове обжигающим теплом, что в долю секунды распространилось по всему Его телу, лишив Его контроля над собственной физической плотью.

На тот момент Ему шел тридцать четвертый год.

Символично?

Да хер его знает. Но даже смерть Его оказалась не напрасной, ибо прежний Его талант и особый слух открылись в генах Его сына.

Май

И увидел Он, как хорошо у Него получилось.

И увидел Он, что все получилось ровно так, как Он и задумывал и долго планировал, исключая все возможные оплошности и огрехи, даже самые мелкие, которые были бы подобны мерзким насекомым, чей писк возле уха способен просто взорвать самый терпеливый рассудок.

И был доволен Он, наблюдая результат своих долгих стараний. Впрочем, не столь уж и долгих, если говорить со всем здравомыслием и ясностью ума.

-Ты думаешь, ты все предусмотрел? вдруг услышал Он резкий и тяжелый голос за спиной.

Повернувшись на голос всем телом, Он увидел смертного, твердо стоявшего на ногах и крепко сжавшего кулаки. Смертный был абсолютно нагим, как и положено после его покидания физического Бытия, в котором он пребывал, судя по возрасту, десятка три лет. Видимых физических увечий на теле смертного не наблюдалось. Тем не менее, он покинул прежний материальный мир. И вот теперь смертный был прямо перед Ним.

-Я знаю тебя, - заметил Он, будто совсем не удивленный этой встрече.

-А мне бы тебя, козла, не знать, - решительным тоном заявил смертный, - Ни тебя, ни твоего творения.

-Как ты попал сюда? - обратился Он к смертному по имени.

-Знаешь, я обнаружил, что для этого вообще не нужны какие-то усилия. Все, на самом деле, невероятно просто. В какой-то степени, ты плод моего воображения, кусок говна.

-Я бы советовал тебе, смертный, говорить со мной уважительно.

-А что это так вдруг? ничуть не сбавлял своих оборотов смертный.

-Это элементарное уважение, которому ты не обучен, - строгим тоном предупредил Он, - Смотри, как бы тебе не пришлось пожалеть за свои слова.

-А что ты можешь мне сделать? Что ты можешь мне сделать после того, что УЖЕ сделал? не унимался смертный, явно намеревавшийся вывести Его из себя.

К Его удивлению смертный смог сделать в Его сторону шаг, преодолевая расстояние, которое было смертному неподвластно.

-Ну давай, кусок говна, сделай так, чтобы я заткнулся раз и навсегда, - требовал смертный, сделав еще шаг, - Избавься от меня, чудовище.

Он, вдруг, почувствовал, что та сила, которой Он обладал, искусно вложенная в созидаемое Им Бытие, частью которой смертный, по факту, являлся, не была Ему подвластна сейчас. Как такое могло быть?

-Знаешь, в чем твоя проблема, пидарас? продолжал сквернословить смертный, на мгновенье показавшийся равным Ему, - В твоей публичности. В том, что о тебе известно. Одному, двоим, миллионам, миллиардам. В том, что о тебе просто стало известно. Это одна из причин моего скотского отношения к тебе. Однажды я услышал о тебе, мудозвон ты ебаный, чтобы понять, кто ты и что ты из себя представляешь.

-Стой там, где стоишь, смертный, - наконец потребовал Он.

Но даже сила Его Слова не смогла остановить приближение к Нему этого смертного, о котором Он действительно знал все, будто помня каждый миг его жизни как своей собственной. Смертный покинул физическое Бытие не плотских травм, но от той ненависти, что медленно съедала его изнутри на протяжении длительного периода времени. И это была искренняя ненависть, взращенная его собственное бессилие.

-Да вот хуй тебе по всей морде, - смертный даже не побоялся повысить на Него голос.

Он остановился в нескольких шагах от Него, но остановился по собственной воле, и никакая Его сила не могла повлиять на смертного в его решениях здесь и сейчас.

-Чего ты хочешь, смертный?

-При жизни крови твоей. Впрочем, даже сейчас я готов тебе ее пустить и разделаться с тобой голыми руками раз и навсегда. Но еще я хочу, чтобы вслед за тобой кануло в Лету твое творение, - с каким-то извращенным воодушевлением сообщил Его внезапный гость, - А было бы еще лучше, чтобы ты прежде прошел тот же круг, в который загнал каждую созданную тобой душу. Я хочу, чтобы ты нес ответственность за свое творение. Так будет вполне справедливо.

-Разве плохо было тебе при жизни, смертный? спросил Он со всей уверенностью в ответ.

-Пока не слышал тебя не жаловался. Но твой голос невозможно не слышать, даже если полная физическая глухота. Ты оставил во мне эту лазейку намеренно, чтобы сдерживать меня такого, каким я получился с рождения. Ты создал грубую болванку, где все недочеты видны невооруженным глазом, стоит лишь задаться нужными вопросами. И ответ на них всегда один и тот же твое собственное убожество.

-Ты хочешь судить меня, смертный?

-А почему бы и нет? настаивал Его агрессивно настроенный гость, - Ты создал человека по своему образу и подобию, как известно. Различие между нами заключено только в твоем Слове, которым ты воспользовался для сотворения этого мерзкого мира. Хочешь знать, почему мерзкого? Потому что идеальные условия существования тишина и пустота. Ровно до того момента, пока не нарушится их неприступность. Ты разрушил это равновесие своим творением, оттого оно получилось грубым и неотесанным, не идущим ни в какое сравнение с прежней чистой гармонией. Оттого подобие тебя, лишенное твоего Слова, получилось таким же грубым и откровенно недоделанным. Так что да, почему бы тебе не предъявить за твое творение? Ты не придумал ничего умнее, чем наделить смертные разумные тела теми же качествами, которых полно у тебя самого: жажда наживы, жажда власти и подчинения, стремление истребления всего и всех, когда личный интерес маячит прямо перед глазами. И все, на что тебя хватило обозвать эти качества пороками

Смертный неожиданно рванул вперед, быстрее молнии оказался прямо перед Ним. Через мгновение его кулак врезался Ему в челюсть.

-Все в твоем творении подчинено физиологии, мудак, - рыкнул смертный, пока Он приходил в себя, - Только тело имеет значение. Все остальное не более чем пестрый фантик, фальшивка, сукин ты сын. Все ради того, чтобы совершать лишние движения, чтобы не было так мерзко осознавать свое место. Зачем, сука? Зачем?

-Ты создал меня, чтобы я создал тебя, - пояснил смертный, выпустив пар, - Благодаря твоей публичности, я создал твой плотский образ, который привел меня к тебе после моей смерти. Знаешь, я слышал подлинный голос пустоты и тишины, которые ты превратил в руины. Он прекрасен, он идеален. Он не идет ни в какое сравнение с твоим голосом, который принадлежит тебе, который сводит людское сознание с ума. Ты знаешь, сколько людей умерло по его вине, скольких людей ты просто убил, задурманив им мозги, и просто стравив их друг с другом? А сколько еще покончили с собой, повинуясь ему? Это и есть твоя любовь, о которой написано столько книг?

-А может быть дело в тех, кто написал их?

-Да, я знаю об искажениях и откровенном перевирании фактов себе в угоду. Их писали те же люди, что рассказали всем остальным о твоем существовании. О том, как ты любишь всех и каждого в своем творении. О том, как ты любишь меня, - усмехнулся смертный, - Откровенный пиздеж, но большинство ведется.

-Так ты здесь ради них? будто ничего не случилось, спросил Он, не чувствуя ни крови на губах, ни горевшей после удара челюсти.

-Ты знаешь, что нет, мудак, - развел руками смертный, - Ты же все про всех знаешь. Буквально о каждом. Давай, расскажи.

-И расскажу. Ты пришел ко мне только потому, что в тебе нет той корысти и жажды наживы, о которых ты рассказываешь. Ты пришел ко мне потому, что ты чист и открыт, ведомый музыкой, которую слышишь долгое время. По этой причине ты покинул физический мир, музыка которого отлична нее. Ты пришел ко мне потому, что твоя так называемая ненависть и раздражение к окружающему миру, твое желание обрести власть над ним и наказать его за те невзгоды, что ты испытал, основана на твоем благородстве и открытости, которой ты никогда не изменял. А на самом дне ее обычный страх. Страх быть как все, которых ты называешь корыстными, жаждущими личной наживы и каких-то особых людских привилегий. Ты здесь потому, что никогда не отступал от меня.

-Я здесь потому, что никому ничего не должен. И тебе в том числе. Но ты устроил все так, чтобы принуждать меня к совершению лишних телодвижений теми ограничениями и условиями, что были и остаются в твоем творении. При жизни я все чаще приходил к мысли, что придумал меня и загнал меня в эту клетку намеренно, будто я всегда оставался твоим верным вечным соперником. И однажды я впервые услышал эту музыку, которая словно подтверждала мои мысли об этом, обозначавшую в своем величии знакомые мне тишину и пустоту, нарушенные тобой однажды. Специально против меня. Я знаю о том, что и у тебя есть слабое место, что ты не Абсолютное создание, как тебя пытаются представить твои избранники, которым ты дал определенные привилегии, я знаю, чего ты боишься тех самых тишины и пустоты, знакомых тебе.

Смертный вновь набросился на Него, сбил с ног. После этого он вновь нанес несколько ударов по Его лицу.

-Я знаю, что ты думаешь сейчас. Что я не могу одолеть тебя до конца, выбить из тебя жизнь. Что это мое бессилие перед тобой в эти мгновения, моя убогость, как твоего творения, и все такое в этом праведном духе. Да, это так. Это и впрямь мое бессилие, мое стремление задать тебе вопросы напрямую, без твоих мерзких посредников в физическом мире. Но знаешь, сейчас мне реально похуй. И на тебя, и на твои предположения. Я получил свободу. Прежнюю, ту, которая напоминала о себе, пока мое ебучее сердце не остановилось, представив меня самим собой. Поэтому я могу рассадить тебе твое поганое рыло в хлам в любое мгновение. Но больше того, я могу засунуть тебя в твое же творение, чтобы ты самолично не оставил от него ни микрона воспоминаний. Поверь, так оно и случится. И те, которым ты позволил рассказать о том, кто ты, о твоей, якобы, любви ко всем и каждому, нагнут тебя раком, чтобы всадить тебе до самых гланд.

Вслед за тем смертный сомкнул руки на Его шее, оказавшиеся для Него слишком тяжелыми, слишком сильными, чтобы Он смог сопротивляться, после чего облик смертного расплылся до бледной дымки.

И вот Он вдруг открыл глаза, обнаружив себя в знакомой прежде тьме, которая странным образом звучала в Нем, и Он не мог уловить смысл или принцип этого звучания. Он чувствовал себя сбитым с толку, и практически ничего не помнил из того, что было с Ним прежде.

Он видел лишь обнаженное и бездыханное тело смертного. На растерзанное и залитое кровью лицо его было просто страшно смотреть. Руки Его неожиданно заныли, при взгляде на них Он обнаружил множественные ссадины. Он сразу понял, что именно Он сотворил с лицом смертного свою расправу, что Он задушил несчастного своими собственными руками после того, как разбил тому лицо.

-Пидарас, - только смог выдохнуть Он, чувствуя сильное облегчение.

До Него донеслись вдруг мелодичные звуки, приятные на слух, удивительно чистые, лишенные ненужных грязных частот, которые Он мог бы расслышать с первого же мгновенье их. Звуки постепенно складывались в сложный, но уверенный и четкий мотив, который на самом деле не прекращался ни на мгновенье. Просто Он на какой-то период времени утратил возможность слышать его, наслаждаться им, не смолкавшим, казалось, целую бесконечность лет, о чем Он уже и не помнил. Это все равно как если бы Он на какой-то промежуток времени оглох, а потом слух вернулся бы к Нему после какого-то непредвиденного случая.

Он не сразу различил в этой фантастически сложно, но невероятно красочной, насыщенной инструментами мелодии посторонний звук.

То была сирена скорой помощи, в которой Он находился, возвращавшийся из какого-то странного умиротворенного состояния к жизни благодаря посильным стараниям бригады медиков, добившейся восстановления у Него сердечного ритма. В голове Его происходило еще что-то кроме звучавшей осмысленной мелодии тишины и пустоты, которая оставалась с Ним рядом, стоило лишь Ему прикрыть глаза на мгновенье.

То ли треск, то ли щелканье одного за другим по отдельности мелких пузырьков, отнюдь, между прочим, не мешавших воспринимать мелодичный мотив, продолжавшийся в Его сознании. И казалось, что закрывая на миг глаза, и наблюдая голый труп с расколоченным вдрызг лицом посреди тишины и темной пустоты, не спешивший растаять в Его сознании под воздействием возвращавшегося к Нему чувству прежнего мировосприятия, Он все глубже проникал в это множество инструментов, составивших целый оркестр. И там, в самой их глубине эта невероятная в своей мелодичности слаженность звуков представляла собой некую материю, которую Он помнил и знал.

И Ему было комфортно там.

Будто Он и был тем телом с разбитым лицом, определенно безжизненным, но в то же время осознававшим окружавшую Его реальность тишины и пустоты.

Он будто был в двух ипостасях одновременно.

И в обеих ипостасях Он пребывал в крайне беспомощном состоянии. Хоть врачи сделали свое дело и заставили Его сердце вновь биться, физическое тело Его отказывалось подчиняться Его воле. Физическое тело Его практически не зависело от Него, и Он мог лишь наблюдать и слышать все, что происходило вокруг без возможности даже издать членораздельные звуки. Он был все равно, что парализованный.

Он видел каких-то людей, периодически приходивших специально к нему, называвших себя, то матерью, то сестрой, то братом, то другом. Кто-то из них не мог сдержать слез, глядя на Его беспомощное растениевидное состояние, при котором даже в туалет невозможно было сходить, только под себя (Он даже не чувствовал никакого опорожнения собственного кишечника). Лишь глазами Он мог как-то подать сигнал о том, что слышал и понимал их.

Но, несмотря на сочувствие и переживания, никто из всех этих людей не стремился вот так забрать Его, физически не покалеченного, но полностью обездвиженного. Впрочем, врачи и сами не спешили отправить Его домой, удерживая в больнице какое-то время.

Лишь музыка была с Ним. Она звучала без остановки, периодически меняясь и переходя от одного мотива к другому, но всегда насыщенная инструментами.

И без перерыва Он чувствовал свое собственное пребывание в этой необычной материи, очень плотной, но какой-то рыхлой, в которую Он проваливался, не задерживаясь на поверхности, слегка качавшей Его подобно морским волнам.

Периодически Он закрывал глаза, которые, казалось, быстро уставали наблюдать физическую реальность, и им требовался длительный отдых.

Он не засыпал в этот миг на несколько часов. Нет.

Однако всякий раз Он продолжал наблюдать тело с разбитым и кровоточащим лицом, остающееся во тьме тишины и пустоты, слишком похожее на труп. На Его труп. И как не силился Он определить наличие дыхания, Он не мог понять дышало ли тело или уже нет.

Лишь в какой-то момент Он неожиданно вновь увидел смертного, чей образ вдруг вспыхнул в Его памяти.

-Ну и как тебе сейчас, сукин ты сын? обратился смертный, склонившись над Ним, и Он понял, что пребывал в этом теле с разбитым лицом, как понял и то, что именно Он обращался и к покалеченному себе.

Он не мог ответить смертному, рот не слушался Его, а из горла не исходило ни звука.

Зато музыка вновь вдруг прервалась, уступив место нескрываемому злорадству.

-Как ты назвал это однажды: дух безмятежный носился над водою? Что ж, я скажу тебе, как будет дальше. Долго в больничке тебя никто держать не станет. Тебя спихнут на руки матери. Единственный плюс для нее деньги по инвалидности. Это ведь ты позволил кому-то считать себя особенным настолько, что этот кто-то нашел идеальный способ подчинения всех остальных его интересам. Как же, это они о тебе рассказали, они взяли на себя всю ответственность, они твои истинные представители. А значит, все их деяния твои деяния. Как и фантики, придуманные ими, то есть тобой, за которые убогое людское естество жизнь свою готово отдать без раздумий. Фантики заменили твою же так называемую любовь к ближнему своему. Даже матери ты будешь нужен в первую очередь ради денег. Она будет убирать за тобой, находиться в постоянном стрессе, будет глотать лекарства тоннами, будет тратиться на лекарства для тебя, вдыхать запах фекалий и ссанины, который пропитает твой дом. Если, конечно, подгузниками не запасется. Ты, несомненно, самое дорогое, что у нее есть, но ты убьешь ее, и она будет знать об этом, что будет убивать ее еще быстрее. А еще вполне вероятно, что кто-то из родственников постарается избавить тебя от твоей беспомощности, или же твою мать от этих страданий, мотивы не важны. Само собой под страхом уголовного преследования за избавление от мучений. Возлюби же ближнего своего, верно? Конечно, все может быть не так, это всего лишь вероятность развития событий, никем, впрочем, не отмененная. Но самое важное во всем этом таков твой финал, который для тебя только начинается. Я же хочу, чтобы ты пришел к нему, я уже говорил тебе о том, что хочу, чтобы ты прошел круг с самого начала, с того момента, когда ты будешь все понимать и осознавать, а значит помнить. Я хочу, чтобы ты проклял свое же собственное ебаное творение, которое стало для тебя смыслом всей твоей жизни, которое доставило тебе подлинное чувство радости после того, как не стало первозданных тишины и пустоты, в которых нет никаких ограничений, и оттого в них можно услышать просто бесконечность звуков, что приносят небывалое наслаждение от одной только мысли о возможности слышать их

И тогда Он будто провалился в какое-то особое состояние, которого Он прежде не испытывал. Это было такое чувство, максимально реалистичное, можно даже сказать, подлинное настоящее, хотя в настоящем Он был похож на безвольный овощ с расколоченным лицом, придушенный твердыми сильными руками, в хватке которых Он оказался практически бессильным.

Он будто совершил резкий и внезапный рывок назад во времени, во время которого из памяти Его начисто стерлись все воспоминания, за исключением Его беспомощности после возвращения к жизни врачами. Все равно, что пустота между двумя конкретными точками, подробности пребывания внутри которых слишком ясны и осмысленны. Но вот начинает первая точка свое движение в сторону конца, который уже известен. И по ходу движения открываются в сознании некие подробности, о которых казалось бы неизвестно в тот или иной момент времени, при том или ином событии. Это такое состояние, при котором сознание переживает жизнь в условиях иного развития событий, происходящих в действительности по-другому. Как если бы вероятность стала реальной.

Он испытывал нечто угнетающее Его сознание.

Он не вспоминал, но Он вновь переживал несуществующий лично для Него ход истории, оказавшийся внезапно на месте того смертного.

Он был свидетелем, даже участником ярких событий, насыщенных эмоциями и чувствами. Он видел особенное Солнце, чья сила только росла, принуждая к физическим страданиям, Он видел, слышал и чувствовал тонкую и стальную колючую проволоку, превратившую людей в каких-то непонятных существ, огражденных от цветущего рая, он видел и чувствовал обжигающе холодный лед. Он чувствовал всю эту мешанину в одной конкретной точке, внутри которой оказался Он сам. Это было сравнимо разве что с тяжестью, пытавшейся не просто раздавить Его, но расплющить без остатка.

Он чувствовал ужасный жар внутри Его тела. Жар разливался от головы до кончиков пальцев рук и ног. Жар захватывал Его и не собирался покидать своих новых владений.

А внутри жара были и страх, и печаль, и ненависть, все, что не касалось радости и торжества. Даже в редких победах над трудностями Он не испытывал ее, будто понимавший, что невозможно удержать равновесие в свою пользу, и оно все равно вернется в исходную позицию.

Он видел то, чего не могли видеть все те, которые окружали Его и свои, и чужие.

Он в принципе видел вокруг лишь чужих, стремившихся победить Его всеми существующими в физическом Бытие способами. У Него практически не было союзников, желавших оказать Ему должную поддержку, дать Ему дельный совет, сказать необходимое Слово, которое у Него должно было быть, но почему-то не имелось.

Он не утратил своего Слова. Он просто не мог подобраться к нему.

И все, что Ему оставалось, делать то, что Он хотел делать читать и писать. Это был верный путь к тому, чтобы достичь своего Слова. Но время было против Него. Время тормозило Его событиями и людьми, с которыми Ему приходилось контактировать. Время отвлекало Его, время указывало Ему на Его жар, на его страх, печаль, ненависть, принуждая быть подчиненным ему соучастником.

Он пребывал в постоянном ожидании, Он получал то, что ожидал, и жар внутри Него лишь раздувался.

Мироздание не было Ему противником, мироздание не стремилось всяческий раз совершить против Него нечто неприятное, не было такого, что Он родился, как говорится, под несчастливой звездой, и на роду Ему было написаны невзгоды. Нет, все было гораздо проще.

Он не принадлежал этому мирозданию, сотворенному кем-то однажды. Он вообще не принадлежал мирозданиям, ни одному из возможных, по сути, являвшимся упорядочением и конкретикой. Мирозданиям, по сути, являвшимся мыслью, обозначением, не одним только лишь Словом. Он не имел к этому никакого отношения, Он просто не мог быть чем-то конкретным, чем-то отчетливым и однозначным. По природе своей Он оставался таким, невозможным для заключения во что-то конкретное, невозможным для подчинения Слову. Он в принципе был невозможен для существования, в основе своей, оставаясь принадлежным тишине и пустоте, быть может, сам олицетворяя столь недоступный для понимания образ.

Он ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ для формирования Слова Творцом, для обозначения мысли, Он ДОЛЖЕН БЫЛ СТАТЬ в качестве основы, придумываемого Творцом Бытия, Его СЛЕДОВАЛО выдумать, чтобы Бытие получилось завершенным.

Он был создан, и оттого был сжат до критической точки, заперт в конкретику, и тишина и пустота будто были укрощены. Физическое тело Его, полученный по воле Творца Им разум, Его самопонимание, самосознание, восприятие Его внутри формы и размеров делали его практически бессильным, делали Его полностью ничтожным, полностью неспособным.

Оттого внутри Его тела царствовал жар, становясь все сильнее и могущественнее. Энергия его рвалась наружу. Энергия его была сильнее придуманных творцом форм и границ. Энергия не могла не вырваться на свободу, чтобы достичь прежних пределов, укрощенных Творцом.

Год за годом, день за днем, час за часом Его пребывания в физическом Бытие делали Его могущественнее и ожесточеннее даже по отношению к собственному телу. Творец прописал четкие условия для существования своего творения, Бытия, в котором была заточена невероятная сила, и каждый раз сталкиваясь с их воздействием на себе, Он становился все больше неадекватным. Он не стеснялся выразить свое недовольство тем-то и тем-то в присутствии сторонних лиц, а в одиночестве становился просто бешеным. Его нервная система день ото дня испытывала все большую нагрузку негативных эмоций, вообще эмоций. Потому что нельзя сказать, что одна лишь чернота происходила с Ним раз за разом.

Его взрывало практически все, что происходило против Его воли или же спонтанно, но принуждая Его быть участником или соучастником этого. Он был крайне остр на чувство раздражения, недовольства, обиды.

Он заработал несколько болячек на основании этих стрессов, о которых не мог не думать, о которых не мог долго забыть. Он практически ненавидел все вокруг, от дождя и ветра, будто бы препятствовавших Его пешим прогулкам по делу и без, до упавшей на пол вилки, подчинившейся законам физики, придуманным Творцом специально против Него. Он чувствовал со всей остротой своих чувств, на которую был способен, как Бытие, внутри которого Он оказался, старалось каждый миг выступить против Него, воспринимая Его необязательность, если можно так сказать, наличие Его в качестве крайне нежелательного лишнего элемента. Он чувствовал со всей остротой своих чувств, как физической Бытие только подхлестывало рвавшийся из Него жар, должный непременно убить Его тело за ненадобностью. Потому что Он исполнил свою функцию для Творца, и все, что Ему оставалось дождаться этого момента.

Начитавшись книг, посвященных Творцу (Он читал все, и детство Его прошло с книгой), пообщавшись с некоторыми людьми на эту тему, по факту, верующими в божественность всего сущего, Он достаточно легко сформировал необходимый Ему образ некоего человекоподобного существа, этакого старца с длинной бородой, практически идеально слаженного физически, без перекосов в худобу или ожирение. Не раз Он слышал о том, что Творец не более чем отношение людей друг к другу, вообще отношение человека разумного к окружающему его миру. Возлюби ближнего своего. Да, Он был в курсе того, что возлюби ближнего своего, если, Он изучал эти корректировки, придуманные теми же, кто рассказывал миллиардам о существовании Творца в своих книгах. Возможно, вот это самое если с продолжением хода мысли, совсем не подходящей под тему всеобщей любви, о которой они так распинались, было дополнено ими от уже себя. А возможно, что о если миллиарды и не должны были знать, однако если, все-таки, просочилось в массы.

И тогда если только усиливало Его желание пообщаться с этим бородатым старцем, кажущимся таким могущественным, таким всезнающим, таким охуенным мужиком, и просто переломать Ему все, что только можно сломать в физическом теле, образ и подобие которого Творец перенес в свое создание.

-Этот гондон произвел на свет такое дерьмище, что и представить себе невозможно, - непреклонно настаивал Он в разговорах на тему религии, имея ввиду Творца, - Все криво, все недоделано, все через жопу. Разбил бы этому уроду ебало с удовольствием.

Тем не менее, Он слышал музыку внутри себя, позволяя ей звучать со всей ее полнотой.

И эта музыка производила с Ним нечто, что не поддавалось Им никакому объяснению. Музыка эта укрощала Его жар, подавляла в Нем всю Его ненависть на корню. Музыка эта играла всякий раз, когда от Него требовалось проявить сострадание или даже понимание. Он ненавидел Бытие даже за это, однако ненависть возвращалась к Нему уже после, вместе с осознанием Его сострадания и понимания.

Ни разу за свою жизнь Он не проявил актов насилия по отношению к кому-либо (за исключением, конечно, паразитов, вроде мух, комаров, тараканов, клопов, физическое неприятие к которым оказывалось сильнее Его, и их наличие так же добавляло претензий к Творцу с Его стороны). Больше того, в его жизни произошло несколько случаев, когда Его собранность и примитивная человечность вытащила кого-то из могилы. Даже не ответственность, но что-то более важное, что открывалось в нем в эти моменты, погребаемое впоследствии под новым слоем раздражения к Создателю.

Он вынужден был испытывать сострадание, Он вынужден был переживать. Не за свою собственную жизнь, естественно.

Свою собственную жизнь он бы давно оборвал своими руками.

Только вот духу не хватало. Да и незачем было торопиться. Он чувствовал свое состояние, разболтанное донельзя, расшатанное просто пиздец как, которое ничем хорошим для Его тела закончиться не могло. Он не стремился расстаться с физической жизнью, заключенной в ограниченную и крайне тесную оболочку, Он просто ждал этого момента.

-Твою энергию, да в мирное русло, - комментировали Его коллеги по работе, - В постели бы ты девок на части раздирал.

-И как ты еще не подсел на химию с твоим мировоззрением? недоумевали знакомые Ему люди, - Наркота и алкоголь самые верные средства на все хуй положить. А ты все близко к сердцу принимаешь, заводишься по всякой хуйне.

-Ничего, будет и на нашей улице праздник, - стиснув зубы, отвечал Он.

Конечно, у Него и впрямь были мысли подсесть если не на уколы, то на травку точно. Однако Он не касался сигарет в принципе, чтобы пихать себе в рот помимо табака еще что-то вдыхательное. Он бы предпочел надышаться дымом в какой-нибудь кальянной без этой процедуры засовывания мундштука в рот и затяжек. Лучше уж так, оказаться в центре кумара, чтобы поймать расслабляющие галлюцинации.

А по большому счету, в расслабленном состоянии Он мог наворотить или сказать такого, что наверняка бы стоило Ему, в том числе физического здоровья. Или же косых взглядов и смешков за спиной, а то и в лицо.

Нет, Его жар был только Его частью, принадлежал только Ему, и никому другому.

Кто знает, быть может в расслабленном состоянии Он представлял для кого-нибудь куда большую угрозу, чем мог ожидать сам в свете ненависти ко всему свету.

Так что лучше уж так, с вредом для себя, как Он привык делать всегда, выбирая из двух зол большее.

Кто-нибудь скажет, самопожертвование, альтруизм, более трудный путь.

Только кто сказал, что Его стезя трудный путь? Почему Он должен был, своего рода, отдуваться за всех?

И в том и состоял главный Его вопрос, Его главная претензия к Творцу ради чего?

Но в том все и дело, что Он знал, ради чего, и хотел услышать ответ из уст самого Творца.

Потому что все эти разговоры и рассуждения о том, что кто-то родился в нужное время в нужном месте, а кто-то появился на свет не там и не тогда, могли бы впечатлить Его только в Его, где-нибудь, пятилетнем возрасте, и однозначно только в этот период времени, когда Он много чего еще не понимал. Хотя чувство некоей неволи уже тогда давало о себе знать, поскольку в возрасте до десяти лет Он уже не раз страдал физически, получая от Бытия один урок за другим.

Нужно ли Ему это было еще тогда?

Ответ на этот вопрос пришел к Нему гораздо позднее, когда Он понял, что физическая плоть требует постоянного внимания, чему Он так и не научился. И не должен был учиться, будучи привязанный к телу, которое нахуй Ему не сдалось.

Все Его пребывание в этом мире свелось к сливу дня за днем в унитаз. Вчера не помер да и хуй с ним, завтра будет день опять да и в рот его ебать. Он ничего не требовал от этой жизни, запертый в ней все равно, что в душной камере, откуда так просто хуй дернешься.

Так называемые радости физического тела оставались для него так называемыми. О подлинной радости Он постепенно узнавал в собственных сновидениях, будто освобожденный, наконец, если не сам, то кем-то или чем-то со стороны. Но творец точно не имел к этому отношения.

Спиться, скуриться, снюхаться, деградировать до полностью невменяемого состояния, кончиться где-нибудь в дурке это пугало Его на самом деле. Никаких половых связей, никакого отдыха для тела это было Его нормальное полноценное состояние.

Лишь музыка, звучавшая по ночам во сне, и фрагментарно наяву вот что заставляло Его забыться.

А ведь от Него чего-то ожидали. Его пытались наделить какой-то ответственностью, к чему-то обязывали. Как в свое время это сделал Творец.

Только хуй бы с ними.

Он предчувствовал свое освобождение. Именно так Он называл то, что приближалось к Нему день за днем. И последнее перед этим событием время Он все больше проникался как волнением, так и постепенным упокоением, как будто все яснее Ему открывался некий портал, ведущий к Его подлинным предкам, о которых Он все яснее вспоминал, ведомый музыкой по ночам.

Как будто сам Творец имел к ним отношение, однажды покинувший свой род ради созидания чего-то величественного, и одновременно с тем губительного для тех, кто были ему семьей однажды. Он ведь знал (не мог не знать), что ради своего творения ему понадобится один из них. Потому что дух безмятежный, носящийся над водою, не может быть всего один. Творец должен был иметь хоть какое-то представление о том, кто может понадобиться ему при сотворении физического бытия. Как и о том, каким именно образом ему придеться создать того, кто сохранит в себе прекрасие и ужас тишины и пустоты.

Предполагал ли Он, что этот смертный придет к Нему с вопросами? С намерениями сделать с Ним что-то, что будет Ему не под силу? Грош Ему цена как Творцу, если нет.

И вот Его, наконец, выписали из больницы на руки матери и ее мужа, Его отчима, с которым Он был не в очень дружественных отношениях.

И в то же самое время Он неожиданно обнаружил других, как и Он сам старцев, идеально слаженных, без перекосов в худобу и ожирение, вставших над ним, до сего момента убедительно казавшимся бездыханным, истекающим из-за разбитого вдрызг лица кровью посреди темной пустоты. И будто по их негласной воле Он открыл глаза и встретился взглядом с каждым из них. И взгляды их были однородно хладнокровны и чисты, исключавшие любой намек на неестественность помыслов и чувств.

-Я думал, ты не выкарабкаешься, - признался Ему отчим, при первом же удобном случае своего с Ним уединения, - Боже, храни отечественную медицину, - без тени улыбки пошутил он, - Однако, знаешь что, ты уже не ты. Нет в твоих глазах прежней живой искры. Думаю, твоя мать тоже это видит и понимает. Ты лишь твое тело. Не думаю, что это правильно, даже не говоря о том, что вижу перед собой зомби в реальности впервые в жизни. Меду нами были не очень хорошие отношения, но я никогда не желал тебе смерти. Надо быть мудаком, чтобы позволить себе что-то подобное. В твоем же нынешнем состоянии я даже не знаю, как я должен себя вести. Но я уверен на все сто процентов, что тебя по факту больше нет. Твое сердце остановилось здесь, в этом доме, и даже с учетом быстро приехавшей скорой, тебя вряд ли можно было откачать. Так что с одной стороны твое возвращение к жизни - чудо, но с другой что-то непонятное. Мне похуй на какие-то там деньги по инвалидности, похуй на какие-то материальные плюсы для твоей матери, на какие-то пособия. Скажу откровенно: мне неприятно твое присутствие в этом доме. Хочешь сказать, что я тебя опасаюсь, да, что-то такое в этом роде. Сейчас ты для меня все равно, что покойник, в котором, тем не менее, теплится жизнь ты видишь, слышишь, наверняка понимаешь. Я не хочу прикасаться к тебе, не говоря уже о том, чтобы за тобой ухаживать. Пускай этим занимается твоя мать. Это ей ты нужен в первую очередь, я палец о палец не ударю. Извини, повторюсь, мне неприятно осознавать тот факт, что тебя вернули к жизни в то время, когда твоя жизнь оставила тебя на самом деле. Я не собираюсь поднимать на тебя руку, чтобы довести твою смерть до конца, как должно было быть на самом деле. Во-первых, из-за твоей матери, а во-вторых, я не мокрушник, но и как-то облегчать твою участь я отказываюсь.

Его отчим ни разу не был в больнице с намерением навестить Его после того, что с Ним произошло. Они почти не общались друг с другом на всем протяжении времени пребывания отчима в доме Его матери, часть которого принадлежала и Ему.

То, что Он сейчас услышал из уст отчима, означало неминуемые разногласия и конфликты между последним и Его матерью по поводу ее сына. Не просто конфликты, но самый настоящий срач. И виновником этого должен был стать Он.

-Идем домой, - только услышал Он, а вслед за тем Его тело оказалось в каком-то левитирующем состоянии, будто поднятое над поверхностью.

Через миг из Его тела заструился чистый мягкий свет, от которого невозможно было отвести взгляд.

В тот миг музыка, что звучала в Нем неустанно, будто усилилась, раскрываясь перед Ним навроде каких-то ворот, за которыми нельзя были что-либо воспринимать визуально, только на слух и при помощи внутренних чувств и эмоций.

Все, что Ему оставалось в реальном мире после этого, просто закрыть глаза и стараться не открывать их, наслаждаясь ментальной визуальностью мелодии, которую Он продолжал слышать даже когда к нему обращалась мать. Он наблюдал эту визуальность и с открытыми глазами, и образ матери оставался для Него словно по ту сторону Бытия, принявшего Его обратно благодаря тем, кто явился к Нему в темной пустоте с намерением забрать Его с собой.

Он, вдруг, вспомнил Слово. Свое Слово.

Слово, использованное им для созидания четких физических форм и размеров, заполнивших Вечное Небытие. Слово, сотворившее безмятежного духа, кружащего над водою, в котором Он сжал небытие до критической массы. Этим Словом владели все из Его рода, они так же могли созидать и созидали таких, которые требовались ради возникновения очередного Бытия. Слово было для каждого из Его рода всегда одним и тем же. Оно никогда не менялось, передаваясь из уст в уста, из поколения в поколение, от отца к сыну, от сына к внукам и правнукам. Даже если Слово было невзначай утеряно, как в случае с Ним, оказавшимся прикованным к ложу, что Он чувствовал под спиной, оно все равно возвращалось, ибо невозможно было утратить Слово навсегда.

Образ матери, призрачный и оттого казавшийся далеким, откуда-то из иного мира, был един для Него.

Тем не менее, Он чувствовал прикосновения материнских рук, бережно разглаживающих Его лицо растерзанное кулаками напавшего на Него смертного и безжизненное (лишенное живительной искры) после усилий врачей в физическом Бытие. Раскрытые ворота мелодии не спешили вновь захлопнуться, чтобы оставить Его только в одной ипостаси: либо творца, либо смертного тела.

Либо материнские ласки, либо сила Слова создавали этот эффект триединства одной и той же сущности.

Триединства потому, что Он слышал эту великолепную, ИДЕАЛЬНУЮ, мелодию. Мелодию воли, которой обладал Он сам, чувствуя тишину и пустоту Небытия всем своим естеством.

Это ничуть не являлось невозможностью, невозможности никогда не было в принципе, Он знал это.

-Быть, - удалось сорваться с Его разбитых рук неслышно.

-Быть, - незаметно для глаз матери сорвалось с Его обессилевших губ в тот же миг.

-Быть, - носилось над водою, вложенное в безмятежность кем-то со стороны.

-Быть, - ответствовала мать, успокоенная Его пробудившейся реакцией.

Он вспомнил даже больше чем просто Слово.

Он вспомнил все то, что наполняло его, что являлось смыслом его, его подлинным и единственным значением, связующим триединство в нечто огромное и нерушимое.

Как будто Он сам родился из надводной безмятежности, из подлинной Радости, что питается вечной Волей, но сама к ней не имеет никакого отношения, заставляя просто и только быть.

Как будто Он явился из Небытия так же благодаря стараниям Творца.

Но ведь Он и явился из Небытия подобным образом на самом деле.

Он не помнил этого наверняка.

Он просто знал.

Но Ему и не нужно было помнить об этом, дабы музыка продолжала звучать, рассказывая Ему о Воле, принудившей Его к созиданию ограниченных форм и размеров.

Стоило Ему лишь вспомнить свое Слово, стоило лишь вновь коснуться его, испытать всю глубину его звучания, в одно мгновенье поглотившую Его субстанцию, материю, вещество, приятно качавшее Его до этого момента, Радость в тот же миг охватила Его всего, все Его сознание. Словно в первый раз он испытал всю полноту Воли, внезапно окружившей Его, сделавшей Его каким-то счастливым, и потому Его безмятежность была лишена чего-либо еще, что Он мог бы испытать в принципе.

Стоило ему только лишь вспомнить свое Слово, стоило лишь Слову Его сорваться с губ, достичь материнского сознания, материнского сердца, стоило матери уловить его даже не на слух, но чем-то еще, что невозможно передать на словах, как Бытие вокруг Него как-то пришло в некое движение, слегка покачнулось и поплыло подобно расползающимся по воде кругам. И все это слишком напоминало если не сон, то мощную оптическую иллюзию, которой Он прежде не знал, о которой Он прежде даже не догадывался.

Вряд ли об этом догадывался тот, кто устроил Ему все это.

Нет, тот, который загнал Его в это прекрасное состояние, слишком ненавидел Его, чтобы позволить Ему так расслабиться, можно так сказать, выйти куда-то за привычные Ему пределы собственного самосознания.

Но в то же время Он понимал, что без него Он не смог бы вновь коснуться этой нескончаемой Радости.

Нет, Он поймет это не сейчас.

Сейчас Ему было все равно, что похуй. Похуй даже на то, что физическое Бытие, где Он лежал в домашней кровати без возможности повелевать собственной физической оболочкой (ну как собственной, скорее, временной физической оболочкой, слишком ограниченной в своих возможностях, практически лишенной их), расползалось в стороны, оставляя после себя прежние тишину и пустоту. Как будто Он и не начинал никакого созидания, которым навсегда разрушал это Великое Равновесие Небытия, возвращая все как было, в исходную точку. Того хотел тот, кто напомнил Ему о Воле, о Радости, о безмятежности. В конце концов, о том, что Ему под силу было сжать безмятежное и вольное Небытие в крайне ограниченном пространстве ради важного созидания, которое Он должен был рано или поздно начать, неудовлетворенный его отсутствием. Ведь Он существовал только ради лишь сотворения мира, в том заключался Его собственный смысл.

И на месте одного физического Бытия, участь которого наверняка была предрешена Им, обретшим над собой прежний контроль, неизбежно должно было стать другое Бытие

Он потратил шесть дней на свое созидание. И, наверное, по этой причине то, что получилось по Его воле, оказалось не таким уж и полновесным, как Он хотел бы. Но сколько времени Он должен был потратить на новое свое творение?

Мог ли Он надеяться на то, что никто не явится к Нему с намерением вцепиться Ему в горло?

Но ведь совершенство недостижимо.

Да, невозможности не бывает, однако и Его Слово не обладало той силой, которая приводила бы Его созидание к Абсолюту форм, размеров, условий, заданных Им.

Может быть, не стоило вновь обращаться к своему Слову?

Может быть, Он уже исполнил свое предназначение, сотворив однажды Бытие, участь которого была предрешена им с самого начала?

Может быть, Он и был особенным, действительно всемогущим где-то и в каких-то обстоятельствах, Слово которого обладало возможностями, как к созиданию, так и к разрушению.

Вопрос, правда, в том, что именно Его слово разрушало и созидало?

И, наверное, даже Он сам не до конца понимал возможностей своего Слова, вкладывая в него лишь часть их, вполне возможно, не особо существенную. Оттого Его творение получилось достаточно грубым, неотшлифованным до конца, таким, чтобы Он чувствовал всю грубость его и неотшлифованность.

Не до любви было в Его творении, не до Радости, о которой Ему мог рассказать лишь тот, кого укротили в критической точке, в максимально сжатых для Небытия размерах.

Чего стоила одна лишь грызня так называемых близких между собой людей, когда дело коснулось личного интереса каждого из них за коробку с кухней и тремя комнатами, заработанную ее владельцем своими руками, здоровьем, потраченным временем. И то была самая настоящая грызня, свидетелем которой Он был вынужден стать не по своей воле. Он был в курсе подробностей завещания, составленного стариком Его собственными пальцами, который диктовал Ему свою волю, требуя перенести ее на бумагу. Впечатление было такое, будто дед тронулся умом, и деменция овладела им целиком и полностью, несмотря на заключение психиатров, к которым старик обратился перед своими намерениями решить участь квартиры.

Так называемые родственники всего лишь ждали момента, когда дед отправится к праотцам, навещая его изредка, и общаясь со стариком, в основном, по телефону.

Однако в собственности пожилого (одинокого при живых родственниках) человека имелась не одна квартира, и участь прочей недвижимости он так же решил в том же самом завещании. Он же, записывая за стариком его решение (вполне продуманное и крайне твердое), понимал всю глубину того, что появлялось на бумаге строчка за строчкой. Это было вполне намеренное решение человека, пусть обремененного возрастом и физической усталостью, понимавшего отношение близких ему по крови (и не только) людей, где выражение а не пошел бы ты на хуй, старый пердун, хорош тебе небо коптить: трехкомнатная хата в элитном доме на кону, было вполне очевидным, пусть не выраженным словами, но практически витавшее в воздухе. По этой причине старик не спешил общаться с теми, кого должен был по праву называть своими родственниками. По этой причине у него были все основания опасаться за свою жизнь.

-За тряхомудье глотки грызут, не то, что из-за жилья, - комментировал Он прямым текстом, общаясь со стариком по этому поводу едва ли не каждый день, проводимый в той квартире, - Не бывает и не может быть никаких родственников. Только из пизды вылезли уже конкуренты с волчьим взглядом. Все мы одним миром мазаны. И всегда было так, просто в какие-то моменты времени это чувство притуплялось воспитанием и образованием с юных лет.

-А ты не такой, - не замедлил заметить дед, определенно делавший про себя выводы в общении с Ним с первого дня их знакомства.

-А у меня нет нихуя, чтобы быть приученным тусоваться красиво. По факту, у матери свой дом, у отца свой. А мне - что один, что другой обуза. Платить за них, отстегивать всякому пидорью за свет, за газ, за воду за свободу. Нахуй оно мне это надо: кормить шайку пидарасов оборзевших до состояния рожа, что жопа. Уж лучше так перекати полем.

-Свой дом всегда должен быть, - опровергал старик с улыбкой.

-Чтобы потом вот так трястись за свою шкуру и знать, что ждут твоего последнего вздоха?

Он мог бы сказать больше.

Потому что родня, проживавшая в соседнем доме, деланно интересующаяся здоровьем отца и деда, время от времени навещавшая его лично, не в состоянии была купить ему хотя бы пару кусков мыла, чтобы старик смог постираться. Или же вынести мусор, чем занимался совершенно посторонний человек, нанятый стариком по объявлению в качестве помощника-писаря. Нет, Он пока что еще не взял на себя функции домохозяйки, пока еще не занимался мытьем полов и протиранием квартиры от пыли. Но кое-какую мелочевку помимо своих прямых рабочих обязанностей уже выполнял. Сам, из-за сострадания к этому человеку, к которому у Него не должно быть ни грамма сочувствия.

На самом деле, старик оказался не таким уж и бедным и несчастным, ловко оперируя уязвленным самолюбием. Мол, кто-то что-то из так называемых родственников пизданул своим языком, обложив старика откровенными оскорблениями, на что тот обиделся, не желая видеть и слышать этих мудаков. Дед, якобы, допускал возможность с их стороны какого-нибудь отравления, при котором никто, учитывая его возраст и состояние здоровья, никто не будет даже пытаться проводить расследование. Заполучив же Его в свои руки, старик мог быть уверенным в своем нежелании общения с близко находящейся от него родней. Старик, конечно, не скрывал своего желания нанять сиделку, но его вполне устраивал помощник, которому можно было платить только за работу, оговоренную между ними в первый же рабочий день.

Идея оформить над стариком опекунство Его не прельщала, даже отпугивала потому, что Он очень хорошо понимал, что:

- Ему не стоило рассчитывать на стариковскую щедрость, и Он откровенно не претендовал если не на хату, то на угол в ней, учитывая тот факт, что от Него не требовалось вести в квартире хозяйство;

- в случае, если бы с дедом что-то случилось, приведшее к его смерти, Он был бы первым в списке тех, к кому возникнут логичные вопросы;

- заниматься подобной деятельностью было вообще не для Него, мол, пусть лучше нанимают домработницу.

Но для Него был показателен сам факт этих отношений между родными по крови людьми.

Нет, Он и раньше сталкивался с подобным скотством, с откровенной корыстью, с неприкрытым желанием отхватить самый большой кусок при первой удачной возможности вот таким подходом в ожидании смерти родного, самого близкого из всех возможных человека.

Как говорится квартирный вопрос всех портит, да?

Да нихуя подобного. Квартирный вопрос всего лишь одна из плюшек (а для тех, кто не понимает одна из сладостей) способная подхлестнуть заложенную Творцом в убогий смертный разум жажду наживы. Не просто наживы, но ЛЕГКОЙ наживы, ради которой убогий смертный разум может пойти на подмену искренних родственных чувств примитивным жопооблизыванием, чтобы оказаться у пирога первым и с самой большой ложкой. А чаще всего, даже жопу облизывать и не надо: достаточно просто на родных и близких хуй положить, чтобы потом появиться, как говориться, после драки кулаками помахать. И те, кто совсем уже убогие и просто по-животному хищники, идут до конца, не стыдясь своей откровенной наглости и бессовестности. Впрочем, какая, в пизде, совесть? Совесть это уже для совсем убогих, откровенно бессильных, тех, кого принято жрать первыми в устроенной Творцом борьбе за выживание. Совесть, в таком случае, вызывает не только ненависть, но даже презрение, как к какому-то прокаженному с отметкой ее где-нибудь на лбу, чтобы всякий желающий мог увидеть эту самую совесть воочию. Чтобы мог указать пальцем: вот он, избавьте меня от такого.

Старик, ты свое отжил, много ли тебе надо в твоем-то возрасте, при котором пора уже думать о вечном? Тарелка супа, стакан компота, диван и телевизор, под бубнежку которого можно без страха отойти в мир иной. Не ссы, дед, телевизор обязательно облегчит твои мучения в этот момент.

В детстве Он задавался вопросом о национальности Творца. Почему именно этим людям было позволено Творцом говорить о нем, доносить его волю всему человечеству, призывать следовать его учениям, призывать быть отформатированными его волей?

Все из-за того, что телевизор, который был для больного старика единственным источником связи с окружающим миром (за исключением сотового телефона), и под бубнежку которого можно без страха отойти в мир иной, только и делал, что нагнетал тоску и тягомотину, могущую заставить любого адекватного человека выть на луну волком, желать оставить этот глобальный пиздец как можно скорее и без оглядки. Ведь люди, распространявшие волю Творца, распространявшие его учение о любви к ближнему своему, и транслирующие откровенную унылую помойку с экрана телевизора одни и те же люди. Благословенные Творцом люди, о чем они так красочно, в подробностях, рассказывали в своих книгах о нем.

А меж тем, зловоние из телевизора проникало в людское сознание, культивируя ложь и откровенную ненависть ради все той же корысти.

И уже правнуки старика, у которого Он проводил почти каждый день часов по восемь часов рабочего времени с самого ранья, задавали ему вопрос о сроках его смерти.

И на самом деле вот такое поведение, включая со стороны юного поколения, Его практически не удивляло. Его даже не удивлял тот факт, что вот эти рассказы о любви Творца к своим созданиям, о любви к ближнему своему имели обратный эффект, и на самом деле, предназначались именно для этой цели воспитания в людях всей их практической убогости и животной примитивности.

То был Творец, стоявший на страже всего лишь одного народа, скитания которого были описаны в тех книгах, что призывали большинство следовать его учениям, следовать путем любви к ближнему своему, что твердили убогому человечеству о любви к нему Творца. То был Творец, стоявший на страже народа, представители которого усиленно культивировали ложь и жажду наживы с экранов телевизоров, разделяя людей между собой, по факту, обретая власть над всеми и каждым. Ведь для созидания получившегося физического Бытия Творец разрушил нечто более величественное, принудив Его и наблюдать, и принимать участие в этой, по сути своей, трагедии, загнав Его в откровенную Неволю.

Еще больше Его бесил тот факт, что старик, вроде бы умный человек, с высшим образованием, так легко внимал и проглатывал эту телевизионную ложь, задаваясь, при этом, вопросом а почему так происходило лично с ним? И как так получилось, что его родня так вела себя с ним?

-Забудьте прежние времена с прежними строгими правилами, - пожимал плечами Он, - Нет больше никаких правил. Да и не было, если честно, никогда. Корысть и жадность вот единственная движущая сила. Даже страх не всегда может ее сдержать. Сколько раз я слышал что-то вроде: господь посылает нам испытания, чтобы мы становились лучше. Вопрос только в том, чей именно Господь. Господин, то есть. Кругом, сука, одни господа, послать на хуй некого. Никогда господа не смогут разговаривать на одном языке. Потому что господа все как один под себя гребут. Господа не знают контроля. Поэтому и Творца никто не контролировал, оттого и дерьмо создал, по собственному образу и подобию.

-Трудно тебе в жизни, видимо, приходиться, - заметил старик.

-Не труднее, чем Вам с Вашими родственниками, - не стал сдерживаться Он.

-Это точно: родственники у меня еще те лисы, - улыбнулся старик, - Но на каждую гайку всегда найдется свой болт.

-Где-то я слышал однажды нечто подобное, - вспомнил Он с собственной улыбкой, - В более примитивной, но грубой и очень точной формулировке. Я думаю, пора уже при рождении резьбу в каждой манде и на каждой письке (а то и в каждой жопе) начинать нарезать. Чтобы с рождения люди знали, что им предстоит ожидать и делать всю свою дальнейшую жизнь. Ибо так хотел Господь. Его же пути неисповедимы, брякнул какую-нибудь хуйню и все ведутся.

-Я так понимаю, ты некрещеный? В церковь не ходишь?

-Крещеный, но церковь на хую вертел. Делать мне больше нехер, чем по столь злачным местам мотаться. Они же ведь, эти все попы с дьяками, никакого отношения к религии не имеют. Им же капусту надо шинковать. А, кроме того, там, вроде, чтобы стать попом, очко надо свое подставить.

-Такое мнение имеет место быть, - кивнул дед, - Я тоже об этом слышал.

-Пиздеж это все, о Творце. Об ЭТОМ Творце, - уточнил Он, - Это как в басне про две бочки одна была с вином, другая пустая. И та, которая пустая, пока катилась по мостовой, гремела звонче полной.

-Улавливаю, - поспешил признаться дед, - Может быть, ты и прав, может быть, и сами иудей нихуя не знают о том, что написали однажды. Может быть, действительно подлинный Создатель не имеет с ними ничего общего. Однако я все равно верю в божественность этого мира, каким бы он не был, с твоей точки зрения, не идеальным. И поэтому я вел себя и продолжаю себя вести как и положено мне по природе своей по-человечьи, то есть быть собой. Чтобы быть готовым, когда с меня спросят.

-Со всех будет спрос, - не оспаривал Он, - И с убогих смертных, и с их Творцов, сколько бы их не было на самом деле.

-Звучит так, будто ты упиваешься в ожидании этого момента.

-А я действительно этого жду: и спросить, и высказать, - откровенно заявил Он, чувствуя неприятный зуд внутри, вызванный самой этой темой, с которой Он не хотел соскакивать, - Ввалить крепких пиздов, вот прямо по полной программе, за каждый пережитый в этом мироздании свой день, припомнить каждый косяк.

-Тогда у тебя должна быть память как на жестком диске: без битых секторов, чтобы иметь доступ к каждому из них, - попытался пошутить старик.

-Пока что на память не жалуюсь, - хмыкнул Он с привычной для него осторожностью, - Были, конечно, и плюсы. Но минусы перевешивают.

-Небось, из-за денег, - предположил старик, - Сам же говоришь корысть в каждом человеке. Корысть и жажда наживы. Денег, я вижу, ты больших не зарабатываешь, а наверняка хотелось бы. Подожди, - поспешил остановить дед, - Прежде чем ты сейчас начнешь мне рассказывать о том, что тебя устраивает твой заработок, позволь мне кое-что тебе сказать. Мы с тобой работаем уже достаточно большой кусок времени, чтобы у меня могло сложиться о тебе вполне ясное впечатление. Тебя не устраивает то, сколько ты зарабатываешь, и выше своих возможностей тебе не прыгнуть. Отсюда весь твой негатив в отношении окружающего тебя мира, в отношении даже его создателя. Тебя не устраивает само понимание того факта, что тебе необходимо как-то двигаться в этой жизни. Мне такие люди знакомы. Дело не в их нежелании как-то развиваться, не в их лени. Больше того, ты не ленивый человек. Повторюсь, у тебя просто не хватает возможностей, каких-то особых знаний, возможно, из-за упущенного тобой времени, а возможно, что просто тебе не дано было их коснуться. Тебя не устраивает делать какие-то действия, которые для тебя в тягость, и одной из причин этой неудовлетворенности непредвиденные обстоятельства при совершении таких действий, к которым ты не готов. И чаще всего, эти обстоятельства касаются физической составляющей этого мира. Ты бы действительно хотел, чтобы кто-то выполнял за тебя эти действия. Именно так я воспринимаю твое недовольство всеми и вся. Я знаю, что тебе действительно тяжело сейчас, учитывая твой труд помимо работы у меня. Это несомненный стресс, который не идет тебе на пользу, который действительно может привести к тяжелым для тебя и твоих родителей последствиям. Поэтому давай договоримся следующим образом. У меня есть банковский счет, о котором никто не знает. На данный момент там находится крупная сумма денег. Доступ к ним есть лишь у меня. Я думаю, ты сможешь воспользоваться этим счетом, но только после моей смерти.

-Если это правда, то у меня появляется серьезный мотив, - моментально среагировал Он, на самом деле сомневаясь в признаниях старика.

А впрочем, почему такого не могло быть взаправду?

Занимаясь завещанием, Он понял, что у деда действительно были и деньги, и недвижимость, борьба за которые между потенциальными наследниками могла бы разразиться не на жизнь, а насмерть, если бы старик не хотел сделать все по-своему. Разумеется, что он прошел обследование у психиатра с намерением получить от того необходимую справку о дееспособности и психической вменяемости, чтобы никто потом не смог оспорить последнюю старческую волю.

Но все это не должно было бы касаться Его, которого старик намеревался включить в свои планы.

-Ты просто делай, что от тебя требуется, за что я тебе плачу, - рекомендовал старик в ответ на Его разумные опасения, - И помалкивай как можно чаще. Я верю тебе, я вижу, что ты вполне разумный человек, затюканный обстоятельствами. Тебе действительно надо не так уж и много, и в том заключается твое преимущество над немалым количеством людей. Ты не извращен, как ты сам говоришь, красивой тусовкой, не извращен деньгами, не в пример моей родне. Поэтому ты мне симпатичен с первого дня нашего сотрудничества. Так что положи болт на свой негатив, и слушай меня.

А спустя всего дней пять-шесть этого разговора Он и начал испытывать эти неприятные ощущения в собственной голове, о которых не мог не рассказать матери.

И первое время эти ощущения не влияли на Его физическое состояние.

Лишь мысли его были будто сами по себе, и Он мог лишь наблюдать их, практически не управляя ими.

Мысли эти касались этого мерзкого старца, по воле которого Он пребывал в удручавшем Его материальном мире, все меньше имевшем для него важность и реальность, но все больше обретавшем смысл Его самой главной мотивации встретиться с Творцом лицом к лицу без постороннего присутствия и ощутимых преград между ними.

Не нужны Ему были никакие деньги, предлагаемые стариком на полном серьезе. Наверняка это была какая-то афера, в конечном счете, могущая обернуться для Него крупными неприятностями с Уголовным Кодексом и нехуевым таким сроком тюремного заключения.

Он предупредил старика, что намерен на какое-то время переехать к матери, которая предложила Ему пожить у нее с отчимом, узнав о здоровье сына, и не скрывала своих переживаний по этому поводу.

Он не хотел бегать ни по каким больницам, Он не собирался подсаживаться на лекарства, чтобы избавиться от этих неприятных ощущений в голове, вызванных далеко не под воздействием окружающей среды и не от нескончаемого стресса, благодаря которому у Него уже имелись проблемы с сердцем и частенько дергались глаза или пальцы рук, и на какое-то время Ему следовало сменить обстановку.

Он хорошо понимал, что означали эти неприятные ощущения в голове.

Мысль о скорой смерти настойчиво лезла Ему в голову.

И с той же настойчивостью в голову Ему проникал образ бородатого, идеально слаженного старца, будто ожидавшего Его. Старец стоял недвижимой фигурой, глядя прямо перед собой, сфокусировав строгий взгляд в одной точке, прямо на Нем, который совершенно легко будто вскрыл некий защитный слой между мирозданиями физическим и иным, где Творец и не думал прятаться, находясь в самом эпицентре темной бесконечной пустоты. И под взглядом Творца музыка сама собой рождалась в Его сердце, и Он слышал ее с каждым мгновением все отчетливее.

Он не говорил матери о своих ощущениях, о своих мыслях, против Его воли лезущих в Его сознание.

Он лгал матери, рассказывая ей о том, что Ему действительно полегчало, и Ему бы хотелось вернуться на свою территорию.

Неприятные ощущения в голове, тем не менее, распространили свое воздействие на все Его тело, Он чувствовал их в каждом своем движении, в ходе которого возникал этот колющий эффект в руках, в ногах, в пальцах. Его тело не становилось слабее, но наливалось под воздействием этой колючести неприятным теплом, достаточно быстро переросшим в самый настоящий жар. Он чувствовал это тепло и раньше, усиливавшееся постепенно, приливающее к голове вместе с периодическими притоками крови. Но то было просто тепло, конечно, ненормальное, но терпимое, под воздействием которого Ему становилось даже как-то легче, как-то приятнее, хотя Он отдавал себе отчет в том, что так не должно было бы быть.

Колющий эффект разгонял приятное тепло по всему Его телу до неприятного жара, от которого Он мог чувствовать, что просто задыхается. Но именно этот жар будто начисто стирал границу между Ним и тем, кто будто ожидал Его скорого появления, кто своим пристальным взглядом в одну точку, обращенного прямо на Него, распалял стремление этой встречи.

Всего дня за два или за три до того момента, когда Его тело будто лопнуло изнутри, и нестерпимый жар будто достал до каждой клеточки Его тела, прорвав тонкую пленку, защищавшую Его изнутри от пагубного для Его тела воздействия при прямом контакте этой мощной и разрушительной силы, которая теперь коснулась Его нутра физически, Ему был телефонный звонок из банка.

Женский голос в трубке сообщал Ему о необходимости явиться в отделение банка по месту Его прописки для оформления карты, на которой хранилась вполне конкретная денежная сумма, действительно немаленькая, для Него вполне очень даже очень большая. Ему было сказано, что Он является владельцем этих денег, однако от Него требовалось оформить бумаги, чтобы все было как положено, без каких-либо вопросов. Дед действительно открыл на Него счет, оказав Ему посильную финансовую поддержку. И этот звонок оказался для Него неожиданным настолько, что прежний категоричный отказ от затеи старика дать Ему денег выглядел теперь просто смехотворным и осознание этой смехотворности на мгновенье (всего лишь на мгновенье) пролилось внутри Него приятной прохладой.

Он не мог не позвонить старику, помня дедовское условие, при котором мог воспользоваться предложенными им деньгами.

За один только день Он набрал один и тот же стариковский номер что-то около двух десятков раз, чтобы услышать безжалостное абонент не абонент.

Неужто старик все, спекся?

Его идея навестить деда по возвращении обратно на хату, которую Он снимал на протяжении последних нескольких лет, про себя иногда подумывая о ее выкупе, мелькнула в Его сознании всего на тысячную долю секунды и исчезла в черном Небытие столь же стремительно, что и ворвалась к Нему в голову.

И то была последняя Его мысль прямо перед тем как жар внутри Него устремился наружу, и сердце Его просто встало на одном месте, отказываясь исполнять свою функцию.

В тот момент Он находился в доме матери один, отделенный от матери всего восемью-десятью минутами ее поспешного шага к Нему, предчувствующей беду.

Что бы Он попросил у бога, если бы все можно было начать сначала?

конец

Глава 2: Трио Я-В-Ь

1.

Я видел сон.

Я видел и слышал, как открылось запертое в страницах священных книг нутро.

И в тот момент открылся мне страшный План, Генеральный План, от которого Бытие обрело всю свою зависимость. Не Истина оказалась во главе всего сущего, но четкие действия, прописанные по ту сторону символов в священных письменах.

Я видел солнце, проникающее везде и всюду как объединяющий все возможные и существующие параллельно друг другу мироздания, будто некое Всевидящее око, чей взор абсолютен и всеобъемлющ.

Я видел солнце как взор Единой Сущности, повелевающей всеми возможными и существующими в одном потоке времени девятью параллельными мирозданиями, не допускающей существования Ее представителей или, если угодно, посланцев, в чью задачу входит оглашение Ее воли для всех и каждого, на кого могла бы указать Она.

Я видел, слышал, чувствовал, как беспечна и независима Единая Сущность, избравшая облик светила. Я видел, слышал, чувствовал Ее отрешенность всем своим природным естеством, так, как должен был видеть, слышать, чувствовать, созданный Великой силой, той же, что определила мне место быть в рабской покорности перед источником страшного света.

О, свет того солнца был страшен. Страшен и жесток. Ибо не тепло разливало оно, от которого все внутри пребывает в сладкой порхающей невесомости, призывая жить и наслаждаться жизнью, и так и тянет испить его без чувства насыщения, но с каждым глотком становится все беззаботнее и красочнее во вкусах, цветах и запахах.

Не живительные для всего живого тепло и свет излучало солнце, но жестокий жар, самое настоящее пекло, все сжигающий огонь устремлялся от него во всех направлениях, проникал в каждое из девяти мирозданий с одной-единственной целью превратить в пепел и угли все вокруг. И устремлялся все сжигающий огонь во всех направлениях, и проникал внутри, и превращал все в пепел и угли, даже кажущийся вечным лед.

И невозможно было укрыться от все испепеляющего солнца, казалось, не знавшего иных своих свойств.

Все потому, что не посланцы, но приверженцы его, целиком и всецело с первого мгновения своего появления на свет повиновавшиеся ему, совсем слабые без его абсолютной губительной силы, будто порожденные им специально для этой цели, распространяли это жестокое пекло, источая его неиссякаемыми источниками. И они были повсюду, встречались мне постоянно, не стесняясь находиться среди бесчисленных орд безымянных существ, населяющих каждое из девяти мирозданий. И создания эти слишком походили на людей внешне, такие же прямоходящие на двух ногах. И даже посланцы Единой Сущности, по природе своей беспристрастной в своей жестокой страшной силе, не отличались от них, имея две ноги и руки, скрытые плотными непрозрачными одеяниями, чтобы невозможно было разглядеть их ту же страшную и принадлежащую к ужасу Единой Сущности суть.

Были посланцы подобны каким-то фанатикам.

Было стремление их к испепелению и выжиганию дотла мирозданий нерушимой догмой. Нерушимой настолько, что даже понимая всю свою фанатичность, граничащую с откровенным безумием, что доставляла она посланцам удовольствие.

Но не было в их деяниях ничего личного. Внешне, естественно.

А ненависть ко всем и каждому, отличному от них, легко читалась в холодных их глазах. Но не жгучим огнем или обжигающим холодом. Особое состояние выражало ее. То естественная тяга к жизни, насквозь пропитанная соленым привкусом во рту, но однозначно не крови, а чем-то более густым и плотным до твердости.

И оттого в речах посланцев Единой Сущности, которой все равно с самого начала своего существования, слышится холодная отстраненность, неестественная для орд человекоподобных существ, населяющих каждое из девяти мирозданий. Не слышали (или не хотели слышать) они бесчувственные голоса посланцев, распространяющих губительные жар и огонь по их же мирам, ставшие естественными условиями жизни в них, казалось бы, с самого начала времен. Вроде так и должно было быть, задуманное Создателем, вроде ДОЛЖНЫ БЫТЬ губительные жар и огонь, стремящиеся испепелять и сжигать дотла, и наверняка сжигающие и испепеляющие.

Но во сне своем я знал о посланцах самое важное: то были фантомы вполне реальных людей, пропечатанные в девяти мирозданиях, доступных для Единой беспристрастной Сущности. Будто спроецировали они сами себя, будто перенесли самих себя на страницы священных (разумеется, провозглашенных таковыми ими самими) книг, спрятавшись от реальных людей, но населив свои книги такими же фантомами, и наделили их некоторыми внешними особенностями вроде свиных пятаков на лицах, или рогов на головах, или же звериными копытами, сами, однако, оставаясь человеками от рождения. Но даже в реальном мире они называли себя посланцами.

Так убедительны были их писания в своих подробностях, что стали они реальностью для своих авторов.

А впрочем, любой образ должен иметь под собой нечто реальное. И оттого возникают вопросы относительно данных подробностей. И во сне я был уверен в том, что видел эту реальность, хоть и не мог вспомнить о ней так, как изложено было в священных писаниях.

Во сне был уверен я в том, что знал многое из секретов, тщательно оберегаемых посланцами от сторонних глаз и ушей. Во сне я был уверен в том, что мне был доступен смысл этих книг, и в том заключалась некая защита меня от Единой Сущности и от пекла и жара ее, что разливался благодаря ее посланцам по всем существующим девяти мирозданиям. Во сне я не принадлежал ни одному из них. Во сне я мог лишь наблюдать за ними.

И вот я наблюдал за посланцами как будто против своей воли, принужденный кем-то, даже чем-то, быть может, все той же Единой Сущностью, каким-то странным образом овладевшей мной, моим сознанием, всем моим естеством. Как было такое возможно? Я знал правильный ответ, и этот ответ был не менее страшен, чем тот огонь, излучаемый ею, и все сжигающий и испепеляющий все вокруг, благодаря ее посланцам. Все потому, что посланцы оказывались куда страшнее бездушной Единой Сущности, пользуясь ее могуществом в своих собственных интересах.

И что гораздо существеннее, священные писания их исполняли роль этаких порталов из вымышленных ими мирозданий в реальный мир, которому я принадлежал с самого своего рождения. И ради того, чтобы быть порталами и были написаны эти книги, ради того, чтобы фантомы имели возможность обрести физическую плоть, радо того, наконец, чтобы Единая Сущность, со всей своей жестокой беспристрастной мощью, проникла в физическую реальность.

Я слышал во сне вполне четкие намерения перенести Преисподнюю в мое Бытие. Я слышал о намерениях дать солнцу над моей головой ту же власть, котором обладало оно, оставаясь Единой Сущностью. Я слышал о намерениях наградить солнце над моей головой этим титулом, превратив его в самого Дьявола, которого придумали и которому же поклонялись его Творцы. Я слышал о намерениях превратить большую часть моего Бытия в выжженную сухую пустошь, где уголки с изобилием зелени и воды должны быть на вес золота, ради пребывания в которых люди будут готовы отдать свои жизни.

Во сне я видел Ад таким, каким знал его из книг. Я чувствовал его жар, я чувствовал невозможность своего пребывания в нем, чувствовал, как огонь Единой Сущности следил за мной, выжигая мои легкие. И когда я поднимал свои глаза ввысь, желая увидеть лицо Единой Сущности, слишком яркий блеск пронзал меня всего.

Я помню, что я рыдал, заливаясь слезами в страхе перед неизбежностью встретить Единую Сущность и ее куда более жутких посланцев в своем мироздании, и невозможность сделать что-либо, чтобы не дать этому событию свершиться.

Ведь только у них были все ключи, чтобы открыть образованные ими же самими порталы.

И с каждым днем мой страх оказаться под испепеляющим взором Единой Сущности, представленной его посланцами как Владыкой боли и прочих физических мук, только рос, уменьшая всего меня в размерах до состояния мелкой букашки, микроба, простейшего организма, лишенного вообще какого-либо намека на возможность мыслить.

И вот я проснулся и вдруг понял, что порталы давно открыты, и что я пребываю в этом состоянии перехода из реального Бытия в то, о чем рассказывали священные книги, писанные посланцами Единой Сущности. Понял я, что попал в эти порталы против своей воли не один десяток лет назад, когда юный был, когда многого еще не знал и не понимал, но уже где-то глубоко внутри про себя что-то чувствовал.

Поклонники Дьявола, сатанисты нет другого определения для посланников. И как же бесновалась толпа, приветствуя их появление и предложения дать желаемые ею блага и возможности. Поверила толпа их речам.

А взамен потребовали посланцы ее богатства.

-Мы здесь, чтобы все продать, - как-то услышал я признание одного из них.

И ведь действительно начали посланцы Единой Сущности Дьявола в облике солнца делать то, за чем пришли, облаченные, но не обремененные властью.

И как-то незаметно летнее солнце, под которое было легко и беззаботно, стало самым настоящим врагом моим. И последние несколько лет каждое лето становилось все более невыносимым. Вместо приветливого тепла жестокое бездушное пекло, выжигающее листву и траву, и даже в тени тяжко находиться.

Последние несколько лет я слышал из уст средств массовой информации о глобальном потеплении, о том, что это естественный процесс. И прежние холодные зимы и теплый летний период, что я помнил, должны были остаться в прошлом. Я понимал и знал о том, это не вполне естественный процесс, ускоренный людской деятельностью.

И там, где были богатые леса, чем издавна славилась моя Родина теперь, согласно снимкам со спутников, голые земли. Огромные квадраты выкорчеванных с корнями деревьев, благодаря действиям самых настоящих вредителей в человечьем обличье.

И все это совершено пришлыми на мою Родину так называемыми людьми, которым все равно на мой дом.

-Мы здесь, чтобы все продать, - заявили посланцы.

И ведь продали.

И не просто продали, но отдали на самое настоящее растерзание. Даже не на разграбление, но на самое настоящее изничтожение.

Продали тайно, под видом аренды на сотню лет.

А чтобы замести следы массивных вырубок, устраиваются пожары, о которых из года в год каждым летом вещают газеты, радио, телевизор, все, кто только может говорить. Целыми железнодорожными составами в семьдесят-восемьдесят, а то в сто вагонов, вывозится драгоценный лес. И именно лес и есть основная защита от пагубного ультрафиолета солнечного света. Именно лес поддерживает такую температуру, при которой солнце излучает тепло, а не печет и не стремится выжечь дотла.

Массированная вырубка происходила и до появления посланцев Единой Сущности в моей стороне. Но вырубка, а не изничтожение до голой земли так, чтобы с корнем. Ибо на месте старого должно быть что-то новое. И на месте поваленных деревьев должны расти новые, и никакой голой безжизненной земли, уготованной даже не под застройку, а просто, чтобы было напоминание о некогда наполненном жизнью крае.

И ведь действительно сажали вместо срубленного леса новый. Что-то я не знаю случаев о том, чтобы прежние руководители на моей Родине продавали или сдавали в аренду на сто лет целый край ради того, чтобы друзья и союзники моей страны, о которых мне рассказывали на протяжении последних нескольких лет, превращали его в безжизненную пустошь, при этом еще скрывая следы своей деятельности в дыму нескончаемых пожаров, выставляя виновниками их нерадивый люд и незатушенные окурки от сигарет.

Благодаря вот таким посланцам последние лет пять-десять лет я наблюдал и продолжаю наблюдать, как лето начинается едва ли не в марте. В апреле точно. А уже в мае плюс приближается к тридцати градусам. В мае уже духота, не имеющая ничего общего с теплом. В мае еще даже не успевает начаться купальный сезон, но вода успевает прогреться и так и манит окунуться.

В мае же начинается самый сезон для торговцев мороженым и прохладительных напитков. Да что там, прохладительные напитки. Обычная водопроводная вода, дополненная углекислотой, которую хлебают тоннами.

И даже дождь не доставляет той свежести, которой хватило бы для полноценной передышки. Даже дождь теплый, под которым нет желания стоять, расправив руки в удовольствии и подставив каплям лицо.

И единственное, что хоть как-то может облегчить пекло на улице ветер.

Ветер и сквозняк.

Это означает риск простыть. Особенно если одежда на теле сырая от пота.

Мое тело постоянно потеет в лето. И от духоты, начинающейся уже с восьми часов утра, и от физических нагрузок, к которым относится, в том числе, ходьба.

Моя работа включает в себя ходьбу. Ходить приходиться много, и под пекущим солнцем я нахожусь по нескольку часов в день. Оно не достает до меня в тени домов или деревьев, и они похожи на совсем микроскопические островки в целом бескрайнем океане жгучего ультрафиолета, и под воздействием ветра я могу ненадолго остановиться на одном месте, чтобы перевести дух.

Я не боюсь простыть. В летнее пекло меня просто тянет пот холодные кондиционеры, под сквозняки, под освежающий душ. Летом я принимаю душ по два-три раза за день. Это означает расходы на шампунь и гель для душа, на которые я вынужден тратиться чаще, чем, например, зимой. Хотя и последние зимы зимами не назвать (все по той же причине потепления).

Я ненавижу лето. Я вынужден его ненавидеть.

Поправка, я вынужден ненавидеть то, что зовется летом последние несколько лет, стремящееся просто испепелить, угнетающее и тело, и дух (и я сейчас говорю лишь о себе).

Больше того, я наблюдаю этот ужас каждый день в летний сезон, настраиваясь на него еще с начала с весны в надежде, что хотя бы в этот год будет не так жарко.

Надеясь, но про себя понимая, что лучше не будет.

Я бы хотел поверить в эти естественные природные процессы, именуемые глобальным потеплением или похолоданием, и с учетом осознания того факта, что законы природы изучены совсем каплю (а океан - и того меньше) и люди и сами нихуя не знают о том мире, в котором живут, а все эти мудреные книги так называемых экспертов в области физики, химии, биологии, чуть более чем полностью приукрашены домыслами, часть меня верит в то, что глобальные повышение или понижение температуры не зависит от вмешательства человека в естественный порядок вещей, существующий в моем Бытие.

Но вот я трачусь и на холодную воду в торговой точке, на то же мороженое, на то, чтобы потом не вонять в начале и в конце рабочего (да и не только), пропитанного ультрафиолетом дня и после душной ночи, на то, чтобы моя одежда не воняла потом и не содержала белые следы его спустя часы, на билет на общественный транспорт, который, кстати почти всегда надо ждать по несколько минут под палящим солнцем, либо на такси, которое довезет до конечной точки быстрее, но дороже. Я трачусь и понимаю, что зной и беспощадное солнце, по факту, звезда из разряда карликов, делает кого-то богаче в финансовом плане. А если кто-то извлекает из чего-то прибыль, думаю, этот кто-то постарается устроить все так, чтобы источник этой прибыли старался просуществовать как можно дольше.

И тогда мне на ум сами собой приходят технические устройства, только еще больше усиливающие этот жуткий ультрафиолетовый эффект, губительный для всего живого, даже для тех, кто прячется глубоко под землей или глубоко под водой.

Я видел тот сон, и проснувшись после него в холодном поту, я пришел к выводу, что то был не просто сон, но нечто похожее на то, как если бы я на какое-то время оказался вновь наяву.

Я видел этот сон, и проснувшись после него в холодном поту, я пришел к мысли, что у меня нет такой возможности, чтобы что-то сделать хотя бы для облегчения своих собственных неудобств, обрушивающихся на меня в летний период времени.

Жара и духота угнетали меня настолько, что я просыпался с утра уже в напрочь разбитом состоянии, и еще до начала рабочего времени мне уже было в лом что-либо делать, куда-либо идти.

Жара и духота были подобны какому-то котлу, в котором я вынужден был вариться в ожидании неизбежного для меня конца.

Мне необходимо было вырваться из душных каменных джунглей, полных серых однообразных высоток, машин, изрыгающих не менее душные и вонючие газы, которыми был пропитан горячий воздух вокруг.

Меня приглашали в деревню никакой деревни. Даже несмотря на тишину и свежий воздух. Нехуй там делать. Потому что в деревне нельзя ничем не заниматься. Деревня это физический труд, трата сил, которых и без того нет. Деревня это комары, мухи, оводы, пчелы и осы, и прочее насекомое говнище, которое я терпеть не мог с рождения, и для которого мое тело совсем беспомощный кусок мяса в очередную душную ночь.

И когда мне было предложено поехать на море, я раздумывал всего несколько секунд. Пусть из одной жары в другую, в тот момент мне казалось, что морское побережье позволит мне получить желаемый результат очищения от накопившейся во мне усталости.

Меня приглашали присоединиться к людям, с которыми я почти не общался хорошие приятели моих собственных приятелей. Меня легко заверили в том, что я не стану обузой в этой поездке, тем паче, что я платил за себя сам. Обладая нужной суммой, я в одиночку искал возможность поехать куда-нибудь на отдых.

Для меня это путешествие было первым в жизни. Я никогда не видел моря воочию прежде, не в этом Бытие.

Для подготовки себя влезть в шкуру туриста я посмотрел определенное количество видеороликов в Сети, для себя открыв самое настоящее свинство, учиняемое в отелях и на пляжах этими самыми туристами, о котором вряд ли расскажут в средствах массовой информации и уж точно не покажут по телевизору. А если расскажут и покажут, то наверняка это будут единичные случаи, дабы фасон не уронить, особенно с учетом пункта все включено, превращающего вроде бы нормальных людей в вечно голодных прямоходящих особей, приехавших на море, чтобы тупо пожрать. Хотя, если честно, я бы тоже попытался бы нажраться от пуза.

Никакой заграницы, все отечественное.

И все же, несмотря на мое откровенное желание поехать куда-нибудь за бугор, съебаться и больше никогда не возвращаться обратно, я получил немалое удовольствие там, где я был, отвлеченный от заебавшей меня рутины.

Больше того, вдали от привычных для меня серых, каменных джунглей со мной познакомилась женщина по имени Анна. Это было уже в последний день моего пребывания в этом приятном месте, и Анна оказалась не менее приятной и привлекательной внешне представительницей другого пола, которая сразу же запала мне в душу со всей своей теплотой и открытостью.

Но прежде я вновь видел сон, легко и быстро уснувший под расслабляющий все мое сознание и плоть кондиционер, расположенный в гостиничном номере.

Я вновь видел Единую Сущность, самого настоящего Дьявола, чье испепеляющее око беспристрастно наблюдало за всеми девятью мирозданиями Преисподней, и чей губительный для всего живого естества огонь распространяли посланцы, самовольно назвавшие себя таковыми, но благоговейно поклоняющиеся ему так, будто действительно были созданы по его воле. Я смотрел прямо в лицо ему, в лицо, недостижимое для взора никого другого, оказавшегося под его наблюдением. Я был другим, я не принадлежал той реальности, что была под визуальным контролем Единой Сущности. Я прекрасно знал о том, кого (или что) видел, я знал о возможностях силы, источник которой был прямо перед моими глазами, прямо передо мной. И эта сила ничуть не касалась меня, как будто существовала некая прозрачная преграда, разделявшая нас друг от друга именно с этой целью.

И там, где-то в самой глубине, в самом эпицентре светила, которому на самом деле было все равно, я мог разглядеть настоящее лицо, полное черной бездны, холодное от невозможности божественного света озарить его, образованное по воле его же посланцев. Оно существовало и отсутствовало одновременно, отчего солнце оставалось бездушной звездой и вместе с тем разумной сущностью.

Я мог коснуться его собственными руками, и я чувствовал его страшную безграничную силу всем своим естеством, всем своим сознанием.

И мои прикосновения заменяли мою речь, с которой я обращался к нему.

И солнце отвечало мне, позволяя мне чувствовать его испепеляющую жестокую силу, от которой не было спасения, но которая была совершенно безвредна для моего тела. Проснувшись, я подумал о том, что я был уверен в своей принадлежности этой устрашающей силе, что я сам обладал ей, либо я был причастен к появлению Единой Сущности в принципе. Не было никакого страха, не было даже намеков на возможность моего небытия в момент этих прикосновений к светилу.

Зато я видел, благодаря им, каждый уголок всех девяти мирозданий, доступных для Единой Сущности.

Несколько раз я пересматривал полноценный анимационный фильм по мотивам компьютерной игры, основанной на части Божественной комедии Данте Альгиери. По сюжету ее главный герой по имени Данте спустился в Ад в поисках своей возлюбленной Беатриче, чья душа после ее насильственной смерти была похищена Дьяволом в качестве награды за измену Данте с безымянной женщиной и нарушением его клятвы верности возлюбленной невесте. В процессе своих поисков Данте посещал каждый из девяти кругов Ада, воспроизведенных аниматорами (постаравшимися перенести компьютерную игровую графику в рисованный мультяшный вид) достаточно впечатляюще. Я, конечно, не был хорошо знаком с оригинальной Божественной комедией, и уж точно не играл в вышеуказанную игру, достаточно мрачную в плане атмосферы и обилия расчлененки (хотя посмотрел ее полное прохождение все в том же Интернете), но тем не менее я остался доволен увиденной картинкой настолько, что сохранил мультфильм на жестком диске.

И вот те образы, что я видел в своем сне, были совсем не теми, какими получились у создателей данного мультфильма. Однако, проснувшись, я не мог сохранить их в своей памяти, и мультяшный Ад сам собой занял их место, будто стараясь оградить мое сознание от подлинности ужасов Преисподней, что открылись мне во сне. Я не помнил их поутру, открыв глаза в реальном мире, однако я чувствовал нешуточный страх, даже ужас, на мгновение сохранившийся в моем сознании в момент пробуждения. Этот ужас охватил меня в конце сна, с которым я взирал общий план всех девяти мирозданий Ада, представившихся мне одновременно во всей своей красе, благодаря Единой сущности.

Я знаю о том, что структура Ада, согласно описаниям в специфической литературе, представляет собой девять кругов, расположенных один под другим в виде конуса, вершина которого олицетворяет самое малое количество грешных душ, и чем ближе к основанию, тем это количество лишь растет.

Я видел этот конус, состоящий из кругов-мирозданий, насыщенных ужасами, творящимися на каждом из них. Я видел, насколько изощренными могут быть физические истязания, придуманные самым отмороженным людским разумом, место которому однозначно должно быть навсегда изолировано от общества. Я видел физические истязания так отчетливо, как будто сам проходил через них, освещенные светом Единой Сущности. И в тот момент мне более чем казалось, что я проходил через них на самом деле.

А ведь так и было, но я мог лишь вспомнить этот ужасный ультрафиолет, излучаемый бездушным солнцем, затмевающий все остальное, просто меркнущее в сравнении с прочими муками.

Казалось, что так и было на самом деле, и проснувшись после этого сна я будто вспомнил что-то из прошлой жизни, память о которой стерлась при появлении меня в теле в том Бытие, которое окружало меня в этот раз. И лишь эти сны, представляющие мне Ад, оставались той единственной возможностью напомнить мне о прошлом.

Я мог и без проблем переживал эту страшную силу Единой Сущности в своем прежнем состоянии, в своей прежней форме, совершенно отличной от моего теперешнего физического тела, и оттого я злился и ненавидел летнее солнце, вынужденный терпеть свою неполноценную и непригодную для зноя и пекла плоть.

И вот день спустя в моей жизни появилась Анна в красном в белый горошек платьице, из-под которого, как в песне, в солнечных теплых лучах сверкали стройные грациозные ножки, и каждый шаг ее заставлял меня умиляться и восхищаться женской статью.

Оставим подробности этого знакомства.

Оставим подробности ее внешних данных, пусть каждый найдет в Анне свой идеал.

Все, что было со мной прежде, включая слишком жуткие сновидения об Аде и Единой Сущности, мгновенно отошло на второй план, стерлось из памяти, оставляя лишь что-то светлое и обнадеживающее, что могло со мной вообще произойти в этой жизни.

В один миг я утратил контроль над собой, утратил волю. В один миг я стал какой-то бесформенной стряпней, каким-то тютей, самым настоящим беспомощным тюфяком.

Но, бляха муха, мне это понравилось. Все во мне пребывало в состоянии эйфории, когда Аня смотрела на меня добрым взглядом, когда говорила со мной, и в каждом слове ее, обращенном ко мне, был интерес, разбуженный в ней моей персоной. На открытом лице Ани не было ни капли смущения или неуверенности, когда она прикасалась ко мне или чувствовала мои собственные прикосновения. А мне было в удовольствие держать ее за руки, касаться ее ухоженных волос, просто видеть ее рядом с собой.

И, разумеется, это Аня наградила меня той силой, которой сама обладала.

Сила эта проявилась практически сразу с того момента как моя с Аней дорожки пересеклись друг с другом.

Силой этой являлось некое напыление по всему моему телу, которое нельзя было различить визуально даже мне. Его можно было только чувствовать, наблюдать каким-то внутренним зрением, определить его легкое золотистое сияние. Напыление выполняло функцию этакой пленки, надежно предохраняющей мое тело от ультрафиолета, источаемого тяжелым летним солнцем. Напыление не пропускало обжигающее пекло, сохраняя лишь солнечный свет, который приятно ласкал мою кожу, как и должно было быть с самого первого дня моего появления в этом мире, как было в моих детских воспоминаниях теплых солнечных дней, совершенно беззаботных, насыщенных сочными красками.

Каким-то внутренним зрением я не видел ничего подобного на телах других людей. За исключением, как я уже сказал, самой Ани.

Но каким-то образом я знал, что до нашей встречи у нее так же не было никакого подобного напыления на теле. Я знал, что я хотел думать так, но тем не менее. Я намеренно не говорил с ней об этом, да и вряд ли бы вообще додумался заговорить с Аней о нашей общей с ней силе.

Она не была таким же как и я гостем, прибывшем в этот город в качестве отдыхающего. Аня родилась здесь и прожила свою жизнь до нашего знакомства здесь, ни разу не задумавшись о том, чтобы куда-нибудь переехать с намерениями улучшить свое положение. Ей нравилось оставаться на своем месте, ее все устраивало, она была открытой и естественной. В долю мгновенья она увидела во мне родственную душу и даже больше, раз я приглянулся ей как мужчина.

Для Ани я был нечто большее, чем простой романчик с плотскими удовольствиями на пару дней. Она хотела длительных и откровенных серьезных отношений.

Аня не хотела меня отпускать обратно в ту жизнь, из которой я вырвался на короткое время, желая спрятаться от холодного солнца и его самопровозглашенных посланцев, по вине которых мое тело страдало каждое лето, начиная с весны и до первых зимних холодов последние несколько лет. И еще я опасался, что отъезд и возвращение меня обратно приведет к утрате мной этой силы и незримой визуально пленке на моем теле.

Однако у меня оставались некоторые хвосты, которые я не мог не подчистить за собой, несмотря на то, что я не был чем-то привязан к своей прежней жизни. Мне необходим был всего месяц, чтобы покончить с ней, если я хотел быть с Аней и впредь.

А я хотел этого.

Будто в какой-то момент встретил ту, которая была предназначена мне Судьбой.

Разумеется, мы обменялись номерами телефонов. И она несколько раз позвонила мне, пока я возвращался домой, чтобы быть в курсе, что со мной все в порядке. Вся дорога на машине заняла часов восемь, не больше, и, по-моему, к месту отдыха мы доехали гораздо быстрее.

По возвращении я не мог спокойно уснуть в первую ночь. Я сам позвонил Ане, чтобы пообщаться перед сном грядущим и успокоиться.

Она приехала ко мне спустя всего три дня. Вечером, практически без предупреждения. На протяжении их мы созванивались через каждый, не знаю, час, два. Мой телефон практически не отдыхал: то я звонил, чтобы узнать как Аня без меня, то она интересовалась как моими делами, так и моим здоровьем.

И когда Аня внезапно предстала передо мной на пороге моего съемного жилища, я на мгновенье растерялся. Нет, я предполагал, что она может оказаться здесь, жаждавшая быть со мной, отказавшаяся, однако поехать со мной, чтобы потом, по ее требованию, вернуться домой к ней, но сам про себя желая этого ее приезда. Да, про себя я даже больше чем просто хотел, чтобы Аня оказалась здесь.

Так что моя растерянность оказалась практически мимолетной, молниеносной, вспыхнув и тут же погаснув навсегда.

-Я не могла не приехать, - коротко объяснила Аня, переступив порог моей временной хаты.

Мы обнялись так, будто не виделись лет десять, а то и больше.

Аня приехала, практически неподготовленная к длительному пребыванию у меня, но желавшая оставаться со мной до конца месяца, чтобы потом я переехал к ней. И все эти дни, что мы оставались вдвоем, за окном стояла жара под тридцатку, но мы совсем не чувствовали ее, защищенные удивительной силой на наших телах.

Мне было просто похуй на все, что происходило в этот период времени вокруг меня. Вокруг нас, занятых самими собой.

Сбылась некая моя мечта, едва Аня вошла в мой дом, но намеревавшаяся перетащить меня на ее территорию. Да, у нее был свой дом, построенный при поддержке ее же родителей. Я должен был понимать, что не мог быть там хозяином, оставаясь всего лишь гостем, которого так хотели видеть в стенах того дома. Я это понимал. Но так же я понимал и тот факт, что должен был быть рядом с Аней, чувствуя ее собственную непереносимость пекущего в это лето солнца, что и свою, защитой от которого мы обладали, оставаясь вдвоем и испытывая взаимную симпатию и страсть.

Оставаясь вдвоем, рядом друг с другом, верные своим чувствам, мы могли перенести этот жуткий ультрафиолет, по сравнению с которым все прочие невзгоды и мучения казались просто какой-то мизерной вероятностью.

Тем более, что Аня в первый же день своего приезда ко мне взяла надо мной самое настоящее шефство. Как будто мы уже были официальными (ну или еще нет, но гражданскими) мужем и женой, и каждый из нас четко знал свои обязанности.

Я знал, что Аня занималась организацией доставки продуктов питания по школам, детским садам и больницам целого района. Она была ответственной, и получала пиздюлей первее всех своих замов и прочих подчиненных ей сотрудников. Она рассказывала мне о серьезных должностях своих родителей в областной администрации, у которых имелись и деньги, и связи, но к которым Аня обращалась очень и очень редко. И приобретение дома было, как раз, одним из таких случаев, и то, поддержку родителей деньгами Аня восприняла вынужденно, с неохотой, но понимавшая всю бессмысленность лезть в долги.

Так что в еде проблем для меня не возникло, было бы на что и из чего приготовить. Деньги имелись у нас обоих, и в этом вопросе мне волноваться было не чем.

-Может быть, здесь останемся? тем не менее, предлагал я, наблюдая за тем, как все больше наши отношения перерастали в гражданский брак.

-Нечего тебе здесь делать, - категорично отвергала Аня, - Ни тебе, ни мне. Поверь, я знаю как будет лучше для нас обоих.

Она уже определила мне место работы в ее краях. И надо отметить, что то, что мне предлагалось, было куда легче моих каждодневных пеших походов, особенно под палящим с самого утра солнцем. Аня предлагала мне поменьше физического труда, но куда больше ответственности (с соответствующей зарплатой), не сомневаясь в моих силах справляться с предлагаемыми работой задачами.

Я не хотел и не должен был спорить с ней. В конце концов, мне было нужно оставаться с Аней рядом, с той, к которой у меня были откровенные чувства. Где-то на интуитивном уровне я понимал, что Аня была моим единственным шансом получить от этой жизни максимум положительных эмоций и предложений, одним из которых была защита от ультрафиолета, становящегося с каждым годом сильнее. И еще сама Аня, стремление владеть и обладать которой было не менее сильным в сравнении со смертоносным солнечным излучением. Все внутри меня находилось в каком-то возвышенном состоянии, когда я видел ее, осязал, слышал ее голос, обращенный ко мне. И со стороны это ликование могло показаться какой-то невероятной одержимостью, вспыхнувшей во мне совершенно внезапно.

И вот мы, наконец, оставили опостылевший мне город, чтобы переехать в другое место.

Мы покидали город на ее машине, на которой Аня приехала ко мне, и на которой до этого предлагала отвезти меня домой, однако я хотел вернуться с теми же людьми, с какими приехал на отдых.

И сейчас Аня была, наконец, довольна, когда я сел в кресло пассажира ее машины.

-Забудь о том, что было в твоей жизни прежде, Зайка, - в очередной раз повторила она, - Я желаю тебе только добра.

Она легонько ткнула меня пальцем в нос, после чего завела двигатель, и мы тронулись в путь. Мне нравилось, когда Аня обращалась ко мне словом Зайка, сам не знаю почему.

С собой я взял пару больших полиэтиленовых пакетов, набитых одеждой и постельным бельем, и свой ПК с монитором. Все остальное Аня просто выбросила в мусорку, сказав, мол, тебе это нахуй не надо, и у нее в доме все есть. Она вообще была достаточно деловой и решительной женщиной, всегда знавшей, что ей было нужно в данный момент времени.

Можно так сказать, она вцепилась в меня мертвой хваткой, сраженная стрелой Купидона, и страстное ее сердце одержало над Аней верх, придав ей еще больше решительности. Было ли мне это нужно? Я думал, что да, если я вообще мог думать, больше повинуясь всему чему угодно, но менее всего здравому смыслу. Потому что на новом месте я знал лишь Аню, и мог надеяться лишь на нее. В том числе, на ее силу, связавшую нас обоих, без которой нам обоим было чертовски тяжело.

Она включила музыку, от которой я просто задремал, чего раньше со мной не было.

В какой-то момент Аня чертыхнулась, а потом резко нажала на тормоза.

И через мгновенье машина содрогнулась от сильнейшего удара, после которого я вырубился, так и не успев понять, что произошло.

Как выяснилось впоследствии, пожилой водитель впереди едущего автомобиля потерял управление и въехал на скорости в отбойник. Машину отбросило на встречную полосу, где она столкнулась с другой легковушкой. И уже та легковушка въехала в нас. Это, блядь, дорога, и даже бдительность и реакция не всегда срабатывают вовремя.

В этом происшествии мне повезло чуть больше, поскольку удар пришелся на сторону Ани, и я отделался сломанной рукой и несколькими ушибами.

Что касается Ани, для нее эта авария обернулась инвалидной коляской.

Я прекрасно понимал все, что она чувствовала, осознавая свою беспомощность, в один миг перевернувшую всю ее жизнь.

-Видишь, какой я стала, зай? попыталась улыбнуться Аня, пока что пребывая на больничной койке.

-Все будет хорошо, - без раздумий, и самое главное, без фальши утешал и подбадривал я, - Не переживай: нас двое, мы справимся.

В этот момент я чувствовал внутри некоторое отступление, некоторую неприязнь к самой возможности говорить с Аней сейчас, когда она пребывала какой-то совсем никакой. Однако это было всего лишь НЕКОТОРОЕ отступление, нечто похожее на невольное пробуждение в момент захватывающего все сознание сна, насыщенного яркими событиями, из которого сознание пытается выбраться хотя бы на миг, теряя связь с реальным Бытием. Как будто срабатывает инстинкт самосохранения, требующий проверки на жизнеспособность физического тела в определенный момент времени. И убедившись, что привычное Бытие все еще существует, мозг вновь погружает сознание в сон.

Тогда же я познакомился с родителями Ани Виктором Петровичем и Ольгой Павловной, примчавшихся в травматологию, едва информация о случившемся с Аней дошла до их ушей.

Как я уже упомянул, они оба занимали места в областной администрации, и обладали и связями, и деньгами. Поэтому они не скупились на копейку, чтобы предоставить Ане качественный уход со стороны персонала больницы.

-Я знаю о тебе, - заявил Виктор Петрович, обратившись ко мне, - Анна не замедлила рассказать мне и матери о том, что встретила мужчину, который ей по душе. Она сказала, что намерена выстроить с тобой глубокие отношения.

-Я готов к ним, - кивнул я головой, понимая, куда он клонит.

В одно мгновенье я распознал в этом человеке одного из посланцев Единой Сущности, о которой не забывал, вырвавшись из последних сновидений об Аде в реальный мир. Я чувствовал излучаемый Виктором Петровичем ультрафиолет, который мог обжигать и обжигал, и только еще существующая по всему моему телу защита оберегала меня от его разрушительной силы.

Больше того, после аварии я чувствовал усиление своей защиты, ставшей куда более плотной, куда более прочной.

-Анна поехала к тебе по своей воле, - заметил Виктор Петрович, - Ей давно пора завести свою собственную семью. Раз ты готов к отношениям после того, что с ней случилось (и с тобой тоже), значит ты берешь на себя ответственность. Я готов вам помогать, но ты должен знать о том, что в таком случае ты не имеешь права включать обратку: я просто тебя из-под земли достану. Будешь хорошим мальчиком получишь профит. Дружи со мной, парень.

Я не боялся его, я понял, что не боюсь его. Я не боялся его благодаря тому, что чувствовал себя огражденным от могущего причинить серьезные физические увечья его ультрафиолета.

Но, кажется, Виктор Петрович понял то же самое.

-Я готов взять на себя ответственность, - повторил я, - Я хочу быть рядом с Аней.

-Хорошо, - кивнул он, восприняв мою настойчивость со всей серьезностью.

Жена его Ольга Павловна оказалась слегка мягче, хотя женщина так же излучала жгучий ультрафиолет, и так же понимала, что я обладал защитой от его губительного воздействия. Как и ее муж, она занималась вопросами оформления земель в частную собственность. Другими словами, гробила естественную среду обитания в пользу застройщиков, превращая живые зеленые уголки в бездушные каменные коробки для всех желающих, кто готов был платить.

Внешне Аня сохранила некоторые черты лица своей матери, например разрез и цвет глаз.

Только, в отличие, от нее в глазах Ани не было ничего холодного и колючего, способного вызвать неприятие в собеседнике. И даже приятные голос и адекватное поведение Ольги Павловны, казалось, не могли скрыть эти неприятные ощущения, вызванные ее взглядом.

- Что теперь будешь делать? уточняла Ольга Павловна у меня.

-Я уже сказал Виктору Петровичу, что намерен остаться с Аней, - пожал я плечами, - Это называется нормальными человеческими отношениями, при которых один человек оказывается в беде. И нет никакой жалости, - опередил я ее, - Обязанность.

-Лишь бы твои слова не оказались просто словами, - хмыкнула Ольга Павловна.

-И не стремлением пристроиться поудобнее, - сдержалась она, но смысл несказанных слов мне был более чем понятен.

-Мы, конечно, наймем кого-нибудь, чтобы хотя бы есть готовили. На первое время, до того, наскребем денег, чтобы поставить дочь на ноги, - пустилась Ольга Павловна в объяснения, - А что ты умеешь делать?

-Всего понемногу, - без раздумий и паузы ответил я, готовый делать все, что мне могли предложить, даже грохнуть кого-нибудь.

-Давай договоримся таким образом: первое время ты будешь заниматься моей дочерью, чтобы она не чувствовала себя зажатой, чтобы она знала, что у нее есть ты. Во всех смыслах. Я хочу посмотреть на твои человеческие отношения, без жалости, - заметила Ольга Павловна, - Я не хочу, чтобы у моей дочери в глазах была печаль, когда она будет говорить о тебе. Если все сложится, тогда поговорим об удобном месте для тебя.

И вот, наконец, я оказался у Ани дома. Не сразу, конечно, не как планировалось, но вот этот момент настал.

И мне сразу понравилось это место, самый настоящий уголок, даже не уютное гнездышко. Именно, что уголок, достаточно укромный в целом мире, казалось, спрятавшийся на насквозь просматриваемом солнцем теле Земли. Спрятавшийся и затаившийся в период мощного и все сжигающего излучения.

Оказавшись в этом месте, с отличной вентиляцией, с чистым свежим воздухом (не хватало еще лоз винограда на стенах и криков фазанов, как в доме Верещагина из Белого солнца в пустыне), моментально пленившего меня всего, отчего я сразу понял, что уходить отсюда себе дороже, я странным образом мог наблюдать Единую Сущность вместо солнечного диска на ясном безоблачном небе. Именно единую Сущность, поскольку внутри дома я всем своим нутром чувствовал Преисподнюю за пределами его стен, невероятно жгучую, пронизанную нестерпимым пеклом во всех девяти ее мирозданиях. Казалось, что я, наконец, завершил свой длительный переход в этом портале, о котором говорилось выше, приведшем меня в Ад, мучительный жар которого оказывался самой страшной его частью, чем любые предлагаемые им пытки. И даже защита моего тела, ставшая только сильнее после аварии, вряд ли смогла бы и дальше оберегать меня от силы Единой Сущности, лицо Виктора Петровича в которой я видел сквозь стены дома и на недостижимом между нами расстоянии.

С точки зрения технической продвинутости, в доме имелось все для обеспечения минимума физического труда. Аня держала в доме все от пылесоса до микроволновой печи, активирующихся через Алису, чтобы как можно меньше расходовать физических сил на самообслуживание. И как будто она знала, что рано или поздно, но однажды придет такой день, когда Алиса будет ей крайне необходима. А если и не знала, то могла предполагать.

-Охрененно, ничего не могу сказать, - выразил я свою оценку того, что обнаружил в доме, - Дом мечты: все под рукой и ничего лишнего. Даже кондиционер есть.

-Я же говорила, что тебе понравится, - довольно улыбнулась Аня.

Родители приобрели для нее автоматизированную коляску, чтобы дочери не приходилось крутить колеса вручную, и этот факт являлся еще одним плюсом для меня.

-Это дом не для одного человека, но для нас двоих, - прокомментировала она, провожая меня за собой на кухню, пол в которой был выложен из кафельной плитки с цветным узором, - Не поверишь, но мне так охота что-нибудь схомячить.

Аня вела себя вполне естественно, так, будто с ней ничего не случилось.

Но про себя я понимал, как ей было тяжело, в первую, очередь с пониманием того, что все было иначе. Лишь я дополнил ее круг общения, который обязательно сократится в связи с ее физической неполноценностью.

А что я сам?

Конечно же я надеялся на самые плюшки, которые должен был, естественно, заслужить. В первую очередь, Аня, которая хоть и была теперь физическим инвалидом, все же не утратила своего природного очарования, захватившего меня всего. У нее были нежные руки, и нежность их никуда не делась. У нее оставался добрый взгляд, у нее оставалась добрая улыбка, у нее оставалось доброе по отношению ко мне сердце. И ничего из этого не заслуживало моего свинства. Я мог брать Аню на руки, чтобы, допустим, перенести ее на кровать или в туалет. Я мог, в какой-то степени, даже быть удовлетворенным в подобном ключе таким положением ее дел, ее беспомощностью, которую так хотелось облегчить.

Аня отметила мягкую хватку моих рук, легкость и нежность моих прикосновений. И все это никуда не делось и сейчас.

-Я куплю тебе системник, мой Зайка, - предложила Аня, когда я сел за стол, как и она, чувствуя легкий голод, - Я знаю о том, как сильно ты дорожишь своей коллекцией.

Это было правдой, и я не возражал против ее предложения. Мой ПК необратимо пострадал в аварии, и я утратил доступ к его жесткому диску, на котором хранилась та самая коллекция любимой мною музыки и любимых с детства книг. Однако при мне еще оставались флешки (и еще съемный накопитель, он же съемный жесткий диск объемом в один терабайт памяти), на которые я заблаговременно перенес содержимое жесткого диска моего ПК в двух экземплярах. Ане понравилась немалая часть моей музыки, а я и не запрещал ей пользоваться своим компьютером, хотя у нее имелся и собственный айфон.

-Я хочу, чтобы у тебя было все, что тебе нужно, Зая, - заявила она.

-Да мне нужно не так уж и много, - улыбнулся я и взял Аню за протянутую ко мне руку, - На роскошь не претендую, сама знаешь.

-Знаю, - кивнула она, - А все это - далеко не роскошь. По большому счету необходимость в мире, который предлагает технологии.

-Твои родители сказали, что хотят нанять человека в качестве прислуги.

-Да пусть нанимают, - хмыкнула Аня, - Пусть смотрит за домом, пусть командует техникой. Нам с тобой больше времени достанется. Только не говори, что тебе хочется кофе в постель мне подать. Давай оставим эту чушь.

-Ты не хочешь кофе в постель?

-Было бы классно, и мне еще никто не предлагал такое. И ты тоже.

-Исправлюсь, - только сказал я, чувствуя себя пристыженным, но вместе с тем подбодренным на этот подвиг.

Нет, можно так сказать, мало что изменилось в наших отношениях.

Я бы сказал, что они принудили меня заглянуть внутрь себя чуть глубже.

Хотя, по факту, чушь полная.

Потому что я всегда был уверен в самом себе. Я всегда был разным, и что-то одно с легкостью менялось на что-то другое. Я был собой, и всегда старался следовать за тем, что мне нравилось и что я считал необходимым приобрести.

Теперь я хотел заботиться о человеке, с которым я был рядом. Я хотел оставаться в его доме. Я хотел и дальше обладать своей силой, оберегавшей меня от ультрафиолета Единой Сущности. Я хотел материального поощрения за свое отношение к Ане не только как к любящей меня женщине, но и за чисто человеческий подход к ней. Я хотел признания меня в качестве далеко не пустого места. Я не должен был никому ничего доказывать, доказывают пусть прокуроры в судах. Но корыстные мотивы проснулись во мне совершенно внезапно, и не имело смысла не обращать на них внимания. Потому что это было естественным для меня.

Так произошло в моей жизни, что однажды я встретил женщину, материально обеспеченную, которой я пришелся по сердцу, которая запала в душу мне самому, и у которой оказались родители с серьезным статусом: при деньгах и связях. Пусть то были лица, к которым у меня была достаточно сильная неприязнь, основанная на физиологических особенностях моего тела, а так же на четком понимании результатов их деятельности, от которой мое тело испытывало вполне определенный дискомфорт, и должно было страдать еще больше, с учетом масштабов и конечной цели их деятельности. Я, ведь, не одобрял действия, направленные на засирание некогда зеленых нежилых участков частными постройками. И еще меньше мне нравилось осознание существования зеленых территорий, обозначенных кем-то, у кого денег жопой жуй в качестве собственности, за пребывание в которых люди должны были платить из собственных карманов. Например, платные пруды, озера, заповедники, парки, аллеи. Вот то, о чем говорилось прежде места, сохраняемые нетронутыми в условиях нещадного ультрафиолета, пребывание в которых платно.

Но дом Ани был построен именно таким образом: на месте живого уголка, который был нещадно изничтожен в угоду постройке здания.

Так в чем же было дело?

Да все, блядь, просто. Все дело во мне. Личный интерес вот что это такое.

Когда все похуй, когда есть то, ради чего ты готов на самые смелые, на самые опрометчивые деяния. Когда кружит голову от осознания присутствия в твоей жизни, по крайней мере, кажущегося удовлетворения в физическом мире.

Вот и мне было похуй.

И хоть за пределами дома караулила Единая Сущность, и только благодаря своей защите от ее смертоносной силы я мог переносить ее, про себя я приходил к мысли, что не такая уж эта Единая Сущность и невыносимая, как я воспринимал ее определенное время тому назад.

Вот оно здесь и сейчас.

И все переменчиво. И то, что было, уже в прошлом. И на самом деле здесь и сейчас единственное, что имеет значение. И в том и заключается подлинность существования.

И, кажется, защита моего тела стала вдруг некоей иллюзией, каким-то внушением, переданным мне Аней для того, чтобы обозначить, что не все потеряно для меня в этом Бытие.

И даже Единая Сущность утратила на время прежнюю мощь.

Потому что наступили осенние холода, которых я так привык ждать каждый год.

И осень напоминала мне о каком-то логове, надежно принимающем меня и внушающем мне невозможность чьего-то вторжения, а самое главное, гарантирующем мне мою собственную невозможность к какому-нибудь побегу. Ибо в логове, а не в доме, куда больше тепла и уюта, чем может показаться на первый взгляд.

Виктор Петрович же и Ольга Павловна и впрямь наняли человека, который совсем не был лишним в нашем с Аней доме.

То была женщина в годах, прекрасно управлявшаяся с бытовой техникой, приводимой в действие голосовыми командами.

И на самом деле я ожидал какую-нибудь молодуху, целью которой являлись бы трещины в моих с Аней отношениях, готовых вскоре перерасти в брак.

Вместе с тем, с появлением Инессы Васильевны я начал что-то чувствовать на протяжении их, приближавших еще пока что не обсуждавшийся нами вслух день и час, хотя мы оба были готовы придти к общему мнению в обозначении подходящей даты. И то, что я чувствовал, казалось мне чем-то величественным и оттого невероятным.

Я начал чувствовать какую-то силу, постепенно копившуюся вокруг Ани. Нечто невероятно плотное, почти твердое, окружавшее Аню неким облаком. И, кажется, Аня так же чувствовала ее, полная жизненных сил, какая-то окрыленная по мере того, как осень все больше превращалась в зиму, и первый декабрьский снег застелил двор тонким покрывалом, чему она не могла нарадоваться.

Что было источником этой силы, я не знал.

Но однозначно Инесса Васильевна имела этому отношение.

Это была достаточно строгая женщина, которая в прошлом носила звание прапорщицы, и без стеснения могла пустить в ход руки, чтобы всечь как можно больнее.

И несмотря на ее боевой дух и строгий характер Аня как-то быстро и легко нашла с домработницей общий язык и наладила с ней отношения.

Однозначно сама Инесса Васильевна не являлась источником той силы, о которой я уже упомянул. Однако она явно была в курсе ее, и чувствовала ее с той же ясностью, что и я сам.

Сила эта придавала Ане физических сил. Нет, конечно Аня и без того не чахла, пребывая в своем инвалидном кресле, как морально, так и физически, несмотря на наше с ней общение и на мою поддержку. Она все так же была полна позитива и надежд на восстановление утраченных из-за аварии возможностей двигать ногами. Она планировала заняться реабилитацией и физиотерапией, или как это там правильно называется. Она хотела детей от меня.

И вот едва в доме появилась эта женщина, представленная нам Виктором Петровичем и Ольгой Павловной лично, Аня заметно приободрилась, почувствовав эту силу, коснувшуюся ее, казалось бы, из ниоткуда.

А где-то в начале декабря, едва первый снег стаял, но все говорило о том, что вот-вот выпадет новый, Виктор Петрович и Ольга Павловна в очередной раз приехали к нам, чтобы узнать как обстоят дела. Они были у нас каждые выходные.

В этот раз Виктор Петрович предложил мне съездить с ним на одну, как он сказал, встречу, очень важную и требовавшую наличие свидетелей.

-Ты просто будешь оставаться в машине, - предупредил он, - Да не горюй так: не будет никакого смертоубийства. На все про все уйдет минут десять.

За прошедшее время я перестал чувствовать к этому человеку неприязнь. Я уже сказал, что не боялся его, защищенный своей собственной силой, дополненной после аварии, но вот постепенно перестал испытывать и чувство отторжения как к тому из тех, кого называл посланцами Единой Сущности.

И вот мы с ним подъехали к частному дому, выложенному из красного кирпича и спрятанному за кирпичным белым забором с высаженными перед ним туями. Виктор Петрович остановил машину прямо перед зарешеченными железными воротами и поспешил выйти наружу.

-Все, оставайся в машине, - потребовал он.

Я остался сидеть в пассажирском кресле, чтобы быть свидетелем этой встречи Виктора Петровича с человеком, видимо, хозяином дома, который вышел к нему через калитку в воротах после того, как тот нажал кнопку дверного звонка. Между этими двумя людьми была существенная разница в комплекции, категорично не в пользу Виктора Петровича.

Тем не менее, они пожали друг другу руки, а потом перешли к разговорам, в ходе которых владелец дома передал Виктору Петровичу какие-то бумаги.

Потом они вновь пожали друг другу руки и с миром разошлись.

-Очканул? спросил меня Виктор Петрович, вновь оказавшись в машине и убрав тонкую прозрачную папку с документами в бардачок, после чего улыбнулся, - Не ссы, пацан Весной следующего года ты станешь владельцем этого дома, - заявил он, когда мы отъехали подальше.

-Да ладно, - только мог выдавить я из себя, вперив в него недоуменный взгляд.

-Но до этого момента я познакомлю тебя с некоторыми людьми, - продолжил Виктор Петрович, глядя только на дорогу, - С теми, которых ты, скажем так, не жалуешь.

Я никогда прежде не говорил с ним на эту тему. Однако я понимал, что он, возможно (да наверняка), чувствовал мое отношение и к нему, и его жене в частности, и к людям его статуса в целом.

-Однако то, что я делаю сейчас в твою пользу, однозначно не ради моей дочери, - попытался пояснить Виктор Петрович, - И уж точно не в качестве моего расположения к тебе.

-А в качестве чего тогда? не сдерживал своего любопытства я.

-Я знаю о том, что ты не единожды видел Единую Сущность так ты Его называешь, - не сразу объявил Виктор Петрович, - Я знаю это потому, что Он сказал мне. Он показал мне тебя.

-А кто Он? только мог полюбопытствовать я, застигнутый этими замечаниями врасплох.

-Ты можешь называть Его как тебе заблагорассудится: Дьявол, Единая Сущность, Отец, Учитель.

-А мне всегда казалось, что это всего лишь солнце. Звезда, вокруг которой вращается столько-то планет в космическом пространстве, имеющая свою траекторию, отчего движение их проходит по спирали, - попытался возразить я, - Законы небесной механики, астрономия, физика, все такое. И никаких Отцов, Учителей, и всего подобного.

-Он скрывается внутри этой звезды. Его сила в том, что люди считают солнце всего лишь звездой. Потому что Он так хочет. Ты ведь видел, что это не так. Ты видел его подлинное лицо.

-Я думал, это всего лишь сон, основанный на моих переживаниях.

-Ты всего лишь так думал, - кивнул головой Виктор Петрович, - На самом деле, это связующая нить между всеми нами.

-Всеми нами? переспросил я в ожидании какой-то жуткой Истины.

-Мы должны помогать другу. Мы должны помогать друг другу даже если находимся друг с другом в состоянии смертельной вражды. Мы должны быть вместе, чтобы в любой день оказать посильную поддержку в трудный момент час. Сказав мне о тебе, Он сказал о тебе всем остальным. Моя дочь даровала тебе часть своей силы, часть Его силы, без которой ты просто жарился и страдал под Его взором.

Мне так и хотелось назвать его поехавшим.

Но вот незадача, слишком много деталей выступало в защиту Виктора Петровича.

Он сказал, что Аня передала мне часть своей силы, которая могла действительно могла оказаться дьявольской. Видимо, он знал о том, что происходило с его дочерью с появлением Инессы Васильевны, которую, как я начал понимать, позвал в наш с Аней дом именно с этой целью. Я предчувствовал, что сила вокруг Ани, придававшая ей физических сил, должна была, в конечном счете, поставить ее на ноги, и Виктор Петрович со своей женой знали об этом наверняка.

Он знал о моих снах, знал о подробностях их.

Он знал о моем дискомфорте, доставляемом мне жгучим летним солнцем. Он знал о том, ЧТО ИМЕННО чувствовал я в этот сезонный период, принуждавший меня ненавидеть чертово ебучее лето.

Могло ли быть мое с Аней знакомство, в таком случае, случайным?

Я справедливо называл таких как Виктор Петрович и Ольгу Павловну посланцами Дьявола, провозгласившими себя таковыми самостоятельно. И вот, кажется, я общался с одним из таких в реальном мире, тет-а-тет, и приходил к мысли, что сил-то у них оказывалось больше, чем просто власть и деньги.

Но, может быть, эти дополнительные силы имелись не у всех? Не могло ли оказаться так, что среди сектантов и откровенных сатанистов, которыми являлись все эти Рокфеллеры с Ротшильдами, и все эти европейские фамильные роды с тысячелетней историей своего существования, желающие превратить человечество в своих покорных рабов, имелась группа подлинных приспешников темных сил, члены которой обладали сверхъестественными способностями?

Это в далеком детстве я мог верить и верил и в Бога, и в Дьявола, и читал Библию, которая представлялась мне не просто священным писанием, но каким-то историческим романом с захватывающим сюжетом. Со временем, конечно, я осознал, что нет ни добра, ни зла, а есть только личные интересы, которые либо в угоду твоим собственным, либо тебе с ними не по пути.

Тем не менее, эти религиозные догмы, которыми я занимал свою неокрепшую голову, никуда не исчезли за прошедшие годы.

Ну потому что я был свидетелем того, о чем говорил в начале: о том, что с каждым годом лето становилось жарче благодаря стараниям этих самых фанатиков с деньгами и властью в карманах.

Конечно я был знаком с киношными сюжетами, повествующими о приспешниках Дьявола, проводившими свои темные ритуалы, и, в конечном счете, столкнувшимися с бесовщиной на самом деле, к чему, естественно, никто из них не был готов.

И вот я так же столкнулся с темной силой (именно с темной), совершенно неожиданно.

И в этот момент моего с ним общения, я пришел, вдруг, к мысли, что сила, которая позволяла мне переживать жесткий летний ультрафиолет солнца, подаренная мне любящей меня женщиной, может быть так же легко у меня отнята по ее же воле. Если мне сказали, что, мол, мы должны помогать друг другу, не означало ли это, что такая вероятность имела место быть?

Потому что я про себя чувствовал, что со мной было что-то иначе. Меня будто признавали своим, позволяли пользоваться темной силой, но в то же время что-то могло отличать и отличало меня от нее.

Виктор Петрович советовал мне дружить с ним, казалось, именно по этой причине.

Я был для него другим. Я оставался для него другим (не только для него одного), я чувствовал себя другим.

И, однако, он старался не быть мне врагом.

И вот еще до Нового года Виктор Петрович привез меня куда-то за пределы города, на дачу, представлявшую собой большой, коттедж с отдельной баней, крытым теннисным кортом, летней беседкой. Двор был выложен темной плиткой и освещался несколькими уличными фонарями.

Дача располагалась глубоко в лесу, рядом с ней находился небольшой прудик, окруженный низким каменным заборчиком. К нему вела дорожка, так же выложенная темной плиткой и освещенная все теми же уличными фонарями. Такие же фонари были расставлены на всем протяжении асфальтовой дороги, проложенной с трассы вглубь густой растительности, впрочем, оголенной и пожухлой во время наступивших холодов. Всю эту территорию Виктор Петрович окружил черной металлической рабицей, даже не поленился установить шлагбаум и поставить будку КПП на въезде.

Сразу по ту сторону огороженной территории дачи на гостей обрушивался чистейший воздух и естественная прохлада, в корне отличавшиеся от того воздуха и прохлады, к которой привыкли мои легкие снаружи. Я даже наблюдал необычное зеленоватое свечение, раздававшееся повсюду, будто окрасившее привычный незримый воздух.

И как-то просто и незаметно я воспринял эти метаморфозы, мгновенно ставшие для меня той же обыденностью, что и обыденность совсем только что царившей снаружи и отделенной от новой обыденности тонким металлом сетки ограждения. Как будто мне были знакомы эти чудеса, совсем не воспринимаемые мною в качестве чудес. Как будто иначе во владениях Виктора Петровича и быть не могло, и я знал, что увижу и вдохну этот зеленоватый воздух, полный жизни и защищенности от пагубного воздействия человеческого сознания.

Смертельный яд кипит в морях, кислота вместо снега и дождя Кхм, да.

У ворот во двор коттеджа стояло несколько автомобилей. Икс 7, Инфинити, все в таком духе фермеры, ха-ха. Просто я вспомнил историю, рассказанную мне одним человеком, который общался с представителями американской полиции. Они были глубоко удивлены, обнаружив огромнейшее количество паркетников на российских городских улицах.

-У нас на таких автомобилях фермеры ездят, - такова была реакция заморских гостей.

С того момента я хоть и восхищался мощью и одним лишь внешним видом самых настоящих броневиков, подобных тем, что я увидел у ворот дачи Виктора Петровича, но в то же время искренне и про себя потешался над теми индивидами с серьезными ебальниками за рулем каждого из подобных автомобилей. Фермеры хуевы.

И Геннадий Павлович действительно был фермером. Он владел внушительным количеством коров и свиней, организовав целый агрохолдинг в области. Этот человек в свои сорок с небольшим хвостиком лет въебывал как самый настоящий папа Карло, не чураясь физического труда своими руками. Из всех присутствующих на даче гостей именно он вызывал во мне чувство какой-то гордости, пусть не уважения одним лишь своим внешним видом, источая полное хладнокровие и самоконтроль.

Одетый в джинсы и тонкий серый свитер, из-под которого торчали отвороты светлой рубашки, в черных кроссовках на ногах, невысокого росточка, со сверкающей лысиной и узкими глазками, Геннадий Павлович совсем не выдавал свою принадлежность посланцам Единой Сущности. И не будь у меня этого особого чувства, улавливающего их со всей их отвратностью, я бы никогда не догадался, что этот человек занимал чиновничье кресло. Он был единственным среди них (не считая Виктора Петровича), казалось, продолжающих свою официальную деятельность даже вне рабочих кабинетов, не одетый в строгий официальный костюм.

И именно этот человек не позволил мне почувствовать себя в зале заседаний во время какого-то обеденного перерыва.

Всего человек шесть-семь.

Кто-то играл в карты, сидя за столом с бутылкой алкоголя и рюмками, кто-то просто курил, стряхивая пепел в глубокую стеклянную пепельницу и пуская колечки дыма, явно наслаждаясь одиночеством в занимаемом кресле, кто-то читал газету, сидя на дорогом кожаном диване.

Они определенно ожидали появления хозяина дачи, однозначно предупрежденные о том, что Виктор Петрович прибудет не один.

И даже больше того, все эти люди были в курсе того, с кем именно он приедет.

Я проигрывал каждому из них практически по всем фронтам.

Единственное, что у меня было, то, что уравнивало меня с каждым из них, это моя сила, которую я чувствовал на интуитивном уровне, защищенная темной силой, дарованной мне Аней, принадлежавшей ее отцу и матери, принадлежавшей Единой Сущности, к которой я, в конце концов, имел отношение.

И только сейчас я обнаружил, что моя принадлежность ей имела обратную сторону.

И только сейчас я испытывал ее всю во всех, можно так сказать, подробностях. Как будто среди всех этих посланцев дьявольских сил я и мог чувствовать свое равенство (или даже превосходство), которое приносило мне облегчение.

Им так же было в удовольствие мое присутствие, как будто без меня на даче царила невыносимо тяжкая атмосфера.

Все, что от меня требовалось на даче в эти минуты, и я понимал это со всей ясностью своего сознания, так это просто быть среди всех этих людей. По приезде Виктора Петровича (и меня) дошло дело до розжига мангала и жарке шашлыков под алкогольные напитки и музыку.

Это была чисто мужская компания.

И в этой компании я физически чувствовал себя где-то в ином измерении, отделенный незримой стеной от этого места. Я физически воспринимал всех этих людей в качестве черных, прозрачных, безликих теней, в то же время оставаясь для них точно такой же тенью откуда-то из другого мироздания, открывшихся друг другу в определенном месте в определенный момент.

Меня, конечно же, угостили шашлыком и какими-то другими яствами, мне задали несколько вопросов, на которые, как я понял, ответы были вполне им известны.

Я был среди них не в теме. И в том и заключался смысл моего присутствия среди всех этих людей, которым я, кажется, был нужен. Ради поддержания этой дружеской расслабляющей атмосферы, при которой все присутствующие не стеснялись называть друг друга по имени, смеяться, шутить, вспоминать былое, строить планы на ближайшие выходные. Им был нужен лишний свидетель, лишние глаза и уши, которые не могли доставить им, впрочем, проблем.

И именно за это они готовы были мне заплатить.

Каждый из этих людей дал мне по пятерке по окончании этой встречи.

Просто за одно лишь мое присутствие. За то, что я разбавил концентрацию их силы, скопившейся в одной точке.

И я понимал, что эта встреча была не последней.

А впереди маячили новогодние праздники.

-Как ты себя чувствуешь? поинтересовался Виктор Петрович, везя меня обратно.

-Да вроде бы никаких проблем, - пожал я плечами, не припоминая никаких физических неудобств во время своего пребывания на даче.

-Хорошо, - кивнул головой он, - По поводу денег: ты заработал их честно, претензий к тебе нет.

-Что на Новый год? спросил я, не сумев себя перебороть, - Будет какое-либо собрание на даче?

-Собрание будет, но не в новогодние праздники. Ты хочешь еще денег таким образом заработать? вдруг расплылся Виктор Петрович в хитрой улыбке, - Смотри, не надорвись, пацан.

Между нами была возрастная разница в двадцать пять лет. Тем не менее, мне не нравилось слышать из его уст обращение в свой адрес таким эпитетом. Однако, сейчас был другой случай. Однако, сейчас мне даже понравилось это слово.

Ночью же я видел уже не сон, но однозначно нечто иное.

Ночью я видел яркое дневное солнце. Ночью было светло как днем.

Залитая светом светила ночь была всегда.

И не было даже намека на нее. И все было как обычно, и само определение ночи не имело ни слов, ни ощущений. Лишь на каком-то внутреннем уровне все и каждый понимали, когда им предстояло лечь спать, но даже сон всех и каждого был каким-то иным. И реальность сменялась на иллюзии, характерные для сновидений.

И в залитую солнечным светом ночь из уставших за день физических тел на улицы выходили призраки.

И призраки пребывали, казалось, во всем сущем, во всем, что было принято называть бездушным: камень, металл, пластик, дерево. Будто кто-то всемогущий щелкал выключателем, сменяя свет дня на тьму ночи и наоборот, выпуская на свободу и вновь загоняя внутрь каких-то существ, состоящих из глубокой черноты.

И вот я сам был таким существом.

Я был своей собственной тенью, вновь отделенный от прежнего мира, открытого какое-то время назад моей же физической плоти.

Дневной свет, заливающий ночь, казался каким-то ненастоящим, неестественным, каким-то искусственным. Дневной свет, заливающий ночь, казался мне рукотворным.

Но не Творец всего окружающего меня Бытия создал этот свет. И в то же время осознание этого факта совсем не представлялось мне неправильным, невозможным, просто не должным быть.

Я не чувствовал ни естественного тепла его, ни холода ночи.

Я не видел источника света, но знал о том, что источник его солнце в небе.

В своем видении я находился в своем доме, что помнил с детства. В своем видении я наблюдал улицу освещенной светом солнца ночи, полную знакомой мне жизни. В своем видении я и сам хотел покинуть находящийся во тьме дом.

Свет солнца не мог проникнуть внутрь него, лаская лишь его стены и крышу.

Однако я должен был покинуть прежний свой дом. Оставаясь своей собственной тенью, я чувствовал, что дом отторгал меня. Я чувствовал неприязнь и страх, окруженный темнотой домашних стен, исказившихся и выпустивших на свет свое подлинное естество, куда более грозное в сравнении с обычным камнем, сложившем их в прочную постройку.

Я чувствовал себя в свете солнца ночью совершенно свободным, наполненным какой-то невообразимой и не подлежащей описанию и представлению силой. И только солнечный ночью свет мог дать мне ее.

Это был холодный свет. Для меня.

И в то же время я чувствовал его дружеские прикосновения, лишенные какой бы то ни было неприязни, лишенные обжигающего мое физическое тело ультрафиолета.

Мне было комфортно под его лучами. Как будто я так долго ждал этого момента. Как будто перегретый смертельным солнечным ультрафиолетом день впервые для меня сменился ночью. И только для меня. И я предвкушал этот миг, изменивший, казалось, мою жизнь навсегда.

Потому что родной дом сдерживал мое стремление выйти за его пределы. И еще потому что я понимал, что источник дневного света, озарившего ночь, был лишен того лица, что пряталось в Единой Сущности, от взора которого нельзя было ни сбежать, ни защититься. Потому что я понимал, что таким ДОЛЖНО БЫТЬ в наступившем для меня Бытие, появления которого я ждал.

И только покинув дом, я увидел воочию, насколько был страшен он, казалось бы, появившийся из давней давности.

И в какой-то миг в своем видении я открыл глаза, и увидел Единую Сущность прямо перед собой.

Я увидел Единую Сущность так близко, будто был одного с ней размера. Будто даже преобладал над ней.

Я лежал без возможности пошевелиться, даже без возможности отвести от Единой Сущности взгляд. Но, однако, хотя я оставался недвижим с раскрытым и застывшими на одном месте глазами, взгляд которых был просто без шансов зачарован Единой Сущностью и даже не имел сил моргнуть, чувство невероятной легкости и блаженства владело мной в эти мгновенья.

Не было, казалось, в эти мгновенья более ничего важного. Не было в эти мгновенья, казалось, ничего более существенного, чем могла дать мне Единая Сущность. Была она для меня в эти мгновенья всем и ничем одновременно.

И если бы кто-нибудь со стороны в этот миг взглянул на меня, то я вполне был бы похож для него на мертвеца с остекленевшими глазами, в которых не осталось и намека на жизнь. И все мое сознание пребывало в этот бесконечный миг внутри Единой Сущности, в которой больше не было никакого лица, наблюдавшего изнутри ее за девятью мирозданиями. И будто то мое собственное лицо было доступно для распознания кем-либо с такой же силой, какая хранилась во мне, позволившая мне разглядеть того, кто прятался внутри хладнокровного бездушного светила, источающего все сжигающий ультрафиолет.

Мы с Единой Сущностью были в этот миг одним целым, неотделимы друг от друга.

И, кажется, я был самим собой в эту бесконечность времени, если время вообще имело место быть.

Единая Сущность позволила мне почувствовать себя полностью опустошенным. Невероятно опустошенным, абсолютно опустошенным, чего я не чувствовал по дороге с дачи домой после посиделок в обществе Виктора Петровича и его состоятельных партнеров.

Единая Сущность позволила мне стать ей самой.

А за день до Нового года Аня полностью встала на ноги. Да, это правда. И я нисколько тому не удивился. За последние несколько месяцев я вообще перестал удивляться чему бы то ни было.

Я попал в очень необычную семью, в которую ДОЛЖЕН БЫЛ попасть после длительных физических неудобств, вызванных летним весенне-летне-осенним сезоном, где солнечный свет за последние годы приобрел свою разрушительную силу против меня (и я сейчас говорю лишь о себе). И все это, повторюсь, в результате действий определенного круга лиц, с которым я теперь общался, среди которых находился вот уже полгода.

Я уже не сомневался в том, что моя встреча с Аней не была на самом деле случайностью.

Я хотел такой встречи.

Я хотел встретить на своем пути женщину, которая овладела бы моим сердцем всецело, к которой я питал бы самые светлые чувства, так не хватавшие мне (даже не моему телу) после долгих лет одиночества, тягость чего я почувствовал лишь рядом с Аней.

Я уже думал о том, что я сам сотворил всех этих людей, и ее в том числе, специально для себя.

И все из-за моей откровенной и ничем не прикрытой ненависти к таким как Виктор Петрович или Ольга Павловна. К таким, как сама Аня, которой было просто похуй на то, чем занимались ее родители, благодаря котором она получила и работу, и дом, и возможность рассчитывать на финансовую поддержку с их стороны.

Аня встала на ноги, и это было, на самом деле, больше чем просто охуенно.

Она была в курсе моего состояния, как физического, так и морального, куда более важного для нас обоих.

Аня вновь обрела возможность самостоятельно передвигаться для того, чтобы искренне насладиться всем торжеством и важностью наступления нового года в обществе того, кем дорожила, и за кого переживала, оставаясь прикованной к коляске. Сила вокруг нее, приведшая Аню к прежнему, физически полноценному состоянию пропала, а вместе с ней исчезла и Инесса Васильевна. Исчезла как-то внезапно и как-то безвозвратно.

Виктор Петрович отчаянно уговаривал дочь встретить Новый год на даче, где, по его словам, должна была собраться большая компания людей, которых я уже знал лично.

Аня, однако, оказалась куда более упертой, категорично отказываясь как куда-то ехать, так и принимать каких-либо гостей в ее (и моем тоже) доме. Она очень хотела, чтобы этот Новый год мы встретили с ней только вдвоем, и только в нашем доме. Чтобы никто не посмел нас потревожить.

И я не противился ее решению, прекрасно понимая про себя, что на даче Виктора Петровича я потрачу достаточно много сил, что непременно отразится на моем физическом состоянии. Только не сейчас, даже несмотря на моего союзника, которым являлась Единая Сущность, являвшаяся таковым пока я обладал силой против ее жестокого ультрафиолета. Я прекрасно понимал, что на даче, куда Виктор Петрович приглашал своих знакомых и деловых партнеров, так же прибудут и их жены с детьми, часть которых вполне могла не иметь отношения к этим темным силам, какими они обладали. Однако другая часть меня была слишком категорична все они одним миром мазаны, все слеплены из одного теста.

Но, кажется, в этот момент я больше заботился только о собственном здоровье. И ни о каком неприятии и мыслей не было.

Даже соблазна заработать денег за одно лишь мое присутствие на даче, которое мне наверняка бы оплатили.

Ведь Аня была другой.

Наверное, она была другой лишь по моему желанию.

И мое желание обнимать ее и глядеть ей прямо в глаза, чтобы увидеть в них заводящие меня искры было вполне оправданным и более значительным в сравнении с ощущением самого себя среди теней, отделенных от меня невидимым барьером, за которым ночь все равно что день, залитая солнечным светом. Пусть и рукотворным и оттого не насыщенным ультрафиолетом.

И мы были вдвоем в новогоднюю ночь.

И Аня обхватила руками мою шею, и мы смотрели в глаза друг другу в последние минуты уходящего года. А когда куранты по телевизору отбивали полночь, мы с Аней зашлись в долгом поцелуе, и не было мгновений в моей жизни, которые сравнились бы с той сладостью, что чувствовал я, касаясь губ Ани своими.

Подобных мгновений между нами было уже немало. Но ЭТО мгновенье было в корне особенным, в корне важным. Наполненное страстью и нежностью, осознанием нашей зависимости друг от друга, таким оно было сейчас.

И даже Единая Сущность, казалось, была бессильна омрачить эти минуты.

И тем не менее мы с Аней все равно оказались на даче Виктора Петровича буквально следующим вечером, вдоволь наобнимавшиеся и обласканные друг другом донельзя.

На даче же гулянки планировались дня на четыре совершенно определенно. Одной еды было накуплено хер знает сколько, что уж говорить о сладостях и алкоголе. Гуляния планировались заранее и тщательно.

Естественно, что большая часть времени, что мы с Аней провели на даче в эти праздничные дни, была посвящена нам двоим. Но в особенности мне, поскольку Аню все эти люди знали лично, и даже ее чудесное исцеление после ужасной аварии, пригвоздившей Аню к инвалидному креслу, не имело такого значения, как ее знакомство со мной.

Я был не таким, каким мог меня представить кто-либо из них. Я не принадлежал их кругу. Для них я был обычной челядью, мелкашкой, чернорабочим, простолюдином. Нищебродом, наконец. Тем, кто должен был наверняка трепетать в каком-то благоговении от возможностей их, завидовать их статусу, подчеркнутому дороговизной их автомобилей, даже бояться и ненавидеть их за их уровень на социальной лестнице, позволяющий и прощающий этим людям достаточно много из того, за что я, к примеру, огреб бы по полной программе.

Потому что на даче были и, например, прокурор области, и кое-кто из чиновников из Москвы, перед которыми даже Геннадий Павлович со своим скотным двором оставался средней сошкой. Виктор Петрович приглашал и губернатора, и откровенно ожидал его приезда, которого, правда, так и не произошло.

И на самом деле не все из гостей обладали той силой, что я чувствовал в каждом из присутствующих на даче в прошлый раз. Не все из ЭТИХ приглашенных являлись самопровозглашенными посланцами Единой Сущности в моем Бытие.

Вот именно, что не все.

И оттого Аня внимательно следила за мной, будто чувствуя все то, что чувствовал я, просто находясь в их компании, пытаясь что-то ответить на какие-то их вопросы, вроде кем я работал последнее время и сколько зарабатывал. На самом деле, мне было неуютно здесь. Мне было гораздо хуже, чем было в прошлый раз. Я видел много лишних людей, не имеющих отношения к Единой Сущности, которые лишь давили на мое восприятие реальности.

Я быстро устал.

Я не видел той незримой стены между мной и всеми этими людьми, которую можно было лишь почувствовать, и я чувствовал ее, и поэтому видел в своем сознании.

Я не видел теней из какого-то далекого потустороннего мироздания и не чувствовал тенью самого себя, коснувшегося этого Бытия, которого здесь так не хватало.

Аня же ни на секунду не оставляла меня во время всего нашего с ней пребывания на даче.

И в ее присутствии мне было значительно легче.

В ее присутствии я будто и не тратил ни грамма своей силы, приведенной в активное состояние, кипевшей и пребывающей в крайне нестабильном состоянии, рвущейся на свободу против моей воли, но не могущей создать ожидаемый мною эффект разделения между мирами.

Никто из нас не был каким-то энергетическим вампиром, делящимся или принимающим жизненные силы.

И я, и они имели отношение к Единой Сущности. И я, и они обладали одной и той же ее силой. Различие между нами заключалось лишь в восприятии ее возможностей, в стремлениях пользоваться ею. И Аня отлично понимала, даже чувствовала это различие.

И лишь наедине с ней я чувствовал не просто какое-то необходимое мне расслабление. Но было некое исцеление. Было некое восполнение затрачиваемых мной в пустоту сил, было некое наполнение меня прежним мной, тающим ради поддержания этого равновесия в конкретной физической точке. Я чувствовал себя в неге, обхваченный руками Ани. Она обхватывала мою голову своими руками, ее прохладные тонкие пальчики осторожно сжимали мне виски, отчего я будто терял ориентацию во времени и пространстве. Мы лежали в кровати, обнявшись друг с другом, я целовал Аню в губы, полностью отдаваясь возникающей внутри страсти, и больше не мог ни о чем думать, будто оставивший физическое тело, и получая чувства и эмоции в обход его.

Но, кажется, ради этих минут и ощущений я еще оставался на даче, в то же время хорошо осознавая, что лишь Аня доставляла мне все необходимое в этом месте удовольствие и удовлетворение.

Я не спешил покинуть дачу, ведомый этим пониманием. И еще какой-то необходимостью пребывания здесь, не связанной тайным желанием заработать денег, как было в прошлый раз.

Хотя, конечно, и за это праздничное нахождение меня на даче Виктор Петрович подкрепил мой карман некоторой суммой.

А еще приближался мой день рождения, сразу после длительных новогодних выходных.

Прежде я не любил этот день, я старался даже не делать из этой даты какое-то особое событие в моей жизни. Я практически не обращал внимания на него. Мол, ну появился в этом мире еще один представитель человеческой расы, как будто без него было совсем худо. Или как мне запомнились слова одной эпизодической киношной героини: чего этому миру недостает, так это еще одного крана со спермой, у которого сорвало резьбу.

Я не любил этот день просто потому, что не считал себя какой-то важностью, на которую следовало бы обращать достойное внимание. Я привык быть мелкой сошкой, привык чё-то там суетиться, чё-то там париться, копошиться, ведомый инстинктом самосохранения, контролирующего мое тело ради копейки на пропитание и чтобы за жилье заплатить. Ну и за Интернет еще, да. Я не привык к подаркам, которые мог бы устраивать себе самостоятельно в любой день недели, были бы деньги. Конечно, меня не оставляли без внимания в этот день, что, естественно, сказывалось на моем настроении и внутреннем удовлетворении. Мол, еще для кого-то я представлял интерес.

И Аня легко раскусила это мое отношение к данному вопросу.

Я не ждал от нее подарков, мне ничего не было нужно такого уж необходимого в моей жизни. Да, я понимаю: внимание и все такое в этом роде.

Поздравление меня из ее уст, содержащее в себе откровенное стремление видеть меня здоровым, счастливым, обласканным судьбой, изложенное с доброй улыбкой на ее лице, ясным светом в ее глазах, заставило меня всего трепетать в упоении. Даже поздравление от родных по телефону, от матери и отца, на этом фоне, чего скрывать, блекли.

В голосе Ани в этот миг я отчетливо услышал что-то такое, против чего невозможно было сохранять прежнюю уверенность и хладнокровие. Что-то такое, знакомое мне, но как-то стремившееся выпасть из воспоминаний, оставившее лишь чувство приятной ностальгии.

Она подарила мне белый костюм тройку с черным галстуком, сшитый под заказ и идеально сидевший на мне при первой же моей примерке. К этому костюму прилагались наручные часы. Ни костюм, ни часы я так же никогда прежде не носил, считая их какими-то необязательными понтами ради показухи.

Примерив костюм и одев часы на левую руку (Аня помогла мне повязать на шее галстук), я испытал какое-то особое чувство. Прежде его не было, и это мне было известно совершенно точно. Просто потому, что, как я уже сказал, прежде я не пользовался подобной одеждой, и никакая сила не заставила бы меня облачиться во что-то официальное и строгое.

Я скажу, что я испытал, оказавшись в этом одеянии, приведшем Аню в восторг, произведшем на нее невероятное впечатление, от которого ее, кажется, просто распирала гордость. Она даже поспешила снять меня на телефон. И под ее эмоции я будто как-то оторвался от земли, утратив чувство земного притяжения. Я действительно испытал в этот момент нечто похожее на левитацию, на некое парение над полом, на котором стоял совершенно недавно, уже примеривший костюм, но не мешавший Ане возиться с галстуком, который она ловко завязала проворными и уверенными движениями рук. Будто за моей спиной выросли крылья.

Больше того: не просто выросли, но расправились, довольно длительное время моей жизни просто сложенные и ни разу не поднимавшие меня в воздух, но предназначенные исключительно для этой цели.

На мгновенье у меня даже дух перехватило и закружилась голова.

-А почему костюм белый? только спросил я, предовольный этими невероятными и крайне приятными ощущениями.

-Если костюм, то тебе не идет черный цвет. Вообще никак, - пояснила Аня, - Черный цвет в принципе тебе не подходит.

-Серьезно? Честно, никогда не придавал этому значения.

-Белый цвет идеальный цвет для тебя, - настаивала Аня, оглядев меня со всех сторон, - Никакой другой тебе не подходит. Исключительно белый.

-Кефирный, - пошутил я.

-Чистый, - поправила Аня, - Я бы даже сказала божественный. Ну, или хотя бы ангельский. Он не терпит никакой грязи, ни единого намека на нее. Поэтому требует тщательного внимания. Ответственности, если хочешь, в каждом твоем движении. Чтобы ни грамма дерьма на него не попало.

-Я буду в нем на церемонии? спросил я, отлично поняв ее намек, который даже намеком не был.

-Нет, Зая, это мой подарок тебе, которым ты, я надеюсь, будешь пользоваться умеючи. Для свадьбы мы подберем тебе что-то проще.

-Тоже белый цвет? на всякий случай поинтересовался я.

-Только белый цвет, - деловым тоном подтвердила Аня, сделав еще несколько снимков на телефон.

На самом деле мне не особо нравилось понимание того факта, что это не я должен был тратиться на покупку свадебного костюма. Мне не особо нравилось понимание того факта, что женщина, которая испытывала ко мне светлые чувства, которая желала мне только всего хорошего, которая заботилась о моем благополучии, брала на себя все финансовые хлопоты на элементарную церемонию бракосочетания. Она сделала мне достаточно дорогой подарок на день рождения, и я не мог бы дать достойный ответ на день рождения Ани.

Я зависел от нее. И от нее, и от ее родителей.

Я был в этих отношениях, несмотря на искренность своих чувств, на вторых ролях. Ведомым.

Конечно, Аня относилась ко мне искренне, без какой-то идеи меня унизить, пристыдить моей финансовой недалекостью, несостоятельностью из-за моего же недообразования или какой-нибудь лени, по вине которых я не мог или же не хотел зарабатывать больше. Больше того, я понимал смысл ее подарка. Она видела во мне если ответственного, то старавшегося нести эту ответственность человека. Она хотела, чтобы я рос над собой, она хотела, чтобы я развивался. Она говорила мне, что всегда есть более высокие цели, что я всегда мог добиться больше того, что у меня уже было.

Нет, Аня не стремилась меня перевоспитать, настроить на угодный ей лад.

По этой причине я не должен был на нее обижаться.

Да, разлад всегда начинается с собственного Я, разлад зиждется на личных интересах.

И финансовые интересы есть почти всегда, в 95 процентах случаев, и лишь остальные пять самолюбие.

-Как ты смотришь на то, чтобы мы расписались в день нашей встречи? предложила Аня уже за ужином моего дня рождения.

Мы никого не приглашали, чтобы отметить эту дату. Мне было сделано несколько звонков, в том числе и от Виктора Петровича с Ольгой Павловной, а большего мне не хотелось. Большее мне устроила Аня, затмившая даже поздравления моих собственных родителей.

-Было бы неплохо: не придеться всякий раз вспоминать дату нашего знакомства.

-Я уже все придумала. После свадьбы мы поедем на море, чтобы насладиться медовым месяцем, - делилась Аня планами, - Мы подготовимся к семейным будням.

-Сколько человек пригласим?

-Нисколько, - категорично заявила Аня, - Не хочу никакого пафоса. Только самые родные и близкие люди. Твои родители, мои. Зачем все эти торжества и гулянки?

-Пусть порадуются, - пожал я плечами, - Пусть кто-нибудь в салат мордой упадет. Пусть кто-нибудь синяков друг другу наставит. А как без этого?

-Ты серьезно так считаешь? Зайка мой, этот день имеет значение только лишь для двоих, - улыбнулась Аня, - Даже родители не столь важны, что уж говорить о друзьях и знакомых. Кстати говоря, я бы хотела познакомиться с твоими родителями. Ты не будешь против, если мы навестим их, подготовим к этому важному для нас с тобой дню?

-И когда ты хотела бы поехать? поинтересовался я, сам желавший повидать мать с отцом, и оттого удовлетворенный этим предложением.

-Давай на следующих выходных, - предложила Аня, - Я попрошу у отца машину.

-Может, лучше на поезде? Или на автобусе?

-Не переживай, мой Зайка, в этот раз я буду внимательнее, - поняла Аня, но неприятные воспоминания об аварии полгода назад, кажется, волновали ее намного меньше, чем меня.

Но Аня, вдруг странным образом осеклась, тихонько охнула, обхватила голову руками.

Моя реакция была молниеносной. Я даже сам не успел понять, насколько быстро я оказался рядом с Аней.

-Что с тобой, моя девочка? запричитал я, обняв ее.

-Мне плохо, - пискнула она, - В кровать.

-Скорую? спросил я, намереваясь набрать необходимый номер.

-Нет, - все так же слабым голосом отвергла она, - На мгновенье в голове кольнуло. Сейчас легче.

Вот это ее на мгновенье в голове кольнуло заставило Аню на время утратить контроль над ногами. Та же сила, что вернула ей прежнюю физическую полноценность, видимо, напомнила о себе, предупредив о своей обратной стороне.

-Разгладь мои ножки, Зай, - попросила Аня, на которой было светлое платье, и которая не любила ни брюк, ни джинсов.

Мне нравилось делать это, пока она была в инвалидном кресле. Каждый вечер, забирая Аню из коляски, я делал ей массаж ног, которыми продолжал восхищаться и после аварии. Физически они мало пострадали, лишь были обездвижены. Мне нравилась гладкость и упругость их кожи, и Ане было приятно видеть мои прикосновения к ее ногам, и она будто знала, что мои прикосновения принесут свои плоды в ближайшем будущем.

-Я чувствую, - облегченно улыбнулась Аня, наконец, - Все хорошо. Ты мой волшебник, мой ангел-хранитель, Зайка.

Она протянула ко мне руки.

Я сжал их и оказался рядом с ней.

-У меня больше никого нет, мой милый Зайка, - сказала Аня, глядя мне в глаза, - И не будет. Я это знаю про себя. Интуитивно. Я думаю, если бы не ты сейчас, я бы вновь оказалась в коляске. Мне стало плохо не просто так.

-Не накручивай, Анюта, - попытался успокоить я ее и провел рукой по ее волосам, будто стараясь убрать несуществующие пряди с ее лица, - Может быть, завтра съездим в больницу? Пусть тебя посмотрят.

-Ты так думаешь? улыбнулась Аня, - Не нужны мне никакие доктора. Ты для меня лучший лекарь. Обними меня, Любимый. Обними меня, Зайка.

И я обнял ее, сжал в своих руках как можно крепче и как можно бережнее.

Было такое чувство, что я многого не знал ее, ту, на которой намеревался жениться через несколько месяцев.

Мысль о том, что Аня могла быть больна в этот миг сама собой стремилась проникнуть в мое сознание откуда-то из небытия.

Да нет. Просто в какой-то момент Аня почувствовала себя выжатой, стараясь передать мне максимум положительных эмоций, совершенно искренних по своему смыслу в такой день как день рождения, счастливая от того, что я появился в этом мире специально для того, чтобы она встретила меня однажды.

И это я откровенно страдал и максимально ненавидел это мерзкое солнце, летом становящееся просто невыносимым и превращавшее в невыносимость все вокруг, в то время как кто-то ожидал дня и часа нашей встречи, желая излить на меня как можно больше позитивных чувств и эмоций.

Как хрупка она была в этот миг.

Как нежна она была в этот миг в моих объятьях.

И, кажется, в этот миг она была хрупка и нежна как никогда до этого. Будто обнажившая все свое природное естество, которое старалась скрыть, представляя мне лишь следы его.

И, кажется, в этот миг у меня не было никого роднее в целом свете. Роднее и дороже.

2.

И вот мы, таки, поехали на мою историческую Родину.

После того случая с внезапным ухудшением здоровья Ани прошла неделя, и подобных неожиданностей с ней больше не происходило. Однако я, все же, чувствовал легкое беспокойство во время этой поездки, чтобы с Аней за рулем ничего не случилось. Она не хотела никакого водителя, предложенного Виктором Петровичем, желая сама вести отцовскую машину. Виктор Петрович не был в курсе того случая внезапной дурноты, охватившей его дочь на какое-то время, обозначившейся мимолетной болью в голове и отказом ног.

Я же просил совета (даже разрешения) у Ани облачиться в подаренный ею мне белый костюм тройку специально для этой встречи с родителями. Аня не была против моего желания похвастаться перед отцом с матерью таким солидным подарком; они должны были знать, что в моей жизни появилась женщина, искренняя в своих чувствах и побуждениях желать мне добра и блага.

И, как я и ожидал, мать с отцом были приятно удивлены одним лишь моим внешним видом.

И Аня, и мои родители остались довольны общением друг с другом, Аня понравилась моим родителям. Ее вежливость, ее тактичность, ее открытость все это было при ней во время этой встречи.

Однако моя матушка заметила в Ане нечто странное, что почувствовала с первого же мгновения своего с ней знакомства, о чем не стала умалчивать и чем поделилась со мной при первом же удобном моменте нашего общения наедине.

-Я верю ей, - сказала она, - Хоть и при деньгах и при чиновниках родителях. Даже не скажешь, что такое возможно. Но есть в ней самой что-то непонятное. Что-то неестественное. Что-то, чего не должно быть.

-Это как?

-Я не знаю, - пыталась пояснить мать, будто сама с собой говорила, - Я даже не уверена в том, что что-то действительно не так. Но я смотрю на нее, и это чувство неестественности возникает у меня автоматом. Не знаю как у твоего отца, но у меня это чувство есть. Может быть, я ошибаюсь потому, что это все так неожиданно для меня: твои отношения, ваши намерения пожениться уже этим летом.

-Может быть, - протянул я, чувствуя легкое сомнение, - Я не чувствую никакой неестественности.

-Может, потерпите хотя бы еще год-два? предложила мне матушка.

-Нехуй там терпеть, - напрочь отмел я.

Не то, чтобы я почувствовал какое-то опасение после материнских раздумий, основанных не на пустом месте. Да нет, я действительно не видел в Ане ничего такого, что могло бы вызвать во мне недоверие по отношению к ней.

Женщина в принципе такое существо, которое сомневается если не постоянно, то очень и очень часто. И тогда мне становились понятны эти сомнения матери, неуверенной в своих собственных наблюдениях в общении с Аней, которая однозначно ей понравилась. Кроме того, нельзя было не учитывать и статус моей невесты. Как ее статус, так и статус ее родителей. Естественно, что мои мать с отцом хотели от меня держаться за Аню зубами, желая мне урвать от этих отношений как можно больше, особенно с учетом уже подаренного мне костюма с часами. Больше того, Виктор Петрович предложил мне работу своего рода, секретаря, сначала на дому, а позднее в принадлежащей ему конторе. Нажимать кнопки на клавиатуре, почасовая оплата, плюс постоянный калым, ничего сложного. Ну и еще уже знакомые мне присутствия на даче среди уже знакомых мне людей.

Этим шансом было просто кощунственно не воспользоваться.

Виктор Петрович (да и Ольга Павловна) не препятствовал моим с Аней отношениям. Вообще никак.

Он общался с дочерью, и наверняка общался насчет меня. И итогом такого общения являлось не только лишь продолжение наших отношений, но и кое-какие перспективы, приносящие мне финансовый доход.

Предположение того, что это Аня главенствовала над Виктором Петровичем, принуждая отца к принятию положительных решений по поводу меня, до этой моей встречи с родителями еще ни разу не мелькала в моей голове хотя бы на тысячную секунды.

После этой же поездки такая мысль имела место быть. Пусть на совсем короткое время, практически молниеносно, однако такая мысль мелькнула.

Я провел несколько месяцев с женщиной, попавшей в инвалидное кресло после аварии. Я общался с ее родителями, с отцом, который заявил о моей ответственности за заботу и уход за ней. И вот эта женщина встала на ноги, и ей, вроде, не должен был больше требоваться мой пригляд, учитывая финансовую и по статусу разницу между нами, учитывая тот круг общения, который был привычен для их семьи. Ну пофлиртовали, ну понежились общением друг с другом, обменялись чувствами пора и честь знать. Прошла любовь завяли помидоры. И по логике вещей меня уже не должно было быть рядом после нового общения с Виктором Петровичем, который не должен был видеть во мне перспективы. Например, как это делается, мол, вот тебе небольшой кусочек отступных за время, проведенное рядом с женщиной инвалидом, а теперь забудь об Ане раз и навсегда.

Примерно как-то так.

Однако мне не только пинка под жопу не давали, но даже знакомили меня с людьми серьезного уровня влияния в городе и в области. Мне дарили подарки, мне предлагали работу.

Мне, в конце концов, обещали дом.

Я бы сказал, что меня готовили. Как свинку на предстоящее съедение.

И это сравнение напрашивалось логически.

И это сравнение напрашивалось логически с дополнением бы. Я должен был учитывать свое значение на даче Виктора Петровича, за которое мне заплатили уже дважды. За которое готовы платить еще.

Была ли Аня причастна к этому значению?

Могла ли в моей голове уложится такая версия: Аня настаивала на том, чтобы Виктор Петрович таскал меня на дачу с той целью, о которой я уже не раз сказал?

Аня знала меня как облупленного, успела узнать, а я и не скрывал. И именно Аня была инициатором нашей с ней первой встречи. Я помнил этот момент в свое жизни совершенно отчетливо, во всех деталях.

Кажется, я задремал, убаюканный серо-белой, пасмурной, цветовой гаммой снаружи.

Но какая-то сила заставила меня раскрыть глаза за секунду или даже две-три до того, как Аня съехала с трассы на полузаснеженную обочину. Зима в этом году выдалась слабой, однако я не был тому удивлен.

Лишь после остановки автомобиля Аня вновь схватилась за голову. Я помог ей вылезти из-за руля, пересадил на заднее сиденье салона. Сел рядом сам, обняв Аню за плечи.

-Все хорошо, - в половину голоса выдохнула Аня, - Все в порядке.

-Нет, моя девочка, не в порядке, - так же негромко настаивал я, - Как хочешь, но тебе нужно обратиться к врачу. Сейчас мы как-нибудь доедем до дома, а потом в больницу. Не спорь, - добавил я, чувствуя ее дрожь.

Аня шмыгнула носом и всхлипнула, прижавшись ко мне всем телом. Я впервые видел ее плачущей.

-Я боюсь всех этих врачей, - призналась Аня, - Боюсь диагнозов, которые они могут поставить.

-Я сам их не жалую, - ответствовал я, - По той же самой причине. У них как у ментов был бы человек, а диагноз найдется. Они тоже люди тоже кушать хотят.

Я не лгал ради ее успокоения. Я не лгал уже потому, что привык разговаривать с Аней честно.

И солги я сейчас, она бы почувствовала мой пиздеж даже в своем жалком состоянии.

-Нам надо ехать, Зайка, - сказала она, - Нам надо добраться до дома.

-Ты уверена, что все в порядке? спросил я, понимая, что нехуй стоять на трассе посреди полей, - Не гони, езжай небыстро.

-Хорошо, - кивнула Аня и вытерла лицо от слез платком.

Порог дома мы переступали уже за полночь.

Переутомляемость так сказали врачи после нескольких анализов, которые Аня согласилась сделать после моих уговоров. Чудесное исцеление после аварии стоило ей других проблем со здоровьем.

Ане было предписано побольше свежего воздуха, побольше отдыха, поменьше нервов.

Авария не лишила Аню работы. После же новогодних праздников и беготни по больницам Ана потребовала дополнительных выходных на целую неделю, чтобы набраться новых сил.

Виктор Петрович, со своей стороны, приволок мне несколько исписанных ручкой листов бумаги, содержимое которых необходимо было набрать на клавиатуре и сохранить в виде текстового документа на чистой флешке, что он принес с собой. Без орфографических и пунктуационных ошибок, без отсебятины, и, самое главное, без лишних вопросов.

-Два дня, - обозначил Виктор Петрович сроки, в которые мне следовало уложиться, - Считай это своим экзаменом.

Единственное, что я могу сказать о содержимом текста, что от меня требовалось напечатать, это было письмо Виктора Петровича в одну серьезную организацию. Письмо было достаточно важным, текст его был очень хорошо продуман, очевидно, что Виктор Петрович подбирал и взвешивал каждое свое слово в нем.

И мне не стоило ничего перекраивать для придания тексту какой-то удобоваримой литературности.

Меня никто не подгонял с работой, но и не отвлекал. Виктор Петрович указал мне шестнадцать рабочих часов, которые обещал оплатить по окончании моих трудов. Все остальное время принадлежало только мне (и еще Ане). Так что я мог просидеть за компьютером с текстом большее время, но оплата следовала в строгих временных рамках.

Не что я ДОЛЖЕН БЫЛ справиться. Нет, Виктор Петрович ХОТЕЛ, чтобы я выполнил эту работу.

И когда он пришел через два дня, я показал ему готовый текстовый документ, перенесенный на флешку. Но однако Виктор Петрович пришел не только с деньгами за работу, которые он передал мне лишь после того как прочел текст с монитора в поисках недочетов (особенно орфографических). Он продемонстрировал мне диктофон с записанным его же собственным голосом посланием.

-Это мое обращение, которое ты переведешь в печатный вид и распечатаешь в трех экземплярах, - указал мне Виктор Петрович фронт работы, - Сделаешь поговорим об оформлении тебя в офис.

В свободное же от работы время мы с Аней несколько раз посетили и кино (заняв места где-то на последних рядах) и в кафе просто ради того, чтобы побыть вдвоем.

Нам было классно в эти моменты, нам было легко обоим. Я чувствовал приятную дрожь Ани, тянущейся ко мне, рвущееся из нее тепло и трепет от моих прикосновений. Она хотела, чтобы эти моменты не прекращались.

В один из теплых мартовских дней, залитый солнцем, Виктор Петрович выдернул меня из рабочего кресла офиса с намерением прокатиться за пределы города. Спустя полчаса поездки мы остановились на обочине пригородного шоссе где-то в заросшем бурьяном поле.

Метров через двести-двести пятьдесят от дороги начиналась лесополоса.

-Это место выкупили чертовы москали. Здесь будет построен коттеджный поселок, - прокомментировал Виктор Петрович, окинув рукой огромный пустующий участок, - Планируется затронуть лес для надлежащей инфраструктуры. Работы планируется начать через полтора года.

-Что Вы хотите от меня? не понял я.

-Я хочу знать, что ты чувствуешь, - как-то резко потребовал от меня ответа Виктор Петрович, - Все без утайки.

Я даже на миг потерялся от этого заявления, будто услышал что-то такое, что выходило за рамки привычного общения.

Но это чувство смятения быстро сошло на нет, едва я вновь окинул взглядом обозреваемую Виктором Петровичем местность.

Я совершенно ясно испытал живительную энергию, кружащую над заросшим полем, сочившуюся прямо из земли, витавшую в воздухе как пар, не уносящийся в небо.

Я видел знакомое мне на даче Виктора Петровича зеленоватое свечение, исходившее от этой живительной энергии.

И еще я слышал голоса. Целое множество их, перекрывающих друг друга. Как будто несчетное количество жизней наполняло это место, казавшееся целым вместилищем их, и благодаря свечению и энергии мне удавалось услышать это многоголосье.

Они не страдали, стараясь перекричать друг друга от мук и горя. Наоборот, я чувствовал в этом их небывалом смешении удовольствие и целый триумф жизни.

В этот момент я понимал, что подобных этому мест окружало меня предостаточно, и стоило мне лишь остановиться вот так, как сейчас и просто увидеть, услышать, и почувствовать, я бы наверняка обнаружил все то же самое где-нибудь еще.

Но в то же время я вдруг был свидетелем и нечто другого.

И вот это другое и интересовало Виктора Петровича.

-В городе есть парк, земля под которым была продана еще в прошлом году, - сообщил он, - Заказчику парк не нужен, он не видит в нем перспектив. Он планирует построить там торговый комплекс, который будет сдан в аренду.

-А люди? поинтересовался я, кажется, понимавший его намек.

-Хуи на блюде, - коротко заметил Виктор Петрович, - Они и не заметят пропажи этого парка. Будет им парк где-нибудь в другом месте. Есть куда более прибыльные проекты в обозримом будущем.

-Но Вы опасаетесь, что будут протесты.

-Есть определенные недалекие долбоебы, которые могут схватиться за вилы, - не стал скрывать Виктор Петрович, - В этот проект вложены большие деньги. Если их вывести набегут еще большие проценты, которые никому не нужны.

-И что я должен сделать?

-То же самое, что ты сейчас делаешь здесь. На выходных мы прокатимся с тобой в этот парк на часик-другой. Чтобы ты походил и посмотрел.

-Вы против того, чтобы на месте парка что-то строили? - дошло до меня.

-Мы с женой каждые выходные гуляли в нем, когда Аня только родилась, - с неохотой поделился Виктор Петрович, вынужденный мне ответить, - Мне этот парк не мешает. По крайней мере, я не хочу, чтобы его касался кто-то со стороны, не имеющий никакого отношения к этому городу. Анька же наверняка окажется в числе расстроившегося большинства. А мне бы не хотелось портить с ней отношений из-за чьей-то прихоти, которую я не могу вот так взять, и обломать.

На совсем короткое мгновенье после его упоминания имени дочери меня охватила уверенность в том, что голосом Виктора Петровича со мной сейчас говорила сама Аня. На совсем короткое время мне показалось, что смысл всех моих отношений с ней, смысл всего почти года, проведенного рядом с ней, смысл получения мной от нее и от ее семьи всех ништяков, о которых я уже рассказал, заключался именно в этом обращении. Будто ради этого Аня вообще обратила на меня внимание, держалась за меня, одаривая заботой и лаской, намеревалась выйти за меня замуж.

-Вы хотите, чтобы я помог Вам что-то сделать, чтобы сохранить парк?

-Я хочу, чтобы ты разведал в нем обстановку, - ответил Виктор Петрович, - Пока что эта тема касается только тебя и меня. Я сразу предупреждаю, что тебе понадобится огромное количество твоих сил. Самый максимум их. Но и оплата будет достойной. Возможно, в долларах. Я рекомендую взять тебе выходной на пятницу. Сходи с Анькой куда-нибудь, расслабься. Поедем утром, часов в пять. Я тебе позвоню, чтобы ты был готов и одет как можно теплее: вроде мороз обещают.

Разумеется, я не рассказывал Ане о нашем с Виктором Петровиче разговоре.

Пятницу мы с ней провели дома с утра до вечера, занимаясь какой-то бытовухой, в конце которой просто смотрели киношку про любовь, лежа в обнимку на диване и попивая клубничный коктейль.

И это было самым лучшим времяпровождением из всех возможных.

Я не помню, как уснул и что мне снилось.

Зато на ногах я уже был часов с трех утра весь в ожидании звонка от Виктора Петровича, который позвонил мне за пять минут до его подъезда к дому.

-Угостись и расслабься, - предложил он мне плитку горького шоколада, с улыбкой наблюдая мой какой-то излишний боевой настрой.

Мы были на месте уже минут через десять небыстрой поездки, во время которой я умял всю шоколадку и запил ее холодной водой с газом.

Парк, о котором шла речь, имел совсем небольшие размеры, однако был достаточно ухожен. Я видел ровные асфальтовые дорожки, достаточно годные для сидения лавочки с урнами у каждой из них, столбы с лампочками, запакованными в стеклянные плафоны. Так же в парке имелся газон площадки для минифутбола, огороженный стальной сеткой. Была еще площадка для детворы с разными турниками, лесенками, горками. Я видел в парке фонтан, окольцованный все той же асфальтовой дорожкой, к которому можно было подойти с четырех сторон. Все было в этом месте города достаточно цивильно и смотрелось вполне достойно. Летом здесь наверняка было много людей с детишками. И казалось, что надо было быть каким-то вандалом или варваром, чтобы стереть это место с лица земли в угоду очередному торговому комплексу.

Выйдя из машины, остановившейся прямо возле входа на территорию парка, окруженного множеством оголенных в начале весны деревьев, я сразу испытал нахлынувшую на меня одновременно теплую и пронизывающую холодом до мозга костей волну, существовавшую как вокруг парка, так и внутри него.

Я чувствовал запах и вкус крови, я видел жуткий и отвратительный бордовый оттенок, закравшийся в самую глубину зеленоватого свечения жизни, излучаемого парком. Этот оттенок был здесь лишним, он не принадлежал естественности, характеризующей это место, это было целиком искусственный эффект.

Я слышал веселые детские голоса, смех бесчисленного множества людей, щебет птиц, слышал легкую музыку, чувствовал всеобщие улыбки и облегчение, окружающие меня пока я ходил по всем этим асфальтовым дорожкам. И будто под ними, где-то на глубине, на уровне фальшивой основы всего этого гигантского праздника отчетливо слышалось что-то грозное. Фон не фон, план не план, атмосфера не атмосфера, но скорее вкрапления горя, страха и ужаса, боли и страданий. Это все равно как битые пиксели на жидкокристаллическом экране, черные пятнышки то здесь, то там, вроде незаметные, если их всего одно-два. Пожалуй, то будет самое подходящее сравнение, которое мне приходит сейчас на ум. И все вместе они и представляли собой это неприятие. И хуже того, из них и сочился этот бордовый оттенок с запахом и привкусом крови.

И вновь я увидел Единую Сущность, зависшую прямо над парком, взор и испепеляющий ультрафиолетовый свет которого был обращен только лишь на меня одного. Я будто оказался под неким прожектором, который следил за каждым моим шагом, не позволяя мне уйти в тень.

Свет Единой Сущности буквально давил на меня всего, стремился заставить мои колени согнуться так, чтобы припечатать мое тело к земле, не позволяя мне вновь подняться на ноги. Свет Единой Сущности стремился меня просто раздавить, расплющить, чтобы мое тело слилось с холодным мерзлым асфальтом, по которому я ходил.

Это было просто ужасно.

Это было бы практически невыносимо для кого-либо другого на моем месте.

Это было со мной. С подлинным мной, прячущимся внутри меня же, огражденного силой Ани, сохранявшейся в моем теле с самого первого дня ее существования во мне.

И еще я видел и чувствовал существ, окружавших меня, но только наблюдавших за мной и не смевших приблизиться ко мне ни на шаг из своих укрытий за стволами деревьев и на их ветках.

Существ было невероятно много.

Я будто попал под наблюдение тысяч холодных глаз зрителей, оказавшись на некоей сцене или на самой настоящей арене.

Я не слышал их, но, повторюсь, видел и чувствовал.

Их молчание. Оно было просто ужасным, содержавшее в себе невероятно глубинную тишину, выраженную чем-то вроде белого шума на аудио кассете, что содержит нечто страшное для слухового восприятия, и белый шум призван подготовить слушателя к этим неприятным и отвратным чувствам.

Их взгляды. Они пронзали меня всего сверхтонкими иголками, звенящими настолько высоко, что я просто не слышал этот звук, который воспринимало лишь мое тело, сжимаясь и содрогаясь в какой-то агонии.

Парк будто предчувствовал свой конец, свое разрушение, свою гибель.

Парк готовился к этому ужасному моменту.

Парк, казалось, ждал меня, чтобы передать все то, что должно было с ним произойти как бы на интуитивном уровне своего сознания.

Я чувствовал его жизнь, хранимую им с самого начала его существования много лет назад.

Быть может, я был не тот, кого он ждал и кому желал передать все эти чувства и восприятие надвигающейся катастрофы, но однозначно у меня была та сила, которую парк хотел обнаружить внутри своих владений.

Меня, в конце концов, одолел рвотный рефлекс.

Все мое тело было наполнено какой-то тяжестью настолько, что ноги практически меня не слушались, и с каждым шагом мне было все тяжелее идти на выход.

Виктор Петрович оставался все это время в машине, оставив меня наедине с парком и со всей той мешаниной, по большей части, неприятной. Меня мотало из стороны в сторону, я был словно что пьяный.

Я был совсем обессилен.

Я не мог даже самостоятельно влезть обратно в салон ожидавшего меня автомобиля.

И даже обещанный мороз не помогал мне.

Потому что Единая Сущность продолжала следить за мной, покидающим парк.

Виктор Петрович лишь открыл мне дверцу машины, не покидая салона, изнутри, после чего я просто вполз в сиденье, чувствуя, что просто пригвожден к его спинке. Все мои мысли были посвящены только скорейшему возвращению домой, к стремлению оказаться в кровати как можно быстрее, быть укрытым теплым одеялом.

Виктор Петрович позвонил Ане по телефону, предупредив ее о моем плачевном беспомощном состоянии после серьезной физической нагрузки рано поутру.

Лишь при помощи встревоженной Ани я смог добраться до драгоценной кровати, чтобы как можно скорее уснуть и проспать почти до вечера.

Аня не расспрашивала меня о моих контактах и делах с ее отцом. Если я был нужен ему, это означало, что я действительно был ему необходим. Аня лишь хотела, чтобы Виктор Петрович гарантировал ей мое возвращение в целости и сохранности. Она просто не лезла в эти дела и старалась не задавать вопросов, понимая, что я не должен был распространяться на эту тему. Виктор Петрович без промедления взял на себя ответственность и в этот раз. Краем уха я слышал, как он просил дочь не донимать меня объяснениями после того, как я отосплюсь, пообещав все рассказать сам, когда придет время.

Это было в субботу, а на следующий день Виктор Петрович приехал к нам часов в десять утра с намерением забрать меня на час (не больше) на дачу.

Однако на дачу мы не поехали.

Вместо этого Виктор Петрович остановил машину возле уже знакомого мне дома, куда я приезжал для того, чтобы быть свидетелем его встречи с каким-то человеком, после общения с которым Виктор Петрович пообещал мне, что уже этой весной я стану владельцем данного дома.

В этот раз я не остался в салоне автомобиля.

В этот раз Виктор Петрович вместе со мной проследовал в дом за все тем же человеком куда более крупной комплекции в сравнении с его собственной. До этой поездки я считал его хозяином дома, однако, на самом деле Алексей (так Виктор Петрович периодически обращался к нему) являлся, скорее, смотрителем, поддерживающим шикарное убранство в доме в чистоте и порядке.

-Я говорил тебе о том, что этот дом будет твой, - напомнил мне Виктор Петрович уже внутри, - С этого момента ты можешь чувствовать себя здесь хозяином.

-Не думаю, что я заслуживаю такого подарка. Просто пока что не за что, - попытался откреститься я, чувствуя возможный подвох.

-Это цена твоей вчерашней работы в парке.

-А можно деньгами? осмелел я, невзирая на присутствие незнакомого мне человека.

-Тебе не нужна собственная крыша над головой? усмехнулся Виктор Петрович, - Сколько ты еще намерен скитаться по чужим территориям? Документы на этот дом на столе перед тобой. Там везде указано твое имя.

Файл с бумагами внутри действительно лежал на кухонном столе, где мы находились все втроем.

-А с этим домом все в порядке? не смог не поинтересоваться я, - Меня не будут таскать по судам?

-Никто не будет таскать тебя ни по каким судам, - уверял меня Виктор Петрович, - Дом куплен совершенно легально. Прежние владельцы уехали из страны и возвращаться обратно не собираются Да не ссы ты, еж твою мать. Я только начинаю с тобой работать, пацан. Я хочу, чтобы ты делал свое дело, которое тебе по силам. Я же говорил тебе, что со мной надо дружить.

Аня, однако, была в курсе этого подарка мне от Виктора Петровича.

И в первый момент я почему-то подумал об Алексее, ставшим свидетелем этих событий. Вдруг Алексей и Аня знали друг друга и могли общаться друг с другом по телефону?

И на самом деле мне не понравилась эта мысль.

Обычная ревность, о которой я прежде будто не слыхал, и считал себя каким-то особенным, которому похуй на общение благоверной с мужиками, кроме меня одного любимого. Мол, ну и что, пусть общается.

Но Алексей, который был моложе Виктора Петровича и вполне подходил под тот возраст, при котором можно вести активный разгульный образ жизни, промелькнул в моей голове на совсем короткое время.

-Я хочу посмотреть этот дом, - потребовала Аня, так и не сказав мне правды о своей осведомленности, а я оставил мысль об Алексее окончательно.

В тот же вечер, мы вдвоем переступали уже знакомый мне порог.

И Аня была удовлетворена и приятной мягкой атмосферой, сразу нахлынувшей на нее с того момента, как открылась входная дверь, и приятной внутренней обстановкой, так и располагавшей к непринужденности и чувству успокоения.

-Никаких ремонтов, - запретила Аня, - Здесь уже все на своем месте.

И я об этом даже не задумывался.

Я вообще не задумывался о том, что домашний интерьер удачно подходил мне. Подходил настолько, что мне не было резона что-то здесь менять под свой вкус. Меня все устраивало в этом доме, только и всего.

Тем более что пока я не планировал переселяться сюда, желая оставаться рядом с Аней, где мне было так комфортно, где я как бы сросся с приятной расслабляющей атмосферой домашнего тепла и уюта.

Мы заночевали в моем доме.

И ночью мне снова было видение, на все сто процентов отличное от простого сна.

Я снова видел Единую Сущность, проникшую в мой дом.

И проникла она сюда настолько легко, настолько беспрепятственно и по-хозяйски, будто то было место ее подлинных владений. Будто то было ее Логово, откуда Единая Сущность наблюдала за всеми девятью мирозданиями, оставаясь вне досягаемости от всех и каждого, кто находился в них.

Я видел свет, разлившийся в доме.

Я видел подлинную ночь, озаренную солнечным светом.

Я видел целое Бытие, доступное моему взору в стенах моего дома, совершенно закрытое для восприятия кому-либо другому, но представленное мне благодаря возможностям Единой Сущности.

Будто знала Единая Сущность такое, что было важно одному лишь мне, и вот, наконец, представился ей шанс открыть для меня этой великий секрет в назначенный день и час.

И в озаренном светом подлинной ночи мироздании не было никаких видимых и осязаемых мною физически границ, предусмотренных стенами дома.

И целые Вселенные предстали предо мной, слившиеся в одно целое, и оттого бесконечность их утратила прежнее свое значение.

В этот миг я сам был Единой Сущностью.

В этот миг я был единственным, что скрепляло все девять мирозданий и объединяло все живое, находящееся в них в единый коллективный разум, подчиненный и подконтрольный мне.

Я видел все, что происходило в каждом уголке единого мироздания, невзирая на ход времени, отличавшийся на годы и даже тысячелетия. Для меня не было разницы между прошлым, настоящим, и будущим. Для меня все было в один момент.

Я не ужасался, наблюдая за условиями, предусмотренными в каждом из девяти мирозданий Преисподней. Я был спокоен. Хотя понимание спокойствия в этот миг было для меня совсем иным и не должно было быть привычным для описания.

Как будто все, что я видел, происходило не со мной и не в моем доме.

Как будто не было никакой Единой Сущности на самом деле.

Как будто все, что я видел, было плодом чьего-то иного воображения, коснувшись меня чисто случайно. Только потому, что я был знаком со священными писаниями, и то лишь с какой-то их частью.

Я чувствовал невыносимый жар и еще более нестерпимый холод, пытавшиеся разделить меня, яростно спорившие друг с другом, но по факту остававшиеся неотделимыми друг от друга частями одного и того же, что наполнило дом вместе с появлением в нем Единой Сущности. И мне было все равно. Я наблюдал открывшееся мне Бытие сквозь закрытые веки, так, будто не мог закрыть их на самом деле.

Я сразу понял, что Единая Сущность пронизывала этот дом в каждой его частице.

Я был в самом эпицентре ее, открывшейся мне как только пришло ее время.

-Мне снился очень странный сон, - призналась Аня поутру после глубокого сна, которого у нее, по ее же собственным словам, давно не было.

Она не хотела вылезать из постели, нежившаяся под плотным теплым одеялом и будто приласканная домом, чего скрывать, до состояния некоей эйфории. Аня была полностью расслаблена, просто напичкана легкой теплой энергетикой, так, будто чувствовала себя на своем месте.

-Какой же? с любопытством спросил я.

Я так же не торопился сбросить с себя одеяло и выбраться из постели, чувствуя приятное тепло тела Ани под боком.

-Очень яркий, насыщенный деталями и событиями. Как будто это был даже не сон, но воспоминания, - поясняла Аня, - Я не помню его после пробуждения. Но, странное дело, могу рассказать ощущения, которые я испытываю, при этом чувствуя и понимая, что они могут передать этот сон в точности всех его событий.

-Я понимаю, что ты хочешь сказать. Иногда я чувствую то же самое.

-Я была здесь, в этом доме, - рассказывала Аня, - Но обстановка его была обстановкой нашего общего дома. Как бы дом внутри дома. И я была тобой. Я знала, что я это ты: твой голос, твое дыхание, даже твое сердцебиение. Я чувствовала твое сознание. В доме было очень темно. Темно так, что поднеся горящую спичку прямо к глазам, все равно невозможно было бы увидеть яркое пламя. Но даже в такой тьме я могла различить каждый предмет мебели в доме, увидеть каждую его стену, каждый угол. Однако каждый шаг мой продолжался, казалось, целую вечность. Я то и дело сталкивалась с всякими предметами, мешавшими мне идти, но путь мой был лишен всякого смысла. Я просто бродила по дому из угла в угол, натыкаясь то на стулья, то на столы, то встречая перед собой стены. Я будто заблудилась во тьме дома, будто стала пленницей его, запертой, кажется в нем навсегда. Но странным образом меня это совсем не пугало. Даже наоборот, я получала некое удовольствие от своих блужданий и столкновений с элементами интерьера.

И что самое удивительное, хотя удивительным мне это не казалось дом был куда больше, чем мог выглядеть и выглядел на самом деле. И для меня это обстоятельство оказывалось важнее всего, что было со мной когда-то прежде. Я будто открыла для себя нечто куда занятное, куда значительное, содержавшее в себе целый свет, о котором я даже не подозревала. Мне не стоило бояться быть пленницей поглотившего меня дома, ставшего мне если не другом, то верным союзником, которому я могла доверять больше родных отца и матери. Кромешный мрак дома был полон жизни, которую я обнаружила, продолжая свои перемещения по комнатам. Это была еще одна дорогая мне жизнь, частью которой я была, оказавшаяся отделенной от нее однажды, но сохранившей о ней все воспоминания. Именно они не позволяли мне бояться ужасов, несомненно, затаившихся в непроглядной тьме. Будто эти ужасы служили мне защитой от непрошенных в доме гостей. Будто это я должна была стать страшным призраком, от которого кровь леденеет в жилах.

Все самые ценности хранились в нем, имевшие значение большее, чем прежнее мирское существование. Вот в чем заключалась сила дома, в котором я была. И то, что было вне его, утрачивало прежний смысл, и прежнее величие, окружавшее дом, безвозвратно угасло. Поэтому я не хотела покидать его. Я даже поняла, вот-вот проснусь, что на самом деле я просто сплю, и всего, что со мной происходило, на самом деле не было и не могло быть.

Виктор Петрович, однако, был намного сдержаннее.

-Ну как тебе твое жилье? поинтересовался он, забрав меня с собой на дачу прямо из офиса посреди рабочего дня.

-Тема, - коротко объяснил я, не зная как подобрать нужные слова.

-А Анька как оценила? - не замедлил спросить он, глядя только на дорогу.

-Сказала, что одобряет, - только кивнул я головой, - Это Вы рассказали ей о том, что оформили дом на меня?

-Ревнуешь Аньку? неожиданно спросил он, только сейчас обратив свое внимание на меня.

-Да, ревную. И это нормально, - не стал отпираться я, - И я действительно думал, что это Алексей сообщил ей о доме, а значит, мог бы общаться и по другому поводу.

Я понимал, что Виктор Петрович предвидел мои подозрения, учитывая тот факт, что он советовал мне не рассказывать Ане о наших с ним делах. И я упустил возможность того, что он сам мог открыть рот по этому поводу перед родной дочерью.

-А если бы между ними были отношения, что бы ты сделал? задал вопрос Виктор Петрович, и не ответить я не мог.

Он однозначно проверял меня.

-Я не знаю. Вряд ли я смог бы подмять Алексею бока, учитывая его комплекцию. А садиться в тюрьму за убийство у меня планов нет. Оно того не стоит.

-Другими словами, отпустишь? не отставал он, отчего мне было неуютно.

-Я не знаю, - повторил я.

-А должен знать, - твердым голосом заявил Виктор Петрович, - Ты всегда должен знать, что тебе нужно. Бери в тему, пока есть возможность, не отказывайся. Я уверен в Аньке, я знаю, что ей нужно.

-И что ей нужно?

-Ты, - коротко ответил Виктор Петрович, - Может, ты и не видишь, но глаза ее по-особенному сияют, когда она слышит твое имя. Она готова говорить о тебе часами. Я передал тебе дом, чтобы ты держал Аньку в руках железобетонной хваткой, чтобы ты, но не она, контролировал ваши отношения, чтобы сияние в глазах ее было адресовано в твой адрес, чтобы ты знал, что тебе нужно. Понимаешь?

-Да, понимаю, - подтвердил я.

-Я на это надеюсь, парень, - только выдохнул Виктор Петрович.

На даче нас (вот именно нас) ожидал всего один гость, и во всех прошлых разах посещения ее я ни разу его не видел.

То был коренастый лысый мужчина лет сорока, в джинсе и кроссовках, совсем не похожий на делового человека. На носу его сидели очки с тонкими прямоугольными стеклами. В ожидании нас этот человек направил все свое внимание в свой айфон, откинувшись на спинку дивана. Он приехал на дачу на мало примечательном для меня белом Логане, больше подходящем для какого-нибудь таксиста.

-Знакомься, это Михаил Валерьевич, - представил меня ему Виктор Петрович.

Мы с Михаилом Валерьевичем пожали друг другу руки. И его ладонь, которую я пожал, была абсолютно сухой и какой-то шершавой. Этот человек был мне неприятен, он это понял практически сразу. Однако нам НЕОБХОДИМО было встретиться друг с другом, именно для этого Виктор Петрович и привез меня на дачу.

Я видел перед собой самого настоящего самозванца, самопровозгласившего себя слугой Единой Сущности, сила которой сквозила из Михаила Валерьевича подобно ауре света вокруг какого-нибудь Ангела, явившегося с небес на грешную землю. И этот человек был намного страшнее образа Виктора Петровича, по-хозяйски поселившегося в моем воображении. Можно было назвать Михаила Валерьевича каким-нибудь куратором Виктора Петровича, обладавшем куда большими полномочиями, чем какой-то чиновник.

-Бухаешь? поинтересовался Михаил Валерьевич, едва я сел напротив него на стул с резной деревянной спинкой и поролоном в седалище.

Он говорил достаточно тихо, и, казалось, физически не мог говорить громче. И в том заключалась одна из его сильных сторон, которые я не мог не уважать.

-Нет, - быстро ответил я, - И не уважаю.

-Хм, может быть, ты и прав. Не буду с тобой спорить, - и Михаил Валерьевич откинулся на спинку дивана и заложил ногу за ногу, - Ну так что там по парку? Расскажи, что видел, что слышал, что, наконец, чувствовал.

Я умолчал в своем словесном описании лишь о Единой Сущности, следившей за мной.

Во время моего изложения Михаил Валерьевич то и дело переглядывался с Виктором Петровичем, однако никто из них не перебивал меня и не просил повторить сказанное.

-Я позвоню Горлову, - только сообщил Михаил Валерьевич Виктору Петровичу по окончании моего рассказа, а потом обратился ко мне, - Ты мог бы перевести свой рассказ в печатный вид?

-Могу, - подтвердил я потому, что иного ответа от меня не требовалось.

-Вот и славно. Запиши все, что ты только что изложил в устной форме и передай Виктору Петровичу в самое кратчайшее время, договорились?

Выйдя из дома и сев в машину к Виктору Петровичу, я испытал немалый упадок физических сил.

Как будто я только что вновь покинул то крайне неприятное место, куда с Виктором Петровичем поутру ездил в субботу. Сейчас было даже как-то еще неприятнее.

-Знаю, что ты сейчас чувствуешь, - поделился со мной своими соображениями Виктор Петрович, проводив Михаила Петровича и сев, наконец, за руль.

-Кто он такой? имел наглость поинтересоваться я.

-Думаю, для тебя будет лучше оставаться в неведении, - мягко умерил мое любопытство Виктор Петрович, - Я знаю, что тебе нужно не так уж и много в этой жизни. То, что и я, и Анька могут тебе дать без каких-то особых усилий. Мелкие, но достаточные для тебя необходимости и радости. Ты не привык к какой-то серьезной обеспеченности, и уж тем более к роскоши, тебе просто это не нужно. И ты лучше меня знаешь, почему. У тебя есть то, что представляет для меня интерес, и за это я готов предоставить то, что тебе нужно. Взамен делай то, что от тебя потребуется. Я понимаю, что мы с тобой разные, понимаю твое отношение ко всем тем, кого ты можешь встретить на даче. Но еще я понимаю, что вряд ли ты хочешь вернуться к своей прежней жизни со всеми ее трудностями. Когда вы с Анькой были у твоих родителей недавно, думаю, твоя матушка рекомендовала тебе держаться за твое место рядом с Анькой зубами. Это нормально. Я бы на ее месте сказал тебе то же самое. Пользуйся представившейся тебе возможностью.

Я понял его.

А где-то спустя две недели после этой беседы местное телевидение показало репортаж о парке, в котором я побывал. Речь в репортаже шла о людях, которые рассказывали о неких злодеях из Москвы с их намерениями построить на месте парка крупный торговый комплекс, и о том, что парк необходимо было отстоять.

Аня так же видела этот репортаж. И конечно она расстроилась, рассказывая мне о днях, проведенных в парке в детстве.

-Парк полон жизни и позитивных эмоций тогда, - вспоминала она свои давние впечатления, - Я долгое время не была там Этот парк нужен городу, - заявила Аня со всей уверенностью, - Мы с тобой обязательно туда съездим.

-И когда же? с улыбкой спросил я, не желая, однако, этого делать.

-Да хоть сейчас, - предложила Аня.

Но попали мы с ней в это место только на выходных.

И я не имел желания туда ехать, все еще хорошо помня о том, что было со мной в первый раз моего посещения парковой зоны.

Мы видели рядом с парком нескольких людей, в основном, молодых, раздающих листовки, содержание которых гласило о недопустимости строительства на территории парка предполагаемого торгового комплекса.

-Торговый комплекс туфта, - услышал я из уст одного человека тогда же, - Парк пытаются поделить между москалями и местными чинушами. Здесь удобное место, окруженное зеленой зоной. Тут либо москали все с землей сравняют, либо свои же отредактируют на свой лад. Одни хотят торговый центр построить, другие элитное жилье для себя же любимых. А по факту, все они из одной упряжки. Никогда бандиты для людей ничего делать для людей не будут, только и ТОЛЬКО под собственные нужды. Мне все равно, кто и что здесь строить собрался: свои или пришлые, парку не быть в любом случае. А я того не хочу. В городе и без того зеленых зон не хватает, дышать уже нечем все испоганили.

Он заставил меня крепко задуматься.

Потому что я ему верил. Потому что я видел внутри него мощную энергию, которой мне не хватало. Подлинному мне, прячущемуся внутри меня.

Потому что получалось, что меня разводили.

В обществе Ани я не испытывал тех неприятных моментов, терзавших мое тело и сознание, что овладели мной в прошлый раз. В обществе Ани я был погружен в мыслительный процесс, отвлекающий все мое сознание. Мы с Аней неспешно бродили под ручку по асфальтированным аллеям парка. Аня что-то рассказывала мне, делилась каким-то воспоминаниями из ее жизни, а мое внимание было сосредоточено на намерениях определенных лиц сравнять это место с землей.

Только сейчас, кажется, я осознал, насколько не хватало городу подобных этому парку участков. В городе порезали почти все деревья вдоль главных улиц в угоду ЛЭП и проводам троллейбусных и трамвайных линий, в угоду тротуарной плитке или асфальтированным площадкам жилых домов. Неудивительно, что год от года в городе становилось все жарче и спрятаться от жгучего солнца оставалось все меньше мест на улицах. И то же самое можно было сказать и о пасмурной погоде, при которой под густыми древесными ветвями можно было более-менее укрыться от дождя. Городу и горожанам не хватало чистого воздуха, который обеспечивался теми же деревьями. Люди летом просто тупели, чьи мозги просто кипели от солнечного ультрафиолета. И охладиться можно было покупной водой из холодильников в торговых точках, покупным мороженым, или же в подъездах домов.

В городе было несколько парков, занимаемых в летний период множеством людей. И именно эти территории представляли интерес для таких как Виктор Петрович или же Михаил Валерьевич, у которых, оказывается, имелись свои собственные планы на эти места.

Никаких чужаков они не хотели только потому, что мимо своих карманов, когда можно было грести без какой-нибудь дележки с кем-нибудь со стороны. Все оставались в доле, все были свои.

А моя роль сводилась в оценивании возможного ущерба, который, однако, мало их интересовал.

Однако Виктор Петрович хотел моей большей вовлеченности в этот откровенный пиздеж и втирание херни в уши недовольных горожан.

-Я предлагаю тебе возглавить группу активистов, настроенных громко пошуметь и привлечь внимание как можно большего количества жителей города, - предложил он со всей серьезностью дела, - Я уверен, что у тебя это получится легко и толково.

-У меня нет ораторских способностей, - честно попытался возразить я, тем более понимая всю гнусность его предложения.

-Да ладно пиздить-то, - осек Виктор Петрович, - Работаешь с текстами, и не владеешь языком? Хорош. Вся акция продлится дней пять, максимум, неделю. До заказчика уже дошли слухи, что ему здесь не рады с его проектами. На днях подгонят технику, разумеется, бутафорскую, наймут людей. Надо, чтобы заказчик понял всю ошибочность своих планов. Что-нибудь загонишь на камеру, мол, руки прочь от народного достояния, все в таком духе. Подключим ментов для пущей убедительности активной защиты парка от негодяев и подлецов из столицы. Ничего сложного, поверь. Не в первый и не в последний раз. Пошумим, повеселимся, а потом и до свадьбы с Анькой дело дойдет. Ну как, займешься?

Да, я принял участие в этом обмане, устроенном на благо таких же сволочей, что и тот, кто из Москвы намеревался разделаться с парком в угоду личной финансовой прибыли.

Аня тоже пожелала участвовать в этом действе, в то время как я не говорил ей о том, что я узнал, и о чем думал.

Я не хотел знать о том, знала ли Аня обо всех комбинациях от кого-то другого, от Виктора Петровича своего отца, например. Самое главное, Я не говорил ей. Он же сказал ей, что подключил меня к этой акции против столичных чужаков, положивших глаз на городской парк.

И вот акция прошла с положительным для ее устроителей результатом.

Нам удалось привлечь на свою сторону большинство из тех, кто знал о заказчике из Москвы, но не желал видеть результаты его деятельности у себя в городе.

Я, в свою очередь, не единожды что-то там наговорил на камеры местных тележурналистов, про себя проклиная свое знакомство с Виктором Петровичем, несмотря на то, что получил от него и дом, и работу, за которую мне хорошо платили. Я не должен был, в принципе, жаловаться: деньги, как говорится, не пахнут.

Однако это только так говорится.

Аня была тем обстоятельством, при котором я все это глотал, невзирая на степень своего омерзения.

В период этих событий я начал наблюдать людей, таких же как я.

Я носил тот самый белый костюм-тройку, подаренный мне Ане на мой день рождения, толкая речь на камеру. Люди же, которых я неожиданно обнаружил во время проведения этих собраний у ворот парка с фальшивой строительной техникой, якобы, пригнанной московским заказчиком (который, странным образом, молчал о том, что никакой техники им не высылалось), сами по себе излучали чистый белый свет, видимый мной даже не визуально, но на уровне подсознания.

Я чувствовал осуждение с их стороны.

Я чувствовал стыд за то, что я делал, за то, за что мне платили деньги.

И еще в моей голове возникла мысль о серьезных последствиях для меня за то, что я делал.

Это была даже не мысль.

Это было послание. Их послание мне, переданное мне в том свечении, что излучали эти люди.

Я не общался с ними.

Это были люди, которые просто наблюдали за мной. Это были люди, будто проявившиеся при работе с какой-нибудь пленкой, на которой можно обнаружить что-то лишнее, вдруг обнаружившееся, чего просто не было в запечатленный момент. Они появлялись как-то вдруг среди обычных живых людей, которых я видел во время этой акции.

Нельзя было назвать их призраками. Я не верил в призраков, разучился верить в них со временем своего взросления.

Как будто я не очередные видения наблюдал, связанные со светом ночи, о которых я уже рассказывал. Но как будто свет ночи я видел в реальности, представленный этими светлыми людьми.

Тот костюм-тройка, что был на мне, когда я общался с местными журналистами, сам излучал этот свет. Теперь я знаю об этом, не замечавший этого эффекта прежде и уверенный в своей памяти как никогда.

Я отлично понимал, что подобное мое участие обязательно должно было иметь последствия для того, кто был бы на моем месте. Просто потому, что такие люди имеют статус одноразовых, являясь важными, но нежелательными свидетелями, которых обязательно убирают, чтобы не было кому задать вопросы. И там как-то уже похуй на всякие свадьбы, которую, мы с Аней планировали. Виктор Петрович наверняка устроит Ане какого-нибудь жениха покруче и посолиднее.

Я ведь уже говорил о том, что чувствовал себя поросенком, которого непременно отправят на убой, когда придет время пировать. Чем эта акция, на участие в которой я согласился, могла не подойти на роль такого пира?

Поэтому я ждал последствий, о которых меня предупреждали.

Незадолго до дня свадьбы, где-то в середине мая, я оказался в больничной койке.

Мы с Аней прогуливались по улице, когда до нас доебалась пара взрослых ребят лет по двадцать каждому. Как это обычно бывает: поддатые любители острых ощущений, которым мало спокойной жизни в трезвом уме, шли нам навстречу, громко общаясь между собой и размахивая руками. Один из них зацепил Аню рукой, ее реакция была вполне естественной и оправданной. Небольшая перепалка, в ходе которой я попытался осадить дерзких разгоряченных недостаточным количеством алкоголя в их животах ребят, один из них достал нож, против которого я не успел ничего сделать. Я даже не понял, что это действительно был нож.

Ранение оказалось не опасным для жизни.

Тем не менее, Аня и Виктор Петрович проплатили максимально качественное обслуживание и отношение врачей ко мне.

Можно так сказать, это было просто комфортное времяпровождение в моей жизни. Аханья и оханья, переживания, максимальный уход, как будто не со мной взрослым нянчились, а младенцем.

Аня практически не отходила от моей койки.

Пару раз был следователь, ведший дело по этому делу.

На самом деле, этих ребят быстро вычислили, вопреки моим ожиданиям и предположениям.

Я в подробностях дал показания как потерпевший, они ничем не отличались от показаний Ани, проходившей свидетелем.

И все же я должен был умолчать о некоторых существенных подробностях этого нападения. Потому что о них я мог рассказать Виктору Петровичу, даже не Ане.

Дело в том, что в момент нанесения мне этого удара ножом, заставившего меня застонать от сильной боли, я совершенно точно помнил ночной солнечный свет. Я совершенно точно могу сказать, что я оказался на мгновенье где-то в ином пространстве и времени, населенном демоническими существами, которых видел раньше в своих снах, посвященных Единой Сущности, взор которой проникал в каждое из девяти мирозданий со всеми их ужасами и невообразимой жестокостью. Я совершенно точно могу сказать, что эти двое разгоряченных алкоголем ребят были на самом деле посланцами Преисподней. Но описать их внешне вряд ли смогу. Потому, что образы их как-то совершенно и напрочь стерлись из моего сознания, когда я вернулся в реальный мир и в карету скорой помощи по пути в больницу.

Тем не менее, с той же ясностью ума и открытостью сознания, с которыми я был уверен в демонизации злодеев, напавших на меня с ножом, я могу сказать, что Единая Сущность оказалась со мной в тот момент совсем рядом, даже ближе чем на расстоянии вытянутой руки.

Она была источником света ночи, наблюдаемого мной в нескольких видениях, о которых я говорил выше.

И совершенно странным образом от осознания и обдумывания этого факта мне не было не по себе, или же неуютно в обществе Ани, не покидавшей меня в больнице ни на минуту. Мысль о том, что Аня была Единой Сущностью, обретшей плоть в этом мире специально для меня, никоим образом меня не пугала. Как будто я наблюдал и себя, и все, что окружало меня последний период собственной жизни, целое Бытие, которому я принадлежал в конкретной пространственно временной точке, откуда-то со стороны. При этом я имел возможность критически мыслить, анализировать то, что я видел и чему сопереживал, делать вполне четкие выводы.

Как будто я с самого начала знал о неразрывной связи Ани с Единой Сущностью, и меня она устраивала.

Находясь после ранения в больничной койке, я чувствовал себя настолько похуистически, что, наверное, и сам должен был удивляться такому сильному восприятию.

В этот период времени Аня не являлась для меня каким-то врагом, которого я должен был избегать.

Я уже говорил о том, что имел к Единой Сущности отношение, наблюдая все мироздания, доступные ее взору и подвластные ее все сжигающему огню. Оттого я чувствовал ее силу в себе, защищавшую мое тело от жестокого солнечного ультрафиолета, которую Аня подарила мне с первого дня моего с ней знакомства.

Все было предопределено когда-то изначально.

В самом начале этого повествования я говорил о священных книгах, в которых солнце представлено в образе Единой Сущности, мощь и невозмутимость которого породили тех, кто увидел в нем небывалую возможность для создания условий для собственного диктата миллионам и миллиардам в угоду собственным прихотям.

И вот теперь я чувствовал, что сам оказался принадлежащим мирозданиям, описанным в тех книгах, как будто придуманный их авторами. Как будто я был частью того ужаса, что изложили последние со всей их холодной жестокостью, со всем их цинизмом и ненавистью к роду людскому, к которому они никогда не имели отношения, а следовательно, не имел отношения и я сам, оказавшийся плодом чьего-то воображения.

Но, повторяю, мне в тот момент было похуй на все эти сравнения, вообще на все, о чем я думал, лежа в больничной койке.

Совсем скоро мы с Аней должны были стать официальными мужем и женой.

И прежде я даже визуально не мог представить себя в роли жениха во время этой важной и наполненной апофеозом церемонии, меняющей отношение к жизни и осознанию себя в этом мире.

Никогда прежде я не чувствовал себя подходящим на роль жениха.

Строгий костюм (пусть даже белый, тем более, белый), кольца, крики -Горько!, восприятие себя в каком-то особом состоянии, когда внутри что-то происходит, от чего сердце так и рвется наружу.

Возникает сама собой мысль вроде нахуй оно мне все это надо?

И в то же самое время от этой мысли становится как-то легко, и не хочется, чтобы это чувство легкости прекращалось.

Потому что это все на физиологическом уровне.

Потому что от этого никуда не деться.

В этот важный и торжественный момент возникает понимание того факта, что этот самый момент так же как и все соответствующие ему эмоции является неотъемлемой частью человеческого естества. Что в людских генах заложена эта процедура официальности приобретения статуса представителя брачного союза.

Так я думал про себя в больничной койке в руках Ани, представления про себя не имея о том, как все будет на самом деле, но желая, чтобы все было именно так.

И вот, наконец, я вышел из больницы, чувствуя заметное облегчение после ранения.

И будто никакого ранения и не было.

Будто вообще ничего не было такого, что могло бы иметь значение, куда большее в сравнении со скорым торжеством, которого я хотел уже из одного только чистого интереса.

Афера, провернутая Виктором Петровичем (наверняка не одним только им), в которой я принял участие, казалось, должна была закончиться как в каком-нибудь кино, где расплата (в моем случае, удар ножом и больничная койка) и обязательный хэппи энд (такой как свадьба с невинной возлюбленной).

Вот только буквально на следующий день своего пребывания в СВОЕМ доме, куда Аня перевезла почти все свои вещи, обозначив свое право называться хозяйкой, я получил телефонный звонок с доселе неизвестного мне номера.

Да, я почти всегда отвечал на незнакомые мне номера телефонов, общаясь и с представителями каких-то частных контор, и со служб, занимающихся проведением опросов, даже неоднократно общался с коллекторами (или обычными мошенниками, косящими под них), иногда говорящих с кавказским акцентом.

Мне было не стремно ответить на входящий телефонный звонок с неизвестного номера.

-Меня зовут Лёвкин Андрей Андреевич, - представился человек, набравший номер моего телефона, и я мгновенно сообразил, что он не ошибся номером, - Я являюсь тем человеком, против действий которого в Вашем городе была недавно проведена кампания с Вашим участием. Вы понимаете, о чем я говорю?

Конечно я понимал.

Со мной связался тот самый заказчик, со слов Виктора Петровича, желавший, как говорится, обнулить парк и построить на его месте торговый комплекс.

-Я в курсе того, что Вас выписали из больницы после ножевого ранения. Я бы хотел встретиться с Вами и обсудить некоторые моменты Вашего участия в указанных мной событиях. Если Вы готовы, то я буду в Вашем городе уже завтра.

Я был готов.

Как минимум, мне было интересно встретиться с ним лицом к лицу и выслушать его предложения, которые этот человек наверняка попытается мне сделать.

Несмотря на его намерения, Андрея Андреевича, мягко говоря, оболгали со всей этой строительной техникой, якобы, пригнанной им для действий по демонтажу парковой зоны.

А вполне возможно, что и не было никаких намерений с его стороны.

Никто не должен был знать об этом телефонном звонке.

Никто не должен был знать о моей встрече с Левкиным Андреем Андреевичем.

Он приехал ко мне домой днем (даже поздним утром), когда Аня была на работе. Он приехал ко мне на такси - подержанном Ларгусе с местными номерами, за рулем которого развалился внушительных габаритов мужик, нанятый Андреем Андреевичем для этой поездки.

Сам Андрей Андреевич оказался достаточно худым дядечкой одного со мной роста, одетым достаточно неприметно, без намерений чем-то выделиться из толпы.

-Поверьте, у меня есть вполне веские основания опасаться за свою жизнь, - с какой-то улыбкой уверял меня Андрей Андреевич, несмотря на всю серьезность своего заявления.

Но несмотря на его, в общем-то, незавидное положение и общее впечатление человека, с которым так и хотелось бы вести откровенную приятельскую беседу, я видел в нем еще одного самопровозглашенного посланника Единой Сущности, которой преследовал ТОЛЬКО собственную выгоду.

Ничем подобные ему люди (ли?) не отличались друг от друга.

И так же как и Виктор Петрович или Михаил Валерьевич этот человек прекрасно видел между нами особую разницу.

-Все настолько серьезно? смело поинтересовался я.

-Предположите, что да, - кивнул головой Андрей Андреевич.

Он не вошел ко мне в дом, но пригласил меня в автомобиль, на котором приехал, и попросил водителя подождать на улице.

-Вы должны знать, что у меня серьезный конфликт с Виктором Петровичем, переросший из банального спора в жесткое противостояние. Я знаю, на что этот человек может пойти для достижения своих целей. И смею уверить Вас в том, что у меня нет планов ни на какое строительство в этом городе. Эта идея имеет статус только лишь гипотетической возможности.

-Тогда для чего вся эта публичная возня? недоумевал я, - Виктор Петрович сказал мне, что не потерпит никаких чужаков, желающих уродовать город очередной торговой точкой.

-Вы взрослый человек, - усмехнулся Андрей Андреевич, - Вы давно должны понимать и наверняка понимаете, что всякий патриотизм и пафос по поводу благих намерений зиждется только на личном интересе. Ни один делец никогда ничего не будет делать во благо окружающим. Все во имя собственной выгоды. Это я Вам говорю совершенно открыто и без стеснения.

-Зачем?

-Чтобы Вы понимали, что эта история с парком не должна была Вас касаться, - уже без тени улыбки ответил Андрей Андреевич, - Вы появились для меня совершенно неожиданно, можно так сказать, из воздуха. Я был застигнут врасплох, когда смотрел репортажи ваших городских теленовостей, оставаясь в Москве. Я уже сказал Вам, что знаю, на что готов Виктор Петрович ради собственной выгоды. Однако Вас я не ожидал.

-Это почему же? не смог удержаться я от смешка.

-Вы знаете, почему. И это остается для меня загадкой. Вы совершенно не подходите на роль его помощника. Только не Вы, которому нечего делать рядом с подобными Виктору Петровичу людьми.

Я понял, даже почувствовал, что должен был сказать ему правду. Даже с учетом того обстоятельства, что этот человек, по факту, оставался мне недругом, и я не мог не относиться к нему с неприятием. Однако его появление означало нечто важное в моей жизни, как очередное звено в целой цепи событий, сила которых влияла на мое мировоззрение и ощущения собственного осознания в окружающем мире.

Выражаясь иначе, я ожидал от Андрея Андреевича крайне важной для меня информации, чего-то такого, что должно было стать для меня если не судьбоносным, то в высшей степени существенным знанием, благодаря которому я смог бы совершить не менее значимое в собственной жизни действие.

-Я являюсь женихом его дочери, - поделился я, - И некоторое время наших отношений я не знал о том, кто ее отец. А когда узнал, было уже поздно артачиться. Мне предложили работу и оплату за нее.

-Понимаю, - остановил он, - Деньги, как говорится, не пахнут Я хочу, чтобы Вы знали кое-что, - обратился Андрей Андреевич, назвав меня по имени, - Скажем, лет десять назад я не знал ни о каком Викторе Петровиче. Ни о нем, ни о его жене Ольге Павловне. Их просто не было в этом городе. Физически не существовало. Я это говорю потому, что переехал в Москву всего семь лет назад. Отсюда, из этого города, в котором родился и вырос. Не было здесь таких людей никогда. Но зато я знаю Анну, женихом которой Вы являетесь. Я знаю ее лично, - добавил Андрей Андреевич, внимательно наблюдая за моей реакцией, - И я уверяю Вас о том, что она никогда не рассказывала мне о своих родственниках, в особенности о родителях. Я ни разу не видел их в лицо, я ни разу не видел, чтобы Анна общалась с ними хотя бы по телефону, я ни разу не видел того, чтобы кто-либо из них был рядом с ней физически. Вам, можно сказать, повезло больше меня в этом вопросе.

-Может быть и повезло, - пожал я плечами, чувствуя, если не что доверяю ему, то очень желая ему поверить.

Я ожидал, что Андрей Андреевич попытается облить Аню грязью в отместку мне за мое участие в акции, устроенной Виктором Петровичем, при которой с моей стороны четко прослеживался корыстный мотив, видимый Андреем Андреевичем невооруженным глазом.

-Может быть и повезло, - вроде бы подтвердил Андрей Андреевич мои сомнения, - А возможно, что мы говорим о разных Аннах. Потому что та из них, которую я знаю лично, работает на меня в Москве.

Чтобы не быть голословным, Андрей Андреевич выудил из кармана темного пиджака свой айфон, чтобы продемонстрировать мне несколько видеороликов, на которых моя Аня демонстрировала частички своей личной жизни: кафе, набережная, магазин одежды и все в таком духе. Она была счастлива на каждом из этих роликов, искренне улыбаясь в камеру своего телефона и рассуждая на какие-то пространные вещи.

-Однако это еще не все, - смог только выдавить из себя открыто удивленный я.

-Да, не все, - и Андрей Андреевич убрал айфон обратно в карман пиджака, - Анна, которую Вы знаете, знакома лично не только одному лишь мне.

-Что это все значит? потребовал я ответа, заведенный после просмотренных видео, могущих оказаться искусной подделкой.

Андрей Андреевич наверняка хорошо подготовился к нашей встрече, я должен был это понимать и не вестись ни на какие провокации.

В конце концов, передо мной был мой недруг, который знал о наших с ним различиях.

-В Москве есть такое место Светотьма. Никто из непосвященных лиц не расскажет Вам о нем, - охотно откровенничал Андрей Андреевич, - Вам туда путь однозначно заказан. Но я все равно скажу Вам пароль, который необходимо знать для пропуска император Август. Это в честь уходящего лета и знойного Солнца, которое готовится к смене сезона. Светотьма находится в подземной части здания по такому-то адресу (он назвал мне улицу и номер дома). Раз в год в этом месте собираются определенные люди. Присутствие Вашей Анны обязательно.

-Почему? выяснял я, не зная, что и думать.

-Не почему, но ради, - поправил Андрей Андреевич, - Я расскажу Вам. Там несколько помещений с идеальным ремонтом. Все выглядит как какой-нибудь навороченный офис. Там полно портретов с изображением Вашей Анны. Именно ВАШЕЙ Анны, - не замедлил уточнить он, - Там вообще много символики, посвященной ей. Так же в этом месте находится большое помещение с двумя-тремя десятками кресел, расположенных кольцом. А в центре его выложенное из камня углубление. Это место для Вашей Анны. Она выступает там совсем недолгое время, достаточное, впрочем, для всех присутствующих. И будьте уверены в том, что пустых кресел нет. Во время выступления Вашей Анны вся Светотьма заполняется особым светом, отличным от привычного света дня. Но думаю, что Вам знакомо нечто подобное. Не может быть незнакомым, поскольку сила Анны не утихает ни на миг. Но этот свет, излучаемый ею, полон жизни и сил для каждого из присутствующих в помещении. Наполовину искусственный, наполовину имеющий природное происхождение он важен для каждого члена Светотьмы.

-Звучит как какое-то фэнтези.

-Про себя Вы придумали словосочетание Единая Сущность, которую не раз встречали во сне, - пресек все мои попытки откреститься от услышанного Андрей Андреевич, - Я вижу ее свет внутри Вас, наполненный Вашими собственными воспоминаниями. Они никуда не деваются. Однако не в том дело. Во время своего выступления Ваша Анна питает каждого из присутствующих вокруг нее необходимой им силой. Ради этого и происходит их собрание раз в год.

-Полагаю, дата конкретная и не меняется?

-И не может измениться по воле самой Анны, - заверил меня Андрей Андреевич.

Естественно, что он назвал мне эту дату.

И спустя неделю после этого дня мы с Аней планировали пожениться.

-Почему Вы считаете, что я должен поверить в этот рассказ?

-Это целиком и полностью Ваше дело. Да, Вы знаете место и дату, информацией о которых не сможете воспользоваться. Но только Ваша Анна не единственная в своем роде. Она всего лишь мизерная часть куда большей силы, о которой можно только догадываться. Которую Вы называете Единой Сущностью. Наверное, сейчас Вы считаете себя каким-нибудь жертвенным агнцем, которого необходимо пустить в расход ради сохранения той силы, которой обладает Ваша Анна и которой она делится с нами. Что ж, я так не думаю

-Последнее, о чем я хочу Вас предупредить, это о моем здоровье, даже жизни, - не стал скрывать Андрей Андреевич, - Если Вы узнаете о том, что я не доехал до дома, что со мной по дороге случилось несчастье, не сомневайтесь в том, что это дело рук Виктора Петровича.

Который появился благодаря стараниям и возможностям Ани, являвшейся частью Единой Сущности, про себя дополнил я, основываясь на рассказе Андрея Андреевича.

Я был поражен.

Я был впечатлен.

Я ему верил.

Я запомнил все координаты, названные им совершенно не просто так, даже с учетом его предостережений и уверений в бесплодности моих попыток изучить этот вопрос.

Тем не менее, я позвонил Виктору Петровичу после отъезда Андрея Андреевича и сообщил ему о том, что у меня возникла серьезная проблема, не пустившись, при этом, в объяснения. Я хотел, чтобы Виктор Петрович приехал ко мне лично.

-У меня был Левкин Андрей Андреевич, - с ходу заявил я.

-Да ладно, - в ту же секунду вырвалось из его уст, - И что ему было нужно?

-Он хотел выяснить, что я за гусь такой. Он видел мои комментарии журналистам.

-И что Левкин тебе втирал? как-то на нервах выпытывал из меня ответы Виктор Петрович.

Он был явно обеспокоен моим заявлением.

А я позвонил ему намеренно не потому, что Виктор Петрович все равно бы как-нибудь узнал о моем госте (вполне возможно, что из уст самого Андрея Андреевича). И кипящая реакция меня даже слегка испугала.

В какой-то момент я подумал о том, что Виктор Петрович выпотрошит из меня все, что ему было нужно знать об этом визите ко мне из Москвы, не постеснявшись даже рукоприкладства. И сомнения на миг овладели мной, принудив меня к страху получить по лицу или под дых не за хуй.

А, возможно, что меня вновь разводили.

-Он предостерег меня от необдуманных действий, подобных моему участию в Вашей акции насчет парка. Он так и сказал, что я совершаю большую ошибку, участвуя в этом обмане. Он знает о ваших возможностях, чтобы бояться, в том числе, за свою жизнь. Он уверял меня, что у него нет планов ни на какое строительство в нашем городе. И еще он сказал, что я представляю для него интерес.

-Угу, - кивнул Виктор Петрович, на секунду отведя взгляд в сторону, - Он выдвигал тебе какие-нибудь условия? Наезжал? Пытался выкружить что-то полезное для себя?

-У меня есть номер его сотового телефона, - честно сказал я.

-Позвони ему, - потребовал Виктор Петрович, - Прямо сейчас набери. Он давно уехал?

-Что-то в районе часа, - попытался изобразить я напряженную память, пока мои пальцы щелкали по клавишам телефона.

-Ладно, хер с ним.

Не дожидаясь гудков в трубке телефона, Виктор Петрович буквально выхватил у меня из рук мобильник.

-Добрый день, Андрей Андреевич, - спустя несколько мгновений обратился он к своему собеседнику, - Что же Вы так тайком-то? Приехали бы ко мне в офис, выпили бы по чашке чая с печеньем. Без предупреждения, без предварительного звонка.

-

-Этот человек работает на меня, а значит, представляет мои интересы. А это, в свою очередь, означает общение с ним только через меня.

Виктор Петрович старался быть сдержанным.

-

-Я не буду ничего знать, пока что-то, что касается моих дел, происходит за моей спиной. Так дела не делаются, Андрей Андреевич. Уж кто-кто, а Вы знаете об этом лучше меня.

-

-Что сделано, то сделано, - после минутного выслушивания очередной реплики слегка смягчился Виктор Викторович, - У меня не было другой возможности подстраховаться. Поймите и Вы меня, Андрей Андреевич: разговоры разговорами, но это была не моя инициатива.

-

-Хорошо, я готов связаться с Вами вечером, часов в восемь, чтобы обсудить этот вопрос без излишней нервозности До свидания Тебе надо было сразу мне сказать, какая у тебя возникла проблема, - высказал мне Виктор Петрович, вернув мне телефон, - Хотя, если хорошо подумать, правильно сделал, что не сказал по телефону. Что бы этот человек тебе не предлагал, чем бы не заманивал не вздумай вестись. Ты общаешься СО МНОЙ, Я поддерживаю тебя на плаву, даже больше чем Анька, понимаешь? Совсем скоро ты станешь полноправным членом нашей семьи, я сразу предупреждаю, что это для тебя выгодно. Но предателей я не терплю.

-Скоро мне предстоит небольшая командировка на пять дней в Москву, - в свою очередь предупредила меня Аня, вернувшись домой с работы, - Я ДОЛЖНА поехать. Это очень важная командировка для всей нашей конторы.

-Тогда расскажи мне о Светотьме и об императоре Августе, благодаря которому можно туда попасть, - наконец выдохнул я, некоторое время рассматривая Аню пристальным взглядом.

После моей просьбы возникла длительное молчание, крайне неприятное для меня.

Будто я только что влепил Ане сильную и неожиданную оплеуху.

-Откуда ты знаешь? наконец спросила Аня негромко, а лицо ее покраснело.

-Я знаю и о том, что Виктор Петрович и Ольга Павловна твои создания, - развил я свои соображения, - И о том, что у тебя не было и не могло быть родителей.

-Прекрати, - попросила Аня все так же негромко.

-Я просто хочу знать о том, кто ты.

-Я полагаю, ты уже знаешь, - быстро заговорила она, - Ты видел сны и видения. Ты был в парке, я была рядом с тобой, и тебе это стоило чрезмерных сил. Но я желаю тебе лишь добра. И ты не можешь сейчас отрицать, что тебе было плохо рядом со мной на протяжении года.

-Не могу и не буду.

Я взял Аню за руку.

И в этот момент я не чувствовал к ней ничего отвратного, ничего негативного, никакого дискомфорта.

Она оставалась все той же прежней Аней, которую я знал.

И даже словосочетание Единая Сущность напрочь выскочило из моей головы.

Больше того, я, вдруг, увидел сияние Единой Сущности, охватившее ее изнутри, вырвавшееся наружу как будто после какого-то заклинания из моих собственных уст. Как будто Светотьма и император Август сложились в единое целое, и мне стоило только упомянуть их вместе в присутствии Ани.

-Нет, не делай этого, - предупредила она, видя мое намерение обнять ее после того, как я узнал правду.

Но было уже поздно.

И вот Аня оказалась в моих руках, как было на протяжении целого года каждый день, и ничего не изменилось за этот период времени.

И я прижимал к себе плотный комок обжигающего ультрафиолетом света, против которого у меня до сих пор оставался иммунитет, заключенного в физическую плоть.

И все это должно было походить на очередной сон или видение.

Потому что я чувствовал в этот миг и холодную энергию ночи, коснувшуюся всего меня, стоило лишь мне притянуть к себе и не желать отпускать ее ни при каких обстоятельствах.

-Мы разные, - услышал я голос Ани, - Тебе нельзя.

-Пока у меня есть твоя защита между нами нет ничего отличного друг от друга, - со всей уверенностью настаивал я, не выпуская Аню из своих рук, - Ты прекрасно знаешь, что мне нечего тебя бояться сейчас.

И тогда Аня медленно, как бы сомневаясь в своих намерениях, обхватила мою голову своими светящимися ладонями.

И ничего, что могло заставить ее переживать за мое здоровье, за мою жизнь, не произошло. Лишь ее свет просочился сквозь кожу моего тела, совсем не притронувшись к моему нутру.

-Это все похоже на сон, - услышал я в своей голове, - Они так хотят, и они получают то, чего хотят.

-Кажется, я понимаю, - в удовольствии улыбнулся я, излучавший ее свет.

-Ты должен уснуть. Не думай, что все так легко, как тебе кажется, - опровергла Аня, - Я помогу тебе уснуть

И вот я видел сон.

Я видел и слышал, как открылось запертое в страницах священных книг нутро.

И в тот момент открылся мне страшный План, Генеральный План, от которого Бытие обрело всю свою зависимость. Не Истина оказалась во главе всего сущего, но четкие действия, прописанные по ту сторону символов в священных письменах.

Я видел солнце, проникающее везде и всюду как объединяющий все возможные и существующие параллельно друг другу мироздания, будто некое Всевидящее око, чей взор абсолютен и всеобъемлющ.

Я видел солнце как взор Единой Сущности, повелевающей всеми возможными и существующими в одном потоке времени девятью параллельными мирозданиями, не допускающей существования Ее представителей или, если угодно, посланцев, в чью задачу входит оглашение Ее воли для всех и каждого, на кого могла бы указать Она.

Я видел, слышал, чувствовал, как беспечна и независима Единая Сущность, избравшая облик светила. Я видел, слышал, чувствовал Ее отрешенность всем своим природным естеством, так, как должен был видеть, слышать, чувствовать, созданный Великой силой, той же, что определила мне место быть в рабской покорности перед источником страшного света.

О, свет того солнца был страшен. Страшен и жесток. Ибо не тепло разливало оно, от которого все внутри пребывает в сладкой порхающей невесомости, призывая жить и наслаждаться жизнью, и так и тянет испить его без чувства насыщения, но с каждым глотком становится все беззаботнее и красочнее во вкусах, цветах и запахах.

Не живительные для всего живого тепло и свет излучало солнце, но жестокий жар, самое настоящее пекло, все сжигающий огонь устремлялся от него во всех направлениях, проникал в каждое из девяти мирозданий с одной-единственной целью превратить в пепел и угли все вокруг. И устремлялся все сжигающий огонь во всех направлениях, и проникал внутри, и превращал все в пепел и угли, даже кажущийся вечным лед.

И невозможно было укрыться от все испепеляющего солнца, казалось, не знавшего иных своих свойств.

Все потому, что не посланцы, но приверженцы его, целиком и всецело с первого мгновения своего появления на свет повиновавшиеся ему, совсем слабые без его абсолютной губительной силы, будто порожденные им специально для этой цели, распространяли это жестокое пекло, источая его неиссякаемыми источниками. И они были повсюду, встречались мне постоянно, не стесняясь находиться среди бесчисленных орд безымянных существ, населяющих каждое из девяти мирозданий. И создания эти слишком походили на людей внешне, такие же прямоходящие на двух ногах. И даже посланцы Единой Сущности, по природе своей беспристрастной в своей жестокой страшной силе, не отличались от них, имея две ноги и руки, скрытые плотными непрозрачными одеяниями, чтобы невозможно было разглядеть их ту же страшную и принадлежащую к ужасу Единой Сущности суть.

Были посланцы подобны каким-то фанатикам.

Было стремление их к испепелению и выжиганию дотла мирозданий нерушимой догмой. Нерушимой настолько, что даже понимая всю свою фанатичность, граничащую с откровенным безумием, что доставляла она посланцам удовольствие.

Но не было в их деяниях ничего личного. Внешне, естественно.

А ненависть ко всем и каждому, отличному от них, легко читалась в холодных их глазах. Но не жгучим огнем или обжигающим холодом. Особое состояние выражало ее. То естественная тяга к жизни, насквозь пропитанная соленым привкусом во рту, но однозначно не крови, а чем-то более густым и плотным до твердости.

И оттого в речах посланцев Единой Сущности, которой все равно с самого начала своего существования, слышится холодная отстраненность, неестественная для орд человекоподобных существ, населяющих каждое из девяти мирозданий. Не слышали (или не хотели слышать) они бесчувственные голоса посланцев, распространяющих губительные жар и огонь по их же мирам, ставшие естественными условиями жизни в них, казалось бы, с самого начала времен. Вроде так и должно было быть, задуманное Создателем, вроде ДОЛЖНЫ БЫТЬ губительные жар и огонь, стремящиеся испепелять и сжигать дотла, и наверняка сжигающие и испепеляющие.

Но во сне своем я знал о посланцах самое важное: то были фантомы вполне реальных людей, пропечатанные в девяти мирозданиях, доступных для Единой беспристрастной Сущности. Будто спроецировали они сами себя, будто перенесли самих себя на страницы священных (разумеется, провозглашенных таковыми ими самими) книг, спрятавшись от реальных людей, но населив свои книги такими же фантомами, и наделили их некоторыми внешними особенностями вроде свиных пятаков на лицах, или рогов на головах, или же звериными копытами, сами, однако, оставаясь человеками от рождения. Но даже в реальном мире они называли себя посланцами.

Так убедительны были их писания в своих подробностях, что стали они реальностью для своих авторов.

А впрочем, любой образ должен иметь под собой нечто реальное. И оттого возникают вопросы относительно данных подробностей. И во сне я был уверен в том, что видел эту реальность, хоть и не мог вспомнить о ней так, как изложено было в священных писаниях.

Во сне был уверен я в том, что знал многое из секретов, тщательно оберегаемых посланцами от сторонних глаз и ушей. Во сне я был уверен в том, что мне был доступен смысл этих книг, и в том заключалась некая защита меня от Единой Сущности и от пекла и жара ее, что разливался благодаря ее посланцам по всем существующим девяти мирозданиям. Во сне я не принадлежал ни одному из них. Во сне я мог лишь наблюдать за ними.

И вот я наблюдал за посланцами как будто против своей воли, принужденный кем-то, даже чем-то, быть может, все той же Единой Сущностью, каким-то странным образом овладевшей мной, моим сознанием, всем моим естеством. Как было такое возможно? Я знал правильный ответ, и этот ответ был не менее страшен, чем тот огонь, излучаемый ею, и все сжигающий и испепеляющий все вокруг, благодаря ее посланцам. Все потому, что посланцы оказывались куда страшнее бездушной Единой Сущности, пользуясь ее могуществом в своих собственных интересах.

И что гораздо существеннее, священные писания их исполняли роль этаких порталов из вымышленных ими мирозданий в реальный мир, которому я принадлежал с самого своего рождения. И ради того, чтобы быть порталами и были написаны эти книги, ради того, чтобы фантомы имели возможность обрести физическую плоть, радо того, наконец, чтобы Единая Сущность, со всей своей жестокой беспристрастной мощью, проникла в физическую реальность.

Я слышал во сне вполне четкие намерения перенести Преисподнюю в мое Бытие. Я слышал о намерениях дать солнцу над моей головой ту же власть, котором обладало оно, оставаясь Единой Сущностью. Я слышал о намерениях наградить солнце над моей головой этим титулом, превратив его в самого Дьявола, которого придумали и которому же поклонялись его Творцы. Я слышал о намерениях превратить большую часть моего Бытия в выжженную сухую пустошь, где уголки с изобилием зелени и воды должны быть на вес золота, ради пребывания в которых люди будут готовы отдать свои жизни.

Во сне я видел Ад таким, каким знал его из книг. Я чувствовал его жар, я чувствовал невозможность своего пребывания в нем, чувствовал, как огонь Единой Сущности следил за мной, выжигая мои легкие. И когда я поднимал свои глаза ввысь, желая увидеть лицо Единой Сущности, слишком яркий блеск пронзал меня всего.

Я помню, что я рыдал, заливаясь слезами в страхе перед неизбежностью встретить Единую Сущность и ее куда более жутких посланцев в своем мироздании, и невозможность сделать что-либо, чтобы не дать этому событию свершиться.

Ведь только у них были все ключи, чтобы открыть образованные ими же самими порталы.

И с каждым днем мой страх оказаться под испепеляющим взором Единой Сущности, представленной его посланцами как Владыкой боли и прочих физических мук, только рос, уменьшая всего меня в размерах до состояния мелкой букашки, микроба, простейшего организма, лишенного вообще какого-либо намека на возможность мыслить.

И вот я проснулся и вдруг понял, что порталы давно открыты, и что я пребываю в этом состоянии перехода из реального Бытия в то, о чем рассказывали священные книги, писанные посланцами Единой Сущности. Понял я, что попал в эти порталы против своей воли не один десяток лет назад, когда юный был, когда многого еще не знал и не понимал, но уже где-то глубоко внутри про себя что-то чувствовал.

Поклонники Дьявола, сатанисты нет другого определения для посланников. И как же бесновалась толпа, приветствуя их появление и предложения дать желаемые ею блага и возможности. Поверила толпа их речам.

А взамен потребовали посланцы ее богатства.

-Мы здесь, чтобы все продать, - как-то услышал я признание одного из них.

И ведь действительно начали посланцы Единой Сущности Дьявола в облике солнца делать то, за чем пришли, облаченные, но не обремененные властью.

И как-то незаметно летнее солнце, под которое было легко и беззаботно, стало самым настоящим врагом моим. И последние несколько лет каждое лето становилось все более невыносимым. Вместо приветливого тепла жестокое бездушное пекло, выжигающее листву и траву, и даже в тени тяжко находиться.

Последние несколько лет я слышал из уст средств массовой информации о глобальном потеплении, о том, что это естественный процесс. И прежние холодные зимы и теплый летний период, что я помнил, должны были остаться в прошлом. Я понимал и знал о том, это не вполне естественный процесс, ускоренный людской деятельностью.

И там, где были богатые леса, чем издавна славилась моя Родина теперь, согласно снимкам со спутников, голые земли. Огромные квадраты выкорчеванных с корнями деревьев, благодаря действиям самых настоящих вредителей в человечьем обличье.

И все это совершено пришлыми на мою Родину так называемыми людьми, которым все равно на мой дом.

-Мы здесь, чтобы все продать, - заявили посланцы.

И ведь продали.

И не просто продали, но отдали на самое настоящее растерзание. Даже не на разграбление, но на самое настоящее изничтожение.

Продали тайно, под видом аренды на сотню лет.

А чтобы замести следы массивных вырубок, устраиваются пожары, о которых из года в год каждым летом вещают газеты, радио, телевизор, все, кто только может говорить. Целыми железнодорожными составами в семьдесят-восемьдесят, а то в сто вагонов, вывозится драгоценный лес. И именно лес и есть основная защита от пагубного ультрафиолета солнечного света. Именно лес поддерживает такую температуру, при которой солнце излучает тепло, а не печет и не стремится выжечь дотла.

Массированная вырубка происходила и до появления посланцев Единой Сущности в моей стороне. Но вырубка, а не изничтожение до голой земли так, чтобы с корнем. Ибо на месте старого должно быть что-то новое. И на месте поваленных деревьев должны расти новые, и никакой голой безжизненной земли, уготованной даже не под застройку, а просто, чтобы было напоминание о некогда наполненном жизнью крае.

И ведь действительно сажали вместо срубленного леса новый. Что-то я не знаю случаев о том, чтобы прежние руководители на моей Родине продавали или сдавали в аренду на сто лет целый край ради того, чтобы друзья и союзники моей страны, о которых мне рассказывали на протяжении последних нескольких лет, превращали его в безжизненную пустошь, при этом еще скрывая следы своей деятельности в дыму нескончаемых пожаров, выставляя виновниками их нерадивый люд и незатушенные окурки от сигарет.

Благодаря вот таким посланцам последние лет пять-десять лет я наблюдал и продолжаю наблюдать, как лето начинается едва ли не в марте. В апреле точно. А уже в мае плюс приближается к тридцати градусам. В мае уже духота, не имеющая ничего общего с теплом. В мае еще даже не успевает начаться купальный сезон, но вода успевает прогреться и так и манит окунуться.

В мае же начинается самый сезон для торговцев мороженым и прохладительных напитков. Да что там, прохладительные напитки. Обычная водопроводная вода, дополненная углекислотой, которую хлебают тоннами.

И даже дождь не доставляет той свежести, которой хватило бы для полноценной передышки. Даже дождь теплый, под которым нет желания стоять, расправив руки в удовольствии и подставив каплям лицо.

И единственное, что хоть как-то может облегчить пекло на улице ветер.

Ветер и сквозняк.

Это означает риск простыть. Особенно если одежда на теле сырая от пота.

Мое тело постоянно потеет в лето. И от духоты, начинающейся уже с восьми часов утра, и от физических нагрузок, к которым относится, в том числе, ходьба.

Моя работа включает в себя ходьбу. Ходить приходиться много, и под пекущим солнцем я нахожусь по нескольку часов в день. Оно не достает до меня в тени домов или деревьев, и они похожи на совсем микроскопические островки в целом бескрайнем океане жгучего ультрафиолета, и под воздействием ветра я могу ненадолго остановиться на одном месте, чтобы перевести дух.

Я не боюсь простыть. В летнее пекло меня просто тянет пот холодные кондиционеры, под сквозняки, под освежающий душ. Летом я принимаю душ по два-три раза за день. Это означает расходы на шампунь и гель для душа, на которые я вынужден тратиться чаще, чем, например, зимой. Хотя и последние зимы зимами не назвать (все по той же причине потепления).

Я ненавижу лето. Я вынужден его ненавидеть.

Поправка, я вынужден ненавидеть то, что зовется летом последние несколько лет, стремящееся просто испепелить, угнетающее и тело, и дух (и я сейчас говорю лишь о себе).

Больше того, я наблюдаю этот ужас каждый день в летний сезон, настраиваясь на него еще с начала с весны в надежде, что хотя бы в этот год будет не так жарко.

Надеясь, но про себя понимая, что лучше не будет.

Я бы хотел поверить в эти естественные природные процессы, именуемые глобальным потеплением или похолоданием, и с учетом осознания того факта, что законы природы изучены совсем каплю (а океан - и того меньше) и люди и сами нихуя не знают о том мире, в котором живут, а все эти мудреные книги так называемых экспертов в области физики, химии, биологии, чуть более чем полностью приукрашены домыслами, часть меня верит в то, что глобальные повышение или понижение температуры не зависит от вмешательства человека в естественный порядок вещей, существующий в моем Бытие.

Но вот я трачусь и на холодную воду в торговой точке, на то же мороженое, на то, чтобы потом не вонять в начале и в конце рабочего (да и не только), пропитанного ультрафиолетом дня и после душной ночи, на то, чтобы моя одежда не воняла потом и не содержала белые следы его спустя часы, на билет на общественный транспорт, который, кстати почти всегда надо ждать по несколько минут под палящим солнцем, либо на такси, которое довезет до конечной точки быстрее, но дороже. Я трачусь и понимаю, что зной и беспощадное солнце, по факту, звезда из разряда карликов, делает кого-то богаче в финансовом плане. А если кто-то извлекает из чего-то прибыль, думаю, этот кто-то постарается устроить все так, чтобы источник этой прибыли старался просуществовать как можно дольше.

И тогда мне на ум сами собой приходят технические устройства, только еще больше усиливающие этот жуткий ультрафиолетовый эффект, губительный для всего живого, даже для тех, кто прячется глубоко под землей или глубоко под водой.

Я видел тот сон, и проснувшись после него в холодном поту, я пришел к выводу, что то был не просто сон, но нечто похожее на то, как если бы я на какое-то время оказался вновь наяву

конец

Глава 3: Трио С-О-Н

Сентябрь

-Рота, подъем!

Повестка пришла к Нему в сентябре. Он ждал ее, готовый к тому, чтобы стать еще одной безмолвной пешкой из тысяч прочих безмолвных пешек, брошенных прямо в горнило армейской машины, как говорится, на отъебись. Правда жизни оказалась для Него простой и безжалостной: никаких физически неполноценных, только симулянты, привыкшие бить баклуши, пока мамка кормит. А Он как думал, Его болячки станут для Него своеобразными ангелами-хранителями? Думал, привольные детство и юность, при которых розовые очки кажутся буквально частью физиологии, будут длиться и длиться? Думал, что сможет оставаться в стороне, и колючая проволока, разделявшая привычное для Него мироздание на жесткие ограничения и безграничность бытия, не попробует Его на вкус? Кто сказал Ему, что Он другой?

Он должен почувствовать тонкие нити колючей проволоки, пронизывающие напитанный безмятежным солнечным светом воздух мягкий и игривый, принуждавший Его к воле. Он должен почувствовать их тонкий опасный и пронзительный звон, который, на самом деле, раздавался повсюду. Но должен ли был с учетом попыток тех же матери с отцом вправить Ему мозги и заставить хотя бы получить образование? Как будто тяга к воле и безмятежности была заложена в Его генах с самого момента Его зачатия. Мог ли Он слышать противный пронзительный звон колючей проволоки, испоганивший чистый благосклонный к Нему воздух? Понимал ли Он, что уже перешагнул за проложенную ей границу, отправленный родителями сначала в детский сад, а затем в школу? Да конечно понимал. И понимал, и чувствовал. Понимал и чувствовал, несмотря на солнечный свет, тянувший Его обратно на приволье. Там был Его реальный мир, там был Он сам со всей Его действительностью и ощущением жизни, день за днем становившийся лишь ярче и красочнее.

И связь с ним сохранялась. И оттого Он мог предчувствовать, даже предвидеть. Будто Ему были доступны все варианты тех или иных событий, касавшихся Его напрямую. Хуй его знает как можно было это объяснить, но оно работало, напоминая о себе даже в Его жестах, казавшихся ему произвольными, совершаемыми Им спонтанно, будто устраиваемыми не Им самим, но частями Его тела. Как было, например, с перспективой Его похода в армию. Совершенно отчетливо Он помнил, как стоял перед зеркалом, отдавая честь четким движением руки и практически идеально вытянувшись по стойке смирно, видимо, уже пребывая где-то на территории воинской части. Он не хотел попасть туда, и это было нормально для самого настоящего распиздяя призывного возраста, чья жизнь представляла собой полную свободу действий. Это было даже чересчур нормально. Нормально настолько, что выявленные в ходе медкомиссии физические отклонения казались Ему хорошими друзьями, последствий наличия которых для здоровья Он просто не понимал. Хорошими друзьями, из-за которых Ему пришлось провести некоторое время в диспансере на обследовании, но не абсолютно надежными. Просто потому, что Он понимал, что такое недобор призывников.

Куда большей дикостью Ему представлялось позирование в одних только трусах перед членами комиссии, стоя на деревянном квадрате напротив стола напротив военкома. В этот момент Он чувствовал себя самым настоящим куском мяса, в любой момент, пущенным на убой. -Пухленький, жирненький, на чистом сливочном масле воспитанный, - так и лезло Ему на ум. Ему было крайне неприятно в этот момент. Он чувствовал холодные стальные взгляды, которыми Его оглядывали как на какой-нибудь скотобойне перед процедурой разделывания каждой частицей своего сознания. Его, таки, поймали в некий силок, которого он страшился и надеялся избежать. Ему пиздели о каком-то долге перед Родиной, представление о которой у тех, кто, рассказывал Ему об этом, имелось самое поверхностное, если имелось в принципе. Его же Родина осталась там, за пределами видимой глазами колючей проволокой приволье, самая настоящая безграничность, наполненная мягким и теплым солнечным светом, и никакого намека на стальные звенящие нити, противно режущие глаза и слух. Там все было намного свежее и ярче блеклости и размытости, где правят бал указания таких же узников, одним из которых должен был стать и Он. Он видел перед собой этих узников во всей полноте их неволи, спрятавшихся в шкурах армейских костюмов и больничных халатов, сложив руки по швам и стоя на деревянном квадрате в полуголом, нахуй, виде.

Чувства отвращения, стеснения, ненависти, и жалости смешались в Нем тот момент, сдерживаемые все той же колючей проволокой, обернувшей Его так, что нельзя было пошевелиться. Он чувствовал превосходство тех людей над Ним, исполнявших чью-то волю, прописанную такими же людьми, которая требовала подчинения. О да, подчинение. Тогда Он, кажется, осознал всю полноту смысла этого слова, казавшегося Ему невероятно ничтожным, практически несуществующим. Ему втирали о том, что Он должен был стать настоящим мужиком, Ему втирали о самой настоящей школе жизни, о том, что армия это почетно, что армия это уважение, что только трусы откупаются деньгами и липовыми справками о хлипком состоянии здоровья. Он отлично понимал тогда, что все эти пафосные речи и лозунги о патриотизме и любви к Родине откровенный пиздеж из уст тех, кому давно стало похуй и на Родину, и на правду, и на самих себя. Он отлично понимал, что кусок пожирнее сделал бы свое дело и отправил бы Его в запас без колебаний. Он отлично понимал, что для них, давно смирившихся со своим статусом узников, обвитых колючей проволокой с ног до головы, Родина там, где больше платят, где надежные связи. Их устраивало быть узниками, их устраивало быть обвитыми колючей проволокой с головы до ног. Они выполняли свою работу, которая повелевала ими, которая стала частью их самих и нередко приносила им радости в жизни в виде денег, коньяка, конфет. Их родные и близкие тоже стояли вот так: в одних лишь трусах на деревянном квадрате, те, которым не удалось отмазаться или откупиться. Ах да, те еще, которые маленько помешались на том самом патриотизме, имевшем в перспективе карьерный рост и стабильный доход. Вроде прадед - военный, дед военный, отец военный, семейная традиция такая. Очередной, на самом деле, пиздеж, имеющий в своей основе желание пристроить свой зад как можно более удобнее внутри обесцвеченного серого периметра, огороженного колючкой.

Пиздеж основное условие существования в пределах колючей проволоки. Стоя в одних лишь трусах и сложив руки по швам, Он чувствовал слабость, витавшую над столом комиссии, пронизывающую каждого из ее представителей. Он чувствовал эту слабость повсюду в тот момент. Он чувствовал эту слабость, исходящую из чрева, огороженного колючкой, инстинктивно стараясь держаться от нее как можно дальше. Слабость была подобна некоей болезни, вирусу, поразившему каждую частицу тела и сознания их, исполнявших возложенные на них по их же доброй воле обязанности. А впрочем, какая, нахуй, воля? Попав в недра, очерченные колючкой, Он не встретил никого, кто имел бы хоть малейшее представление о воле. Зависимость от гормонов, от алкоголя, от легких денег, спускаемых в игровых автоматах, от виртуальной реальности, даже от откровенной наркоты вот их воля. Зависимость от начальника, от косого взгляда, от чьих-то языков, от кресла, маячащего на пару ступенек выше на иерархической лестнице, что придумана самими же двуногими, вроде как мыслящими созданиями как средство от скуки вот их воля. Зависимость от примитивной страсти и заинтересованности физиологическими данными партнера, которую Он легко заметил в глазах врачихи вот их воля. Что знали они о воле, частью которой Он себя чувствовал на всех уровнях своего существования? Что знали они о воле, кипевшей в Нем, звавшей Его куда-то во всех направлениях одновременно, как если бы Он каждый миг своего существования разрывался на бесчисленное множество частей? Они рождались и умирали в пределах колючей проволоки, путь за пределы которой был им заказан уже с момента появления их в этом мире. Даже запахи, исходившие от них, были тусклыми, обедненными, практически бесцветными.

Стоя перед ними, Он чувствовал себя более чем живым, более чем просто существующим в этом мире, с которым чувствовал самую острую связь.

Им было похуй на Его физические отклонения. Но даже представляя весь их похуизм, практически не сомневаясь в их намерениях поставить еще одну галочку в угоду плану по набору очередных призывников, про себя Он еще надеялся на их благоразумие. Нет, даже не на благоразумие, но на элементарную человечность, о которой в пределах колючей проволоки стоило забыть и не пытаться вспоминать смысла ее. Но чем больше Он надеялся, чем дольше Он старался сохранить внутри эту веру в людское, которое еще можно было в достатке найти за периметром, огороженным колючкой, тем сильнее росло в Нем нечто, оставленное внутри волей. Оно все больше приходило в состояние некоего бурления, само собой приводилось в движение, испытываемое Им с особой чувствительностью. Оно требовало от Него смирения, но больше того, стоило Ему почувствовать это смирение, как данная сила стремилась заполнить каждую частицу Его физического естества. Все негативные чувства и эмоции Его по отношению к тем, кто загнал его в периметр, огороженный колючей проволокой, перемешались друг с другом до состояния взаимоуничтожения, оставив Ему лишь трезвый ум. И еще уверенность в каждом Его слове и жесте, даже в каждой Его мысли.

Нечто внутри Него требовало некоей перестройки, настроя на новые условия бытия, в которые Ему предстояло попасть, и которых нельзя было уже избежать. Эта новая реальность в одно мгновенье стала для Него какой-то предсказуемой, какой-то рутинной. Будто Он однажды уже был свидетелем ее, будто Он стал персонажем какого-то многосерийного фильма, каждый эпизод в котором был Ему хорошо знаком. Будто нечто новое в Его жизни оказало на Него впечатление всего на мгновенье, и благодаря воле, поселившейся в Нем, которая требовала лишь смирения, это новое бытие не казалось Ему столь мерзким и отвратительным. Будто Он знал все наперед, и оттого практически не удивлялся своему новому статусу товара на этом облаченном в армейскую униформу, мать его, рабском рынке.

Как бы противно и неестественно это не звучало, Его покупали на сборном пункте. Ему было трудно назвать этих людей в погонах людьми, прибывшими, непосредственно, из воинских частей за новобранцами. Без стеснения они называли себя покупателями. Его же так и подмывало поинтересоваться ценой, которая была уплачена за Него: в рублях ли, в долларах, может быть, в фунтах стерлинга стоила Его тушка, осмотренная со всех сторон, даже изнутри во время похода по врачам. Может быть, стоило с Ним поделиться? Но и это унижение Он проглотил со всем спокойствием и хладнокровием, которые влились в Него благодаря Его преданности воле. Все было еще впереди, Он знал, что Его время лишь приближалось.

Он был хорошо осведомлен об армейских порядках, и в первую очередь о дедовщине. Он слышал рассказы ребят, возвращавшихся из армии, сводившиеся к одному и тому же, Он видел кино на эту тему. И вот теперь Он должен был быть готов показать свои зубы, которых не было с рождения, и Его воля не допускала физической агрессии, обделив Его этим должным быть качеством. Он просто не мог нанести удар кулаком по ебальничку своим обидчикам навроде лишенного подобной функции механизма. Он знал, что наверняка может последовать ответка, а вслед за ней наступит физическая боль, которая была хоть и переносима, но крайне неприятна. В детстве он много раз испытывал ее самыми разными способами: от ударов током до порезов острыми предметами. Такова была плата за излишнюю Его любознательность и стремление насладиться каждым моментом желаемой им воли, где зачастую глупость правит бал. Он вполне понимал и принимал свой статус уличного тюфяка, стараясь не выпендриваться перед сверстниками, с которыми, между прочим, почти не общался. Его участь в армии должна была быть предрешена, и родители старались сделать все, чтобы их сын не попал в эту молотилку.

С волками жить по-волчьи выть. И та перемена, что произошла в Нем, должная привести Его в замешательство, на деле ничуть Его не удивила. Как будто этот воздух, скопившийся в пределах колючей проволоки над бетонными плитами забора воинской части и вышками часовых, в один миг напомнил Ему о Его подлинном существовании вдали от приволья. Как будто и не было никакого приволья вовсе на самом деле. Как будто выдумал Он эти мифические место и время, наивный и беспомощный в породившем его бытие. Как будто был жутким зверем Он, которого надо было держать под семью замками неустанно, денно и нощно, чтобы не вкусил зверь крови своих надзирателей. Все обострилось в Нем до предела. Каждая минута, проведенная в казарме, была наполнена энергией, рвавшейся из Него наружу. Он не сразу попал в роту, до принятия присяги должный провести целый месяц на карантине вместе с родным призывом под руководством сержантов. Месяц на то, чтобы осмотреться, освоиться, принять новые обстоятельства, которые (Он чувствовал и понимал это всем своим естеством) никак не были совместимы с Ним. Он оказался лишним в этих условиях, чужаком. Хотя кое-кто из тех, кого Он знал, не стеснялся признавать факт Его визуальной принадлежности к военщине, отмечая идеальное соответствие Его физических параметров и военной формы, которую Он, таки, примерил.

Перед комиссией Он прошел письменные тесты, в ходе которых выявилось Его стремление к небу. Он не стал скрывать, что хотел бы попасть в военно-воздушные силы, представлявшиеся Ему идеальным местом возможной (и неизбежной) армейской службы. Он не переставал чувствовать небо внутри себя. Связь с небом оставалась для Него куда важнее связи с родителями, вообще со всеми родными и близкими, которых Он воспринимал как временных спутников в бытие, принявшем его. И даже существующее вокруг Него бытие было проходящим. Лишь небо над головой имело статус Вечности. И этот статус величественный и всеобъемлющий Он чувствовал у себя внутри. Оттого Его сердце билось сильнее и как-то гордо, как-то по-особенному. Лишь в небе Он чувствовал себя самим собой, таким, каким Он должен был быть на самом деле. Там, в небе, не могло быть ничего похожего на колючую проволоку, даже намека на нее. Там, в небе, безграничная воля проливалась неиссякаемым потоком на землю. Для Него. Чтобы чувствовал Он свое подлинное существование.

Тесная казарма, огороженная колючкой поверх армейского забора, была недоступна для той силы, что чувствовал Он в небе. Связь оказалась нарушена, и Он подготовился к этим изменениям, отдавшись тому, что хранилось в Нем и требовало от Него смирения. А то, что было в Нем, в обычных условиях могло бы стоить Ему даже жизни. Потому что резкий тон в голосе, сам голос Его, изменившийся до неузнаваемости, и слышимый Им самим как какой-то демонический рев или рык, который был способен просто превратить в кусок льда всякого, кто встретился бы на его пути, должен был бы заставить бояться даже его обладателя. Потому что каждое движение Его стало каким-то не просто резким и четким, но практически мимолетным и неуловимым для глаз. В каждом движении Его пробудилась какая-то излишняя сила, в том числе физическая. Даже ребята из одного с Ним призыва были слегка обескуражены, зная Его мягкий и откровенно слабый прежний характер.

Он будто переместился в другое измерение, в другое тело, не принявшее Его прежний дух, но требовавшее иного Его сознания. Будто некий вожак, предводитель грозного и жуткого на один лишь внешний вид его представителей войска. Каждый солдат его восседал на мощном черном коне, облаченном в тяжелую стальную броню, крепко сжимая поводья толстыми твердыми пальцами, заключенными в такие же прочные стальные латы, сверкавшие на солнце от идеального блеска. Каждый солдат в этом войске был подобен куску металла, защищенный стальной броней с ног до головы, что и лошадь под ним. Каждый солдат Его войска был вооружен мощным рубящим оружием самых разных форм и размеров, обученный искусству ведения боя и разрушения. Каждый солдат Его не знал пощады и жалости, воодушевленный Его призывами сеять боль и страдания, которых не знал свет, будто вырвавшихся из глубин Преисподней. Сам же Он всегда оставался сильнее и безжалостнее каждого из своих воинов. В голове Его неустанно звучал этот тягучий мрачный марш с сочными барабанами и глубоким воем синтезатора, окрылявший все Его воображение и окунавший Его сознание куда-то в самый эпицентр бесконечного средневекового сражения. Даже поход, не предусматривавший никакого намека на битву, был для Него схваткой с непримиримым соперником. Он видел эти образы и слышал эту музыку каждую ночь своего пребывания в казарме, производившие с Ним эти метаморфозы. Сон Его был глубоким и беспробудным, даже более глубоким, чем прежде.

По ночам Он был рожден для битвы, и каждая ночь, казалось, возвращала Ему воспоминания, изобилуя самыми мелкими деталями их, которые просто невозможно придумать, не имея перед глазами конкретных четких образов. Армия позволила Ему почувствовать себя лидером, хоть и по ночам. Этот дух возобладал над Ним, проявляясь в Его поведении едва ли ни с первого мгновения Его пребывания в части, еще до того как Он примерил новенький хаки. Ради подчинения этому приятному Ему чувству, он принял резкое, даже уничижительное по отношению к самому себе отношение со стороны младшего сержанта отделения, в котором оказался среди двух десятков своих сослуживцев. Ради статуса жесткого лидера, готового вести за собой верную ему толпу Он готов был выполнять самые блядские приказы старших по званию, откровенно потешавшихся над Его тщеславием. И в то время как Он готов был вгрызаться в горло своему призыву, чувствуя нестерпимый зуд в собственных кулаках, сержантский состав просто угарал с Его рвущейся жопы.

Однако марш в Его голове звучал и звучал, и Он запомнил его в деталях, способный насвистеть мотив в любой момент со стопроцентной точностью. Этот марш был с Ним постоянно, то и дело отправляя Его воображение в очередную кровопролитную битву. Не имели значения мотивы, не имела значения правда, которую Он отстаивал, побеждая очередного врага. Он был рожден для войны в этом заключался смысл его существования, в этом же заключался смысл все новой пролитой крови, как Его воинов, так и солдат противника. Его призвали как какого-то демона после проведения особого ритуала, возможно отдав за Него чью-то невинную душу. Призвали ради ведения боя.

И только Он один, казалось, и понимал, и чувствовал свое подлинное призвание, внезапно открывшееся Ему в пределах колючей проволоки, незримой и неслышимой всеми прочими, среди которых Он оказался. Был ли Он взаперти или же это с Ним заперли их для того, чтобы Он подготовил и обучил их? В этот миг стремление остаться в шкуре цвета хаки, посвятив свое будущее армейскому делу, охватило Его с ног до головы. Это была фальшивка (и Он понимал это), являющаяся, однако, частью Его силы.

И когда Он набросился с кулаками на младшего сержанта Его отделения, это был лишь вопрос времени. Хватило лишь одного слова, выплеснувшего Его недовольство, наконец, наружу. Он ебнул сержанту от души, наебнул два или три раза, Он не помнил в тот момент количество наносимых ударов. Естественно, что Он получил в обратку. И потом еще раз, от других сержантов, отправивших Его в санчасть. Ему было настоятельно рекомендовано комиссоваться, ибо в противном случае Его ожидало несладкое существование в роте после присяги. И похуй на уровень Его возможностей. Потому что Он изрядно подзаебал как сержантский состав, так и своих собственных сослуживцев. Такие как Он вдруг оказывались не нужны, но энергия, бурлившая внутри, требовала свое. Он хотел расходовать ее. Тело Его хотело расходовать эту силу в то время, как сознание Его пришло к некое движение, огражденное от приказов к подъему и сну, хождению строем в столовую, тянуть носок на плацу, или же петь не от души, а по принуждению. Конечно, в санчасти оказалось не столь свободно как Ему бы хотелось. Тем не менее, помятый сержантами, Он чувствовал себя как-то в своей тарелке, как-то по-прежнему.

И с первой же ночи своего пребывания в санчасти, понимая свою скорую отправку в специальное учреждение для небольшого обследования и признания себя немножко непригодным в качестве солдата в мирное время с последующей комиссией и отправкой домой, Он встретился лицом к лицу с тем, кто привел Его к физическим увечьям и больничной койке за излишнее (звероподобное) рвение носить армейские погоны. Нет, Он не глядел демону прямо в глаза сквозь глухую, начищенную до блеска сталь шлема, лишенного элементарной прорези глазниц.

Первая же ночь в санчасти перенесла Его сознание в самое настоящее царство Хаоса, в самые недра Геенны огненной, где визуальное восприятие происходит на подсознательном уровне, на звуках, на ощущении собственных чувств и эмоций. И можно сказать, что в тот момент Он будто провалился куда-то вглубь самого себя, в чернейшую Бездну, пронизанную бесконечной болью, жгучим все сжигающим жаром и смертельно режущим холодом, слившимися друг с другом в страшную единообразную Сущность. Он отчетливо слышал ее дыхание и голос тот самый марш, формирующий бытие, участь которого была предрешена Им самим и Его верными бесстрашными и безжалостными воинами. Серое и черное, затянутое непробиваемой мрачной пеленой туч и холодным солнечным светом, застрявшим между облаками, средневековье, пропитанное солеными привкусами крови и металла, оставалось Ему таким близким и родным. Однако Он ЗНАЛ, что это не так. Он ЗНАЛ, что окружающее Его бытие лишь часть чего-то намного большего, тем не менее, все такого же Ему близкого и свойского.

Но больше того, те разрушения, что УЖЕ произошли по воле Его вторжения и нападения на эти благодатные земли, залитые кровью их обитателей, оставались здесь с самого начала своего существования. У них не имелось другой истории. Как будто данное бытие уже появилось таким искалеченным и изуродованным вместе с Ним самим. И все представления о пестроте и разнообразии цветов и красок, которыми оно должно было бы быть насыщенным, так и оставались возможными представлениями. И стоило Ему сделать шаг куда-нибудь назад или в сторону, и этот мир мог бы предстать во всем своем подлинном великолепии. Но лишь теоретически, на уровне допущения. Если бы Он мог, конечно, допустить, лишенный таких вероятностей.

Он появился среди этого хаоса и опустошения на свет. Не из чрева матери, но не менее естественным путем, если чье-то стремление к Его рождению можно так назвать. Но даже тогда Он не смог указать на своих родителей, слыша с самого первого своего вдоха жуткий и яркой отпечатавшийся в сознании марш, гнавший Его к свершению своей разрушительной миссии. Однако с самого первого своего вдоха Он чувствовал, что подлинное Его призвание, выраженное теми, кто хотел Его рождения, скрывалось где-то посреди множества причиняемых Им горя и страданий, до которого Ему еще предстояло добраться. Там, где Он обрел жизнь, получил, скажем так, временную плоть и кровь, тоже была колючая проволока, четко ограничившая мрачное серое бытие. И по ту сторону периметра, поля которого были обозначены ею, как будто больше ничего не могло быть. Только Бездна. Тот, кто призвал Его быть физически, казалось, не знал о том, что за пределами колючей проволоки существовало что-то еще. Или же просто намеренно исключил из сознания своего детища даже вероятность такого существования.

Он слышал насыщенный в деталях шум сражения звон металла скрещенных мечей, яростные и отчаянные крики и рычания схлестнувшихся друг с другом воинов, жалобные и горестные стенания женщин и детей, грохот рушащихся под Его натиском стен. То была самая настоящая какофония, способная свести с ума неподготовленного слушателя. Звуки терзаемой плоти, отчетливые на слух брызги крови из смертельных ран, хруст ломаемых и разрубаемых костей могли бы показаться неподготовленному свидетелю с богатым воображением страшной пыткой. Но где-то на заднем плане, где-то далеко, но не менее ясно, отчаянно пробиваясь под толстым слоем какого-то родного марша, вновь и вновь повторявшегося перед Ним, слышался легкий щебет птиц, чистый и окрылявший детский смех, доносилось даже шипение морской пены, лобзавшей каменистый берег под теплыми лучами доброго солнца. И все это происходило за пределами колючей проволоки, и Он чувствовал это, сколь бы тщательно не старался Он не обращать на это внимания. Это пробивалось к Нему и пыталось разбавить подхлестывающий Его марш само собой, будто кем-то со стороны навязанное специально для Него. Будто не мог Он быть АБСОЛЮТНЫМ исчадием зла, рожденным все тем же человечьим естеством, в котором не умерло то, что сохраняет природой заложенное в каждое живое существо сострадание. Будто и сам Он был человеческим естеством, несмотря на свою принадлежность демоническим силам.

Он будто оказался внутри этого существа. Больше того, Он чувствовал себя сердцем его, подлинным естеством его, подлинной его сущностью, скрываемой им от сторонних глаз. Он чувствовал себя намного живее его, намного реальнее его, намного возможнее, оставаясь внутри периметра, огороженного колючей проволокой и отличая неестественные звуки, казавшиеся при звучавшем марше какими-то помехами, которых, конечно же, не должно было быть, но которые сохраняли ему жизнь. Не благодаря творцу, но по воле Его, оказавшегося внутри демона.

И демон не отторгал Его, при каждой новой встрече появлявшийся в этом ужасном и одновременно уютном для Него месте. В этот момент Он чувствовал себя каким-то дополненным, каким-то целостным, каким-то сформированным. И можно сказать, что в эти часы своего сна в привычном Ему физическом теле, Он был максимально здоров, готовый по первому же приказу ринуться в бой. В эти часы тело и дух единого целого соединялись вместе, обретая четкую прочную форму.

Ему, кажется, дали шанс в том бытие, что приняло Его однажды, восемнадцать лет назад. Кто-то или что-то за пределами колючей проволоки, куда Он прежде так не хотел попасть, наслаждавшийся привольем со всеми его благами. И было ли это шансом на самом деле? И после пробуждения Он чувствовал некую досаду и неуверенность. Сила внутри, кипевшая в Нем, взявшая Его под свою опеку, велевшая Ему подчиняться ей, в конечном счете, намеревавшаяся увести Его за этот очерченный колючкой периметр, представляла собой это нечто, при должном осмыслении являвшаяся этим самым шансом. И при всей перспективе армейских будней, открывшейся Ему внезапно, пока Он чувствовал ее, пребывая в казарме и примерив хаки, пробудившейся после восемнадцати лет отдаления от тела, готового вершить кровь и разрушения по воле своих хозяев внутри периметра, яркое и пестрое приволье все сильнее дышало в лицо, как будто Он и не покидал его ни на мгновенье. Не для горя и разрушений бытие приняло Его однажды, не для исполнения чьей-то жестокой воли, преследующей лишь личные цели. И будто однажды оставил Он свое грозное тело, не знающее жалости перед тем, как явиться в этом мире на свет. И лишь память Его оставалась с Ним, которая должна была оставаться лишь воспоминаниями о каком-то далеком прошлом где-то на значительном отдалении от Его нынешнего местонахождения в пространстве и времени.

Однако воспоминания, кажется, не утратили своей сладости, и при первом же удобном случае вспыхнули с новой силой. А если точнее, то они будто пробудились при Его попадании в определенные условия, принятые в окружении колючкой. Они никуда не делись из его сознания, затемненные узорами приволья, которым Он привык наслаждаться и будто не мог насытиться с самого раннего детства. Он просто не должен был забывать о своей прошлой, настоящей жизни, полной убийства врагов, щедро пропитанной их кровью и слезами невинных жертв Его деяний смерти и истребления. И так, наверное, хотели те, кто призвал Его к существованию в физическом мире.

Это было нечто новое, предложенное Ему прежней волей, которую Он знал с момента своего появления в этом мире. Быть может, предостережение, смысл которого не должен был открыться Ему сейчас. Однозначно не сейчас, и про себя Он понимал, что этот момент обязательно случится в будущем, предоставив Ему соблазн вернуться в реальность, скрывающуюся в глубинах уводящего за собой гимна. В ЕГО реальность, туда, где Он был ведущим, где Он чувствовал себя так же свободно, что и в этом мире за пределами колючки. Это предостережение, со всеми его перспективами, со всеми благами, со всеми, выражаясь простым языком, плюшками и ништяками надежно поселилось в Его сознании. Он понимал, что испорченный военный билет вряд ли сулит Ему будущую армейскую карьеру (только с большими деньгами или хорошими связями) с должностью и пенсией, однако перспектива солдата, такого же храброго, такого же дерзкого, такого же сильного во всех смыслах этого слова, который ожидал Его каждую ночь в своем логове, нашла свое местечко у Него в голове, и к ней Он мог обратиться в любой момент. И тогда Он мог бы постараться найти и деньги и связи, так необходимые Ему для ее достижения, хотя здравый смысл подсказывал Ему, что такое вряд ли случится в обозримом будущем. Да и вообще в будущем.

Воля была дороже, вновь принимавшая Его. После своего обследования в больничке и комиссии, принявшей решение об отправке списании Его в запас по состоянию здоровья Он вернулся в часть уже в качестве гражданского лица в ожидании оформления всех соответствующих документов. Он вынужден был носить армейскую униформу, вынужден был вставать все так же по команде, ходить строем в столовую, исполнять какие-то приказы вышестоящих по званию. Но все было иначе. Отношение к Нему было другим, более мягким. Он хоть и носил хаки, хоть и продолжал подчиняться каким-то приказам, Он был гражданским. Дело лишь оставалось за формальностями и официальными документами. Он стал ненужным в роте, Он стал лишним, Он стал инородным элементом. И на какой-то миг те образы, что были у Него в голове, сохранявшиеся всякий раз поутру, и ставшие еще сильнее за время, проведенное Им в палате больницы после армейского госпиталя, слегка покачнулись. Как будто Он впервые глотнул того воздуха, что насыщал безграничное пестрое приволье, оставшееся за периметром, огражденным колючей проволокой, и от этой свежести у Него закружилась голова.

И этот освежающий и освеживший Его всего глоток будто заставил Его проснуться, убаюканного цикличным все повторяющимся маршем в Его голове. Заставил проснуться и увидеть самого себя внутри периметра со всеми его правилами и ограничениями, которые недопустимы для людского естества с рождения, но придуманными им для признания своей собственной убогости, что ли. Он и раньше мог представить себе это ограниченное существование, все эти приказы и указы со стороны таких же людей, но с металлическими символами на одежде по отношению к другим людям молодого возраста, лишенным этих блестящих штуковин, а потому почему-то обязанных исполнять их волю (самую разную, в том числе, считающуюся уничижительной). Ему было сложно понять это неформальное разделение на запахов, духов, черпаков, слонов (солдат, любящих охуительные нагрузки), дедов. Фазаны, хуяны - чего только не придумано в самых разных частях и родах войск. А разница-то всего лишь в сроках своего пребывания внутри периметра цвета хаки. Хули же школа жизни. Подготовка к новому периметру, огороженному колючкой, именуемому окружающей действительностью, взрослением, определением своего места в жизни, полной несправедливости и какому-то маниакальному стремлению утопить тебя на самом дне.

Нет, неправда. И Он понимал весь ужас этой несвободы, начинавшейся в стенах казармы, вбиваемой в головы людей с металлическими символами на плечах армейской униформы другим людям, у которых этих символов не было.

И в той же степени Он понимал и чувствовал все значение власти, доминирования, в том числе немалой, а даже львиной доли физического доминирования одних людей над другими. Страха физического воздействия, страха физической боли, именуемой сторонним физическим воспитанием. Жесткости, именуемой необходимостью взращивания в себе мужских качеств, даже чувства локтя, природного человеческого единения друг с другом под пафосные речи о необходимости сохранения рода. Другими словами, быть отпизженным табуреткой, бляхой армейского ремня, голыми руками и ногами сразу несколькими служащими, и все такое в таком духе значит естественный отбор, непригодность для дальнейшего полноценного существования, непризнание своего человеческого естества кем-то со стороны. А кто же там, со стороны, воспитанный все тем же страхом, толкавшим на отпор? Или то ангелы, нахуй, с крыльями, из другой плоти и крови? Мол, да я, блядь, нахуй, ебашил на раз всех этих черпаков, дедов, духов, чтобы, пидоры, знали свое место. Я же нормальный, нахуй, пацан, правильный весь такой из себя. Справедливость понимаю. Или, все же, что-то не так?

И Он осознавал, что нет, не так. На тот момент времени Он не видел ни в одном из этих людей того, кто походил на воина из Его снов. Даже среди офицерского состава. Все это был по большей части такой же молодняк, лет по тридцать пять-сорок, ну максимум, пятьдесят, не имевший никакого отношения к окопам и боевым действиям где-либо. Эти лица предпочитали отсиживаться в своих креслах, бухать, вести свои дела и делишки, покрикивая на подчиненных им солдатиков и отдавая им какие-то приказы. Быть может, им и были знакомы и физические тренировки, и боевые учения, теоретическая часть, даже тактика, и они действительно что-то умели, но в первом же реальном бою от таких командиров вряд ли бы вышел толк. И Он бы не удивился их бегству с поля боя. Эти люди, посвятившие себя армии, занимались совсем другими задачами, найдя для себя тепленькое местечко.

А солдатики. А что солдатики? Солдатики выясняли отношения между собой, выпячивая друг перед другом грудь от гордости своего срока службы, тая в себе обычные человеческие обиды от лишнего замечания и поливания себя грязью. Все оттого, что большую часть времени им просто нечем было заняться, а то, чем они занимались, в реальном бою не имело должного значения. Ну кроме, разве что, физической подготовки. Независимость личного состава роты от офицеров была видна Ему невооруженным глазом. Все сами по себе. И только пиздюли сержантов и дедов, а по факту, черпаков, получивших долгожданную волю после года службы, поддерживали в роте более-менее порядок, поставив каждого из солдат на свое место.

Это было однозначно не Его место, где главенствовал принцип всеобщего похуизма, явно далекий от духа объединения и чувства локтя перед потенциальным врагом. Он так и не увидел того лидера, который собрал бы воедино всех и каждого в пределах не одной только лишь роты, но и всей части. Он так же понимал, что лидер здесь и не был нужен в принципе. На самом деле он был: Система. И Он приходил к мысли, что Система контролировала каждый подобный периметр, и в каждом воинском расположении происходил подобный разброд. Где-то больше, где-то меньше. Но он существовал. До определенного момента, естественно. Ведь не могло быть так, чтобы не было других, таких как тот, кого Он видел во сне почти каждую ночь. Он не был единственным, кто чувствовал Демона, призванного для горя и разрушения, Он просто не мог быть единственным. Но таких стоило искать.

И вот Он, наконец, отправился за пределы колючей проволоки, на прежнее приволье, отброшенный Системой за излишнее рвение быть востребованным в мирное для нее время. Но, однако, Он не потратил это время зря, вернув некие воспоминания о своем боевом прошлом. Ну еще впервые в своей жизни зарядил кому-то по ебальничку, пусть даже если за это был крепко поколочен в ответ, вследствие чего и был пока что списан. И не просто наебнул сержанту, что называется от души, а просто сломал нос и выбил зуб. Так что повод для гордости у Него, все-таки, имелся.

Только прежнее приволье оказалось чуть другим, не вполне оправдавшим Его ожидания. И в первую очередь Ему нужно было самостоятельно зарабатывать себе на хлеб. Детство-то кончилось, и мамка с папкой ожидали от Него внятных решений и четких действий. Впрочем, и в этот раз Ему удалось быстро перенастроиться, подстроиться под нужный рабочий лад, и спустя неделю ничегонеделания после возвращения из части Он пристроился на какой-то оптовый склад. Тогда же Он открыл для себя музыку жанра мартиал, основанную на военной тематике, включавшую в себя как военные марши, так и откровенную психоделику. Про себя Он стремился отыскать ту музыку, максимально похожую на ту, что слышал во сне. Потому что Демон не желал оставить Его после Его возвращения из армейки, только набиравший свою силу и все больше требовавший к себе внимания.

Он понял, вдруг, что Ему было бы неплохо оказаться на поле боя, где Его таланты вояки и лидера могли бы раскрыться на всю катушку, о чем так стремился рассказать и рассказывал Ему призванный кем-то из преисподней Демон. Демон вливал в Него физические силы, Демон поддерживал Его моральный дух, Демон бодрил Его всего целиком. Он и сам удивлялся той продуктивности, которую исполнял на рабочем месте. Удивлялся и чувствовал, что способен на большее вне пределов ограниченного колючей проволокой периметра, из которого вырвался совсем недавно.

Он хотел излучать эту энергию, бурлившую в Нем благодаря связи с Демоном. И то была разрушительная энергия, и Он осознавал со всей ясностью своего ума ее потенциал. Разрушение во благо, разрушение во имя, и даже четкие цели не имели для него должного значения. Он физически въебывал за троих, не стесняясь прилагать максимум своих сил, накопленных за счет прежнего приволья и приумноженных Демоном с его воодушевляющим волю маршем. На складе Ему моментально присвоили прозвище Терминатор, и Он совершенно не возражал против этого слова, чувствуя свою дурь, которой обладал в собственных руках, ногах, горбушке.

Помимо проявленного интереса к музыке военной тематики Он, вдруг, всерьез начал интересоваться политикой, внимательно следя за всеми этими новостями из уст СМИ и политическими передачами и ток-шоу, чтобы быть в курсе геополитической обстановки, меняющейся практически каждый день, при которой вчерашние стратегические друзья и партнеры становились врагами и конкурентами. По большей части Его интересовало поведение соседей и партнеров Его Родины, которая пока что не собиралась ни на кого нападать и уж точно не намеревалась ни от кого обороняться. Тем не менее пропаганда поливала дерьмом стратегических противников, радуясь каждой их неудаче, трепала и молола языком всю хуйню, не имеющую отношения к тому, что Ему было интересно, хотя в тех речах содержалось кое-что для Него полезное, ради чего можно было и послушать, и вдоволь посмеяться, чтобы лечь спать с хорошим настроением.

Ему хотелось этой движухи, при которой мочилово и резня доставляли бы Ему удовольствие. Как там у одного известного поэта: война самое лучшее развлечение из всех остальных, придуманных человечеством. Не раз Он представлял себя на поле боя в качестве наемника где-нибудь там, где СМИ акцентировали внимание своей аудитории, каждый день транслируя происходящие бои по телевизору и комментируя, и даже прогнозируя ход боевых действий. В качестве небольшого отступления: самые точные прогнозы даются их исполнителями. Не раз Он приходил к мысли набрать баблинского и свалить туда, где происходил очередной вооруженный конфликт. Добраться, скажем, автостопом, необязательно с загранкой на руках. Почему бы нет? Но что-то однозначно Его останавливало, какое-то внутреннее чутье, или же Демон, занявший место в Его памяти, мол, примости свою жопу на одном месте и не дергайся попусту. Так что пока Он заработал на то, чтобы обновить свой телефон и приобрести мощный ПК.

И вот спустя какое-то время, за которое Он обулся, оделся, мамку с папкой подкармливал, на Его Родине сложилась такая политическая обстановка, которая ясно давала Ему понять о долгожданном шансе оказаться на поле боя. Грамотные управленцы нарулили на пиздец, оказавшись перед лицом принципиального противника, готового пустить кровь Его согражданам. И когда было объявлено о неизбежном в Его ожиданиях и понимании нападении, Он был одним из первых добровольцев, возжелавших отстоять свой дом. Даже не государство, с его обязанностями гарантий гражданам, с его благами, с его устройством, благодаря которому Он зарабатывал себе на хлеб с маслом. Не государство, но дом свой, своих родителей, свое право на существование. Но это так, чтобы близкие Ему люди гордились Его пониманием справедливости, мол, патриотизм и все такое в подобном стиле: за Родину, за предков, бла-бла-бла. На самом же деле причина Его рвения мудохать агрессора была очевидна, описанная выше. И Демон внушал Ему непоколебимую уверенность в физической неуязвимости перед врагом в первом же сражении. Демон рвался на свободу и его убеждения оказывались намного сильнее любого здравого смысла и вероятности стать трупом или же физическим калекой, который даже в туалет по-людски не сможет сходить поссать. Демон, можно сказать, захватил Его всего и Его тело, и Его дух, забивая сознание нескончаемым маршем.

Если бы кто-то был внимательнее, глядя Ему в глаза, он наверняка бы увидел не просто огонь, полыхавший в них жгучим страстным пламенем, но огонь из самых глубин Ада, наполненный холодом и бездной Тьмы, бесчисленными страданиями бесчисленного множества грешных душ. В зеркале Он мог бы увидеть даже не собственное лицо, но страшную морду Зверя, надежно защищенную глухим шлемом, неспроста придуманным теми, кто хотел от него разрушений.

Однако Он чувствовал соленый привкус крови во рту, Он чувствовал, как Его сердце будто разрывалось на части, неспособное выдержать напор губительной страсти, заложенной в Него с рождения. Заключенное в физическую плоть, в кусок мяса бушующее пламя Его жажды нести боль и страдания, невозможно было бы почувствовать во всей его полноте. Но то, что поддавалось чувствам, и овладело Им, призывая к ведению боевых действий и стремлению вести за собой, было вполне открытым для понимания. Плевать Он хотел (и должен был) на вполне оправданные переживания родных и близких за Его жизнь и здоровье, вполне осознававших всю серьезность угроз для их дома, для целой страны. Отсиживаться где-нибудь в тылу, в самых задних рядах, вдали от поля боя Он не собирался. Наоборот, стремился в самое пекло, там было Его место.

И уже в тренировочном лагере где-то на подступах к границам соприкосновения с солдатами противника, прорвавшими сопротивление пограничных войск и занявшими некоторые территории Его Родины, Он встретил сразу нескольких солдат со знакомым ему бушевавшим адским пламенем внутри каждого из них. Все это были такие же добровольцы, стремившиеся опиздюлить наглого агрессора, которым было что терять, которые гордились своей страной, гордились своей принадлежностью ей, ее традициям и истории. Быть может, они так же чувствовали внутри себя Демонов, призванных чьей-то волей однажды, воспоминания о которых открылись им в армии. У них были либо уже сформировавшиеся семьи с детьми, либо глубокие отношения с намерениями образовать семью. Тем не менее, это были Его единомышленники, обладавшие немалой готовностью взять в руки оружие и выбить врага со своей земли раз и навсегда, как когда-то поступали их предки. И Он впечатлял каждого из них своей воодушевленностью и страстью в своих речах ввалить противнику таких пиздов, чтобы запомнилось его потомкам на сотни лет вперед. Молодой, не имевший ни семьи, ни детей, ни даже той, с которой мог бы начать длительные отношения до глубокой старости, обладавший каким-то фантастическим даром красноречия в пропаганде и воодушевления идти в атаку. На каком-то интуитивном уровне Он чувствовал, что они слышали тот же самый марш, давно ставший Ему родным.

Удивительно легко Ему давались в лагере навыки обращения с боевым оружием, зрение и слух Его обострились до предела, физическая подготовка улучшилась как-то сама собой. И все это произошло с Ним за стремительно короткий промежуток времени, благодаря Демону, чье пламя в глазах передавалось новому физическому телу в ином бытие. Его умения без сомнений поразили инструкторов и сослуживцев, с которыми Ему предстояло идти в бой. И в то же время пока они наблюдали перед собой обычного молодого парня, в зеркале перед Ним представало лицо Демона, до того запертое глухим стальным забралом, только распалявшим Его любопытство увидеть свое подлинное обличье. Однако, еще большей мистикой оказывался факт наблюдения Им самим в своем собственном отражении все той же глухой стали, из-под которой просвечивался глубокий в своей принадлежности демоническим силам жгучий огонь. Да, в момент наблюдения себя в зеркало, Он будто утрачивал свое привычное в ЭТОМ мире лицо. И совершенно не впадал ни в какое замешательство, будто понимая, что ничего особенного с Ним не произошло с того дня, как Он решил взять в руки оружие с намерением разделаться со злобным врагом. Ведь Его однажды призвали, поместив в периметр, огороженный колючей проволокой, и вот этот миг, наконец, настал.

Он чувствовал себя преисполненным сил. Никакого, нахуй, страха, никакого, нахуй, мандража. То, что наполняло Его в момент единения против врага, вторгшегося на Его территорию, невероятно окрыляло, изгоняя из физического тела все лишнее. Только бушующий огонь, сладкое все сжигающее тепло, взявшее под полный контроль полую физическую оболочку. Ему не нужна была никакая броня против тяжелых пуль и жутких взрывных снарядов. Он пришел ебашить: мочить, крошить в труху, валить целыми толпами. Никакой ни киношный Джон Рэмбо, никакой ни Халк из комиксов, даже не Терминатор с безымянного склада. Он помнил свое настоящее прошлое, из которого Его будто выдернули, дав возможность насладиться кружащим голову привольем, но напомнив о том, кем Он был на самом деле. Может быть, жестоко по отношению к Нему, однако сейчас это не имело никакого прежнего значения. Его позвали, чтобы Он вломил врагу максимально жестко, как Он умел это делать всегда. И разъебанное лицо сержанта, а затем покалеченное его собственное тело в ответ можно было смело назвать разминкой, чтобы вкус крови вновь коснулся всех Его чувств.

И с корабля, как говорится, сразу на бал. Все по-честному жестко и без предупреждений. Колонна с новобранцами попала под мощный обстрел силами противника, устроившими дерзкую засаду для свежего пушечного мяса. Поднялась жуткая пальба, многие из новоприбывших даже не успели выскочить из грузовиков для элементарного укрытия и ответного огня. Он же будто предвидел нечто подобное, оттого его реакция на скорость и ловкость получилась просто молниеносной. Он чувствовал, однако, удары нескольких пуль, угодивших в Него, должных умертвить Его физическое тело. Точно так же происходило и с людьми, с которыми Он познакомился по дороге в тренировочный лагерь, и внутри которых бушевало знакомое Ему пламя. Что-то непонятное происходило с ними в эти минуты, во время которых несколько пуль достигло кое-кого из этих людей и удивительным образом и буквально отразилось от их тел, заключенных в бронежилеты. Вряд ли они понимали, что происходило с ними, однако Он видел все. Между Ним и этими людьми мгновенно образовалась некая особая связь, быстро сгруппировавшая участников боя и настроившая их на друга. В мгновение ока с десяток человек, внутри которых полыхал мистический темный огонь, оказались плечом к плечу, сориентировавшись в условиях творившегося хаоса.

Его взгляд одного за другим находил солдат противника, ведших обстрел и намеревавшихся надежно скрыться после нападения. Он не думал прятаться сам, Он нашел цели, которые должны были быть уничтожены. То же самое требовалось и от других бойцов, в мгновение ока понявших друга. На поле боя будто прибыл самый настоящий спецназ, за плечами которого были задания намного сложнее, хотя еще совсем недавно никто из них и представления никакого не имел о том, как разобрать и собрать автомат за максимально короткое время.

Лично Он настиг и завалил троих нападавших, экипированных по последнему слову воинского обмундирования. Им не помогли ни бронежилеты, ни каски, ни маскировка, ни профессиональные навыки. Он убил каждого из них с максимальных хладнокровием, на которое был только способен, либо одной пулей в голову, либо одним точным ударом армейского ножа, в который вкладывал четкость и резкость движения. Лишь один из этой троицы попытался оказать сопротивление, прошив короткой очередью Его грудь. Тяжелые пули даже не притормозили Его приближение к оторопевшему в ужасе противнику, не то, что не отбросили назад. А дальше четкий рывок и затем брызги горячей крови из пробитого горла. Ее тепло на Его лице и руках лишь усиливало это чувство внезапной эйфории и торжества после утомительно долгого уныния под толщами непрерывного марша, который теперь просто гремел повсюду.

Он не испытывал более ничего, что могло бы и должно было заставить Его ужаснуться от содеянного им убийства человека. Человека, который исполнял такой же приказ, у которого так же имелись родные и близкие, который шел на чужую территорию осознанно, взяв на себя ответственность. И за них в том числе. Для Него это был обычный противник. И для Него самого, и для каждого из группы таких как и Он созданий с адским огнем внутри, настигшего и уничтожившего всех до единого врагов, что устроили засаду на Его земле. Для них все только начиналось, и их война должна была проходить отдельно, но так, чтобы наверняка. Без жалости к врагам, невзирая ни на пол, ни на возраст. Даже язык их общения друг с другом был иным, способным достичь любого из них на любом расстоянии.

Как знать, возможно, каким-то образом это Он воздействовал на них, заставив демоническое пламя вспыхнуть в каждом сознании, полностью подавив их природную волю и инстинкты. Все это не имело никакого значения теперь, когда они получили возможность не бояться ни физических мук, ни самой смерти. Они получили особые физические возможности, благодаря которым могли обнаружить врага, где бы он ни находился. По Его собственной воле, или же по воле тех, кто призвал Его самого похуй.

А дальше происходила обычная рутина, не допускавшая сбоев и мельчайших осечек: обнаружение врага его истребление. Постепенно среди обеих сторон вооруженного противостояния стали поговаривать о чем-то необычном, против чего нет спасения. Мол, как так-то, нахуй: у них есть какие-то особенные бойцы, самые настоящие львы на поле боя, косящие профессионально обученных воинов, а у нас нет?

Подобные речи дошли до командования и высшего руководства обороняющейся стороны: якобы кто-то что-то там видел, слышал краем уха, передавал из уст в уста о каких самых настоящих призраках, ловко косящих живую силу противника направо и налево. Мол, появляются прямо из ниоткуда, делают свое дело просто молниеносно, и исчезают в никуда. Мол, данная группа нанесла заметный вред в рядах врага, даже посеяла легкое беспокойство. Ну прямо неуловимые мстители какие-то. Как такое может быть? Даже вроде пули их не берут.

И все же кому-то повезло запечатлеть лицо одного из таких призраков. В ходе выяснения личности стало понятно, что это один из тех, чье тело было обнаружено среди множества других тел, оставшихся на месте устроенной противником засады. Там почти не было выживших, всего трое или четверо считались пропавшими без вести, в том числе Он, как будто растворившийся в воздухе. Еще там были найдены тела всех членов устроившей засаду группы, всего около трех десятков человек. Каждый из них был убит либо одной пулей, либо одним ударом холодного оружия. Эта засада унесла жизни всех до единого Его товарищей, в которых пылал живительный мертвый Его огонь. Теперь они принадлежали Ему, вполне живому, действительно выжившему в тот день в самом настоящем аду, позволившему им наказать своих губителей. Можно так сказать, Он как бы размножился на какое-то количество копий своей страсти к истреблению врага, что позволило Ему делать свое дело, то, что Он умел делать лучше всего.

И Он чувствовал этот страх. То, что произошло в тот день, та засада с кучей жертв, не афишировалось публично в средствах массовой информации. Но то, что всем этим командирам, да и простым воякам удалось узнать, наводило определенную степень если не страха, то опасений. Те, кого оправданно считали мертвыми, чьи тела были опознаны и доставлены родным для захоронения, каким-то образом продолжали свою активную деятельность на поле боя. О них говорили и среди врага. И в этих голосах тоже чувствовался страх. Как раз то, что было нужно Ему больше всего.

Другое дело - насыщенность Его пролитой кровью врага. Было ли ее уже достаточно для того, чтобы Он, наконец, испытал удовлетворение от своих деяний? Он шел на войну, чтобы громить противника со всей своей природной мощью, пользуясь неоспоримым и недостижимым преимуществом, полученным Им столь внезапно физической неуязвимостью. Кстати говоря, о Его бессмертии. Он чувствовал, а еще больше понимал, что эта сила имела свое значение только здесь, только на время Его участия в боевых действиях, где пули свистели над головой постоянно. Его ведь не устраивали вялые перестрелки, не для того Он вызвался в числе первых добровольцев. И лез Он в самую жопу, в самую мясорубку, поддерживая защитников Его страны своим вмешательством, итогами которого обычно становилась победа Его соотечественников. Он знал, что кто-то считал Его дезертиром, таким охуенным профи в тренировочном лагере, обделавшемся при первой же серьезной заварухе. И кровь, что Он проливал, ни грамма не щадя врагов Его Родины, казалась, ему все новыми старыми доказательствами Его преданности. Вопрос лишь кому?

Он понимал, что физически Он не был истощен, что и моральный дух Его оставался на высоте. Его соотечественники постепенно побеждали агрессора, спустя почти год войны перейдя от обороны в уверенное наступление и освобождение захваченных противником территорий. Все чаще Он слышал о скорых переговорах и прекращении огня на условиях руководства Его страны. Это однозначно означало возвращение домой покалеченных морально и физически людей к их родным и близким, но конечно не сломленных и гордых за свое мужество, за то, что хватило сил выстоять перед лицом смерти. Это означало и Его собственное возвращение домой, о котором Он все чаще задумывался против собственной воли. И на фоне непрерывного марша в Его сознании, все яснее звучали голоса птиц, журчание ручьев и целых рек, детского смеха, в котором Он узнавала свой собственный смех такой далекий, будто из какой-то иной реальности, ставшей ему чужой за последнее время. В какой-то момент Ему захотелось вернуться в серость руин и опустошения, породивших и державших Его в некоей спячке, из которой Он выбрался по воле извне. В какой-то момент Он осознал, что хочет слышать свой марш в полном одиночестве, без присутствия физического тела, принявшего Его, но все же остающегося для Него посторонним, а значит неугодным ему спутником.

Его же искали как дезертира, и никто и предположить не мог о связи между теми, кто погиб в той засаде и кем-то, кого не обнаружили ни на месте ее, ни в окрестностях, добравшегося до ближайшего блокпоста и рассказавшего о том, что произошло. Он должен был бы так поступить как солдат, покинувший поле сражения, раненый или нет, а не исчезать в неизвестном направлении. Он не попал в плен, никто не требовал за Него выкупа. У Него дома были военные при погонах, задавали вопросы. Они задавали вопросы и кому-то из Его друзей, которые касались Его возможного местонахождения.

И вот Ему предстояло вернуться со всеми вытекающими из Его возвращения домой последствиями, включая дачу ответов на интересующие вояк вопросы об обстоятельствах Его исчезновения с поля боя. И чтобы вернуться достойно, Он должен был представить им нечто значительное, что перевешивало бы любые их сомнения.

-Но ты никому ничего не должен, - пытался убедить Его Демон, явившийся и обратившийся к Нему во сне, - Это они хотели, чтобы вновь стали одним целым.

-Таков принцип Системы: дать, чтобы потом отнять. Системе нужны ресурсы, которые превращаются в отработанный шлак. Но я Человек. Я никакой не ресурс, и уж тем более ни отработанный материал.

-Ты - мертвец, - напомнил Ему Демон, - Посмотри на свое тело. Сколько пуль прошло через него, пока мы с тобой сотрудничали, сколько осколков? Пока я с тобой, оно живо. Стоит ли оно твоего стремления что-либо доказать этой, так называемой, Системе?

На Его теле действительно не имелось ни одной раны, благодаря Демону, благодаря силе, пропускавшей вышеупомянутые Демоном пули и осколки снарядов сквозь плоть без какого-либо вреда для нее. Но правда заключалась в том, что эта сила была временной, о чем уже было сказано выше. Его же возвращение домой, к мирной жизни могло быть осуществимо только при наличии этой силы в Его теле и в дальнейшем. И таким образом Он смог бы доказать свое боевое прошлое только ценой собственной жизни.

-Я не предатель. Я не дезертир. Я не бежал с поля боя от страха быть убитым или стать никчемным инвалидом, за которым бы жопу подтирали. Я убил многих противников. И после этого я должен оправдываться за то, что не помахал ручкой, привлекая их внимание, мол, глядите-ка, вот он я, все еще с вами.

-Нет, не должен, - вновь настаивал Демон.

-В моих родителей, в моих родственников будут тыкать пальцем: воспитали дезертира. В мою мать, в моего отца. Они не при делах, понимаешь?

-Твоя ли это стезя в этом мире отнимать жизни у врагов? Смог бы ты сделать это без меня?

-С тобой ли, или нет, но иначе уже не будет. Я знаю, кто ты: подлинное мое естество, от которого я освободился на какое-то время. Но о котором мне напомнила Система, однажды приготовившая для меня условия снова стать самим собой.

-Не для одного лишь тебя, - поправил Демон, - Мы сделали все от нас зависящее, чтобы враг понял, что ему здесь не место. Мы внесли определенный вклад в общее дело, и можем разделить победу со всеми остальными, кто выстоял. Если же тебе так важно твое имя, за которое не было бы стыдно, и которое было бы Системе неподвластно, я могу предложить тебе иной путь. Очередной отдых после бурных на кровь событий. Пока, конечно, тебе вновь не помогут вспомнить о моем существовании.

-Так уже было когда-то, - понял Он.

Все так, и ЭТО бытие было не единственным для Его освобождения от Демона, жаждущего крови. Но какое по счету? Однозначно очередное. И каждый раз Он появлялся на свет на приволье, с самого своего рождения в новом физическом теле наслаждаясь безграничным небом, недостижимым солнцем, разноголосьем птиц, поющим высоко над головой ветром, даже гудящим мягко и освежающе воздухом. Он всегда целиком предавался окружающему приволью, пытаясь пронзить взглядом своих добрых глаз саму Бесконечность, порождающую каждое существующее во времени и пространстве бытие, пытаясь выйти за пределы ее, чтобы на миг познать то, что могло бы скрываться от любопытных взглядов. Он получал ни с чем несравнимое удовольствие вдыхать чистый свежий воздух приволья полной грудью, задерживать его внутри себя, стремясь выжать из него все до последней капли.

И еще Он отчетливо слышал этот неизменный звон колючей проволоки где-то неподалеку, от которой старался держаться подальше, предчувствуя нечто грубое по отношению к Нему, практически ничего не помня о своем действительном прошлом, в котором было полно насилия. Но из раза в раз память о Демоне возвращалась к Нему внутри периметра, огороженного колючей проволокой. Именно там находился некто (возможно, то была целая группа), чья воля возвращала Ему воспоминания, необходимые для Его стремления к ведению боевых действий. Естественно, угодных им.

Его тело всегда находили на поле сражения по окончании всех боевых действий и наступлении мира. Его тело находили ОБЯЗАТЕЛЬНО, оно не терялось среди множества безымянных тел, немалая часть которых просто не подлежала быть обнаруженной и уж тем более опознанной. Это все равно, как если бы Он приносил себя в жертву во имя свершения священного ритуала войны, ради которого и был вызван из какого-то ненадуманного и жуткого небытия, предусмотренного правилами Преисподней. Это тела Его воинов не подлежали второму захоронению, уже отправленные их родным и близким с дифирамбами, воспевающими их героизм и несломленный под натиском противника дух.

В этот раз Его тело было найдено в окружении множества бездыханных и изувеченных тел вражеских солдат где-то в полуразрушенном городке. Там была крошечная группка из пяти или шести человек, державшая оборону против превосходящих сил противника, стоявшая до последнего патрона. Все это были молодые ребята, понимавшие, что им не суждено было выстоять и продержаться до прихода подкрепления. Он же принял огонь врага на себя полностью. Бездыханное тело Его напоминало решето, пальцы Его не выпускали автомат, продолжали сжимать его уже после физической смерти. Глаза Его были распахнуты, полностью остекленевшие, но заключившие внутри самый настоящий огонь, такой же застывший, остановившийся во времени, и это было просто невероятное зрелище. Те, кому удалось обнаружить Его тело первыми, старались умолчать об этой невероятной детали, прекрасно понимая всю невозможность ее.

Еще большей невозможностью для них стала музыка, звучавшая над этим жутким местом. То был зацикленный марш, что Он слышал во сне, что он слышал с самого первого дня своего пребывания в казарме воинской части, в которую попал благодаря призыву на армейскую службу. Этот марш был слышен лишь в одном конкретном месте и только теми, кто обнаружил бездыханные тела солдат, в том числе и Его тело. Такое тоже нельзя было объяснить с точки зрения здравого смысла. Однако это было на самом деле, и об этом тоже постарались умолчать. Но только не перед близкими родственниками, получившими Его тело на руки для захоронения.

И вот Он вновь оказался где-то на приволье, где-то на зеленых лугах под облачным небом и ярким и теплым солнцем, наслаждаясь свежим прохладным воздухом от протекавшей рядом с домом чистой реки, так и манящей Его к себе окунуться с головой в компании таких же как и Он оголтелых сверстников. Он вновь не помнил Демона, затаившегося и погрузившегося в глубокий сон где-то на недостижимой глубине, недоступной для света, но полной жгучего и холодного огня в окружении нескончаемого боевого марша. Перед ним вновь и вновь разворачивались бесчисленные сражения, о которых он не помнил в силу отсутствия их в реальности, но которые захватывали его дух и заставляли его каменную и заросшую мхом, паутиной и пылью обитель, что была надежно окружена стальной колючей проволокой, резонировать в такт его глубокому и размеренному дыханию. Колючка так же звенела, то усиливая, то убавляя этот противный звук, тонущий, но придающий некий особый окрас дыханию целого океана огня, что вызывал вокруг Демона благостные для него образы бесконечных сражений.

В то же самое время Он видел собственные сны, насыщенные яркими сочными красками, бурными событиями, которые оставались настолько живыми, настолько родными, настолько реалистичными, что просто не хотелось открывать глаза поутру. Но всякий раз открывая глаза и вновь оказываясь в реальном мире, Он чувствовал себя невероятно свободным, как будто только-только покинувшим некий плен, в который, тем не менее, так хотелось вернуться ночью, чтобы потом, в реальном мире было что вспомнить и рассказать ребятам. И та неволя в Его детских и юношеских сновидениях не была заключена по периметру колючкой, которой Он так страшился в реальности, и ее просто не могло там быть, в отличие от привычного для Него мира.

И все же этот противный металлический звон звал Его. И, несмотря на свой страх и свои опасения оказаться по ту сторону колючей проволоки, Он будто слышал некий негласный зов, который был так мягок по отношению к Нему, так добр, так по-свойски.

-Рота, отбой!

Октябрь

Это началось в октябре: на экраны телевизоров пустили новый криминальный сериал с изобилием перестрелок, погонь, рукопашных боев, мгновенно собравший огромную аудиторию зрителей. И, кажется, такого ажиотажа не было со времен приключений Штирлица. В съемках сериала были задействованы сплошь никому не известные актеры молодые и старые, практически никого из знаменитостей, за плечами которых были достойные и знаменитые роли. Больше того, с первых кадров первого же эпизода становилось понятно, что каждая сцена как бы не отыграна с театральной точки зрения, но просто пережита без лишнего пафоса в словах и действиях персонажей, просто воспроизведена по памяти, и актерам лишь предстояло воплотить события на кинокамеру. Именно простота в поведении актеров, передающих эмоции и переживания персонажей, стала той изюминкой, которая позволила зрителям пройти историю, переданную в сюжете от начала до конца.

Но именно сюжет сериала стал той самой необычностью, которую, кажется, почувствовал каждый зритель, отделенный от событий сериала экраном телевизора. Больше того, никому не удалось пообщаться ни с одним из актеров, ни с одним из создателей сериала, все фамилии в титрах оказались вымышленными, поиски по Интернету выявили фальшивые несуществующие адреса и телефоны всех причастных к данной киноленте. Был ли это такой замысловатый, скрупулезно продуманный пиар-ход, или что-то такое в этом роде, черт его знает. Было впечатление, что образовалась уличная группа энтузиастов, поработала и так же спонтанно рассыпалась. Кто такие, откуда, как только одному богу, как говорится, известно. Смысл же сюжета можно попробовать понять на примере одного из зрителей, посмотревших фильм с начала и до самого конца. Потому что сериал был снят таким образом, что количество серий каждый зритель мог придумать самостоятельно. Этакая интерактивность, вряд ли возможная подобным образом, но произошедшая с начала показа сериала на массовом уровне в масштабах целого государства. Как такое возможно? Но вот оказалось, что возможно. Тем более что вон их сколько, киноделов, чьими похожими друг на друга произведениями сетка телевизионных эфиров забита донельзя.

Так получилось и в этот раз. Ведь те, кто выдал столь захватывающее кино, так же держались на отдалении от представлений тюрьме, о преступном быте, о рутинной работе сотрудников правоохранительной системы, насытив каждую серию тюремным жаргоном и некоторой блатной романтикой. Но это сработало невероятным образом, будто высшие силы задурили голову каждого зрителя. В том числе, Его.

И самым странным образом Он обнаружил себя по ту сторону экрана, там, в вымышленном киноделами мире с того момента, как начался фильм. Он обнаружил себя в тюремной камере в качестве новичка, только что переступившего ее порог со скатанным под мышкой матрасом. Он понял, что ясно и во всех подробностях помнил свою прежнюю привычную жизнь, никак не повлиявшую на Его появление в тесном помещении с колючей проволокой по периметру снаружи. Он хорошо понимал, что является вымышленным персонажем, что каким-то образом Его сознание, все Его естество оказалось в теле придуманного сценаристами физического образа. И еще Он понимал, что в это же самое время Он находился на диване перед телевизором, хотя в этот момент физическая реальность не имела никакого отношения к привычной для Него домашней обстановке. Сидя перед экраном телевизора, он наблюдал совершенно другого главного героя, сыгранного незнакомым Ему актером. Он чувствовал насыщенный физическими силами прилив, наполнивший каждую частицу Его крепкого сбитого тела, Он чувствовал мощный моральный дух, нахлынувший на него какой-то невообразимо огромной приливной волной, накрывший Его с головы до ног. В реальной жизни Он очень редко испытывал такое бодрое уверенное состояние. В реальной жизни при своей физической форме Он чувствовал себя жертвой, окруженной опасностями и врагами, готовыми проглотить Его без остатка в любой момент.

Теперь за Ним была немалая сила. Он чувствовал ее так, как будто это был некий материальный объект, доступный для осязания. Он был расслаблен, но в то же время оставался собранным, целостным, что ли. Наблюдая за реакцией людей, ютившихся в тесной тюремной камере, Он прекрасно знал, что Ему предстояло доказать им свое физическое превосходство, чего Он на самом деле хотел. Не просто хотел, но должен был сделать. Как-то интуитивно Он знал, что Его ждали в этой тесной тюремной камере. На самом деле, еще до заключения под стражу о преступнике все известно, кто и по какой статье. Но Ему было похуй.

Их было четверо, самым старшим из которых был подтянутый и жилистый сорокалетний Его сосед Толя Таджик, который был должен Ему какие-то несчастные пять тысяч почти два года. Именно он сейчас молотил языком больше всех, с ходу пытаясь морально задавить новичка. Последнее время у того нередко возникало жгучее стремление разбить Толе Таджику ебало именно за его пиздеж и нескончаемые завтраки, но в силу своего блядского сдержанного характера Он подавлял это желание как самый обычный предатель. Но вот именно сейчас, в тесной тюремной камере, Он мог и не должен был сдерживаться, и Толя Таджик встретил по ебальничку, можно сказать, от души. Он получил даже какое-то удовлетворение, размяв кулаки, и где-то про себя стремясь оставить шрамы на лице так давно опостылевшего ему пиздабола. И да, одним раскрошенным еблом Он бы удовлетворен не был, почти всегда спускавший на тормозах обиды и несправедливость в свой адрес. Почти потому, что как-то пару раз Он открывал рот, делая уместные замечания. И потом Он чувствовал себя неуютно, как если бы сам нанес бессмысленные оскорбления, подвергнув критике обдуманные действия оппонента. А сейчас была как раз такая ситуация, которая требовала нараставшего напряжения.

За пострадавшего от Его агрессии вступилась пара сокамерников, которых Он раскидал по углам камеры ударами с ноги как заправский представитель единоборств. Один из них, Андрюша, заебал своим нескончаемым ремонтом весь подъезд. Совсем хлюпик, готовый рассыпаться в прах при легком дуновении ветра, Андрюша, тем не менее, обладал вполне твердым, дерзким, даже упертым характером, отшивая и соседей, и вызываемых ими сотрудников МВД. Он так же поднимался к Андрюше с претензиями, тот даже дверь не открыл. Так что вполне логично, что Он желал наказать соседа сверху физически. Другой же вступившийся за Толю Таджика сокамерник был знаком Ему только визуально, не раз приходивший к первому с парой бутылок спиртного. Это был совсем молодой парень, вроде как недавно дембельнувшийся из армии.

Он ненадолго вывел из строя всех троих под молчаливое наблюдение старшего по камере, который был так же Ему знаком. То был Ефим владелец конторы, в которой Он отработал уже не один год, но с которым Он почти не общался за все это время. Он был старше Ефима всего на пару лет, если вообще не являлся владельцу организации, в которой работал, одногодкой. В камере Ефим обладал непререкаемым авторитетом: умел говорить, умел драться, умел думать и рассуждать. И некая незримая сила предостерегала Его от любых попыток пошатнуть это влияние Ефима на сокамерников, будто нечто твердое упиралось в Него, своеобразное твердое поле вокруг Ефима, державшее всех остальных на расстоянии и заставлявшее слушать и исполнять его волю.

Никто из всех четверых в камере не имел отношения к прежнему их миру, оставаясь во власти воспоминаний, придуманных сценаристами, если вообще возможных. По большей части, то были обычные статисты, не имеющие особой важности для сюжета, чьей задачей было познакомить зрителя с главными персонажами. Такими как Он и Ефим, в киношной вселенной занимавшийся совсем иными делами, полностью связанными с криминалом. И нельзя сказать, что Он был искренне удивлен столь внезапным и необычным для Него наполнением предложенного зрителям сериала, вроде бы стандартного из множества подобных на ТВ сериалов про бандитов и ментов. И нельзя сказать, что Он был удивлен известием от того же Толи Таджика о том, что тот увидел себя самого в роли главного персонажа, раскидавшего по тюремной камере, в том числе, и Его. На Его же вопрос, мол, кто был смотрящим по хате, Толя Таджик назвал имя одного из своих корешей, которого давно не видел, но с которым страсть как хотел пообщаться. И так было со всеми, кто начал просмотр данного кино, и все разговоры были только об этом. Кому-то главный герой приходился сыном, кому-то мужем, братом, сватом, седьмой водой на киселе. Все оказались, как говорится, при делах, соединенные между собой связующими нитями, приведшими людей, в конечном итоге, в одно место, обозначенное на экране телевизора.

Первые несколько серий (можно сказать, весь первый сезон) были посвящены главному герою, оказавшемуся правильным четким пацанчиком с особым чувством справедливости, логично угодившем на зону по итогам своей активной деятельности. Он набирался мудрости по понятиям, знакомился с влиятельными в заключении людьми (и все это были известные Ему люди, которых он уважал, и которых справедливо должен был опасаться), пропитывался блатными жаргоном и поведением, переживал тяготы своего пребывания в заключении. И вот эта атмосфера Его как-то затягивала. И не одного лишь только Его. С учетом отличия данного сериала с условным названием Система (поскольку подлинное название должно было донести и доносило смысл всего происходящего на экране телевизора) от прочих изделий киноделов на подобную тематику атмосфера как-то что-то перестраивала внутри тех, кто начал просмотр его, аккуратно подогнанного в эфирную сетку для как можно большего количества зрителей. Не один лишь Он, проснувшись поутру после лицезрения пилотной серии неожиданного сериала вчера вечером, испытал чувство некое несвободы. Не один лишь Он, проснувшись поутру, на миг подумал о том, что пребывает в реальном тюремном заключении и сон его оборван не естественным образом, а по команде надзирателя. На долю мгновенья Он обнаружил себя в тесной камере, лежачим на нарах, которые, впрочем, незамедлительно испарились после Его обескураженного и всполошенного взгляда, окинувшего комнату спальни. Лишь во рту оставался какой-то кисло солоноватый привкус, даже не крови, но самого настоящего металла.

А еще Он слышал этот противный тонкий звон, что, казалось, заполонил все вокруг, даже стремился к самому солнцу. И будто невозможно было избавиться от него, как если бы этот звон издавался изнутри Его головы, изнутри всего Его тела. Однако Он мог различить источник этого всеобъемлющего противного звука, едва заметно пробивавшийся сквозь пространство, сквозь сам воздух, будто вшитый в него, но уже доступный для обнаружения. Тонкая колючая проволока, как бы служившая каркасом воздуха, которым Он дышал каждый день и час своего существования в этом мире. Она должна была блестеть даже вне солнечного света, и блестела на самом деле, и именно этот блеск ее и наполнял Его голову противным тонким звоном. Невозможно было увидеть колючую проволоку в этих прорехах в воздухе до того момента, как на экранах телевизоров не начался показ Системы, самым фантастическим образом, захватившей умы и внимание всех ее зрителей. Прорех в воздухе, сквозь которые Он наблюдал колючку, тянущуюся по городским улицам и ввысь к солнцу, было крайне мало, да и блеск металла не обладал такой яркостью, чтобы затмить, казалось бы, солнечный свет.

Но так было только поначалу. Ведь Он посмотрел лишь первую серию, как и все остальные не только в одном лишь Его городе. Он понимал, что все только начиналось, даже кисло соленый привкус во рту Его пока что оставался слегка ощутимым, и металл только начал проникать в Его легкие. Однако Его бодрила та же феня, льющаяся с экрана телевизора по задумке авторов фильма. Все эти жаргонные словечки и выражения, высказываемые персонажами с какой-то борзотой, быкованием, качанием прав. Его бодрило движение всех этих ненастоящих арестантов, в поведении которых было вложено сценаристами минимум пафоса, но больше реальности. Его бодрил мордобой, при котором четкая позиция участников конфликта приобретала свойства просто какой-то непокорной стали, невозможной быть сломленной. Другими словами, про себя Он восхищался дерзостью, напористостью, наглостью всех тех, кто окружал Его как главного киноперсонажа, будто Он хотел быть похожим на него, попавшего на зону к тем, которые могли ответить за свои слова и действия, и те, которые давно напрашивались на справедливое возмездие.

Сценаристами не была предусмотрена матерщина (а может, и была предусмотрена, кто его теперь разберет), но брань, перемешанная с блатным жаргоном, лилась целым потоком. И эта брань ласкала Ему слух, как будто в реальной жизни ее стоило выдумать.

И Он слышал грязную брань, перемешанную с тюремными выражениями, из детских уст в реальности. Он слышал целые цитаты из уст восхищенной перипетиями сериала юной аудитории, несмотря на жесткие ограничения по возрасту, указанные создателями Системы. И где-нибудь в той же Европе такие ограничения возымели бы должный эффект. Но это где-нибудь в Европе, где-нибудь в Америке, где не похуй на подрастающее поколение (такое же распиздяйское, по правде сказать). Где-нибудь в Европе подобное кино вряд ли бы вообще пустили на ТВ, хотя там Он никогда еще не был. Система была наполнена криминалом и чернухой, демонстрируя сцены насилия как с физическими увечьями, так и с летальным исходом, по Его личным ощущениям снятые с какой-то особой жестокостью. С каким-то особым смакованием анатомических подробностей, таких как, например, брызги крови, летящие во все стороны из изувеченных частей тела жертвы, и тепло которых Он чувствовал на своем лице, а запах свежей крови сам собой норовил проникнуть как можно глубже в Его легкие. В подростковом возрасте подобные эффекты ощущаются достаточно остро, правда, не в Его случае, когда вместо уличного воспитания Он получал опеку матери с отцом и бабки с дедом.

Нет, улица играла, конечно, немалую роль в Его жизни в тот период времени, но не ту, которую должна была. Он и в армию-то не пошел, благодаря этой родительской опеке со всеми ее возможностями оградить ребенка от большого количества опасностей вне домашних стен. Тем не менее, атмосфера улицы, все-таки, коснулась и накрыла Его однажды, заставив перестроить Его взгляды на окружающий мир. Только уж как-то СЛИШКОМ Он оказался погребен под толщами этой сметающей все на своем пути волны. Оттого, наверное, Ему удалось разглядеть множество туго натянутых нитей колючей проволоки, скрывающейся в воздухе в качестве его прочного основания.

А уже проснувшись утром после вечернего просмотра второй серии, Он действительно обнаружил себя в камере, один в один повторявшей тюремную неволю в кино. Он без проблем мог выйти из нее, заменившей стены Его квартиры, но сохранившей ее габариты и планировку. Этакая однокомнатная тюремная хата с голыми стенами вместо привычных светлых обоев и стальными решетками на всех до единого окнах. Подобная метаморфоза произошла и в квартирах всех Его соседей, которых Он знал, и с которыми пообщался после начала показа Системы. Снаружи Его девятиэтажка вроде не претерпела никаких визуальных изменений (пока что), как, впрочем, и другие жилые многоэтажные здания, вообще здания и сооружения. Однако Он чувствовал и понимал, что город начинал меняться. А возможно, город был уже изменен, но обнаружить происходившую трансформацию возможно было только при помощи просмотра нового сериала, захватившего людское внимание. Он наблюдал нити колючей проволоки, тянувшейся вдоль городских улиц. Он не пожалел времени добраться до городских окраин, чтобы обнаружить, в конечном счете, всю туже колючую проволоку, тянущуюся прямо из воздуха в качестве строгой прямой границы огромного периметра, внутри которого находился целый город. Периметр можно было вроде как свободно пересечь в обе стороны, не чувствуя воздействие ограничивающего металла физически, будто то был фантом.

И фантом не мог, а самое главное, не должен был стать явью. Однако с той стороны периметра город излучал серый свет, огороженный колючей проволокой в несколько рядов. Всякий раз выбираясь за пределы города до начала Системы, Он не наблюдал никакой колючки, оставаясь зрителем других дешевых криминальных сериалов, которых было полно по ТВ, и Он, вдруг, пришел к мысли, что такой продукции на ТВ было не просто полно, а дохуя. Он мог по памяти назвать самые запоминающиеся и яркие из них, собравшие в свое время немалую аудиторию, в число которой входил и Он сам. Он вдруг пришел к мысли, что криминальная тематика составляла бОльшую часть Его киношных вкусов. Братва, разборки между бандитами, конфронтация бандитов с ментами, выяснения отношений среди самих ментов, криминальные авторитеты, решавшие проблемы и споры едва ли не одним щелчком пальцев с ухмылкой на своих лицах, все та же феня по понятиям. Какие, нахуй, тупые комедии, сопли и слезы бездумных драм, еще более дебильная фантастика со злобными аморфными существа из космоса? Откровенная хуита и шняга, к которым Он относился с презрением. Сплошь поебень, лишенная духа улицы, не способная научить ничему полезному, не способная передать атмосферу реальной жизни, со всеми ее проблемами.

Нет, Он еще не почувствовал себя каким-то зэком, статус которого пыталась внушить Ему Система. Ну и что, что Он видел колючую проволоку вдоль улиц, очертившую четкие границы периметра, через которые можно выходить за пределы города, и там все было просто идеально. Ну и что, что Его собственный дом обрел признаки тюремной камеры, все же, все то, что было Ему необходимо для существования и обслуживания своих потребностей (стиральная машинка, ванная с душем, унитаз, микроволновка, холодильник, телевизор, ПК с выходом в Интернет), никуда не делось из реального мира. Все было на месте. Ну просто такой визуальный эффект был применен создателями сериала, чтобы передать необходимую зрителям атмосферу. Необычно, да, и самое главное, круто. Мир давно погрузился в эру высоких технологий. А, впрочем, Его почти не интересовали детали всех этих метаморфоз, начавшихся не только Ним одним. И если он и был и удивлен, и впечатлен всеми визуальными изменениями, привнесенными Системой в жизнь в Его городе, то совсем недолго. Будто Он давно ждал чего-то подобного, наблюдая развлекательную криминальщину по ТВ каждый день. Хотя на самом деле, Система, наконец-то позволила Ему в полной мере ощутить себя этаким крутым пацанчиком, слова и деяния которого имели немаловажное значение в городе.

На экране телевизора Он бил ебальники как в тюрьме, так и на выходе из нее спустя несколько лет, прописанных для главного героя сценаристами. Он приобрел серьезный статус благодаря своему упертому характеру, стерпев и моральные и физические страдания. Он был удовлетворен тем, кем стал, не чувствуя за собой никаких хвостов, которые могли бы пошатнуть Его положение на воле.

А на воле Его окружали все прежние Ему в реальности лица. Как бандиты, так и представители правоохранительных органов всех их Он знал поименно. Например, киношный преступный авторитет Сева Быков по кличке Бык в реальности был одним из ВИП покупателей, с которым работала организация, в которой Он работал, и которому иногда самолично доставлял товар. Внешне Сева Быков больше походил на бандита родом из девяностых годов двадцатого века. В конторе поговаривали, что на руках Севы действительно была кровь, а. впрочем, то были лишь разговоры, ничем не подкрепленные, которых, между прочим, Быков знал. Знал, и никак не реагировал.

Или же Валя Седой Стоматолог, в свободное от больничных дел время занимавшийся ремонтом легковых автомобилей, к которому частенько обращались ребятки с криминальными прошлым и настоящим. Отец его Александр Петрович лет пять назад до начала показа Системы купил себе миксер (бетономешалку), ожидаемо оказавшийся востребованным. Валя возвел свой дом прямо напротив дома отца, ничуть не уступавший ни по площади, ни по солидности. Его автосервис располагался прямо в гараже рядом с домом. Где-то в начале прошлого года между отцом и сыном возник серьезный конфликт из-за денег, затянувшийся на несколько месяцев, и разрешенный благодаря вмешательству одними из тех, кому Валя Стоматолог чинил дорогую машину, и кто остался доволен результатом. Конфликт удалось уладить, однако с того момента отношения между младшим и старшим Седыми оставались немного прохладными.

По сценарию же Системы оба они, а так же Сева Быков, являлись серьезными бандитами, у каждого из которых были свои люди в подчинении. И каждый из них норовил поднасрать Ему, по сюжету фильма носившему лишь прозвище Кот. Лишь раз, в самом начале он назвал свое имя, представившись обитателям тюремной хаты, и только лишь имя и прозвище. Со временем Кот вырос в Котяру, так теперь обращались к главному герою все прочие ключевые персонажи. И в основном, то были либо откровенные враги, либо не считавшие себя его друзьями представители преступного сообщества. Но все же нельзя было оставлять Котяру в полном одиночестве, чтобы логичный финал противостояния Его с конкурентами, жаждавшими его крови и удержания награбленного и наворованного, не наступил где-то в начале первой серии второго сезона, за воротами тюрьмы, где Его ожидали люди Ефима. Не друзья, но те, у кого были схожие с Ним интересы в наведении порядка в городе. Тот же Ефим, и еще сотрудники МВД, которые взаимодействовали с Котярой, коих было совсем немного, и к самому финалу Системы не осталось совсем.

Где-то глубоко внутри Он чувствовал удовольствие увидеть среди союзников Котяры в ментовских погонах Саню Логиста, косячившего почти каждый раз при формировании маршрутов для водителей в Его организации, но вообще доброго и позитивного по своей натуре парня, в нужный момент готового подорвать любое уныние, возникавшее во время рабочего процесса. Такой человек БЫЛ НУЖЕН конторе для поддержания морального духа, и на все ошибки Сани коллектив и руководство закрывало глаза, тем более что они не были смертельными. Сценарий Системы определил Саню Логиста на должность невероятно жесткого принципиального опера, о котором можно было бы снять отдельный сериал.

Где-то глубоко внутри Он чувствовал удовольствие увидеть среди союзников Котяры Серегу Савельева, с которым не переставал общаться на протяжении десятка лет, и с которым продолжал калымить при каждом удобном случае. Серега отлично соображал и в электрике, и в сантехнике, умел и побелить и проштукатурить, и использовал максимум своих умений в отделке собственной трехкомнатной квартиры, заработанной опять же собственными способностями в строительстве, позволившими ему обрести хорошие и нужные связи. Система представила Серегу сообразительным и харизматичным участковым, прошедшим, при этом, горячую точку. Ему отрадно было наблюдать за пересечением сюжетных линий Котяры и участкового, чьи интересы совпадали, и оба могли представить друг другу полезную информацию.

По ходу развития сюжета Ефим и сотоварищи продвинули Котяру до уровня смотрящего за городом, представляя зрителям новых и куда более влиятельных персонажей, с которыми тот должен был иметь дела. Разумеется, речь шла о крупных деньгах и больших интересах, за которые необходимо было драться и проливать кровь. И чем дальше Система приближалась к развязке, тем жестче становились события, постепенно наполнявшиеся погонями, перестрелками, драками, все больше захватывая зрительское внимание и желание усидеть до самого конца, чтобы узнать, чем дело кончится.

Среди таких серьезных ребят был, например, начальник всей городской ментовки, преследовавший свои личные финансовые интересы, и по уши погрязший в коррупции. Для Него роль продажного генерала исполнил Черепанов Валерий Петрович действующий на момент показа сериала в Его городе начальник городского управления МВД, которого Он видел в новостях местного телевидения. Черепанов давал интервью, и по одному лишь мясистому лицу его и крошечным глазкам можно было сразу сделать вывод о явной нечистоплотности этого человека. Он же не раз слышал о самых настоящих хоромах Черепанова в два этажа за пределами города стоимостью то ли в пятнадцать, то ли в двадцать миллионов рублей, в которых проходили гулянки с участием самого губернатора. В народе Черепанова прозвали Пауком, в чьи сети легко могли попасться и попадались самые разные люди, у которых имелись большие деньги. Котяра ловко лавировал в своих делах с генералом в ментовских погонах, несмотря на все попытки последнего достать смотрящего и закрыть его чуть ли не на пожизненный срок. Занимательным в этих фортелях был эпизод с взяткой, которую Котяра предлагал городской администрации за решение важного строительного вопроса, и в самый ответственный момент в чемодане с деньгами обнаружились презервативы, посадившие на жопы сотрудников МВД, нагрянувших в приемную мэра города с целью задержания смотрящего с поличным.

Роль мэра города в фильме досталась еще одному давнему Его знакомому Мише Севостьянову, которого Он за глаза называл Воронежом (потому что хуй догонишь) за слабость Миши к скорости на дороге, удалить которую не могла ни одна дорожная колдоебина. Миша даже как-то попал в аварию по этой причине, влетев на скорости передним колесом своего любимого Мерседеса в ямку на асфальте, из-за которой колесо просто вырвало к ебени матери, отчего автомобиль дважды перевернулся. Миша провел в больнице полтора месяца, и еще какое-то время дома на диване, что ничуть не переменило его тягу к грубому и резвому поведению на дороге. И вроде полтинник мужику стукнул, и было что терять, поскольку у Миши было свое прибыльное дело, на развитие которого было потрачено много денег и нервов (там даже криминалом попахивало), да и с мозгами вроде было все в порядке. Оставалась, правда, жопа с торчащим из нее шилом, требовавшая приключений. Да и почему нет? Миша откровенно наслаждался холостяцкой жизнью, стремясь взять от нее максимум, греб под себя и откровенно был этим доволен. Никаких обязательств, никаких долгов, ни жены, ни детей. Просто до пизды. Миша по праву называл себя хозяином своей жизни, и Он Мише однозначно завидовал.

В роли градоначальника Миша смотрелся, как говорится, в тему. В реальности на этом поле Миша еще не играл, и одним своим внешним прилизанным видом, в строгом костюме с галстуком, и начищенных туфельках он отлично вписывался в общую атмосферу, представленную сценаристами Системы. В общении с Котярой Миша вел себя вполне раскованно, по-хозяйски, будто наивно не понимая статус и возможности своего оппонента, хотя на самом деле это было не так. В сценах общения с Котярой наглядным образом зрителям было представлено взаимодействие между двумя управляющими городом криминального и законно избранного народом. Так называемое подлинное лицо двоевластия.

И на самом деле Он хотел быть подлинным хозяином города. Тем, по воле которого в городе решались бы все проблемы, а не официальным болванчиком, над которым стояли люди из Москвы, чьи указки следовало тому следовало выполнять, и по факту занимавшимся имитацией кипучей деятельности. На самом деле Он хотел власти, наблюдая полнейшее пиздоблядство, творившееся на каждом углу, начиная от бардака с общественным транспортом, до элементарной неспособности городских властей убирать мусор.

Но даже Система не могла (да, наверное, и не должна была) перевести Котяру из статуса смотрящего на должность официального представителя власти, к которой у Него со временем выработалось четкое обоснованное неприятие. Все просто: задача чиновников открыто грабить или аккуратно и по-тихому пиздить, ибо добро пожаловать в эру капитализма. Хотя, по правде сказать, условия не имеют значения. Что капитализм, что социализм, что матриархат с патриархатом, что анархия, похуй: грабеж и воровство существуют при любом режиме. Просто потому, что режим существует, неважно в какой форме, включая власть толпы. Просто потому, что есть сама возможность грабить и пиздить. Разница лишь в масштабах, и ради них режимы и разделяются на более и менее строгие.

Он не завидовал этим так называемым чиновникам. Так называемым потому, что давно определил им место даже не на нарах, а у стенки. Получив полноту власти в свои руки, Он непременно бы разделался с каждым из них своими собственными руками как с вором и грабителем, от преступных деяний которого страдали люди. Как знать, быть может, та тюрьма, которая открылась Его глазам во время трансляции Системы, и становилась все более ощутимой в реальности не только лишь одному Ему, хотя поговорить на эту тему Ему было не с кем, могла стать теми самыми необходимыми для Его идей и желаний навести тот порядок, которого Он хотел, условиями, которых больше не могло бы повториться. Он уже наблюдал полосатые робы самых разных фасонов и расцветок на окружающих Его людях. Будь то улица, будь то общественный транспорт, будь то магазины или кафе, вообще места общественного пользования. Повсюду были заключенные, даже на нем были все те же полосатые тряпки, продававшиеся в любой торговой точке соответствующего назначения.

На ком робы не было, так это на сотрудниках правоохранительных органов. Что ППС, что ДПС были облачены в свою стандартную униформу представителей власти, как и должно было быть в пределах, огороженных колючей проволокой. Все оттого, что Он мог с легкостью различить либо нож, либо заточку, либо пистолет, либо пакетик с наркотой, припрятанные в чьем-то кармане или в дамской сумочке, просвечивающиеся сквозь полосатые робы всех этих рубашек, брюк, платьев, пальто и шуб. А уж сколько запрещенки находилось в салонах автомобилей, припрятанной в бардачках и багажниках, или под водительским креслом, и вовсе можно было промолчать.

Как-то незаметно и легко Система вооружила людей. Как-то незаметно и легко, а самое главное быстро, всего за считанные дни своего шествия по экранам телевизоров, Система настроила людей друг против друга. И казалось, что Системе удалось добиться того эффекта, который, возможно, ожидался от всех прочих похожих на нее киношных шедевров. Ближе к концу сериала, где-то в районе новогодних празднеств, Он наблюдал самый настоящий концентрационный лагерь, настоящую тюрьму, огороженный множеством слоев колючей проволоки периметр с блуждающими внутри заключенными, готовыми наброситься друг на друга по любому поводу, да вообще без причины, под воздействием как наркотиков, так и спиртного, доступного едва ли не на каждом углу, и снующих между ними представителей власти в погонах, только ждущих команды заломать, задавить, растерзать подобно стае диких и голодных зверей. Они, ведь, тоже видели (или изо всех сил старались разглядеть) всякую страсть, припрятанную в карманах или в салонах автомобилей. И страх быть атакованным в любой момент, из любой подворотни, из-за любого угла был сильнее веры в закон и правосудие, даже в обычную людскую порядочность, каждого из них. И Он чувствовал этот страх.

О, да, этот страх был повсюду. Страх постепенно накапливался внутри все так же постепенно появлявшегося вокруг города периметра, огороженного колючкой. Будто из ниоткуда, но уверенно распространяясь по всей территории, страх захватывал все вокруг, казалось, заменяя собой сам воздух, чтобы проникнуть в людскую кровь. Чтобы задурманить мозги, чтобы предстать во всей своей возможной красе, о которой люди могли лишь прежде догадываться (и вроде прошло не так много времени с той поры).

Система заставила кого-то расправиться с недоброжелателями в реальности, и Он слышал о нескольких подобных случаях. А кто-то почувствовал себя настоящим героем, борцом за справедливость, или же воспринял события на экране телевизора в качестве руководства к действиям, занявшись бесчинством ради собственного обогащения. И в первую очередь это касалось молодежи. Система увеличила количество преступлений как на улицах, так и в домах людей. Ну как в домах, в зарешеченных камерах. Он чувствовал их холод издалека, оставаясь внутри своей собственной, надежно запираемой Им самим изнутри. Он ждал нежданных гостей, желавших пустить Ему кровь, про себя перебирая в уме всех, кого мог вспомнить, которым перешел дорогу. Сколько хотело припомнить Ему обиду? И в первую очередь Его волновал Толя Таджик, который был должен Ему денег. Этот находился совсем рядом. За какой-то пятак пойти на мокруху? Да за рваные кроссовки глотки друг другу рвут, за косой взгляд, за то, что вообще дышишь, за бесплатно, лишь бы тебя не было на этом гниющем свете. Хуярят будь здоров, грохнут, и не спросят.

Ну просто потому, что возможно в принципе. Просто потому, что так показывают по телевизору, превращая смертоубийство в захватывающее шоу, каждую новую серию которого смотрят и ждут продолжения, ждут добавки. Даже целые телеканалы посвящены подобной тематике, образованные (либо проплаченные) лицами, в этом разбирающимися. Криминал самый дешевый и доступный наполнитель для киноделов, желающих по-быстрому нашинковать капусты как можно больше. Тем паче, что кровь так востребована уставшей после работы массой. Кредиты, семья, за десяток лет заебавшая до чертей, с которой нет-нет, да и пробивает желание покончить раз и навсегда, духота невозможности вырваться за пределы правил, обыденность, рутина и говнооднообразие, диктат свинорылых пидоров в правительстве, завинчивающих гайки все туже и туже ради собственной выгоды как еще можно сбросить этот все копящийся за один только день груз, если не лицезрением крови врага?

Но то враг на экране телевизора в исполнении какого-нибудь актера, намеренно вызывающего у зрителя негативные эмоции (нередко переходящие в восхищение), устранение которого продвигает сюжет, приближая действие к развязке, пусть даже нелогичной, но тогда несущей некий смысл всего представленного ранее действа. Другое дело, когда враг (или недруг, который подобен ноющей занозе) знаком тебе лично, представляет определенную часть твоей собственной жизни, которая лишь тяготит, лишает тебя необходимого комфорта. И, кажется, что нужен лишь толчок, позволяющий переступить черту дозволенности, нечто, что могло бы дать оправдание такому шагу, мол, так было нужно, мол, так в кино было, точно такие же обстоятельства. Мол, герой поступил точно так же, значит и я смогу, мол, у меня тоже сил хватит и совершить злодеяние, и держать за содеянное ответ. Мол, есть на кого равняться, научившего меня как надо сделать.

Насмотревшись на действо Системы, проникнувшись ее духом, приняв условия сценария и особенностей съемок и эффектов, Он так же носил с собой в кармане оружие, специально приобретенную на случай самозащиты финку, опасавшийся за свое здоровье, даже не столько за свою жизнь. Бывают, ведь, такие ранения, в сравнении с которыми смерть представляется лучшим вариантом. Он должен был бить так, чтобы наверняка, и чтобы нападавший не мучился, ибо, все-таки, человек, даже несмотря на его намерения совершить в отношении кого-то нечто мерзопакостное, и чтобы меньше вопросов, ибо пострадавший, но живой это свидетель. Он был уверен в том, что у Него хватит смелости пустить оружие в ход, неплохо знавший свой характер, материал, из которого состояли Его яйца (и однозначно это была не сталь), и возможности инстинкта самосохранения, напрочь отшибающего возможность здраво соображать. Там все на чистой механике: либо вступаешь в схватку, либо уебываешь, чтобы пятки сверкали. И несмотря на напускную храбрость, второй исход был для Него более вероятен. Завалить кого-то в реальной жизни, пусть даже в условиях самообороны, когда реальная угроза пасть жертвой, это нихуя. Не так просто как может показаться на первый взгляд. Он-то, повторимся, себя знал. Не до конца, естественно потому, что пока что Он не попадал в такие экстремальные условия, но достаточно, чтобы понимать все нюансы и тонкости, при которых бежать для Него было проще.

Как было сказано выше, Он давно хотел ввалить крепких пиздов за просроченный денежный долг, набить ебальник Толе Таджику в качестве назидания, чтобы вовремя возвращал взятое на время чужое. Но зная себя, Он понимал, что это было лишь Его стремление, что очередной завтрак окажется для него предпочтительней, и оставаться терпилоидом по жизни для Него намного безопаснее статуса такого неебаться охуенного правдоруба. Он уже получил некоторое моральное удовлетворение, опиздюлив своего давнего должника на экране телевизора в самом начале Системы.

Так же поменялось теперь, когда Он чувствовал, что финка в кармане подает Ему сигналы некоей уверенности за пределами входной двери в Его тюремную камеру? И просто удивительно, что Его еще не остановил ни один наряд ППС для примитивной проверки личности.

Лишь бы опасение не переросло в слабость поддаться соблазну. И это Он так же хорошо ощущал всем своим сознанием. Последние годы Он наблюдал тенденцию нетерпимости людей по отношению друг к другу. Взять хотя бы всеобщее молчание в салоне маршрутки, когда мобильные телефоны заменили живое общение, а живое общение свелось либо к паре общих фраз, либо выражению недовольства и несдержанному раздражению, и любое сказанное вслух слово доставляло неудобство. Спустя просмотр Системы Он чувствовал напряжение, излучаемое людьми, собравшимися в одной точке и погруженными каждый в свои мысли, отчего всеобщее молчание только усугубляло этот давящий на Него эффект. С какой-то остротой наблюдавший оружие под осенне-зимними робами, Он был готов к самой настоящей резне, способной вспыхнуть вот-вот от одного лишь неосторожного движения или звука. Благодаря Системе люди, среди толпы которых Он находился, знали друг друга, и наверняка таили про себя за содеянное друг с другом по сценарию фильма. Это все равно, что два геймера, сразившиеся друг с другом в игре по сетке, а потом выясняющие отношения в реальной жизни.

Все эти Бандитские Петербурги, Менты. Улицы разбитых фонарей, Глухари, Ментовские войны, Невские и прочая подобная развлекательная грязь (да, по факту грязь), которой Он насмотрелся с избытком просто потому, что там борзота, махач, разборки с мочиловом, учиняемые взрослыми детишками, не наигравшимися в детстве в войнушку, где Он сам никогда не принимал участия, можно было с уверенностью назвать, своего рода, репетицией неизбежной Системы. И когда Система увидела-таки свет, Он оказался куда более подготовлен к ней в сравнении с большинством, зараженным зернами ненависти друг к другу, даже между самыми близкими друг другу людьми, даже по отношению к родным матери с отцом, что уж говорить о друзьях или о кровных братьях с сестрами. Он не сомневался в том, что большинству было недоступно визуально увидеть колючую проволоку, тянущуюся вдоль городских улиц, обвивающую дома, благодаря Системе ставшими лагерными бараками (и даже слово человейник казалось слишком мягким для каждого подобного здания). Большинству были нужны только лишь средства, повод-то оно давно получило. И единственное, что могло бы большинство сдерживать, так это надзиратели, целая куча надзирателей, чуть ли не бесчисленное их количество с расширенными для них полномочиями, с хорошими зарплатами, с обостренным самолюбием, наконец, при котором любое слово могло бы показаться им жгучим оскорблением. Наряду с актерами, артистами, спортсменами надзиратели входили в это почетное число, в элиту, неустанно прославляемую вот как раз в кино.

Но это где-то в Америке представители правопорядка могут пользоваться в народе уважением, и профессия сотрудника американской полиции это почет и ответственность потому, что менталитет, воспитанный с самого первого дня существования и следования четким прописанным правилам (не будем углубляться в подробности). В Нем же, как и в большинстве, которому Он принадлежал, текла кровь тех, кто был рожден, скажем так, на воле, за пределами любых возможных периметров, обозначенных колючкой. Это стремление к воле до сих пор не смогли выбить, ни чужая им искусственная религия, навязанная огнем и мечом и истребившая немалую часть тех, кто понимал смысл ее навязывания, ни многовековое рабство под присмотром все тех же чужаков, поочередно объявлявших себя правителями и хозяевами целого народа не его же земле, ни физическое истребление, учиняемое кровожадными врагами извне. Да, все так, Его народ уже очень долгое время стоял кому-то костью в горле. И вот теперь, на протяжении нескольких последних лет, Его народ изо дня в день пичкали вот этим дешевым (и нет такого слова, которое было бы точным сравнением) про убийства, грабежи, искалеченные жизни, будто намеренно пытаясь вбить в головы людей, что чернуха это нормально, что чернуха это в крови, в генах, и что надзиратели просто необходимы для наблюдения и контроля с самого рождения в этом мире. И Система сделала то, к чему готовили Его народ при помощи подобного киношного шлака.

Ему было больно видеть эти робы, под которыми таилось как оружие, так и что-то другое, не менее гадкое и превращающее человека в Нечто. Ему было больно чувствовать это молчание, наполненное взаимной ненавистью и затаенными обидами на откровенные мелочи и пустяки, возведенными благодаря Системе до вселенского уровня. Он понимал, что у Него не оказывалось таких сил, чтобы остановить это, чтобы убедить большинство в фальшивости колючей проволоки по периметру города. Все оттого, что колючая проволока была попросту недоступна для глаз большинства.

И все, что Ему оставалось, просто наблюдать и восхищаться происходящими на экране событиями, прописанными сценарием Системы, которые, все-таки, представляли для Него интерес, наполненные экшном. Ведь постепенно дело близилось к развязке, и противостояние Котяры и градоначальника обострялось и требовало логичного финала. И данный финал мог быть только один, поскольку Котяра, все же, являлся криминальной личностью, чьи руки были в крови по локоть, несмотря на его попытки разрешать споры и конфликты дипломатично и аккуратно. И в то же время за спиной продажного мэра города стояла система, представленная и так называемой законной властью, и правоохранительными органами, с которыми даже в кино вряд ли кто в трезвом уме хотел иметь дело, учитывая свое преступное прошлое, или же собственные слабости. Котяра должен был уйти со сцены. И вопрос оставался лишь в том, каким именно образом он должен был это сделать.

Ближе к финалу сериала Ему пришла в голову мысль о наличии на просторах Интернета форума или даже нескольких форумов поклонников Системы. Подобные сообщества просто не могли не образоваться, учитывая своеобразную специфику данного кино. Там ДОЛЖНЫ были быть такие же как и Он, могущие распознать и колючую проволоку вдоль улиц, и тюремные робы, и запрещенку, спрятанную под ними.

Он действительно нашел форум, даже не один, образованный вне популярных социальных сетей, в некоторых из которых Он был зарегистрирован, но в которых после этого почти не появлялся. Он посетил и пролистал каждый из таких форумов, посвященных нашумевшей Системе, с некоторым и кратковременным изумлением узнав о полной неизвестности, касающейся как создателей, так и актеров, работавших над сериалом. Никому не известные имена и фамилии, подавляющее количество которых оказалось вымыслом, о чем уже было сказано выше. Там же, на форумах, были истории о тех, кто проникся действом, представленным по сценарию Системы, разобравшись реально отмудохав и отправив на больничную койку своего приятеля/родственника/подругу за то, что получил от него/нее пиздюлей в кино. Подобных историй было немало.

Но так же Он обнаружил несколько историй, повествующих о том, что что-то произошло с их сознанием, из-за чего они воочию наблюдали колючую проволоку вдоль улиц, тюремные стены в собственном доме, и тюремные робы на окружающих их людях и оружие под такой их одеждой. Он не поленился и не постеснялся зарегистрироваться сразу на каждом из таких форумов и изложить свою историю. И Ему даже ответили, посоветовав как-нибудь приспособиться к этим временным неудобствам, могущим закончиться по окончании сериала в середине декабря. В конце концов, это были необычные ощущения, передаваемые через перешедшее в цифру телевидение, которому подвергнулось некоторое количество человек. Впрочем, в подобных объяснениях не указывалась причина наличия в актерском составе людей, каждый из которых был подобран для каждого зрителя индивидуально.

Тем не менее, Он воспринял эти советы, похожие друг на друга как две капли воды, вполне адекватно, даже хладнокровно. А про себя обнадеживающе. Впрочем, даже после окончания Системы никто не гарантировал Ему прежней неприкосновенности, о чем не раз упоминалось на форумах в сообщениях пользователей друг другу. Никто из них не говорил о том, что носит в своих собственных карманах что-либо похожее на холодное, травматическое, или огнестрельное оружие с постоянно повышенным вниманием по сторонам в поисках возможных источников угроз и будучи готовым (или готовой) биться смертным боем за собственные здоровье и даже жизнь. Однако Он чувствовал себя на месте каждого из этих людей, буквально был на их месте.

Он тоже не стал заикаться о специально приобретенной финке, которую до сего момента так ни разу не пустил в ход, и чувствовал, что вряд ли пустит в ход и в дальнейшем.

Все-таки, в Его жизни присутствовал некий ангел-хранитель, оберегавший Его от опасностей и каких-то действий и даже намерений их совершения, тормозивший Его стремления сделать что-то этакое, на что Он прежде способен не был даже в экстремальных или нестандартных условиях, таких как, например, Система. Сначала в образе сайтов в сети Интернет, где были люди со схожими с Его ощущениями, а чуть позже, уже в первых числах декабря, за несколько серий до финала Системы, в образе невысокого крупного участкового с глубокими глазами и строгим лицом, неожиданно объявившегося на пороге Его квартиры. Это, кажется, действительно был ангел-хранитель в своем физическом обличье, Его ангел-хранитель. Он никогда не видел участкового в лицо прежде, хотя знал того по фамилии Звонарев Александр Александрович. Не видел просто потому, что не давал повода, а на дела соседей Ему было как-то похуй. За исключением, конечно, Толи Таджика, которому Он занял денег.

-Вы посещали несколько сайтов, - и участковый выудил из своей папки и не замедлил продемонстрировать Ему распечатки Его сообщений, оставленных на форумах недавно.

-Я что-то нарушил? только спросил Он, пробежав глазами знакомые Ему тексты.

Ему не было смысла отпираться, и еще Он был удивлен оперативностью, с которой сработали правоохранительные органы. Лучше бы они так рецидивистов ловили.

-Да нет, - участковый позволил Ему забрать распечатки в собственное распоряжение, - Я только хочу Вам сказать кое-что, - он обратился к Нему по имени, - Почти все эти сайты, за исключением одного-двух, фуфло, придуманы для выявления таких как Вы. Больше того, Система придумана и приведена в действие для выявления таких как Вы. Это я знаю совершенно точно. Все подробности мне, конечно, не ясны, я не буду от Вас этого скрывать, но то, что демонстрируют по телевизору последние два месяца, имеет вполне определенную цель. Чисто по-человечески скажу, что я так же наблюдаю колючую проволоку, оградившую по периметру весь город, тянущуюся вдоль каждой улицы, разделяющую город на сектора. Я вижу на людях робу вместо одежды, я вижу всякую херню у людей в карманах. На то направлен весь расчет Не надо посещать никакие форумы. Это мой Вам совет и обычная человеческая просьба. Скоро все это закончится, но Вы о себе уже заявили. Удалит свой профиль со всех сайтов, которые Вы посетили, и на которых зарегистрировались. На всякий случай, запишите номер моего телефона, если, вдруг, что случится

-Я опасаюсь за свое здоровье, - попытался пожаловаться Он.

-Ничего дурного с Вами не случится, - заверил Его участковый, и в этот момент Он почувствовал некое защитное поле вокруг себя, нечто такое, что визуально невозможно было определить, но что определенно присутствовало на самом деле и стало доступно для Него именно сейчас, - Если, конечно, Вы сами не нагородите всякой херни.

И Он, вдруг, пришел к мысли (или же это она вспыхнула в его мозгу, зажженная участковым, который был моложе Его лет на десять), что Ему говорили не об одной лишь Системе. Он, вдруг, понял, что КАЖДОЕ подобное ей кино преследовало еще одну цель помимо элементарной коммерции, допущенное на телеэкраны в масштабах целой страны. Преступная кодла, самая настоящая мафия правила бал на протяжении трех десятков лет под присмотром такой же мафии, место которой только у стенки по приговору народного суда. Пропаганда насилия, внушение людям их принадлежности самой настоящей зоне, огороженной колючей проволокой, пока что без вышек с часовыми, до которых уже рукой подать вот оно, то самое, чего так не хватало врагам Его народа. Постоянные войны, бесчисленные нападения со стороны ничего им не дали. И вот враг сменил тактику, устроив агрессию изнутри руками своих против друг друга. Неустанное культивирование шкурнических интересов, ради которых грызня между собой норма, и как следствие навязывание самого настоящего концентрационного лагеря с огромным количеством надзирателей, в глазах которых КАЖДЫЙ преступник, готовый совершить акт насилия против ближнего своего в любой момент времени. А под шумок всеобщего разделения и непоколебимого властвования тотальное разграбление и направленный геноцид и вырождение целого народа. То, чего на протяжении сотен лет добивались чужаки, пришедшие на эти богатые ресурсами земли.

Он был в курсе плана Алана Даллеса, впервые опубликованного в романе Вечный зов, в котором четко говорилось об уничтожении самого непокорного из всех народов с подробным описанием сего процесса. Но хоть это было частью литературного романа, кто знает, откуда Анатолий Иванов почерпнул данный фрагмент, который при тщательном анализе отлично претворялся в реальности в Его времени.

-Вас вполне могут попытаться спровоцировать, чтобы Вы дали повод признать Вас неприемлемым для сложившихся норм в обществе, - мягко пояснил участковый, а потом добавил, - Чтобы закрыть Вас на долгий срок, если, вдруг, я непонятно выражаюсь. Есть такие тюрьмы, о которых мало кто знает. Тюрьмы для тех, кто недоволен, кто понимает реальное положение дел и при этом не пытается быть невидимкой. Вся ирония в том, что для таких всегда остаются лазейки, позволяющие свободно дышать при самых тяжких условиях существования для бестолкового большинства. И здесь самое главное, не позволить перекрыть эти лазейки неразумными поступками. Я говорю Вам об этом потому, что понимаю, что Вы человек не глупый. Но хоть не глупый, однако не имеющий должного опыта. Я хочу помочь Вам пройти через это испытание. Поэтому повторяю: не надо делать опрометчивых поступков

Он понимал, что был не единственным, к кому участковый приходил с целью подобных если не предупреждений, то нравоучений. Еще Его посетила мысль о догадке участкового о приобретенной Им финке на случай какого-нибудь нападения, которую Он вряд ли бы использовал на самом деле, только в собственном воображении. Его как будто обухом по голове ударили, как будто только после визита участкового Он понял, что, по факту хранил и носил с собой холодное оружие, которым не пользовался даже для нарезки хлеба или огурцов с помидорами во время приготовления салата. Там были только Его отпечатки пальцев, и в случае утери нечаянной финки с последующим ее применением в качестве оружия могло так получиться, что ему грозил срок. А проебать такой предмет как финка Он мог где угодно и когда угодно. Была ли это паранойя? Да чем бы это ни было, Он чувствовал, что что-то сверхъестественное (ангел ли хранитель, собственная ли интуиция, сомнения) указывало Ему избавиться от этого серьезного предмета, которым (и Он понимал это со всей ясностью хладнокровия) не собирался воспользоваться на самом деле даже в экстремальных для себя условиях, и который приобрел в порыве эмоций. И избавиться от финки Он должен был наверняка, чтобы не было возможности даже случайного обнаружения.

Он выбросил финку в речку, через которую были построены пешеходные и автомобильные мосты в разных частях города. Он сделал это ночью, рассчитывая на наименьшее количество свидетелей, которые могли бы что-то видеть, указав на Него. Предварительно Он стер с рукояти ее все отпечатки. И вроде Он должен был успокоиться, будто после совершения чего-то мерзкого и избавления от улик, однако ж, нихуя.

Потому что одного только избавления от финки было недостаточно. Интуиция подсказывала Ему, что Он должен, нет, Ему было суждено досмотреть Систему до самого конца, до самых финальных титров. Просто из-за того, чтобы знать, какую участь сценаристы уготовили главному герою в Его обличье.

А чего там гадать? Участь бандита и уголовника, на счету которого не одна жизнь всего одна. И не имеет значения, что жизни принадлежат таким же уголовникам и ублюдкам, погрязшим в чернухе по уши. Это раньше когда-то вор должен сидеть в тюрьме, и на смену беспринципным и железобетонным Жегловым пришли Саши Беловы из Бригады и Максимки Тихомировы из Невского криминальные авторитеты и смотрящие по городу, втоптав в грязь образ милиционера, сделав его похлеще вышеуказанных бандитов (например, Володя Яковлев из Полицейского с Рублевки). Просто потому, что идеология сменилась, сделав из людей (так и хочется сказать сброд) самых настоящих хищников, ненавидящих друг друга, когда на горизонте маячат деньги и жалкое подобие власти. И похуй, что не все такие; бандиты-то у кормушки никуда не деваются, истребляя всех тех, кто уже только думает о том, чтобы попытаться что-то исправить. Реалии таковы, что ни один бандит палец о палец не ударит ради кого-то кроме себя любимого, вопреки попыткам киноделов обелить этот образ. Деточкин только в кино. И то в иную, отличную от капитализма, эпоху.

Он не должен был питать каких-то надежд или иллюзий по поводу Котяры - по сути своей, преступника, и про себя надеяться на благосклонность сценаристов, возжелавших, как Сашу Белого, спасти его в самом финале фильма, пересадив бандита в другой автомобиль, чтобы затем расправиться с убийцами его друзей. Этот сценарный ход уже был отработан. Однако Котяру позиционировали как некоего героя, борющегося с несправедливостью более эффективными методами, нежели тюремные сроки, при которых подлецов и негодяев еще и кормят за народные деньги. Основным соперником Котяры сделали продажного мэра, действия и поведение которого должны были вызвать у зрителей негативные эмоции, прямо-таки отвращение, стремление заставить его ответить за все свои темные делишки. И Котяра исполнял роль этакого палача, переиграв градоначальника на этом криминальном поле. Только для справедливого возмездия ему пришлось заплатить собственной жизнью, пожертвовать собой, что вышибло слезу у определенного числа зрителей.

Он же воспринял такой исход как дурное предзнаменование. Котяра умирал, Он умирал. Сценаристы хотели, чтобы Он наблюдал собственную смерть как единственный исход в борьбе с продажностью и безжалостностью существующего порядка. Потому что на место одного продажного уничтоженного чиновника непременно придет другой, скорее всего, еще более жадный, которого, конечно же, приструнят, указав его место. Точно так же произойдет с неформальной должностью смотрящего, и место Котяры займет другой бандит. Никаких победителей, поскольку существующий порядок только в головах. Всегда в головах.

Но Ему было не по себе. Будто Он предчувствовал нечто, что должно было отразиться на Нем в реальности после смерти Котяры.

На следующее утро после окончания сериала, все, что было с Ним, внезапно прекратилось: пропали видения тюремного антуража в Его квартире, пропали видения колючей проволоки, пропали видения тюремной робы на окружающих Его людях, пропала всякая запрещенка под их одеждой. Будто ничего и не происходило до этого, будто не было никакой Системы на экранах телевизоров. Он проснулся и понял, что будто очнулся после какого-то сна, не в силах провести четкую границу между сном и реальностью. Но при всей охуенности, когда все хорошо, все как надо, как положено, как было прежде, когда все вернулось в норму, на круги своя, Он чувствовал тревогу. Предчувствие чего-то нехорошего не отпускало Его с момента пробуждения. Он все помнил, и окончание сериала не означало, что все, что было с ним, выбросится из воспоминаний вместе с прежними пропавшими ощущениями. Он прекрасно понимал, что у него не было никаких галлюцинаций, изучив все возможные форумы, которые Он посетил. Он очень хорошо помнил предупреждение участкового о крайне возможной провокации, целью которой была Его свобода. Просто потому, что у Него была реакция некоего неприятия, выраженная в наблюдении тюремного лагеря вокруг себя в реальности, которой Он посмел поделиться с кем-то еще.

И еще Его грызли смутные сомнения по поводу Его же решения избавиться от финки как от возможной улики. Сомнения назойливо требовали позвонить по номеру, оставленному Ему участковым, хотя у Него не было ничего в голове, что могло бы стать веской причиной вызвать того к Нему домой.

-Я вполне понимаю Ваше состояние, - судя по голосу, улыбнулся участковый после того, как Он сказал ему все как на духу, выразив опасение за свое здоровье после смерти главного персонажа в фильме, - Выйдете на свежий воздух, пройдитесь по улице, чтобы привести голову в порядок. Сейчас Вы слегка не в себе.

Его спокойный голос и дружелюбный тон сделали свое дело, вселив в Него желаемую уверенность и вроде бы уняв прежнее чувство тревоги. На улице выпал первый с начала декабря снег, похолодало до минусовой температуры, но за окном вовсю сияло солнце. И вот Он оделся, намереваясь выйти на улицу, чтобы освежить голову. И в этот момент в дверь его квартиры раздался неожиданный звонок. Первой Его реакцией стала сжатая рукой дверная ручка и намерение толкнуть дверь вперед. Но что-то Его остановило в последний момент. Глянув в глазок, Он увидел своего соседа должника.

-Деньги принес? на всякий случай спросил Он, не торопясь, однако, отворить дверь, и силясь про себя побороть желание дойти до кухни и взять на всякий случай ножик.

-Да, сосед, сколько можно-то? Не хочу в Новый год с долгами. Давай, отворяй, время не ждет.

Что-то вновь остановило Его схватиться за оружие. Будто кто-то другой оказался на Его месте, знающий развитие событий наперед и потому совершающий действия только лишь во благо себе, исходя из своих способностей предвидения. И Он не мог контролировать его действия, какие бы опасения не владели Им. Он даже почувствовал себя вне собственного тела, оставив тому некую автоматику. Такое уже было с Ним пару раз точно, когда каждое действие Его на рабочем месте совершалось им с какой-то идеальной точностью и расчетом. Тогда, вновь обретя прежний контроль над собой, Он смог прочувствовать собственную конвейерность. Когда собственное сознание уступает место только заученным движениям, и из головы реально пропадает абсолютно все, и кажется, что даже физическая боль неощутима.

Толя Таджик набросился на Него в первую же секунду после того как Он открыл дверь. Он не успел даже закрыться от агрессивно настроенного соседа руками, не успел даже отпихнуть того от себя. Движения Толи Таджика оказались каким-то молниеносными, и это в кино Ему удалось вырубить первого одним крепким ударом. В реальности же Он получил удар ножом первым резким движением своего оппонента. Боль была обжигающе сильной, и Он схватился за рану на животе, в одно мгновенье потеряв ориентацию в пространстве. Однако напавший на Него сосед намеревался разделаться с Ним до конца, ударив Его ножом еще раз в грудь. В этот раз земля ушла и Него из-под ног, а вокруг все побелело. Вторая рана оказалась безболезненной, но в долю секунды практический отнявшей все Его силы. Тем не менее, Он все еще оставался в сознании, а вошедший в какое-то животное состояние Толя Таджик намеревался сделать еще один удар. И тогда в Его прихожей возник участковый Звонарев Сергей Александрович, внезапно накинувшийся на нападавшего со спины, выхвативший из рук его орудие преступления, резво и уверенно скрутивший преступника, практически растерянного от такого неожиданного поворота событий.

На самом деле Он потерял сознание после куда более обжигающего второго ранения, едва не прикончившего Его на месте, и не видел вторжения участкового, в последний момент прервавшего расправу ополоумевшего соседа над Ним.

В забытье, представленном Ему болью, Он оказался будто где-то за пределами колючей проволоки, все там же, на полу в прихожей, заляпанной Его собственной кровью. Он лежал, оставаясь в твердом уме и в здравой памяти без возможности пошевелиться, но в то же время понимал, что стал бездыханном телом, получив смертельное ранение. Однако у Него не было и никакого желания пошевелиться, чтобы доказать свою собственную жизнеспособность. Совершив свое злодейство, Толя Таджик покинул место преступления, закрыв за собой дверь. Она оказалась не заперта на ключ, и было достаточно снаружи просто опустить дверную ручку вниз, чтобы открыть ее. Однако, если бы кто и проходил рядом снаружи, вряд ли бы он или она догадались это сделать, чтобы узнать, все ли в порядке у их соседа, чтобы узнать, что дверь вообще не заперта, и по ту ее сторону находится человек, нуждавшийся в медицинской помощи. Он лежал в тишине, совсем не давящей на Него, даже наоборот, как-то приятно воздействующей на Его зрительное и слуховое восприятие домашних стен. Ему не слышны были звуки снаружи, лишь белый шум окружал Его, казалось, поглощая Его всего и ВТО же время поддерживая Его где-то на поверхности. Но там, в окружении тишины, передаваемой белым шумом, Он ясно слышал тонкий писк, звон, источник которого находился внутри стен, пола и потолка в Его квартире. Звон металла, пребывающего в состоянии покоя и прочности.

Но вот до Него донеслась какая-то возня прямо за дверью в Дом. В следующую секунду дверь в Его квартиру открылась, вошло несколько человек в штатском, совсем не удивленных обнаружением Его на полу, залитого кровью, глядящего на них раскрытыми глазами, неспособными даже моргать. Гостей в Его доме было трое или четверо. Кто-то склонился над Ним, чтобы сделать фотографии Его тела, кто-то шастал по комнатам, кто-то обыскивал Его одежду, обнаружив несколько банкнот и монет, ключи от дома, какие-то бумажки. Они обыскивали и Его и Его дом, и вроде бы не могли найти того, что хотели. Вроде бы. Потому что в какой-то момент они достали из холодильника что-то из съестного, что Он приготовил и оставил, чтобы не прокисло. Оставшаяся в кастрюле еда, по их замечаниям, имела какой-то одним им понятный специфический запах, который привлек их внимание.

Он и раньше чувствовал неприятный запах от того, чем привык питаться. То был запах какой-то псины, особо исходящий от сосисок с колбасой, остававшийся на столовых приборах, а в последнее время источаемый другими продуктами питания.

Гости в штатском, а по факту, сотрудники МВД или еще кто-то с подобными полномочиями, говорили о Нем в нелицеприятном для Него свете. Хотя по смыслу их общения Он не был ни в чем виноват за исключением своих сообщений на форумах, посвященных Системе. С их слов, еда в Его кастрюле повлияла на Его же сознание, как повлияла на сознание всех других подобных Ему людей. Он понимал, что гости в Его доме питались как-то иначе, ели и пили что-то особенное, чего Он не мог видеть на прилавках супермаркетов или гастрономов. Они называли Его добровольцем, даже не по имени, которое было им наверняка известно. Никто из них не смотрел ни одной серии из прошедшей совсем недавно Системы. Не смотрел, и не советовал делать этого своим родным и близким.

Вот прибыли санитары для того, чтобы переложить Его с пола на носилки, затем накрыли Его белой простыней и понесли в труповозку. Он чувствовал тряску во время движения автомобиля по улицам, слышал разговоры внутри машины, и среди голосов отчетливо различал голос участкового, обращенный к Нему, пробивавшийся сквозь плотное окружение все того же белого шума, ограждавшего прочие сторонние звуки и голова.

-Не вздумай отбросить коньки, - требовал от Него участковый, чей голос не просто пробивался через эту приятную оболочку, внутри которой было так расслабляющее, - Слышишь меня, ? Ты должен жить. Ты должен быть назло Системе, назло им всем. Ты должен быть просто потому, что для них ты никто, и о тебе никто не вспомнит. Ты должен быть потому, что они добиваются совершенно противоположного результата. Ты должен быть потому, что есть такие как ты. Кино это кино, понял? Мудак, который тебя пырнул, надолго сядет, я обещаю. Давай, держись.

Оболочка белого шума постепенно сжималась, становилась все плотнее, все туже, представляя Ему все больше неги, все больше безразличия, все больше независимости. Он видел пятно света, пробивавшееся сквозь черную бездну, образованную плотной простыней, а на деле через плотно закрытые веки глаз, которые слишком не хотелось открывать, чтобы не утратить связи с визуальным эффектом, обретавшим все больше очарования и притягательности перед Его вниманием. Он пытался протянуть руку вперед с целью коснуться все более четкого в черноте пятна, внутри которого что-то происходило. И стоило лишь коснуться этой необычности пальцами, пусть даже на короткий миг, пусть едва ощутимо, но этого прикосновения было достаточно, чтобы оказаться вне окружения белого шума.

Однако Он не мог этого сделать. Он чувствовал как сжимается и все давит окружающая всего Его приятная оболочка. Он чувствовал ее и понимал, что это сжатие не имело пределов. Он чувствовал как не мог пронзить ее рукой и дотянуться до белого пятна. Все больше наполнявшегося тонким звоном прочного металла. А если бы Он и дотянулся, то испытал бы новую боль, вряд ли сравнимую с физическими страданиями, но не менее, а то и более острую и тяжелую

И вот Он, наконец-то, открыл глаза и обнаружил себя на больничной койке. В голове Его царила темная бездонная пустота, в центре которой зияло яркое пятно света, и внутри его сохранились все последние Его воспоминания, связанные с нападением на Него должника соседа Толи Таджика. Вновь и вновь воспроизводилась хронология последних минут, в ходе которых Толя бил и бил Его ножом.

-Это из-за денег, которые он тебе должен, - рассказывал Ему участковый, пришедший узнать о Его здоровье и морально поддержать, - Сумма-то копеечная: несчастный пятак, с которым два раза в магазин сходить. Он говорит, что не может дать четких объяснений своей агрессии против тебя. Говорит, что все получилось спонтанно. Он накрутил себе немалый срок, а в случае летального исхода сидеть бы ему еще дольше. Не работает, ведет антисоциальный образ жизни. Зачем ему свобода?

-Нет ничего важнее свободы, - сказал Он в ответ слабым голосом, - Таков посыл Системы, потому у нее такой своеобразный актерский состав. Поэтому такие эффекты: колючая проволока, тюремные робы и камеры, и все остальное.

-Ты хочешь, чтобы этот урод продолжал ходить по улицам? Или чтобы он пришел к тебе еще раз?

-Судите его, если так нужно, - только заявил Он.

Несмотря на свое раздражение, участковый прекрасно Его понял, чтобы пытаться продолжать говорить с ним на эту тему.

И там, на суде, заняв место потерпевшего, способный самостоятельно передвигаться, благодаря опеке врачей и родственников, Он смотрел в глаза своего обидчика, мать которого приходила к Нему в больницу с просьбой простить ее нерадивого сына. Но все дело в том, что Он не держал на Толю Таджика зла за содеянное, за то, что тот пытался зарезать Его как какую-то свинью, чтобы долг не отдавать. В клетке подсудимого, как бы, возможно, не хотелось кому-либо в зале суда, включая Его самого, находился человек. Вольно рожденный, живой, мыслящий. Но прошедший через испытания Системы, и не выдержавший их. Когда-то он сделал выбор в пользу того образа жизни, которого придерживался много лет. Но, тем не менее, он оставался человеком, хоть и зависимым от своего образа жизни. Может быть, Он и должен был бояться за свою жизнь, бояться от того, что тюрьма наверняка озлобит Толю Таджика, что его дружки могли попытаться довершить начатое им нападение и завалить, наконец, того, кому Толя даже на скамье подсудимых оставался должен денег.

Он не держал на Толю зла не из-за страха. Между ними, в принципе, было не так уж и много различий. Оба из плоти и крови, оба пребывали внутри реальной системы, на время ставшей киношной проекцией (или же наоборот), у обоих были обязанности, и совсем мало прав.

Просто в какой-то момент Ему позволено было на миг вывернуться и сделать глоток свежего воздуха. И Он не мог и не должен был позволить себе злорадствовать. Яркое пятно неприятных воспоминаний и не думало никуда исчезать из Его сознания.

Ноябрь

Поводом для появления оперативников в Его доме стали угрозы физической расправы над сотрудниками организации, в которую Он сам же и позвонил. На Его удивление представители МВД сработали просто молниеносно, всего за три-четыре часа после совершения Его звонка приперев Его к стенке записью Его же телефонного разговора. Ему не имело смысла отпираться, спустя каких-то полчаса он уже оказался в ОВД по Северному району города. Он был вынужден совершить этот звонок, так Он объяснял следователю. И до второй половины ноября текущего года Он не мог припомнить ни одной подобной выходки. Просто потому, что повода не было. Он вообще не привык кому-либо угрожать физической расправой, тем более таким способом, как пуля в башку. До поры до времени, пока Он не начал замечать некоторые изменения в своей прежней уравновешенности, казавшейся Ему незыблемой и непоколебимой. По большей части, они происходили из-за недопонимания Им людей, с которыми Он контактировал в силу своей рабочей деятельности. Последнее время Ему все чаще встречались какие-то аборигены, для которых наорать, отхуесосить, оскорбить, иногда пусть в ход кулаки было делом привычным, даже будничным, даже непреодолимой зависимостью, жизненно важной необходимостью, без которой просто край. Все это Он и рассказывал следователю, желая просто выговориться.

На Его не менее неожиданное в сравнении в быстротой оперов по его вычислению и задержанию удивление следователь, который оказался моложе Его на полтора десятка лет, немало пропустивший из Его пояснений на бумаге, предложил идею взять Ему некоторую паузу в Его привычном суетном существовании. Оно явно тяготило Его, отразившись на Его, в общем-то, молодом лице, множеством ненужных морщин.

-Ты же понимаешь, что это система? напрямую задал вопрос следователь, и продолжил, внимательно Его рассматривая, - Я предлагаю тебе выйти за ее пределы на какое-то время. И самое важное заключается в том, что за тобой остается выбор. Поверь, я могу тебе это устроить. Прямо сейчас, всего одним телефонным звонком. Либо ты можешь реально оказаться в тюрьме. И я ясно вижу, что ты вряд ли оттуда вернешься.

-Дурка, что ли? обреченно улыбнулся Он.

-Это уже решать тебе, - без тени улыбки ответил следователь и потянулся за мобильным телефоном.

Через пятнадцать минут, в течение которых Он в сопровождении следователя сходил в туалет, чтобы набрать в стакан воды из-за сильной сухости во рту и в горле, в кабинет вошли два медика пожилой мужчина и женщина лет тридцати. Женщина поинтересовалась Его самочувствием, Он пожаловался на сильную сушь, не отпускавшую Его после обильного питья. После этого они сопроводили Его в ожидавшую снаружи здания ОВД карету скорой помощи. Он не собирался пытаться дать деру, покорно подчинившись требованиям медиков и следователя отправиться в психушку.

Но спустя какого-то продолжительного следования в салоне медицинского автомобиля, Он прибыл совсем в другое место, что стало для него полной неожиданностью, впрочем, быстро сошедшей на нет в силу Его сформировавшегося мировоззрения, при котором надолго удивляться чему-либо Он разучился. Его вывезли за пределы городской черты, где располагалось крошечное поселение, состоявшее всего из пяти-шести жилых кирпичных домов рядом друг с другом, из крыш которых торчали печные трубы. Миновав пост охраны со шлагбаумом, машина остановилась возле каменного строения, стоявшего на отдалении от жилых домов. Его проводили внутрь строения, представив Его двум женщинам, так же одетым по гражданке, уже ожидавшим Его за столом со стопкой бумаг. На одной из женщин был белый медицинский халат, она была старше Его по возрасту. Вторая, моложе в годах, с очками на носу, одетая по гражданке, сидела с ней рядом. Именно ей врачиха, доставившая Его сюда, передала ей папку с записями следователя под Его диктовку.

-Сразу Вам говорю, что здесь не диспансер, - с полуулыбкой на лице разъясняла Ему женщина в белом халате за столом после того, как Он назвал е свое имя, - Делать уколы психотропных препаратов здесь Вам никто не будет. Так что Вы такого натворили, что привело Вас сюда?

-Позвонил с угрозами, - сказал Он правду больше по причине того, что не привык врать, а не потому, что все было изложено на бумаге.

-Зачем же так радикально? позволила себе улыбнуться женщина в очках, вроде бы сосредоточившаяся на изучении материалов дела, - Сейчас такое время, когда каждое слово имеет значение.

-Начальников дюже много, послать некого: куда ни глянь - сплошь неженки, - честно отвечал Он, - Не привыкли, чтобы челядь рот раскрывала. Наверное, потому, что я не умею как они - гладить по шерстке, чтобы пустить пыль в глаза. Говорю, что думаю.

Женщина в очках подняла голову, чтобы посмотреть на Него, видимо, уколотая Его замечанием.

-Это плохо, - отметила она.

-Мне нечего бояться за свои слова, - заявил Он, как бы не замечая ее и водя взглядом по стенам помещения, - Если я не прав, жду обоснований.

-Язык мой враг мой, - только сказала женщина в очках и вновь склонилась над писаниной следователя.

-И как часто Вы грозите физической расправой? в свою очередь спросила врачиха.

-До этого случая ни разу такого не было. На юга могу послать, да. Сами же сказали, время такое, когда каждое слово имеет значение.

-На юга? уже с улыбкой переспросила врачиха.

-На йух, - не постеснялся расшифровать Он, отчетливо проговорив каждую букву.

И это пояснение не могло позабавить ни одну, ни вторую женщин, переглянувшихся между собой. Он же почувствовал себя неким хозяином положения, раскрепощенный, несмотря на всю серьезность обстоятельств, в которых находился. Обе женщины нравились ему чисто внешне, были Ему по душе. Которая была в очках, наверняка имела отношение к ментам, а к ним, однако, Он не испытывал ни должного уважения, ни симпатии. Однако природа есть природа, и поневоле Ему пришлось отметить привлекательность женщины, дополнительно подчеркнутую ее очками.

-Я расскажу о том, что Вам предложили взамен уголовного дела, - предупредила врачиха, придав лицу более-менее строгий вид, - Не думаю, что Вы отпетый уголовник, готовый кинуться на первого встречного с оружием в руках. Я не вижу в Вас такового. Тем не менее у Вас есть определенные эмоциональные проблемы. Нет, не серьезные, обычный эмоциональный срыв, вызванный определенными обстоятельствами. Чтобы Вы знали, мы тесно сотрудничаем с психо-неврологическим диспансером, нередко отправляя туда тех, кто попадает сюда. Чаще всего, они не задерживаются здесь больше суток. И их участь видна у них на лицах. Это люди, сломанные или задавленные условиями, либо выбранными ими самими, либо навязанными им системой.

-Следователь говорил мне о системе, - кивнул Он, явно заинтересованный новым упоминанием этого слова, смысл которого очень хорошо понимал.

-Я знаю, - вдруг заметила врачиха, - Вы здесь именно по этой причине. Я скажу Вам больше: я могу позволить Вам прямо сейчас покинуть это место и попытаться вернуться обратно в Ваш дом. Но сразу предупреждаю город не примет Вас назад. А если и примет, то не сразу. Вы ясно выразили свое отношение к нему кругом сплошные начальники и т. д.. Можно так сказать, город предоставляет Вам шанс почувствовать себя его неотъемлемой частью.

Хоть это и звучало довольно неожиданно (как-то неестественно, фантастично, что ли) здесь и сейчас, Он понимал, даже чувствовал всем своим естеством, что никто не собирался Его, как говорится, разводить. Втирать, вешать Ему лапшу на уши. Он понимал, что с Ним говорили откровенно, сделав выводы из Его отношения к происходящему. Его понимали, понимали все Его недовольство и возмущение, накопленное за много лет Его пребывания в городе, наученного лжи и гадюшничеству, приученного не верить, но так и не впитавшего это самое гадюшничество в кровь, в свое восприятие, в свое сознание, четко разделяющее социум на паразитов и, если можно так сказать, доноров, к числу которых Он по факту и относился. Он стремился не быть должником. И не деньги имели для Него первостепенное значение. У Него было много теплых отношений, которыми Он старался дорожить, даже больше, заложником которых Он хотел оставаться по доброй воле. Он чувствовал себя нужным кому-то. Пусть одиночка по жизни, избегающий брачных уз и семейных ценностей. У Него была работа, где Его услуги были востребованы. И Он хотел и ждал открытости в ответ. И Он получал ту открытость, которой хотел. Но то было совсем чуть-чуть, и этого Ему не хватало для полноценного ощущения себя среди людей.

-Вы знаете, а я хочу в этом убедиться прямо сейчас, - потребовал Он.

Ему не препятствовали. Вот в помещение, где Он находился, прибыла пара крепких ребят в черной униформе охраны. В сопровождении женщины в очках Его посадили в белый Солярис. Через десять минут поездки по федеральной трассе вся четверка остановилась у самой окраины городской черты. Дорога в этом месте разделялась на объездную магистраль и шоссе, ведущее в микрорайон. Именно здесь Он смог воочию наблюдать десяток слоев туго натянутой стальной колючей проволоки, физически преграждавшей Ему путь в город. Колючка тянулась вдаль по внутреннему краю объездной дороги, полной фур, будто плотная, практически твердая от натяжения пленка, надежно преграждавшая Ему доступ на территорию города. Не имевшая ничего похожего на ворота, колючая проволока напоминала Ему односторонний загон, который Он покинул, получается, по собственной воле, но куда не мог вернуться. Никто не мешал Ему прикоснуться к звенящему металлу колючки, через который свободно проскакивали автомобили, будто ставшие призраками, и утратившие прежние физические свойства.

Нельзя сказать, чтобы Он был насмерть шокирован тем, что вдруг обнаружил. Да, Он был удивлен, Он был сильно впечатлен. Но, однако, Он понимал причины того, что обнаружил, причины колючей проволоки, материально не пропускавшей Его на улицы города. А ведь там было все, чем Он дорожил, там было все, что имело для него значение. И речь здесь не о родных и близких, не о друзьях и знакомых, не о тех, кому Он был важен и кто обязательно переполошится по поводу Его внезапного исчезновения. Там оставались вещи, которые Он хранил дома, да элементарная информация на том же жестком диске Его ПК или ноутбука. Много чего важного для Него хранилось и в памяти Его сотового телефона, оказавшегося в руках после Его неразумного (а впрочем, есть ли смысл оправдываться) звонка сотрудников МВД, который вряд ли ему вернут, если это улика. Или же взять Его немаленькую привязанность к Интернету, при помощи которого Он общался с самыми разными людьми, включая женщин. Он по уши погряз в системе, позволяющей Ему жить и как-никак развлекаться, работать, зарабатывать деньги на собственное существование, на, сука, хлеб с маслом. Все, что он должен был делать в ответ, не задавать системе вопросов по поводу того, что Его не устраивало, но воспринималось окружающими Его людьми как должное.

Он коснулся духа системы, ее нутра, состоящего из денег и возможности с их помощью рулить и командовать. Опять же, ради содержания ее, на протяжении тысячелетий внушавшей людям ее необходимость.

-Как такое возможно? поспешил Он задать вопросы, вернувшись в салон автомобиля.

-Все дело в Вас, - пожала плечами женщина в очках, - Вы обвили Ваш родной город колючей проволокой, ставшей теперь для Вас глухой стеной. Поэтому существует такое отделение как наше, предлагающее таким как Вы вернуться к их привычному образу жизни. Как видите, система вполне может обойтись без Вас. Это Вы зависите от нее в то время как она забирает в свое пользование часть Вашего существа.

-И как долго я буду оставаться, - Он долго не мог подобрать нужного слова для обозначения своего нового местонахождения.

-Пока до Вас не дойдет понимание Вашего участия в системе, - тем не менее поняла Его женщина в очках, - Мы не занимаемся превращением человека в овощ бесконечными уколами и пичканьем таблеток как того требует та же система, устраняющая любой выход из-под контроля. Вы можете ее ненавидеть, Вы можете ей не доверять, а можете всецело на нее надеяться, но Вам трудно без нее.

-Я просто хочу, чтобы система работала мне во благо, чтобы меня никто, извините, на наебывал и не разводил как лоха последнего. Я хочу видеть закон и порядок в моем городе. Чтобы меня, в конце концов, не считали быдлом, на херу которого можно в рай въехать. Потому что все, что система предлагает мне, направлено на мою от нее зависимость, и больше ничего.

-Понимаю Ваше негодование, - улыбнулась женщина в очках, - Именно поэтому речь не идет ни об уголовном деле, в котором Вы главное действующее лицо, ни о психушке, куда Вы вполне могли бы загреметь на два-три месяца и выйти оттуда заторможенным и восстанавливаться еще месяц-другой, глотая все те же психотропные препараты Вы в курсе, что у Вас вполне вероятен сахарный диабет? спросила она уже без улыбки.

Он подозревал наличие у Него этой гадости, потребляя большое количество питьевой воды. Очень часто Он просыпался по утрам с сильной сухостью во рту и в горле, запивал холодной водой пищу, и вообще без воды чувствовал себя некомфортно. Но все же Он не брезговал сладким, каждый день посещая магазин с подобной продукцией и балуя себя пирожными с кремом и прочей высококалорийной начинкой.

-Хотя мы и не прибегаем к инъекциям, в Вашем случае без уколов не обойтись, - сказала женщина в очках, - Если наши (и Ваши) подозрения подтвердятся, без лекарств Вам не обойтись. Есть, конечно, народная медицина, например вареная редька, которая полезна для диабетиков, но я не думаю, что Вас она устроит.

-Дом под номером четыре, - определила врачиха Его новое временное местоположение, - Располагайтесь, и спокойной ночи.

Охрана проводила Его до вышеуказанного дома, дверь которого нельзя было запереть изнутри, так и снаружи, и гости могли беспрепятственно войти к Нему в любой момент. Ну а чего они могли опасаться? Больше того, а что Он мог им сделать, а самое главное, зачем? Они прекрасно поняли, кто был перед ними, прекрасно поняли, что никакой угрозы Он не представлял, что, по факту, Он был вполне адекватен, вполне рассудителен. Что все, что Ему было нужно спокойная атмосфера, отсутствие каких-либо событий, которые могли бы вывести Его из себя. К Нему отнеслись по-человечески, и все потому, что Он действительно осознавал свою опрометчивость, толкнувшую Его сделать то, что Он сделал. Сейчас Он не задавался никакими вопросами, сейчас Ему хотелось просто лечь спать, чтобы придти в норму.

В доме Он и впрямь обнаружил печное отопление, хотя никаких дров рядом с домом Он не увидел. Погода на улице к вечеру испортилось до сырого снега с дождем, даже похолодало. А в доме было более чем тепло и явно натоплено. За входной дверью обнаружились кухня и зал. Больше никаких отдельных комнат не имелось. Ему на ум почему-то пришло сравнение дома с гостиничным номером, в котором Он до этого никогда не был. Впрочем, атмосфера уюта и умиротворения, царившие здесь, нахлынули на Него со всей их возможной силой, уводя Его сознание от всяких негативных ощущений. Ничто не передавало в доме настроение какого-то тюремного заключения, Он не должен был чувствовать себя здесь узником. По большому счету, Он оставался внутри системы, которую материл, которая стояла Ему костью в горле, которая Его так тяготила. Он понимал это так же хорошо, как и свое пребывание в этом месте.

У Него не забрали Его одежду, чтобы взамен выдать что-либо похожее на робу или что там носят в той же психиатрической клинике, подчеркивая принадлежность томящихся в неволе людей к касте самых настоящих прокаженных, изолированных от общества? И Он был благодарен за подобное к себе отношение. Он бы даже не удивился, если бы к Нему сейчас вошла баба с охуительными для Него внешними данными, чтобы скрасить холодную, беззвездную, ноябрьскую ночь. Это Он, конечно, загнул, но факт человеческого подхода к Нему со стороны всех этих людей, включая следака в ответ на, вообще-то, преступление, за которое Он должен был бы отвечать по всей строгости закона, со всеми смягчающими Его вину обстоятельствами, а закон играл для Него немаловажную роль, был неоспорим.

С мыслями о законе Он растянулся на белоснежных простынях кровати, на которой до Него наверняка спало немало других людей, таких же, что и Он, открывших свои (по мнению системы) пасти с мыслями о ее гнусности, даже не неполноценности. Интересно, сколько их было? Сколько было таких как Он на самом деле? Например, Он читал комментарии под некоторыми видеороликами в Ютубе, посвященными социальной тематике, несправедливости чиновников или тех же сотрудников правоохранительных органов. Сколько же Он видел возмущения в ответ на действия вышеуказанных лиц против простых как и Он сам людей, сколько гневных слов и выражений Он прочел, не стесняясь выражать свою собственную позицию. Или те же социальные сети, в которых было полно групп, члены которых поливали друг друга отборными фекалиями, хуесосили друг друга самыми нелицеприятными словами, даже осмеливались друг другу угрожать разбитыми ебальниками и отбитием костей и почек. Но так происходило в Интернете, а вот по ТВ рассказывали, к примеру, о разогнанной пятью тысячами сотрудников в форме пятидесятитысячной толпе (хотя по логике все должно было произойти с точностью наоборот).

Он понимал, что не Он один посмел куда-то позвонить и кому-то пригрозить физической расправой. Интересно, скольких из таких людей вместо этого миниатюрного профилактического поселения отправили именно в дурку? Кажется, Его ни капли не волновала история этого места, хотя о нем Он никогда прежде не слышал (а должен был?). Но на удивление, сейчас он уснул достаточно быстро, будто выебся за день до чертей, так что Ему не удалось достаточно поразмышлять.

Неважно, что Ему снилось, если снилось вообще хоть что-то. Важнее было то, что открыв глаза, Он совершенно отчетливо расслышал этот звук, который сложно было назвать если не мерзким, то неприятным точно. Казалось, что звук происходил у Него в ушах и в голове. И чтобы проверить это Он стиснул зубы как можно сильнее, и понял, что источник звука находился где-то в другом месте. Больше того, звук доносился откуда-то снаружи дома, без труда проникая через кирпичные стены, через железную крышу, сквозь незарешеченные окна, наполняя собой все пространство. Это был непрерывно звенящий звук, похожий на прилившую к голове кровь, в абсолютной тишине кажущийся единственным доказательством существования собственного сознания, единственным доказательством существования бытия. И при наличии сторонних шумов, не исчезающий бесследно, и продолжающий ощущение жизни. Он, вдруг, вспомнил, что этот звон присутствовал в Его сновидениях, образы которых стерлись из Его памяти при пробуждении.

А еще Он понял, что дом не остыл за ночь, что тепло, образованное растопленное прошлым днем (или вечером) печью, никуда не улетучилось, требуя восстановления новой растопкой дров, и что Ему было комфортно, даже комфортнее чем Он привык в домашних стенах. И Он не мог с уверенностью связать это чувство комфорта с тем, что он слышал, с тем, что совсем не раздражало Его, но, скорее, напоминало о своем существовании, как бы намекая, что никуда не делось. Он даже попытался получить удовольствие от этого непрерывного звона, будто сконцентрировавшегося вокруг Него. Как если бы Он оказался получателем некоей информации, передаваемой неопределенным Им (пока что) источником звука. Скорее всего, к этому звуку были причастны те, кто должен был присматривать за Ним, и то было частью условий, что приготовили Ему на время Его здесь пребывания. Этакая психологическая обработка, которую Он не мог и не должен был отвергнуть.

Однако сам собой в Его голове вспыхнул образ колючей проволоки, слоями завернувшей город подобно плотному фантику, что Он видел вчера своими глазами, и что ощутил физическими прикосновениями, из-за чего не смог пройти сквозь эту защиту города от Него же.

-Это волне естественная реакция, - прокомментировала врачиха (Римма Анатольевна), когда Он сказал ей о том, что услышал с утра (и о Его выводах), посетившая Его с намерениями узнать о Его самочувствии.

Она тоже слышала этот звон. И она слышала этот звон не впервые. Она слышала этот звон благодаря все новым людям, побывавшим в этом месте.

-И как много людей слышат его? спросил Он, понимавший причину этого звукового эффекта, по факту, источником которого являлся Он сам.

-Не так уж и много, - улыбнулась Римма Анатольевна, - Те, кто готов занять Ваше место в нашем центре. Как говорится, свято место пусто не бывает.

-Я полагаю, этот эффект ожидает меня в любом городе? предположил Он, - Куда бы я не пошел?

-Вы не сможете без него. Он нужен Вам потому, что сельская жизнь требует от Вас больше того, на что Вы способны. Поэтому Вы покинули тот мир в пользу города и его содержимого системы, чтобы пользоваться ею в силу своих возможностей.

-Это место образовано системой, верно? - вдруг осенило Его.

-Это место образовано людьми, понимающими смысл ее существования, для людей с совершенно противоположными взглядами, - поправила Его Римма Анатольевна, - Здесь никто не желает Вам вреда.

-Вас не станет, когда этот звон вдруг стихнет, обозначая конец колючей проволоки и мое возвращение после этой изоляции, - Он будто не слышал ее слов, - Не станет и этого места. Точнее, для меня. Предположим, я захочу вновь попасть сюда, и не смогу просто из-за отсутствия его физически.

-Предположим, что Вы правы, не стала спорить Римма Анатольевна, - Только зачем Вам сюда возвращаться?

-Эта извечная мечта о халяве, - пожал Он плечами, не чувствуя за собой никакого стеснения.

В доме не было никакой посуды завтрак, обед и ужин Ему приносили строго по времени. Зато дом был наполнен художественной литературой, Ему было позволено пользоваться тетрадями и шариковыми авторучками, набившими ящики письменного стола, стоявшего у окна, куда Он мог бы записывать свои мысли и наблюдения. И никаких радио, телевизора, или доступа в Сеть. Сотовый телефон у Него забрали менты, а проводным, что так же занимал место на крышке письменного стола, Он мог только принимать входящие звонки. Впрочем, никто не навязывал Ему общаться с теми же матерью и отцом, которые уже были в курсе Его пребывания, мягко говоря, вне города. По факту, Ему было удобно здесь. По крайней мере, Он чувствовал моральное удовлетворение пока звучал непрерывный звон колючей проволоки. Он чувствовал себя здесь как-то нормально, отвлеченно, полностью собранно, практически обслуживаемый специально обученными людьми, которые готовили и приносили Ему еду, меняли простыни, бросали дрова в печь, водили в ванную, позволяли бриться удобным Ему многоразовым станком. Неоднократно у Него брали кровь на анализ, сбивая повышенный уровень сахара, и давали Ему таблетки, так как у Него ожидаемо обнаружился диабет второго типа, приобретенный на нервной почве и, слава богу, являвшийся обратимым. При правильном, естественно, образе жизни.

Кроме того, Римма Анатольевна удовлетворила Его просьбу вновь оказаться возле колючей проволоки у городской черты. И оказавшись перед колючкой, наблюдая высотки жилых домов, Он неожиданно понял, что Ему отвратно вновь оказаться на городских улицах. До Него со всей остротой донесся шум автомобилей, запахи выхлопных газов, давно пропитавших некогда чистый приятный воздух из-за неоправданно огромного количества машин, взятых в кредит с одобрения тех, кто называл себя чиновниками, канализации, авариями на которой подолгу никто не занимался из-за банальной нехватки денег, потраченных кем-то в чиновничьем кресле на личные нужды До Него со всей своей остротой доносился шорох всеобщей возни, по смыслу своему абсолютно бесполезной, но возведенной серой массой в ранг какой-то святости, без которой просто не прожить. Где-то на отдалении Он расслышал звон церковного колокола, такого же бессмысленного, но имевшего своей задачей внушить массе значимость этой бесполезной возни, которая непременно отразится где-то в ином Бытие на ином уровне сознания, о котором можно лишь догадываться. А где-то выла сирена то ли скорой, то ли пожарной, то ли ГАИ или ментов. О да, Он ненавидел этот вой, пронзавший Его слух до боли, казалось, проникавший в самые дальние уголки города, и невозможно было от него спрятаться, и даже ушные затычки, которыми Он пользовался целый последний год, не спасали. Еще Он слышал поистине безумные детские визги (даже не веселый звонкий смех) на детских площадках, как будто там происходила самая настоящая оргия или смертоубийство, как будто еблись со всей своей природной неистовостью или резали друг другу глотки, о чем никто не думал в Его детстве, и дети наслаждались своей беззаботностью, ничуть не уподобляясь самым настоящим зверятам. Подобное мракобесие происходило у Него под окнами практически каждый вечер под присмотром таких же неадекватных мамаш, безучастно наблюдавших самые настоящие детские припадки, сопровождавшиеся этими самыми орами и визгами.

Он слышал каждый звук, чувствовал каждый запах (особенно, помойный), долго наблюдая за городом от самой его границы, заблокированной колючкой. Он видел город как на ладони, пронзая его взглядом насквозь.

Город. Город был телом системы, пораженный страшными болячками, которые Он замечал повсюду на протяжении длительного времени. Система препарировала его на свой лад, и с одной-единственной целью: вселять в сердца и сознание людей то же уродство. И, кажется, сейчас, находящийся по ту сторону города, отделенный от него тугой и твердой стальной защитой, Он мог видеть лицо системы, заполнившей каменно-стальное нутро улиц и переулков, клубившейся подобно густому туману отвратительных на глаз цветов и оттенков. Он сочился из каждого здания, из каждой постройки, из разбитого асфальта городского шоссе, сочился из всего, созданного человеческими руками, сочился даже из людей. И то, чем туман являлся в действительности ненормальностью и аморальностью, неестественностью и неправильностью было легко распознаваемо за пределами, очерченными колючей проволокой.

Туман вызывал в Нем только отвращение, даже невозможность физически наблюдать его визуально. Туман вызывал у Него тошноту. Воспоминания своего пребывания по ту сторону колючей проволоки так и лезли к Нему в голову визуальными образами и слуховыми эффектами. Вся дурь, все хамство, вся наглость и откровенная недоразвитость, что Он наблюдал как на рабочем месте, так и на улице за окном дома, навалились на Него всем скопом с той стороны колючки стоило Ему только встать перед ней.

А там, в доме, было чисто и тихо. Там было совсем не так. Там было полно художественной литературы, наполненной визуальными и звуковыми (даже обонятельными) эффектами, что-то из которой встречалось Ему когда-то прежде. Там было много фэнтези, смысл и сюжет в которых оказывался куда более реальными и правильными, как будто задуманными творцом изначально, не испоганенными человеческим невежеством и откровенной скукой, при которой жопу так и тянет на приключения. Там было много литературы, которую Он мог читать с легкостью, без излишней надмозговой деятельности благодаря вполне понятному Ему языку. Все равно, что скользить по водной глади, не боясь споткнуться и утонуть. Больше того, пребывая в тишине дома, поглощавшей неумолкаемый звон колючей проволоки, Он чувствовал небывалый прилив воображения, представлявшего Ему невероятно сильные и яркие образы того, что происходило на страницах книг. Воображение оказывалось настолько сильным, что застревало в Его сознании и держалось целый день, до того момента, как Он ложился спать. Впечатления от прочитанного принуждали Его взяться за ручку и начать переносить их в тетрадь. И удивительно легко у Него получалось переносить прочувствованные образы на листы бумаги в Его собственной интерпретации, как будто Он владел языком и литературными навыками с рождения.

И вряд ли бы Ему удалось делать что-то подобное в пределах города, в пределах системы, сочившейся, в том числе, из Него. Одно лишь представление этого действа заставляло его ежиться в неприятии. Он, ведь, никогда прежде этим не занимался, стесненный какими-то иными идеями и увлечениями. В основном (да почему в основном?) то было каждодневное прозябание в Интернете в поисках даже не художественных фильмов, но просто роликов на политические и социальные темы, которые (как теперь выяснилось) всего лишь казались Ему важными и существенными.

И вот в какой-то момент, совсем неожиданный для Него, проснувшись поутру, Он не услышал ставшего привычным Его ушам звона колючей проволоки. Он думал о том, что такое все равно произойдет, именно с этой целью Он находился здесь, как-то незаметно потерявший ход времени. И хотя в доме и был календарь, он практически не обращал на него внимания, занимаясь тем, что стало для Него куда более важным. Действительно важным, не казавшемся смыслом существования. Звон оборвался, заставив Его поутру обратиться к календарю и обнаружить всего три дня до начала Новогодних празднеств. С каким-то удивлением Он обнаружил и снег снаружи дома, и легкий морозец. Практически незаметно и молниеносно для Него пролетело полтора месяца с того момента как Он перешагнул порог своего временного местопребывания. Еще одним удивлением (и приятным удивлением) стала почти целиком исписанная тетрадь формата А4, и Он с трудом помнил как корпел над ней, заполняя строчку за строчкой своей собственной рукой. Он даже не был уверен в том, что делал это сам, вроде бы записав небольшой объем текста перед очередным отходом ко сну, а вернувшись к записям утром, замечая в записях что-то новое привычным Ему наполовину печатным почерком.

Но, возможно, что-то произошло с Его воображением, которое полностью перекрыло существование звона, который, на самом деле, никуда не делся, максимально заглушенный образами из окружавших Его книг? Однако нет, ибо Римма Анатольевна, каждое утро навещавшая Его, так же не услышала звеневшую колючую проволоку.

-Вы хотите сказать, что мне пора уходить отсюда? спросил Он, как бы очнувшись от какого-то затянувшегося наваждения, полностью захватившего Его сознание, - А если это всего лишь временное затишье?

-Будьте уверены в том, что Вам нужно возвращаться, и что город готов принять Вас обратно, - с уверенностью развеяла она все Его сомнения, - Вы можете забрать с собой то, что написали в тетради. Это принадлежит лишь Вам.

-А

-Второго шанса у Вас не будет, - остановила Его Римма Анатольевна, - Для каждого новоприбывшего это место, как Вы правильно догадались, действительно одноразовое. Если Вы попытаетесь совершить что-то такое, что может привести Вас к нам, Вас запросто отправят в другое учреждение, с уколами и таблетками, тормозящими людское сознание до состояния элементарного восприятия окружающего мира. Я повторю: Вам нет смысла возвращаться сюда.

На все том же белом Солярисе Его довезли до ближайшей остановки общественного транспорта. Все личные вещи оставались при нем, даже деньги. На всякий случай Он пересчитал их, хотя практически не помнил прежней суммы, но был убежден, что никто ни копейки не взял оттуда за все время Его пребывания в доме. У Него не было на руках ни единого документа, подтверждающего Его нахождение в доме, ни одной справки, подписанной лично Риммой Анатольевной, и заверенной официальной печатью. Все, что Он забрал с собой тетрадь, исписанная Им почти от корки до корки. Однако интуитивно Он понимал, что для Него еще не все было закончено в этом деле, и что бумаги Он еще получит.

Дома Его ожидала мать, специально приехавшая для встречи с Ним. Не обошлось без отчитываний и моральных пиздюлин, которых Он ожидал, и к которым готовился всю дорогу до дома. Но в конечном итоге все свелось к заверениям с Его стороны не совершать больше ничего подобного, что могло бы привести Его к отправке в дурку.

Куда большей неожиданностью для Него оказалось содержимое тетради, которую Он забрал с собой с разрешения Риммы Анатольевны. Он рассказал матери все без утайки о том, где Он побывал и что Он видел, включая колючую проволоку, перекрывшую Ему дорогу в город и звеневшую до определенного момента в доме. Разумеется, это повествование сложно было назвать правдоподобным, но другого Он рассказать просто не мог, тем более, что у матери был номер телефона, по которому она смогла дозвониться до Него несколько раз. Конечно Он не утаил от нее и свое увлечение, которым занялся в доме благодаря книгам, целой библиотеке их. Он записал целый рассказ в своей тетради.

Однако обратившись к тетради снова, чтобы в очередной раз перечитать записанный материал и встретить на страницах в клетку знакомые имена всех этих эльфов и гномов, Он вдруг обнаружил нечто совершенно иное, не имеющее даже отдаленного сходства с литературой жанра фэнтези. Он обнаружил на страницах подробное изложение своего собственного восприятия окружавшей Его системы со всеми ее минусами и недостатками, больше похожими на единственное ее содержимое, и свое отвращение к ней, которого Он не стеснялся. Он обнаружил на страницах тетради если и нытье, то вполне обоснованное, хотя сам Он таковым подобное изложение не считал. И в тот момент какие-то вспышки в Его мозгу будто пытались пробить целый холст сложенных в четкую подробную картину воспоминаний о проведенном в доме времени. Все равно, как если бы на нем образовались черные дыры, в которых можно было увидеть жуткую и горькую до омерзения подлинность, замаскированную под желаемую сознанием идиллию, окружавшую Его все это недавнее время.

На самом деле, между паузами, проводимыми в мирах на страницах книг, что Он читал, Он будто старался избавиться от того, что было Ему в тягость, что грызло Его и угнетало, навязываемое Ему городом и его содержимым. На самом деле, на страницах тетради Он передавал содержимое звона в своей (и не только) голове. Не художественное произведение на основе сюжетов фэнтези, но статья о реальной жизни, которую Он проживал физически, в которой присутствовала система, уродливая и пугающая одним лишь своим появлением, к которой Он был сам причастен. Именно поэтому Он и должен был слышать непрерывный звон, именно поэтому город не хотел Его возвращения так просто. Хотя что-то подсказывало Ему, что эти полтора месяца вне города оградили Его от куда более серьезных неприятностей, которые вполне вероятно ожидали Его на знакомых Ему улицах, и таким образом, через свой телефонный звонок, приведший Его в тот дом, Он интуитивно избежал их, избрав наименьшее из зол.

Обдумав неожиданное обстоятельство, на что у Него ушло всего несколько минут, Он пришел к мысли, что просто не может не перенести изложенные на бумаге наблюдения и выводы на экран монитора. И тетрадь была всего лишь черновиком, хранящим содержимое, которое требовало тщательной шлифовки перед неизбежной публикацией на всеобщее обозрение. До этих минут Он не имел в голове никаких мыслей зарегистрироваться где-нибудь в качестве автора на литературных сайтах, хотя, конечно, знал, что Интернет позволяет людям проявлять себя творчески, и это отличная площадка для заработка. Просто потому, что до этого момента у Него не было подходящего материала, интересного кому-либо. Ни материала, ни опыта литературного авторства. Да и то, что было записано Им в тетради, вряд ли имело ценность, поскольку ничего сверхъестественного или захватывающего вроде приключений или детектива уровня Шерлока Холмса или Эркюля Пуаро Он не писал. Это было всего лишь описание системы, ради которой должен был существовать и существовал город. Он не пытался превратить свои записи в художественное произведение, перекручивая и коверкая факты. Нет, Он просто говорил как есть, говорил о том, что видел. Он говорил о ненормальности, способность разглядеть которую не утратил, указывая на все (а если не на все, то на большую их часть) детали. И можно так сказать, что система вдруг сконцентрировалась на Нем, вливая в Него силы сидеть подолгу за компьютером и писать то, что Ему было нужно. Но Ему ли?

За день же до Нового года Его навестил знакомый Ему следователь, одетый по гражданке, но с папкой в руках. Именно оттуда следователь извлек лист бумаги и протянул Ему ручку.

-Что это? с опаской спросил Он, и только потом взял лист в руки для ознакомления.

-Это договор о добровольном обследовании психоневрологическом диспансере на период с ноября по декабрь, которое Вы прошли, - прокомментировал следователь, - На обратной стороне Его выводы Вашего лечащего врача. Вам необходимо его подписать.

На обратной стороне Он действительно обнаружил записи, выполненные черной ручкой от руки. То наверняка был почерк Риммы Анатольевны, который, как и положено для уважающего себя врача, был крайне неразборчив.

-Это в обязательном порядке? спросил Он, пробежав глазами по всем пометкам в поисках каких-нибудь ловушек.

-Вы ДОЛЖНЫ подписать, чтобы я закрыл дело. Неважно, как Вы относитесь ко всем этим документам, которые, я соглашусь с Вами, по большей части договоры оферты, Ваша подпись ДОЛЖНА быть здесь. Если Вы так боитесь последствий, хочу Вас успокоить. После того как Вы поставите свою подпись, я передам Вам своего рода талон, подтверждающий Ваше пребывание в диспансере. И еще расписку, - добавил следователь.

-Какую еще расписку? насторожился Он.

-Расписку об отсутствии взаимных претензий между Вами и системой, - на полном серьезе заявил следователь, - Да, именно так. Вы рискнули выступить против нее, в ответ она изолировала Вас от города на какое-то время. И это время пошло Вам лишь на пользу.

-Я даже благодарен ей за это, - улыбнулся Он, после чего взял в руки авторучку с намерением подписать предложенную следователем бумагу, - Они сбили мне уровень сахара, чего бы мне не удалось сделать самому. Правда, теперь я знаю о своих болячках.

-Мне тоже известно, что у Вас диабет второго типа, - кивнул следователь, - И о том, что Вы должны принимать соответствующие препараты. И еще я знаю о том, что при выписке Вы забрали с собой исписанную тетрадь. Я искренне хочу, чтобы Вы рассказали о системе как можно больше из того, что Вам известно, - прямым текстом заявил он, - Без прикрас, без крайностей, честно и открыто. Потому что я думаю, что так будет справедливо. Вы же хотите справедливости.

Он явно чувствовал подвох в этом неприкрытом желании следователя, который знал слишком много с учетом его должности.

-Поверьте, для Вашей же пользы Вам ни к чему все ответы, - легко прочитал Его следователь, - Единственное, что я могу Вам сказать система должна быть готова к любым неожиданностям со стороны ее исполнителей и потому у нее есть возможности к их упреждению.

Его слова советовали Ему не задавать готовых сорваться с Его языка уточняющих вопросов. И Он мог делать сейчас какие угодно выводы, даже самые невероятные по своему смыслу, вроде принадлежности следователя не столько к органам, сколько именно к системе, породившей их для ее собственной безопасности, но эти выводы должны были оставаться лишь Его выводами, лишенными каких-либо подтверждений или опровержений. Однако, в то же время Он понял следователя как никогда замечательно, понял, что Ему не требовались никакие суждения (ошибочные или в точку), когда все было яснее некуда.

И все же он не поставил именно подпись в предложенном следователем договоре, на всякий, как говорится, случай, а просто написал свою фамилию, стараясь изобразить как можно более корявый почерк. Страховка практически никакущая, но тем не менее. И Он мог с легкостью объяснить улыбку на лице следователя, с которой тот наблюдал за Его Действиями. Но, между прочим, Он не поставил подписи и точно так же вывел рукописным текстом собственную фамилию под записанными следователем под Его диктовку показаниями по факту совершения судьбоносного для Него телефонного звонка с угрозами. Сколько раз он слышал от самых разных людей, в том числе из уст кое-кого из Его близких, о том, чтобы ничего не подписывать, если имеешь дело с ментами, никаких документов, вообще никаких бумаг. Даже под угрозой смерти. Тем паче, что Он уже был научен воспринимать любую бумагу, представленную системой, в качестве договора оферты, договора с юридическим лицом, которая юридической силы не имеет, но имеет для лица, ставящего в ней свою подпись, последствия. Но мало ли, может быть сейчас это за Него кто-то расписывался, без Его ведома или же без Его добровольного согласия (т. е. согласия, имеющего для Него положительное значение)?

После того как Он вернул подписанный договор и ручку следователю, тот сунул бумагу обратно в папку, а после этого, как и обещал, вручил Ему две бумажки меньшего формата. Одна из них была заверена печатью из психушки за подписью то ли Ермаковой, то ли Ериковой. А вот вторая содержала машинописный текст, в котором излагалось краткое содержание совершенного Им деяния, результатом которого стало Его пребывание в доме за пределами города сроком в полтора месяца. Ниже стояла подпись следователя и на удивление Его собственная, подлинная, той, которой Он пользовался, подписывая прочие бумажки, в том числе трудовой договор (хотя это было хуй знает когда). Но была еще одна подпись мэра города Шувалова М. М.. В конце краткого изложения произошедших с Ним событий от лица города мэр выражал свое согласие по поводу действий сотрудников МВД в отношении Его как правонарушителя и заявил, что не возражает по поводу полного признания Его вины за содеянное, и считает, что злодеяние заслуженно понесло наказание.

На самом деле, то была копия подписи градоначальника, черного цвета, пропущенная через принтер, однако очень качественная, будто была выведена самим мэром черной ручкой.

-Вы делаете свою работу мы делаем свою, - без улыбки заметил следователь, - И думаю, что Вам нет смысла куда-либо жаловаться. Тем более, что все довольны результатом Ваших опрометчивых, хоть и понятных действий.

Он отлично понял, что Ему вручили филькины грамоты и это касалось обеих бумажек, но смысл произошедшего с Ним подсказывал Ему хранить эти писульки как зеницу ока. И если вдруг к Нему возникнут дополнительные вопросы, разговаривать с Ним будет именно этот представитель правоохранительных органов, придуманных системой для ее же безопасности.

-Удачных выходных, - пожелал Ему следователь по окончании встречи, - Желаю Вам больше не гадить системе. Лучше дружите с ней, ну или хотя бы не вмешивайтесь в ее намерения. С наступающими Вас.