Мое имя Рольф Бесстрашный.

Мой путь стальной шторм. Мой путь неспешный шаг, прогулка внутри Сферы. Я явился по ее воле на свет именно с этой целью. И именно по этой причине у меня нет лица, и лицо мое маска в его форме. И в этом весь смысл быть кем-то, быть чем-то, быть вне себя, и только так я чувствую себя столь комфортно. Ибо под маской время и бытие не имеют для меня значения, и оттого я ЗНАЮ все наперед, и для того я и рожден на свет чтобы знать все наперед.

Я важная часть Сферы, подобно некоему Солнцу, что проходит по небосводу, делая свой путь от рассвета до заката, пробуждая и погружая в сон. Так всегда было и будет до самого последнего моего дня, когда Небытие застигнет меня где-то в самом конце моего пути. Это неизменный порядок, придуманный не мной, но для меня.

И еще для Сферы.

Я видел и переживал все, что показала она мне, все, что предложила она мне, и я принял ее дары, и преклонился перед ней. Я вольный, и только Сфера моя Госпожа. И ради нее я мог бы умереть, если бы был освобожден от этой участи исполнения своей миссии.

Однако не стоит думать, что все предсказуемо, все линейно и монотонно. Нет, Сфера бесконечна в своем существовании, и путь мой хоть и определен и просчитан, все же он неповторим мгновенье за мгновеньем. И черная извилистая нить, проложенная для меня лично, никогда не повторялась и не может повториться в принципе.

А что же насчет моих воспоминаний, которые неизбежно гаснут в силу их постоянного увеличения в количестве? О, да, я помню все, я помню каждый миг своего существования на своем пути, и нужный эпизод моей памяти всегда на своем месте, достаточно лишь мне просто обратиться к Сфере, даже не к своему рассудку.

Но не сомневайтесь в том, что воспоминания для меня скорее, побочное явление. Можете назвать их ценой той работы, которую я исполняю раз за разом.

И кое-что я могу представить вам в силу неважности и для упокоения вас.

Signe Du Miroir

Это, пожалуй, это лучшее из всего того, что может предложить мироздание. Зеркальный звон и блеск - о да, это как клетка, в которой есть все для того, чтобы свобода показалась пуще неволи.

Комната, о которой идет речь невероятной важной важности дар. Значимость ее преобладает над всем прочим, что только может быть в природе. Даже естественные потребности в воде, пище, в крове над головой, даже в продлении рода, меркнут и безвозвратно теряются в зеркальных звенящих и сверкающих стенах.

Стоит лишь раз оказаться внутри, столкнуться с множеством собственных отражений, позволить звону и блеску пронзить твое тело насквозь, как все внутри тебя замирает, завороженное этой фантастической силой.

И далее начинается Процесс, куда более зрелищный, чем битва не на жизнь, а на смерть в каком-нибудь Колизее в присутствии сотен тысяч зрителей, жаждущих человеческой крови, или что-то в подобном роде, но с куда большим количеством участников и будущих жертв. И именно процесс предлагает комната со звенящими и сверкающими зеркалами. И именно ради этих мгновений, кажущихся бесконечными, ты и оказываешься внутри, признавая свое рождение в физическом мире только лишь ради того, чтобы прожить здесь всю свою жизнь. Представляется это место каким-то крайне секретным, но многое отдано тобой, чтобы попасть в него, будто преодолена целая Вселенная только по одному тебе известному маршруту, сопряженному с произведенными лишь тобой индивидуально действиями.

Быть может, за тобой целое море пролитой крови ради столь бесценного сокровища. И тогда твое появление здесь приобретает еще более грандиозный смысл и оправдано до чистого листа.

Зеркальная комната оправдывает ВСЁ, АБСОЛЮТНО ВСЁ. Буквально все меркнет среди общего ее звона, общего ее блеска.

И лишь только ты имеешь значение. Настолько, что по одному твоему желанию, мысленному предположению, раскрывается она, убирает физические границы, представляя тебе открытый мир, над которым ты паришь подобно одинокому и гордому хищнику, расправившему крылья на самый максимум, готовому объять ими целую Вселенную, при этом оставаясь вне досягаемости для собственных чувств.

Подойди поближе.

Чем ближе ты к зеркалу, тем звонче его голос, тем ярче его блеск. То, чего тебе так не хватало все прошедшее время, то, ради чего тобой проделан столь долгий и трудный путь, когда твоя жизнь не раз и не два висела на волоске, а жизни других теряли в цене до полного ничто, с каждым твоим шагом навстречу зеркальному звону и блеску все больше обретает свой вес и все больше тобой ощутимо.

О, да, поверь в это.

Поверь в изменения на твоем лице, благодаря которым оно все больше обретает жизнь, переходя от гладкой болванки, подобной цельному и ничем не искаженному куску дерева, к целому плавному рельефу, знакомому тебе с рождения. Поверь в то, что отражение твоего лица в зеркальной комнате намного более реалистично, чем в любом другом зеркале, способном завладеть всем твоим вниманием.

И здесь дело не твоей природной красоте, да и что в твоем понимании красота и привлекательность? Неужели та движущая сила, толкающая тебя в постель при первом же удобном случае?

И ты понимаешь, что нет в твоем стремлении смотреть прямо в глаза собственному отражению в зеркале ничего похожего на идеи о внешней привлекательности. Не ради наблюдения за внешностью и чертами лица ты стремишься в это место, казалось, целую вечность, наполненную одной преградой за другой, при этом щедро сдобренной чьими-то языками, перетирающими твои косточки, и испившую тебя почти досуха. Не ради того, чтобы лишний раз поглазеть на свои глаза, нос, рот, скулы, подбородок, и потом ниже, до самых кончиков пальцев на ногах, совсем нет. Хотя, если честно, и для того тоже, чтобы убедиться в том, что что-то изменилось в тебе внешне после твоего прохода сквозь целую Вселенную.

Но именно для того, чтобы убедиться в том, что все раскрылось в тебе по окончании твоего похода до момента предстать перед зеркалами вокруг, даже под ногами и над головой.

Именно для того, чтобы убедиться, что больше нет той изначальной болванки на том месте, где должно находиться твое лицо.

И в первую очередь, конечно же, твои глаза.

Твой собственный взгляд. Не правда ли, он завораживает? Не правда ли, он зачаровывает все твое естество? И в данный момент все в нем. Жизнь и смерть все играет всеми цветами, искажая в этот миг пространство за твоей спиной. Лишь тебе дано увидеть подлинную эту реальность, оставленную тобой, отпечатавшуюся в цепочке следов до самой зеркальной комнаты, и даже в ней. Ты можешь наблюдать ее без прикрас, без преувеличений, во всех тонах, автором которых являешься лишь ты. И только при наличии тих глаз, которые отображаются в твоем зеркальном отражении, можно увидеть каждый момент совершенного тобой былого во всех самых мелких деталях.

Быть может, ты Хищник, и взгляд твой столь же темен, что глубина в твоих глазах, которая так и притягивает тебя к твоему отражению, и тебе почти невозможно оторвать собственное внимание от зеркала в попытке увидеть то, что может скрываться в этой кажущейся бездне по ту сторону их.

Быть может, ты Жертва, и тебе всегда нравилось оставаться ей, чувствовать это чувство тревоги, чувство страха, представлявшегося тебе единственным неизменным и оттого правдивым чувством, присущем людскому существованию. И теперь тебе, наконец-то, выпала возможность разглядеть по ту сторону глаз это существо жалкое и трясущееся, свернувшееся в комочек, подобное тем, которые прячутся в каждом разумном и мыслящем существе.

Быть может, ты просто Безумец, и в прокаженном рассудке твоем лишь отречение от реального мира, неконтролируемая тобой попытка найти единственную лазейку оставить свое тело.

Но в любом случае любование собой в зеркальной комнате доставляет тебе облегчение.

Ты можешь слышать даже некий ритм, характерный для важного ритуала, обозначающий момент совершения алгоритма действий, имеющих, в конечном счете, определенный смысл.

Постепенно звон и блеск зеркальной комнаты будто происходят из тебя, из твоего тела, из твоего сознания, превращая пространство комнаты в целую реальность, в бытие, знакомое и пережитое тобой, но вновь готовое тебя принять со всем твоим природным естеством.

Воспоминания в твоей голове в этот миг оживают.

Нет, не для того, чтобы быть где-то и как-то исправленными, подчищенными во благо тебе. Но для того, чтобы самые сильные, самые важные, самые запомнившиеся и поворотные фрагменты их вспыхивали вновь и вновь. Чтобы принуждали они тебя к словам вслух, адресованным твоему отражению. Принуждают эти фрагменты воспоминаний тебя обращаться к нему, принуждают вести себя так, будто это ты по ту сторону зеркальной комнаты сейчас из нематериального мира, о котором можно только догадываться, но именно там все преграды на пути к ней. Принуждают тебя фрагменты воспоминаний касаться лица руками, касаться пальцами глаз, чтобы была убежденность в их наличии у тебя на лице.

Не переживай, ибо ты и есть реальность, какой бы она не являлась. Реальность, в любом случае превозносящая тебя не просто физиологически, мол, один лишь цвет твоих глаз способен своим блеском затмить звенящий блеск зеркальной комнаты от одного лишь твоего достижения ее спустя бесчисленные преграды.

Ибо лишь божественная красота физического твоего тела синхронна с красотой и грацией твоей души. Черная как смоль, или же белоснежная подобно ангельским одеяниям и чистейшему свету крыльев посланников небес она всегда идеальна. Она была идеальна в прошлом, приведшая тебя в конечную точку с блеском звенящих зеркал. Иначе, путь сюда был бы для тебя навсегда закрыт.

Срываются с твоих губ странные слова, будто вновь и вновь происходят важные события в твоей жизни, которые ты переживаешь заново, зная, однако, их исход. С чувством гордости говоришь ты свою хвалебную речь, комментируя в очередной раз свершенную тобой победу, возвращаясь к своим действиям, приведшим тебя к ней, будто разжевываешь каким-то только тебе известным ученикам каждый верный свой шаг. Со стороны это выглядит как разговор с собой. Но пусть это со стороны кажется кому-то непонятным, бестолковым и глупым, каким-то неестественным для здравого ума. И есть определенные проблемы с психикой, когда разумный человек общается сам с собой. Или же с отражением в зеркале. И неважно, если речь идет об этом объяснении своих действий слов и движений, возвысивших тебя над собой или же принизивших твой склад ума, твою нишу среди всех прочих, установивших стандарт поведения при определенных условиях, например в определенном возрасте. Это когда ты совершаешь нечто, что уподобляет тебя неразумному ребенку, за которым нужен присмотр.

Но только не сейчас.

Сейчас вокруг тебя лишь стеклянный звон и блеск. Кажется, он открывает тебе истину, подлинную природу вещей, твое настоящее, где ты можешь, наконец, глубоко выдохнуть.

Сейчас ты можешь говорить и вспоминать все, что угодно. Сейчас ты можешь смело, и даже как-то со страстью глядеть прямо себе в глаза, чувствуя, как расслабляется все внутри тебя. Вот она, природная твоя красота, природная твоя прелесть, которой не замечалось прежде, по пути в зеркальную комнату.

Обладает в этот миг твоя прелесть особой силой, особым голосом, впервые прозвучавшая сейчас, провозглашая Истину тебя.

А Истина всегда одна то, что внутри, однажды вспыхнувшая извне в самый последний момент.

Истина это ты.

Если ты женщина ты прекрасна во всех смыслах: женственна, изящна, грациозна, легка, утонченна. Женщина всегда раскрывает всю свою природную стать физическую и ту, которая подлинная, которую можно лишь чувствовать независимо от шкуры волчицы, овцы, умалишенной и помешанной, чей физический взгляд потерян и темен.

Если ты мужчина ты прекрасен во всех смыслах: атлетичен, идеально слажен, с выдающейся конституцией тела, благодаря которой превосходишь всю прочую мужскую половину рода людского в силе, в ловкости, в скорости, даже в умственных способностях. Буквально Второй после недостижимого Первого, будто подлинный сын его.

Говорят, зеркала способны лишить рассудка, превратить в откровенного психопата, а то и вовсе выдернуть из реальности, заперев сознание в вакууме без возможности восприятия времени и пространства.

Но разве тебе не хотелось такого завершения твоего пути через нескончаемые преграды?

И разве подобное его завершение не есть логичным и естественным, полным смысла?

Посмотри в эти глаза, в их неповторимую красоту, в их самую бездну, до которой не добраться вне пределов зеркальной комнаты. Да, никому не добраться до самой твоей глубины вне зеркальной комнаты, даже тебе, пусть ты и знаешь чуть больше о том, кто или что может скрываться в этой невероятной бездне, частью которой ты по факту являешься. И зеркальная комната непременно расскажет тебе об этом. И расскажет и предъявит тебе для обозрения. Лишь бы твой рассудок справился с восприятием чего-то особенного, ради чего ты здесь спустя долгое время.

Улыбнись довольной улыбкой.

Но если не хочешь расплыться в улыбке, то насладись каждым фрагментом своих глаз, наблюдающих за тобой в отражении. Заметь, как изменяются формы твоего лица, становясь более утонченными, более плавными, более естественными. Все равно как если бы на твоем лице в этот момент была маска накладные глаза, вполне себе живые, вполне себе полные огня и сияния жизни, могущие визуально наблюдать сияющий звон зеркал, обращенных прямо к тебе. И то, что ниже глаз на твоем лице, максимально размыто, не имеющее значения.

Но это ненадолго.

Множество двойников окружают тебя. Двойников, подконтрольных тебе. Твои помощники, свершающие основу всего этого Процесса твоего пребывания в зеркальной комнате.

И ты в самом центре этого надежного окружения.

И в каждом из твоих двойников нечто. В каждом из твоих двойников реальность, знакомая тебе. В каждом из твоих двойников некая помеха, преграда, средоточие искаженной реальности из твоих собственных воспоминаний.

Разглядывая себя в зеркале, ты можешь почувствовать свое разделение на эти почти бесчисленные части. Ты можешь почувствовать, как именно в этот миг ты находишься одновременно во всех сторонах, окружающих тебя в зеркальной комнате.

И каждая часть тебя, находящаяся в конкретной от тебя же точке в это мгновенье обладает определенной и неповторимой силой.

Ты можешь почувствовать нечто вроде подпитки, поступающей к тебе от каждого своего отражения по некоему каналу. Энергетические лучи протянуты к тебе от своих отражений в каждом из шести зеркал, помещая тебя в самый центр этой необычной паутины. Ты видишь их столь же ясно, как и слышишь звенящее сияние зеркальной комнаты.

Близится Процесс к своему завершению.

Тебе необходимы силы для того, чтобы покинуть это место, ради которого тобой преодолен долгий и трудный путь. И в этом смысл тебя сейчас. В этом заключена та самая Истина. В этом заключена подлинная твоя красота, которой необходимо сейчас обнажиться. Чтобы не были напрасны принесенные тобой жертвы на пути к зеркальной комнате.

Тебе ведь всегда было известно твое предназначение в этом мире. Каждый твой шаг, каждое твое движение, каждое твое слово было всегда в цель, всегда ради одного, что имело важнейшее значение. И оно питало этот огонь в твоих глазах. Тебе всегда удавалось достичь желаемого тобой результата, и даже ошибки становились твоими победами.

Осознание наличия глаз на твоем лице в виде маски, благодаря которой твоя подлинная природная прелесть раскрыта в зеркальной комнате прямо перед тобой, позволяет тебе делать все, что может проникнуть к тебе в голову. Кроме тебя в зеркальной комнате больше никого нет, лишь отражения тебя, прекрасные в своих формах и чертах лица. Они безмолвны и подчинены лишь тебе. Они никогда не расскажут о твоих возможностях, о той сущности, что прячется внутри тебя, готовой предстать перед тобой в следующее мгновенье.

Твои оправдания или же победные речи перед незримыми учениками, произносимые тобой по велению твоих воспоминаний так жалки и неуместны сейчас, хотя и необходимы для свершения Процесса твоего пребывания в зеркальной комнате, которые останутся здесь навсегда. Твое безумие ради обнажения существа по ту сторону твоих собственных глаз, кажется, обретает смысл.

И прикоснувшись к вискам, ты можешь нащупать те самые крепления, что удерживают маску глаз у тебя на лице. И ради этого момента Процесса отражения насытили тебя достаточными силами увидеть и почувствовать нечто неестественное у себя на лице. Конечно, речь идет не только о глазах. Глаза, нос, губы, скулы, подбородок каждая деталь маски на твоем лице в этот миг божественно идеальна.

И ты ведь знаешь, что эта маска является маской на всем протяжении твоего пути в зеркальную комнату. И ради снятия ее со своего прямого и безликого лица проделан твой путь.

И взаправду, то существо, которое все это время находилось внутри тебя, принуждая тебя к новым шагам, уверенно внушая тебе ощущение очередной победы в случае очередной ошибки, обладает этим божественным лицом, которое просто невозможно для убогого недоразвитого смертного тела.

Нащупав крепления на своих висках, ты, однако, не спешишь избавиться от своей маски, застыв на одном месте, став каким-то неживым изваянием.

Ты чувствуешь, как дрожит в напряжении паутина энергетических линий, тянущихся к тебе от каждого твоего двойника, застывшего и недвижимого вместе с тобой.

Ты слышишь как сияющий звон начинает трещать и крошиться, достигнув своей максимальной частоты звучания.

Будто Абсолют происходит вокруг тебя, не могущий существовать в принципе ради собственного существования. В этот миг сущность внутри тебя подает свой голос, транслируемый твоими устами:

-Я хочу сыграть в игру.

Когда-то эта фраза была услышана тобой в нужном месте в нужное время, смысл которой полностью совпадает с тем, что должно произойти в зеркальной комнате через несколько мгновений в кульминации всего Процесса, ожидаемого тобой долгое время.

И в голове твоей всегда скрывался этот образ глубоких трещин в каждой из шести зеркальных граней комнаты, представившей тебе свое нутро. Ты с легкостью вспоминаешь этот образ сейчас, держа пальцы на креплениях своей маски на лице. Этот образ не покидал тебя ни на миг, прячась за твоими чувствами и эмоциями. Лишь чистый свет, льющийся через каждую трещину в звенящих зеркалах вокруг тебя, оставался доступным для твоего сознания, понимания, ожидания.

Так должно быть в финале твоего пути.

Иной исход просто невозможен.

Потому что это старт. Начало. Место твоего подлинного рождения, о котором ты не должен ничего помнить, лишь знать, что оно существует.

Один за другим пропадают твои двойники в окружающих тебя зеркальных стенах. Гаснут в мгновенье ока, забирая с собой свои нити, но остаются те темными полосками на зеркальных звенящих стенах, обозначая прямые и кривые борозды тонких трещин, откуда проникает в комнату темный свет. Темный он перед твоим прямым лицом, в то время как под маской человеческого лица с глазами, носом и ртом предстает этот свет силой невероятного кого-то или чего-то, чьи возможности даже привычному для твоего понимания Создателю недоступны.

Предстает зеркальная комната перед тобой в этот миг какой-то буферной зоной, чем-то вроде тамбура между уровнями всеобъемлющего Бытия.

И чем больше света проникает в испещренную сеткой трещин зеркальную комнату, тем отчетливее можно разглядеть Сферу, сотканную из тех же нитей, что остаются за гаснущими нитями энергии, в центре паутины которых находишься ты.

И в данную секунду Ничто и Никто не может достичь тебя, оставленное далеко за пределами все еще зеркальной комнаты.

И все ближе и сладостнее финал Процесса, представленного тебе в этом месте, устроенного тобой, устроенного для тебя.

И кажется твоя недвижимость вечностью, после которой все и случится.

И как прежде уже не будет.

И как прежде должно остаться в прошлом, уйти безвозвратно в ту бездну, от которой тебя отделяет льющийся в зеркальную комнату черный свет.

Прямо сейчас перед тобой и вокруг тебя формируется бытие, о котором помнишь ты, кто прячется в физическом твоем теле.

Ты знаешь, что нельзя, да и нет возможности снять маску до тех пор, пока не останется ни одного из прежних твоих отражений, забравших с собой прежние твои воспоминания, обращение к которым с твоими комментариями, однажды уже прозвучавшими словесно, выглядят просто смешно и больше чем глупо.

Пока свет только лишь заполняет все больше умирающую зеркальную комнату, чей сияющий звон становится лишь сильнее и ярче, чтобы надежно вписаться в твое сознание, он несовместим с твоим физическим телом. Он просто опасен, и этот неспешный и плавный по своему ходу Процесс обязателен и неизбежен, но зато надежен и эффективен.

Так начинается твое подлинное существование, так зарождается то, что невозможно после смерти.

О, да, ты же в курсе, что после смерти жизни нет.

А знаешь, что еще важнее, что даже сейчас твоя жизнь не заканчивается.

Пребывание в зеркальной комнате один из этапов твоего собственного физического бытия.

Наверное поэтому тебя ни на мгновенье не может покинуть уверенность в том, что все было не напрасно.

Но сколько раз зеркальная комната доступна для тебя?

Сколько раз зеркальная комната БЫЛА доступна для тебя?

Сколько раз зеркальная комната ЕЩЕ БУДЕТ доступна для тебя?

Но в том и прелесть, что ты знаешь ответы на эти вопросы. Все знакомо тебе, весь сюжет Процесса, от самого начала и до конца.

И вот, наконец, самый важный момент твоего пребывания здесь.

Нет больше никаких отражений. Ни одного.

Нет больше никаких энергетических линий, в центре которых ты будто паук в самом центре сплетенной паутины, ожидающий свою жертву.

Вместо линий сеть трещин на каждой из шести граней зеркальной комнаты. Вот-вот рассыплется она на мириады мелких осколков подобно какой-то яичной скорлупе, из которой тебе предстоит явиться на свет, заливший зеркальную комнату полностью.

Ты чувствуешь, как крепления, удерживающие маску на твоем лице, сами собой отсоединяются от головы. Ты слышишь странный гул в своей голове, ты слышишь целый хор странных голосов, заполнивших твою голову постепенно и незаметно. На самом деле, этот гул был в твоей голове с самого начала пребывания тебя в зеркальной комнате, даже, возможно, еще до того, как она приняла тебя. Постоянный, звучащий в одной тональности, на одной высоте, какой-то мрачный, какой-то темный, какой-то предупреждающий, но самое важное, величественный, сопровождающий весь Процесс твоего любования собой гул будто продолжает Процесс даже после его завершения.

Тем не менее, это подлинный голос тебя, чьи глаза присутствуют на маске у тебя на прямом как грубая болванка лице.

И этот голос все сильнее.

Этот голос все подлиннее, этот голос все более живой и глубокий.

И с определенной силой этот голос стремится, в то же время, удержать маску лица на твоей грубой, прямой и безликой болванке, будто противится необходимой неизбежности занять свое место.

Но крошатся зеркала вокруг тебя.

Но крошатся зеркала по твоей воле.

И не бьется твое сердце сильнее в восторге. Нет никакого ликования внутри, не чувствуешь ты его. Происходит то, что должно было случиться здесь в конце и начале твоего пути.

Decimator

Это самый настоящий воин, облаченный в прочные доспехи, вооруженный парой коротких тонких мечей, скрещенных сейчас у него на спине. И еще один меч закреплен в ножнах на поясе. Голова воина защищена не менее прочным, как и доспехи, шлемом с глухим твердым забралом с узкой прорезью для глаз.

Запах крови окружает воина с головы до ног.

Кровью обагрен клинок меча в ножнах, кровь капает с них. Кровью обагрены клинки на спине воина.

Но незаметна кровь, абсолютно неуловим носом ее запах, не чувствуется ее соленый привкус во рту. Как будто и нет вовсе никакой крови, обагрившей отточенные до идеала клинки мечей воина. Все потому, что утопает он в нежных и теплых руках матери, крепко и с чувством обнявшей родного сына, которого носила она под сердцем, которому пела колыбельную, которого растила, в котором, наконец, сохранилась ее собственная частица. Воин всегда чувствовал материнскую любовь больше, чем любовь отца, и мать была самым любимым для него человеком во всем мире. Он всегда верил матери, он всегда знал о том, что мать не была способна на предательство по отношению к нему, и за это он всегда был матери благодарен.

Когда начались боевые действия и начался массовый сбор рекрутов для живой боевой силы на территорию противника, мать не хотела отпускать своего кровного и единственного сына на войну. Больше того, он и сам не видел себя в числе солдат, брошенных в самое пекло, в самое месиво, в самую мясорубку, откуда почти не оставалось шансов на выживание хоть в каком-нибудь виде. Он должен был оставаться дома, помогать матери и отцу возделывать землю, вести домашнее хозяйство, помогать поддерживать дом в порядке. Война никогда не была его стезей, и он знал, что вряд ли он останется жив на поле боя.

Он откровенно ненавидел тех, кто развязал эту бойню. Он откровенно ненавидел всех тех, кто ее поддерживал, всех тех, кто вел активную пропаганду насилия. Он многое понимал, чтобы стать участником этих ужасных и жестоких событий.

Внутри же него происходило нечто грандиозное и крайне важное, что должно было стать значимой частью его жизни. Он чувствовал это невероятно остро, пребывая в постоянном предвкушении приятной неизбежности, которая наверняка пойдет ему только впрок. Он чувствовал неизбежность возвращения той части себя, которую будто утратил однажды, но о которой помнил с рождения. Она была необходима ему. И чем сильнее он чувствовал эту необходимость, тем сильнее была его холодная ненависть к развязанной и поддерживаемой немалой частью общества бойне, о которой регулярно талдычили средства массовой информации.

И вот было велено ему явиться на сборный пункт. И не пускала его мать вся в слезах. Но предстал он перед офицерами, внимательно оглядевшими его со всех сторон, заливавшими ему в уши пафосные речи о долге, о любви к Родине, о патриотизме, и все такое. Кажется, они отчаянно верили в этот пафос, ради которого не готовы были, однако, рискнуть своими собственными жизнями. Толстые, приросшие своими задницами к креслам, приросшие к неплохому жалованию, все это были обычные балаболы, получившие свои должности и звания больше за деньги, по блату, но никак не за боевые заслуги. Они бездушно выполняли свою работу, за которую им платили деньги и плевать они хотели на патриотизм, о котором вкручивали таким как он, обычным крестьянам, с рождения гнущим спины с лопатой в руках.

Не в силах был он противиться системе: либо поле боя, либо тюрьма, где сгниет еще вернее, и в качестве альтернативы все равно выберет передовую с призрачным шансом вернуться хотя бы живым.

Но делая свой выбор в пользу передовой, он, вместе с тем, делал и другой выбор, ведомый этим новым и приятным от своей холодности чувством, которого ему так не хватало, и о котором он будто помнил всю свою жизнь. Вместе с большой группой таких же как он рекрутов из числа обычных крестьян, у которых в жизни не было опыта сражаться с врагом насмерть, он оказался в тренировочном лагере, откуда у него теперь была лишь одна дорога, и он понимал, что свернуть с нее у него уже не хватит элементарной смелости. С охотой и удовольствием он позволил этому холодному и бескомпромиссному чувству овладеть собой и полностью подчиниться его воле. Все ради матери, чью заботу он помнил, к чему привык с рождения, и что просто не имел права спускать в выгребную яму.

Голос матери лежал в основе этого приятного холодного чувства.

И постепенно этот голос как-то видоизменился, будто уступая место голосу какой-то подлинной матери, который он узнал так, как если бы знал о ней прежде. Потому что он чувствовал изменения в себе самом. Не физические, конечно, но оттого невероятно серьезные, кардинальные, необратимые.

Кажется, его связь с матерью имела куда более тесное значение, не просто на физиологическом уровне.

-Я никому не позволю обидеть тебя, Сынок, - сам собой возникал в голове его этот подлинный и беззвучный материнский голос, - Никто не посмеет забрать тебя у нас с отцом.

И где-то перед мысленным своим взором он на мгновенье успевал увидеть что-то в этот миг. Какой-то образ, посылаемый ему откуда-то из самой глубины его сознания. Образ оставался всегда одним и тем же, хотя он не мог объяснить, что именно посылалось ему, вплетенное в голос матери.

-Ты должен вернуться домой, - настаивала она, лишь укрепляя его намерения покинуть тренировочный лагерь.

Он чувствовал, что был достаточно готов для того, чтобы сделать это накануне переброски новоиспеченных солдат на передовую в качестве пополнения.

Он бежал ночью, прихватив с собой огнестрельное оружие и патроны.

Все получилось достаточно легко. И так и должно было получиться достаточно легко, без лишнего шума. А как же иначе, если так хотела его мать? Ведь это именно она настаивала на побеге из лагеря перед самой отправкой его на поле боя, с самого начала требуя от него пройти этот период обучения обращаться с оружием.

-Тебе нужно это, Сынок, - твердила она в его голове, - Пусть они покажут тебе, как правильно. Иначе ты просто не сможешь им сопротивляться. Позволь им научить тебя.

И вот, наконец, он чувствовал себя каким-то полноценным, вдыхая воздух самой настоящей свободы, будто вырвавшись из какого-то ужасного плена, откуда нет выхода в принципе. Он знал, что это мать помогла ему, подлинная, та, что скрывалась под личиной его физической матери, из чьей утробы он появился на свет.

И еще он знал, что ему только предстояло родиться в этом мире по ее воле. И он хотел этого момента. Он хотел этих изменений, которые бы навсегда отрезали его прошлое от будущего, куда ему предстояло войти с учетом тех событий, что разворачивались вокруг него и однозначно должны были влиять на его существование. Ну как, влиять. Подчинить все его существование кому-то другому, принудить его отдавать всего себя куда-то в сторону, прочь от него самого. Так хотел он сам, предвкушая свое рождение в этом мире из утробы той, подлинной матери, чье нутро периодически мелькало перед его мысленным взором. Теперь он не сомневался в том, что именно не успевал разглядеть в этих видениях свою колыбель.

Он знал, что его уже искали, знал, что ему необходимо было быть осторожным и в то же время ему следовало торопиться.

Тем не менее, несмотря на свое новообретенное чувство холодности, на материнский голос в голове, на все свои знания и предчувствия важных в его жизни перемен, он оставался из плоти и крови. Он был дезертиром, покинувшим военный объект с оружием в руках. Им-то было все равно, что и почему, для них он был опасным преступником.

Да и смог ли он сейчас применить оружие, даже в качестве самообороны? Несмотря на тренировки и скорую подготовку, убить человека должен был бы матерый вояка, волчара, переступивший через себя, сломавший себя, до которого ему было однозначно далеко, несмотря на материнскую поддержку в голове. И он понимал, что именно он, из плоти и крови, который всю свою молодую жизнь привык гнуть спину с рабочим инструментом в руках, вряд ли бы вот так просто сумел бы направить на человека оружие и нажать на курок. Он понимал, что не этого от него хотела подлинная мать, звавшая его домой.

Да и о каком, в таком случае, доме шла речь?

И в какой-то момент он просто взял паузу, чтобы просто отдышаться и осмотреться вокруг, углубившийся в лесные заросли.

В лесу он был один, лишь чириканье и голоса прочих птиц служили оживлением в этих дебрях, встретивших очередной и хладнокровный солнечный день.

Он сполз по древесному стволу на землю, сел, вытянув ноги, закрыл глаза, не выпуская из рук оружия.

-Ты все делаешь правильно, Сынок, - в тот же миг обратилась к нему мать, - Совсем скоро ты будешь дома. Пока что ты должен отдохнуть, набраться сил, освежиться.

И тогда он смог наблюдать нежный чистый свет, заключенный внутри некоей сферы, полностью захватившей все его внимание, все мысли, все чувства, все эмоции. Он знал откуда-то, что мог войти в нее, мог даже выйти, хотя для этого ему требовалось пересилить невозможное желание оказаться вне чудесного сияния внутри. Он знал откуда-то, что именно сейчас, прячась в лесу от своих преследователей, он был вне сферы, и хотел обратно. И материнский голос исходил из сияния сферы, обращенный к тому, кто вышел наружу, чтобы просто оказаться и побыть какое-то время за пределами существующего мироздания ради собственного любопытства, но ему нельзя было оставаться снаружи так долго.

И была проблема с тем, чтобы вновь оказаться в уютных домашних стенах, в ласках материнских рук.

И решение проблемы заключалось только в ожидании. И он ждал. Это все, что ему оставалось, это все, что хотела от него мать, знавшая о том, что именно ему было нужно сейчас.

-Отдохни, Сынок, - внушала она, будто принуждая его погрузить в дрему и глубокий сон.

И вместе с тем он чувствовал как сфера, куда он ДОЛЖЕН БЫЛ вернуться и не возвращался, будто оказавшийся перед непреодолимым для него барьером, буквально притягивала его к себе. Просто с каждым мгновеньем это притяжение ослабевало, становилось все менее сильным и все более угасающим, пока не прекращалось совсем у самой ее тонкой и хрупкой кромки, через которую ему оставалось лишь перейти.

-Отдохни, Сынок, - тем не менее не унималась мать, - Отдохни

И в какой-то момент он открыл глаза и обнаружил себя все там же у дерева, сидя на земле.

Хотя если быть более точным, он обнаружил возле дерева лишь свое залитое кровью тело. Ему едва не отрезали голову, настолько глубокой и ужасной была эта рана у него поперек горла. Оружия при себе у него не оказалось.

И в то же время он чувствовал, как силится открыть глаза и проснуться, понимавший где-то на самой глубине, что это был лишь сон, часть одного большого сновидения, навязанного ему голосом самой сферы, сила которой ослабевала в самый последний момент, не позволявшая ему коснуться мягкого чарующего все его сознание света. И оттого голос матери, доносившийся из самой сердцевины этого невероятного легкого и нежного сияния, становился все роднее и потому невыносимее.

Как будто он сам оставался своей собственной матерью, страдавшей от столь невыносимого отсутствия родной кровиночки, до которой было просто рукой подать.

Но вот он стоял прямо перед собственным искалеченным и окровавленным телом, лишенным жизни, и все вокруг становилось таким маленьким, практически ничтожным. Даже сама сфера могла бы уместиться у него на ладони в этот миг, сжавшаяся до предельной точки, внутри которой он оказался сейчас.

Он обнаружил себя, вдруг, облаченным в прочные доспехи, и, попытавшись ощупать лицо, ощутил твердость шлема, невесть как оказавшегося у него на голове.

-Они не могли уйти далеко, Сынок, - подсказала мать в его голове.

Вслед за тем он услышал голоса, доносившиеся до него откуда-то из глубины леса, со стороны, откуда он бежал из тренировочного лагеря. Он мгновенно повернул голову в ту сторону, в то же мгновенье невероятная сила в долю секунды швырнула его вперед сквозь деревья и бурелом. Во время этого молниеносного перемещения он расправил свои руки в стороны, обнаружив в хватке пальцев по заточенному до идеала клинку, до того скрещенных у него на спине.

Их было трое солдат вражеской армии, облаченных в военную экипировку. Никто из них даже не понял, что произошло, настолько быстр и четок был он в каждом своем движении, налетев на группу бойцов со спины. Кажется, он сделал всего два-три замаха клинками в его руках, он совершенно не заметил, сколько их было на самом деле.

Он расправился с ними, не пощадив ни одного из этих людей, которых даже не знал (но которые были повинны в смерти его прежнего тела), и после не испытывал абсолютно никаких эмоций. Он не упивался своей безоговорочной, практически идеальной победе, он не воспринимал ее даже как убийство. В нем не кипела кровь, сердце не колотилось в бешеном ритме от адреналина. Лишь знакомая ему холодность.

И еще запах крови, хлынувший на него целой морской волной, окативший его с головы до ног, от которого невозможно было избавиться.

Невозможно БЫЛО БЫ.

Но мощной вспышкой света, доступной для визуального восприятия каким-то особенным зрением, вырвавшейся из его тела спустя несколько мгновений, он был проглочен практически без остатка.

Но Decimator это не только воин, обретший невероятную жестокую силу; это еще и мать, защищающая свое дитя. Decimator даже не то, что волчица, в любой момент готовая броситься на каждого, кто осмелится подойти к ее потомству. Поверь, это гораздо страшнее и ужаснее всего того, что могло быть в твоей жизни. Ведь даже будучи взрослым, самостоятельным, обзаведясь семьей и собственными детьми, ты все равно остаешься ЕЕ самым дорогим человеком в целом свете. И это чувство невозможно утратить, ради своего собственного ребенка мать продолжает оставаться хищником, стремящимся перегрызть горло всем его недругам, укрыть его своим собственным телом и сберечь от любой опасности, от любой напасти. О, ты даже не представляешь, насколько это чувство родной кровиночки сильно.

Конечно, если речь идет о добросовестной матери, не утратившей своих природных инстинктов где-нибудь на дне бутылки с крепким алкоголем или, например, в постели с очередным безымянным и безликим пахарем-трахарем, а то еще чего подлее и отвратнее.

Но нет, в случае с Decimator-ом речь идет о Матери, да, с большой буквы. Присмотрись к застывшей паре матери и сына в доспехах и окровавленным оружием в ножнах внимательнее.

Ты можешь увидеть свет, льющийся из материнских рук, сочащийся из материнских глаз, открывающийся только перед самым внимательным наблюдателем, который хотел бы докопаться до всех деталей того, что скрыто под сетью укрывшей нашу пару сферы. Больше того, только самый кропотливый ум, самый одаренный, способный различать самые мелкие, но крайне важные элементы в любом образе, может наблюдать открывшееся перед ним в этот миг бытие внутри сферы, восхищаться его глубиной, искать в ней скрытый смысл.

Ведь ничего неестественного нет в застывшей на одном месте женщине, притянувшей родного сына к себе, стремящейся сжать его одновременно крепко и надежно, и вместе с тем с любовью и лаской, на которую только она способна.

Знаешь, а ведь она ожидала чего-то такого, на протяжении довольно длительного времени готовилась к этому моменту, такому же важному, что и для ее сына.

Она тоже слышала голос в своей голове, это правда.

Она видела Decimator-а воочию, своими собственными глазами, глядя на него практически с такого же близкого расстояния, наблюдая его мертвый холодный взгляд, понимая его со всей ясностью своего сознания. Она будто создала это существо своими собственными руками и потом стремилась разглядеть сквозь узкие глазницы его шлема все, что таилось в этих холодных и пустых глазах в поисках чего-то лишнего, чего просто не должно было быть в них, что могло бы исказить ее творение, сделать его каким-то дефективным и непредсказуемым.

Она касалась его руками, прямо как сейчас, когда ее Сын предстал, наконец, перед ней после долгой разлуки.

Живым.

И совсем не таким, каким она помнила его в последний раз их общения. Она коснулась рукой его шлема, под которым должно было таиться его лицо, в том месте, где должна была быть его щека. И казалось, что прикасалась она к какому-то бездушному изваянию, к механизму, совершенно не имеющему никакого представления о том, что вообще может быть какой-то смысл в этих прикосновениях.

Но от прикосновения матери на шлеме ее творения остался сияющий мягким чистым светом след, впитавшийся в твердый темный материал шлема. И женщина могла наблюдать за тем, как эта небольшая частица света не просто впиталась в шлем воина, но расползлась по всему нему, с головы до ног, коснулась даже его оружия.

-Береги себя, - обратилась мать к своему сыну.

Ибо появление его было необходимостью, о которой она знала совершенно точно и со всем знанием дела.

Обняв же воина с обагренным кровью оружием и витавшим вокруг него запахом крови, огражденная от внешних пределов границами сферы, прижав его к своему телу, крепко обняв его со всей материнской заботой, мать уже знает о смерти своего сына. Точнее, знает о смерти его физического тела. Знает уже потому, что воин предстал перед ней на месте прежнего ее мальчика.

Но, видимо, она ждала появления именно воина, закованного в прочную броню со смертоносным оружием в ловких и сильных руках его. И помимо тех солдат вражеской армии, оставивших его в лесу с перерезанным горлом, он разделался и с другими людьми. Разделался все с той же беспощадной и жестокой ловкостью, молниеносностью и хладнокровием, наводящей ужас и панику для неподготовленного человека.

Не было пощады для тех, кто с пафосом заливал ему в уши об опасностях нападения на его страну, на его народ, на его дом, при этом прятавших от линии фронта своих собственных детей и ведших боевые действия чужими руками, немалая часть которых не предназначалась для оружия и убийства себе подобных. Не было пощады их детенышам, благодаря своим папам и мамам, имевшим иммунитет и неприкосновенность перед повесткой. И он убил каждого из них по негласному требованию матери, гнавшей его домой без возможности задержаться.

Он был абсолютно недосягаем ни для кого из тех, кто посмел бы дать ему отпор.

Его мать знала о том, ради чего его гнали на войну. Да и не война это была вовсе, ибо не так не воюют, когда смертельному врагу, которым пугают миллионы, дают ресурсы и возможности для собственного развития и откровенного продолжения боевых действий.

-Будьте вы прокляты, - голосила его мать вслед тем, кто уводил ее сына на эту бойню.

-Будьте вы прокляты, - вторили ей другие матери, жены, сестры, понимавшие истинный порядок вещей, которым затыкали рот, которых принуждали молчать и впоследствии оплакивать своих родных и близких.

В отличие от них эта женщина обладала возможностью.

Эта женщина оказалась в определенном месте в определенное время, имея при себе определенную цель, исполненную ей с первым появлением воина в броне и доспехах.

Но знаешь, сфера дала ей возможность увидеть физическую плоть этого несчастного молодого человека. Сфера позволила ей наблюдать его перерезанное горло, почти отрезанную голову, откуда кровь лилась и лилась каким-то неиссякаемым потоком, и не было на его теле ни одного места, не окропленного ею.

Сфера представила ей пройти через весь этот невероятный ужас, который охватил ее и долго не отпускал даже после того как это страшное видение закончилось, оставшись, однако, в ее памяти. Она должна была быть готовой к тому, что видела, она была готова.

Она обладала знаниями.

Сфера наградила ее этими знаниями.

И в самый первый раз глядя воину в глаза, она могла говорить с ним на ментальном уровне. И воин отвечал ей, по крайней мере, она слышала в своей голове его силу, выраженную в странных и неестественных звуках, значение которых она понимала на интуитивном уровне. Даже не столько на интуитивном уровне, сколько механически.

Она была свидетельницей появления воина рядом с телом ее сына там, в лесу.

Она видела воина в действии.

Она будто сама была этим воином. Она будто слилась с ним, стала важнейшей частью его, проходя через его бездушное мертвое хладнокровие с каждой чинимой воином смертью. Она слышала жуткий электрический треск, сопровождавший воина при каждом его перемещении с нападением на врага. Этот звук одновременно и пугал, и зачаровывал, и отстранял.

Этот звук исходил из самых глубин сферы, открывшийся ей, и представивший ей саму себе.

Она вдруг поняла, что сама издавала столь насыщенный для нее эмоциями звук. И когда она пыталась обратиться и обращалась к воину, этот звук сам собой исходил из нее.

Прислушайся к застывшим в объятьях матери и сыну, укрытым внутри сферы. Прислушайся как можно острее ты наверняка тоже сможешь услышать этот звук. Несмотря на возможность воспроизведения его путем электроники, он неповторим и недоступен для всех его оттенков и глубины. Как будто этот звук индивидуальность, уникум, обладающий строгой персональной информацией, непременно зашифрованной в каждой его частоте.

Прислушайся. Ты можешь услышать и уловить его таким, каким он задуман изначально, если тебе по силам определить слезы и радость матери, обнявшей воина, который утонул в крови врагов (внешних и внутренних) по самую макушку. Прислушайся к голосу самой сферы.

Этот звук, казалось, был с женщиной всегда, но открылся ей только в определенный момент, позволив ей пропустить электрический треск сквозь каждую частицу ее тела, ее сознания, и позволив ей свыкнуться с наличием этой силы в ней самой.

Она ведь помнила свою самую первую ночь после того, как сын ее покинул дом и отправился на сборный пункт для дальнейшей отправки в тренировочный лагерь, откуда должен был попасть непосредственно в зону боевых действий. Все началось именно тогда, в ту ужасную ночь, которую она должна была пережить без чьей-либо поддержки, хотя муж пытался утешить и поддержать ее как мог. Она практически утратила возможность воспринимать прежнюю окружающую реальность в тот момент времени, во время которого просто не могла даже лечь в кровать, чтобы попытаться провалиться в сон. Она сидела у окна всю ночь, по крайней мере, ей так казалось, что она бодрствовала. Она путалась плакать, и не могла выдавить из себя ни одной слезинки. Муж был рядом с ней все эти часы, держа ее за руки, но она совершенно не чувствовала его присутствия и его прикосновений.

Она просто тупо смотрела в окно, наблюдая сферу и ее мягкий чистый свет.

И там же она воочию наблюдала воина, к появлению которого была она причастна. Это было все равно что сидеть перед телевизором, транслируемым твои собственные воспоминания, во время просмотра которых проваливаешься сквозь экран, становясь частью сюжета для кого-то другого, оказавшегося в реальном мире на твоем месте.

Просто в этот момент на экране и в динамиках такого видео приемника нет ничего кроме электрического треска, и только истинный сумасшедший может воспринимать это действо за нечто вполне осмысленное и связное по сюжету.

И экран телевизора, и своего рода зеркало, в котором вместо отражения что-то иное, не имеющее к физической реальности отношения, и не должное иметь к физической реальности отношения, был перед ней в темноте на месте окна, занявшего все ее внимание. И это муж (да и любой другой на его месте) сказал бы, что она просто смотрела в одну точку, пялясь в окно, за которым была ночь. И в тот момент она была уверена в том, что она находилась по ту сторону привычного ей материального мира, наблюдая в окно подлинную реальность, где вместо сына на войну отправился благословленный материнским благословением холодный, матерый, безжалостный воин, участь которого была предрешена и полностью ей известна. И ей оставалось лишь просто оставаться на своем месте до определенного момента его активности. И электрический треск исполнял функцию этой связи между матерью и ее сыном, который с самого первого мгновения пребывания его на свете поселился в ее мозгу.

И кажется, что в какой-то момент этой ночи ее собственное сердце просто остановилось, отказавшись биться, уставшее до какого-то просто мертвецкого состояния. Лишь электрический треск оставался в ней, тем, что она могла чувствовать настолько живо и ясно.

Decimator это еще и целое множество Decimator-ов.

Это тоже правда.

И в какой-то момент своей видимой стороннему наблюдателю апатии (или же тщательному высматриванию кого-то или чего-то явно вызывающего интерес) она неспешно повернулась к своему мужу, стараясь смотреть тому в глаза. Зрелище, конечно, крайне неприятное и жуткое, в ночи и тишине, нарушаемой лишь негромким тиканьем настенных часов. Настолько негромким, что белый шум доминирует вокруг. Но в то же время она почувствовала, как не изменилась хватка рук ее мужа, которыми он держал ее руки. Не исказилась ни на йоту, ни на малюсенькую долю, как в таком неприятном случае должно было бы быть.

Все потому, что место мужа занимал более чем просто знакомый ей воин, изнутри которого исходил мягкий чистый свет, и она могла наблюдать место ее собственного прикосновения к шлему воина, за которым должна была быть щека живого человека.

И, наверное, это она должна была бы сейчас напугаться столь внезапному появлению воина на месте ее мужа.

Но она будто была готова обнаружить воина вместо мужа, в чьих руках оставались ее руки.

Всего мгновенье (опять же со стороны) она смотрела на застывшего недвижимым изваянием воина, свет изнутри глазниц шлема которого был направлен прямо на нее. Однако это мгновенье утратило само понимание смысла времени, растянувшись между двумя бесконечностями. Или же замедлилось до максимально возможного уровня.

Это был знакомый ей свет, частицу которого она вложила в того воина, которого касалась рукой, передав ему свое собственное тепло, и будто запустив в его груди несуществующее сердце.

Но вместе с тем это был другой воин, несмотря на то, что было внутри нее самой, чем она не могла не поделиться с прежним воином, ожидавшая и понимавшая смерть живой плоти под твердыми, практически непробивными его доспехами.

И если бы она повернулась бы обратно к окну, в котором тьма холодной звездной ночи практически доминировала над целым миром, пронзая холодным стальным мерцанием звезд его насквозь подобно острым стрелам из луков каких-нибудь безжалостных лучников, или отточенным до идеала клинкам мечей, или, что еще хуже, твердым жгучим пулям самых настоящих снайперов и знатоков своего дела, то наверняка она бы увидела целые толпы Decimator-ов, собравшихся перед домом, в котором поселилось горе утратившей родную кровиночку матери. Она наверняка бы увидела сияние ЕЕ света, вложенного ею в одного-единственного воина, явившегося, наконец-то, на свет с целью нести смерть. Как того хотели от него те, кто велел ему стать солдатом и в ярости (то ли от страха, то ли от искусственно взращенного опытными профессионалами самого настоящего возбуждения) идти на штурм, чтобы убивать или быть убитым.

Видишь ли, сейчас, обнявшей сына и застывшей вместе с ним в крепких объятьях, знающей все подробности случившегося в лесу, матери как-то похуй на то, что именно произошло с ним, начиная с момента его побега и заканчивая его откровенным убийством даже не в бою. Она знала, что, в конечном счете, обнимет его, вернувшегося к ней, настоящего воина, пролившего кровь врагов.

О, да, врагов.

И вот что заключено в этих материнских объятьях. Да и не только в материнских, хотя именно эти объятья важнее всех прочих, что бы и кто бы ни пытался опровергать или ставить под сомнение, указывая на не менее сильные чувства в чьих-то иных любящих сердцах.

Подлинное представление о враге таится внутри сферы, окружившей наших героев, слившихся воедино в искренних объятьях, где нет места ни осуждению, ни каким-то сомнениям по поводу правильно расставленных приоритетов.

Смертельный враг и верный друг.

И даже больше, чем просто враг и просто друг - вот кого бы она увидела в окно, за которым воцарилась ночь, где не может быть никого другого за исключением воина в твердых доспехах и шлеме, бесшумно и молниеносно движущегося в направлении врага, но создающего при каждом своем мгновенном перемещении электрический треск.

Протяни к тем, кого сейчас представила тебе сфера, руку с помыслами союзника ты наверняка удивишься, обнаружив вдруг бесчисленное множество вот так же застывших в объятьях пар, один из членов каждой из которых непременно воин, обагренный кровью с головы до пят, буквально пропитанный ее запахом и вкусом. Но ни капающей с клинков крови, ни ее запаха, вообще чего-либо, что могло бы указывать на ее наличие невозможно определить благодаря этим искренним объятьям.

Каждый воин, заключенный в объятья герой и победитель.

И совсем необязательно, что каждый из стиснутых в искренних любящих объятьях воин непременно должен занять место живого человека.

Да, это правда. Decimator не всегда мертвец.

И здесь таится огромная угроза.

Decimator без исключений воин. Меч его всегда обнажен и требует крови врага. И враг может и должен таиться где-то неподалеку или же совсем рядом, в досягаемости для воина. А даже если враг на отдалении, скорости воина достаточно для того, чтобы быстро настигнуть и победить одним четким, но верным движением.

Decimator - четкое и безотказное орудие, и горе тем, кто не понимает насколько оно безотказно. Еще большее горе тем, кто хочет видеть это орудие в действии, тем, кто рассчитывает на него, кто жаждет достичь его руками своих целей. Ведь даже будучи выброшенным на помойку, предоставленный самому себе, воин представляет собой большую опасность, если не становится еще более грозным и страшным, а что самое важное непредсказуемым.

Может показаться очень удобным восхвалять войну, оставаясь вне ее пределов, желать ее начинания или продолжения до полной победы чужими руками, быть уверенным в свое правоте и надеяться на скорый триумф, когда вдали от эпицентра всех событий. Нет, война и самая настоящая сеча, самое настоящее мясорубилово, самая, если говорить своими словами, жопа совсем не развлечение, тем более не развлечение, самое лучшее из всех его разнообразий, придуманных людским рассудком. Но война это даже не горе, не боль, не слезы печали, не разрушения, даже не нечто ужасное, что не укладывается в голове, противное самой человеческой природе.

Мать, обнимающая воина, с клинков которого сочится кровь, капает на землю, становясь целой лужицей, может объяснить тебе, да любому на твоем месте, не чувствующая запаха крови вокруг того, кого стискивает в своих объятьях, что такое война на самом деле.

Олицетворение войны прямо перед ней удерживаемое в ее руках, в которых нет ничего кроме материнской любви и заботы с того момента, как сын впервые дал о себе знать в ее чреве, которому она пела колыбельную, с которым разговаривала, которого чувствовала с той же остротой, что и саму себя. Олицетворение сферы, олицетворение четких правил, олицетворение чистого и ясного света внутри нее вот что может рассказать тебе эта женщина, прижимающего к себе своего ребенка.

Decimator это символ матери, готовой уберечь дитя от опасности.

Даже тогда, когда ей известна правда, и воин снимает перед ней шлем, чтобы рассказать матери все как есть, без прикрас. И голос его электрический треск, знакомый матери с самых давних лет, являющийся ее частью.

Я говорю тебе, говорю тебе со всем знанием и пониманием каждого своего слова: бойся встретиться с Decimator-ом. Неважно, будешь ли ты один, или же за твоей спиной соберется целая армия - ему все равно, сколько именно противников ему предстоит умертвить. Меч воина всегда требует крови, всегда ищет врага, помни об этом, пока наблюдаешь мать, заключившую сына в объятьях, и воина в руках матери. Но я призываю тебя бояться воина, оказавшегося на твоем месте, рожденного тобой, явившегося на свет в мертвой пустоте, что сформирована нескончаемой кровью, ненавистью к тебе подобным, стремлению одержать верх над врагом на поле боя, как и ты, гонимым пафосными речами и ловкими манипуляциями откровенных фанатиков, ради удовлетворения своих потребностей, называющих человеков разумных обычным пушечным мясом для сухой статистики. Наблюдай обнявшихся мать и сына, и бойся.

Das Geistige Universum

Это звездное небо, вселяющее в тебя чувство бесконечности и недоумения перед фактом твоей абсолютной ничтожности на его фоне. Зовет оно ничтожный человеческий разум, притягивает к себе все его внимание, занимает все воображение, наполняя рассудок мыслями только об этой огромной бесконечности, прошитой мириадами точек звезд и прочими объектами, недоступными для наблюдения невооруженным глазом.

Полна эта огромная бесконечность тайн. Полна эта огромная бесконечность удивительными и кажущимися просто невозможными и оттого фантастическими, просто мозговыносящими процессами, от которых захватывает дух. И кажется, что это отдельный мир, не имеющий к тебе никакого отношения. Ни к тебе, ни к твоему дому, который ты не можешь покинуть в силу естественных обстоятельств твоей привязанности к нему, принадлежности к нему по природе вещей. А сколько попыток было предпринято, чтобы вырваться за пределы дома, преодолеть силы притяжения и устремиться в эту огромную и черную бесконечность, такую загадочную, полную опасностей, лишенную границ в твоем убогом понимании этого слова.

А сколько вопросов было задано об образовании этого невероятного мира, сколько теорий было выдвинуто, но только две из них взяли верх над всеми прочими Большой взрыв, некое событие, связанное с выбросом колоссального количества энергии, из которой Вселенная обрела жизнь, или воля неких сверх могущественных сил, о существовании которых ведутся тысячелетние споры.

Но кажется (и по факту это действительно так), что Вселенной все равно на способности живых организмов внутри нее мыслить и спорить. Вселенной без разницы на какие-то выводы ограниченных в своих умственных возможностях.

Вселенная появилась и существует в том виде, в котором убогие разумные существа пытаются раскрыть ее тайны и просто наблюдают за происходящими внутри нее событиями впечатляющими своими масштабами или подробностями. Рождение и смерть, хищники и их жертвы, самая настоящая битва холодная, безжалостная, бездушная, неостановимая. И когда придет время, твой дом так же окажется на очереди, являющийся всего лишь крошечным фрагментом запущенных однажды событий.

Ты можешь слышать это предупреждение, которое пугает и приковывает все твое внимание, доносящееся из самых глубин космоса, заключенное в холодном стальном сиянии звезд. Поневоле ты понимаешь, что это подлинный голос Вселенной, обращенный исключительно к тебе в ответ на твои сомнения и подозрения.

И первыми твоими сомнениями были размеры этой огромной бесконечности. Тебе внушали, что Вселенная с самого своего появления после Большого взрыва только растет и ширится во все стороны, неумолимо и безостановочно расползается, и все объекты ее лишь отдаляются друг от друга. Голос же, обращенный к тебе, проливающийся и проникающий в твое сознание отовсюду, утверждает о незыблемой постоянности. И где-то в глубине себя ты постепенно соглашаешься с этим постулатом под давлением незримых доказательств, предлагаемых тебе в этом пугающем и приковывающем все твое внимание мотиве, будто читая раскрытую внезапно перед тобой книгу. Голос Вселенной говорит тебе о том, что Вселенная была всегда. И ты понимаешь значение этой фразы, хотя не можешь объяснить или передать ее смысл, если вдруг тебя попросят это сделать. Эта фраза не нуждается для тебя к каком-либо объяснении, расшифровке, разжевывании. Ты просто знаешь, о чем идет речь.

И поэтому в твоей голове сам собой возникает образ некоей замкнутости, смысл которой так же сложно объяснить или расшифровать, но только кому-то другому, но только не тебе.

Ты понимаешь в этот момент, что Вселенная невозможна для понимания убогому человеческому сознанию. Ты понимаешь, что все гораздо сложнее, что все сложнее в максимально огромное количество раз. И благодаря этому голосу, открывшемуся тебе, ты можешь углубиться в этот удивительный мир, во много раз живее в сравнении с твоим домом.

Ты понимаешь, что Вселенная живой организм, но что гораздо важнее мыслящий, разумный, умеющий делать выводы, просчитывать ход событий, анализировать. Именно по этой причине велись и продолжают, и будут продолжать вестись горячие споры об условиях ее возникновения, и именно по этой причине никому еще не удавалось и не удастся обнаружить границы ее, хоть видимые, хоть предполагаемые.

Ты понимаешь, что ты внутри чего-то такого, чему сам термин Вселенной подходит лишь очень и очень приблизительно, максимально грубо, слишком отдаленно. Наверное, сейчас ты можешь почувствовать эту невероятную сущность, действительно невообразимую в своих огромных размерах. Хотя вполне возможно, что это нечто ничтожно в сравнении с чем-нибудь еще, что может оказаться за ее пределами (а вдруг нет?), но ты все равно просто атом, или еще меньше, пребывая внутри столь невероятного организма. Тебе, конечно, известно о возможном существовании иных Вселенных, и теория об их множестве, или даже существовании более малых Вселенных внутри больших (и это вовсе не означает, что мыслящий организм, чей голос ты можешь вдруг слышать, является самым ничтожным) тебе так же знакома. Как знакомо понимание существования наивысшей формы окружающего тебя бытия, частью которого ты являешься Сферы.

И тогда замкнутая и существующая всегда Вселенная однозначно принадлежит ей. И тогда вряд ли можно однажды выйти за ее пределы и оказаться в другом пространстве, именуемом другой Вселенной, чтобы не было даже намека на возможность их соприкосновения друг с другом.

Но в таком случае эта мультивселенность напоминает собой скопление каких-то живых клеток, в конечном итоге формирующих собой живое нутро некоей физической плоти. Значит тогда, что Сфера, о которой тебе стало когда-то известно, имеет физическую форму? И если да, то, что тогда может окружать ее?

Знаешь, тебе ведь известны некоторые ответы. Да, ты прекрасно понимаешь, что тебе дано владеть этими тайнами. Не только лишь тебе единолично, есть и другие, которые обладают познаниями, быть может, даже более полными.

Голос живой сущности гонит тебя задирать голову кверху и наблюдать за сиянием звезд практически каждую ночь. А если небо затянуто облаками, то для тебя это не проблема. Это снова сложно объяснить, но твое сознание в эти моменты будто покидает твое тело, подхваченное голосом, вновь и вновь разливающимся у тебя в голове. Со стороны создается впечатление, что ты просто застываешь на месте, сидя на какой-нибудь лавочке возле дома или на траве, и рассматривая темный небесный свод. И знаешь что? Это охренеть как круто в данный момент времени испытывать чувство своего освобождения от стен дома, вроде бы таких уютных и предсказуемых, но вместе с тем давно прогнивших и отвратных уже в одном только лишь осознании их наличия.

Ты будто растворяешься, распадаешься на бесконечные атомы, нейтроны, протоны, нейтрино, до полного ничто, чтобы мчаться во всех направлениях сразу с целью достижения этой границы, которая лишь возможна, и за которой полная неизвестность, не дающая покоя убогим смертным умам.

О, космос завораживает. Ты видишь все, что только может быть в нем, кишащем действиями, самой настоящей войной между объектами самых разных размеров и масс.

Да пошли бы все эти ученые, все эти астрономы, физики, математики со своими моделированиями и наблюдениями за космическим пространством куда подальше. И чтобы не возвращались, даже не думали о самой возможности возвращения. Не знают они нихуя. А то, что скармливают в массы по большей части, додумывание вероятностей. Нет, может быть, они что-то и знают, но теперь их знания доступны и тебе. Пошли бы куда подальше все эти философы, священники и прочая братия, рассуждающая о божественном происхождении видимого и наблюдаемого в телескопы и через прочие приспособления космического пространства.

Голос Вселенной демонстрирует тебе реальный порядок вещей.

Голос Вселенной демонстрирует тебе реальный голос самой Сферы. Как будто это песнь ее сердца, ее природного естества. Нет, вряд ли Сфера обладает душой, способная лишь мыслить и совершать непрерывные исчисления исхода того или иного действия, происходящего внутри нее, внутри каждой ее частицы. Такой, например, как та Вселенная, частью которой являешься ты.

То, что демонстрирует тебе твоя Вселенная Жизнь, благодаря которой Сфера существует, продлевая ее саму.

Ты понимаешь сейчас, вне своего привычного прежнего тела, что твоя собственная жизнь зависит от существования Сферы. Ибо жизнь бесконечна, лишь разбита на фрагменты, ее представляющие. Ты понимаешь сейчас, что даже понятие смерти фикция, иллюзия. Абсурд, каким бы странным не казался этот вывод.

1. Ничто не исчезает бесследно. И даже смерть еще не означает конец.

2. Все имеет свое значение. Даже кажущаяся мелочь, сущий пустяк непременно раскроет смысл.

3. Каждое действие начинает другое действие. И это есть цепь событий, каждое следующее звено в которой продолжает предыдущее.

Это и есть подлинные прописные, и совсем необязательно громогласные истины.

И наблюдая рождение, сияние, скопление, взрывы и затухания звезд, их всеобщее доминирование над прочими объектами, ты приходишь к сравнению их с некими эритроцитами, составляющими кровь в живом организме. Постепенно в твоем воображении все прочие космические тела и объекты приобретают функции тех или иных органов, каждый из которых исполняет свою определенную функцию. Все больше и больше ты осознаешь и чувствуешь жизненную силу, исходящую из космического пространства, сквозящую прямо из вакуума, из каждого элемента его. А паутина темной материи, о которой тебе известно из научных кинофильмов, литературы, каких-то других источников информации, приобретает роль цельного скелета, каркаса, на котором держится все нутро, представленное тебе голосом тела, внешняя наружность которого тебе все еще недоступна. Хотя тебе, тем не менее, и без того ясно, что оно представляет собой идеальную сферу.

А как еще может быть иначе, ведь в противном случае голос, обращенный к тебе, был бы намного грубее и противнее на слух.

Он идеально вписывается в сферическую модель всего мироздания, в которой теперь нет никакого смысла сомнений.

Но, кажется, тебя влекло к чему-то такому.

Кажется, что тебе всегда хотелось услышать голос огромной бесконечности, теперь уже замкнутости. Кажется, что тебе всегда было известно о том, что этот голос существует в принципе, и однажды наступит тот долгожданный момент услышать его. И нельзя сказать, что этот день запоздал, и голос Вселенной, обозначающий ее разум, а значит жизнь, достиг тебя спустя долгое и томительное для тебя время.

И ради происходящих с тобой сейчас метаморфоз стоило ждать, смакуя неизбежность, о которой тебе было давно известно.

Процессы, наполняющие космическое пространство, свидетелем которых ты являешься, наглядно демонстрируют тебе всю безжалостность и холодность проводимых Сферой расчетов и вычислений угодных ей вариантов продолжения жизни.

Под голос Вселенной в твоей памяти мелькают вспышки с нечеткими образами, столь же яркими, что и сиянье звезд, наблюдаемых тобой с земли, благодаря которому ты вообще можешь ее услышать. В каждом из таких крайне размытых, практически до уровня бледных пятен образов ты чувствуешь отражение представленной тебе Вселенной безжалостности и хладнокровия бесконечного процесса выбора, который на самом деле доставляет тебе чувство приятной ностальгии. Ты понимаешь, что можешь ненавидеть мироздание за всю его жестокость, что можешь восхищаться ею, даже любить это бурление начинающейся и заканчивающейся, но неугасимой жизни. Но как бы то ни было ты принадлежишь ей. Ты понимаешь, что стремишься оставаться где-то поближе к эпицентру событий. Это твоя стезя. Это твоя карма. И всегда это было так.

И нет ничего удивительного в твоем намерении достичь границ Вселенной, оказаться перед самым барьером ее, физическим или нет, чтобы почувствовать его мощь и попытаться пройти через него раз и навсегда.

Голос разумной и живой Вселенной демонстрирует тебе абсолютно все, что должно происходить и происходит в ней каждое мгновенье, демонстрирует тебе принцип движения, к которому ты так стремишься из чувства катастрофической нехватки его в пределах привычного тебе дома, отчего последний представляется тебе не более чем тесной клеткой. Много раз тебя охватывало это чувство стесненности, неестественности твоего присутствия внутри открытой перед тобой Вселенной, внутри твоего дома. Чувство дискомфорта было настолько острым, что тебе даже удавалось изложить его в строках на бумаге.

Все потому, что этот дом никогда на самом деле не являлся частью какой-то общей картины, нет, событий, которые тебе по силам описать доступными словами, излагая наиболее яркую часть их. Пусть этот дом и является частью Сферы, но какой-то обособленной, малоподвижной что ли. Лишь процессы, происходящие в космическом пространстве, могут напоминать о той жизни, что скрывается за непроходимой границей ставшей доступной тебе Вселенной.

Когда я был тобой, когда мой взгляд, подобно твоему, устремлялся в темное звездное небо, а голова стремилась сама собой подняться кверху, когда я впервые услышал голос Вселенной и понял, что в ней кипит невероятно полная на события жизнь, я пришел к мысли о том, что буду тосковать по ЭТОМУ дому, о котором у меня вряд ли останутся воспоминания по истечении времени моего пребывания в нем. Я подумал вдруг о том, что попал под влияние какого-то наркотика, достаточно сильного, обладающего невероятным эффектом ярких воспоминаний, раз за разом моего употребления его постепенно становящихся все более детализированными, все более реалистичными, все более желанными для переживания их снова и снова. Я отметал от себя все опасения об их фальшивости. Я не хотел предаваться идее, что после жизни нет никакой жизни, что окончание жизни и есть смерть, после которой на самом деле нет ничего, никаких следов, что бесследно исчезает всё и все. Рано или поздно, но даже следы стираются без остатка.

Я подумал вдруг, что Вселенная играет со мной, желающим уйти от жестокости окружающего меня бытия, от трудностей его и несправедливости, и этот голос единственная моя возможность такого освобождения.

Я говорю о том, что эти мысли пришли ко мне не сразу после того, как я впервые открыл для себя этот голос и разумность Вселенной. Поверь в то, что эти мысли неизбежны. Поверь и будь готов к ним.

Но даже когда эти мысли посетят тебя, ты вряд ли попытаешься отречься от своих пока что неясных воспоминаний, которые шаг за шагом становятся все более отчетливыми. Они однозначно не могут возникнуть на пустом месте и отнюдь не имеют отношению к твоему прошлому в ЭТОМ доме, окруженном замкнутостью и глухотой сферической Вселенной. Воспоминания эти разбросаны по самым отдаленным ее уголкам. И ради них ты и следуешь за голосом прочь из своего тела, практически не противясь ему, желая слышать его снова таким, каков голос на самом деле.

Постепенно ты можешь различить слова и сложенные из них предложения, возникающие в твоем сознании, разделенном на бессчетное количество частей, разбросанных по всему замкнутому космическому пространству так, что можешь находиться внутри Вселенной повсюду. И нет такого места, где невозможно не услышать ее безмолвного голоса, зашифрованного в этом зацикленном мотиве, удерживающем тебя вне твоего тела.

И кажется, будто это твой собственный голос обращается к тебе, будто ты общаешься с собой же, про себя, мысленно, пропуская какие-то непонятные мысли, которых практически не остается под давлением звучащей и звучащей мелодии, источаемой из каждого фрагмента космического пространства. Вот эти мысли и есть безголосое, но нотное обращение Вселенной к твоему естеству.

Кажутся эти мысли бессвязными, лишенными логики и смысла, самым настоящим поносом, целым бредом на радость какому-нибудь психиатру.

Все из-за твоего одиночества такого периода твоего существования, когда твоя уязвимость достигает самого пика. Именно в этот период времени твое сознание стало совершенно доступным для обращенного к тебе голоса Вселенной, кажется решившей открыться тебе, когда тебе бы хотелось этого сильнее всего.

Со стороны это похоже на приступы твоего бреда, или же выпадения тебя из состояния адекватного восприятия окружающей тебя действительности, когда ты просто впадаешь в некую апатию, уставившись в одну точку в одиночестве. И тебе просто необходима чья-то помощь пока не стало еще хуже. И даже привычный сон не обладает такой силой, которой обладает ожившая вдруг Вселенная, едва тебе удается услышать этот ее мотив. А ведь он всплывает в твоем сознании сам собой. Стоило тебе услышать его всего раз когда-то, и ты ни с кем не поделишься своими воспоминаниями на этот счет, как он прокрался к тебе в голову, затаился в таком месте, чтобы не быть выковырянным тобой оттуда при всем твоем желании, исполняя волю Вселенной достучаться до тебя любой ценой.

И посему для тебя будет лучше не раскрываться перед кем-либо на эту тему.

Голос Вселенной обращен лишь к тебе, принадлежит тебе, таит в себе образы, касающиеся лишь тебя, никого больше.

Пусть кто угодно трепет своим языком что угодно, относящееся к твоим познаниям, связанным с глубинами космического пространства. Пусть они и впредь снимают фильмы, пишут учебные пособия по астрономии, ведут свои бесчисленные дискуссии ради привлечения внимания общественности или ради прочих меркантильных интересов, пусть делают что угодно, пусть облапошивают и дурят массы этим космогонивом и дальше. Пусть сочиняют о Вселенной и ее законах все, что им придет в голову, пугая толпы доверчивых простаков всяким страшилками о космических монстрах звездах, черных дырах, кометах и астероидах, каждый из которых способен разрушить твой привычный физический дом в абсолютный ноль.

Пусть.

Да похер.

Ты знаешь Истину.

Истину, кажущуюся невероятностью, фантастикой, чересчур воображением, какой-то ненормальностью, способной законопатить тебя в психиатрическую лечебницу в случае твоего неуемного языка, треплющегося на тему разумной и живой Вселенной, обращающейся к тебе с образами из твоей подлинной жизни, которая не имеет к твоему нынешнему физическому пристанищу отношения. Ты, в таком случае, очередное звено среди прочих, отправленных в специализированное учреждение чуть ли не до конца своих дней, которым надо просто держать язык за зубами. Еще скажут, что от собственного одиночества у тебя просто произошли изменения в мозгу. Наверняка найдутся свидетели твоих ночных посиделок возле дома на лавочке в застывшей позе и вперившимся в ночное небо взглядом. Либо ты выдашь свое поведение без посторонней помощи.

Оно ведь дает о себе знать.

Твоя замкнутость, внутри которой играет и играет один и тот же музыкальный мотив, настоящая мантра, вгоняющая в состояние особого транса твое сознание, отвлекая тебя от окружающей действительности, из которой тебе все больше хочется уйти и погрузиться в невероятные воспоминания, предлагаемые тебе Вселенной.

Ведь тот ее голос, который поселился в твоей голове, не единственный в своем роде. Он индивидуален, это правда. Но это вовсе не означает, что тебе недоступны голоса иных мирозданий.

Голос знакомой тебе Вселенной не более чем некий ключ, открывающий тебе доступ.

Ты не можешь сейчас покинуть то мироздание, внутри которого находишься в этом периоде своей настоящей Жизни, который необходимо пройти от рождения до смерти твоего физического тела. Но это не значит, что ты не можешь не слышать однозначно существующие пространства вокруг того, в котором находишься взаперти.

И Вселенная объясняет тебе данный факт.

Сложность заключается лишь в том, чтобы четко отличать фальшивые голоса от подлинных, хранящих больше чем просто смысл, хранящих саму жизнь, принадлежащих самой Сфере.

И твои воспоминания о твоей подлинной жизни могут наверняка помочь тебе отделять зерна от плевел.

И в голосе твоей Вселенной, в беззвучных посланиях ее, приобретающих форму твоих собственных мыслей, которых не должно быть, содержатся вполне четкие направления к необходимым тебе знаниям.

Голос твоей Вселенной ключ, которым ты пользуешься умело и четко.

И всякий раз покидая собственное физическое тело по воле голоса, уводящего тебя сразу во все стороны, рассеивающего тебя на мельчайшие частицы, что устремляются далеко вперед друг от друга, ты все больше погружаешься во владения самой Сферы.

И все труднее возвращаться обратно.

И все менее ценно твое физическое пребывание в знакомом тебе с рождения доме, имеющее смысл лишь в каком-то новом изучении давно известных тебе процессов, правил, истин.

И каждый раз, когда голос Вселенной обращается к тебе, ты испытываешь нечто новое, что непременно находится в нем, в каждой последующей ноте, его составляющей.

О, да, голос Вселенной, достигающий тебя, всегда звучит как-то иначе. Пусть знаком общий мотив, он как оболочка, как фантик, внутри которого не бывает одинаковой начинки, чтобы сладость не приедалась, чтобы перед тобой открывались все новые пространства.

Мотив явно владеет тобой, мотив стремится к твоему невозвращению в реальность, в твое тело. Это действительно так, уж мне-то известно.

И мысли, о которых я уже рассказывал, мысли сомнений, мысли опасений затеряться в реальности физического бытия, которое здесь и сейчас, подобны естественной защите, включающейся сама собой. Она естественная часть тебя, встроенная в твое тело с рождения.

В то время, как Вселенная предлагает тебе воспоминания и прежний порядок вещей, защита стремится оградить тебя от них. Это по ее воле ты можешь вернуться назад в свое тело, когда голос смолкает. Это по ее воле к тебе приходит стремление будто вынырнуть на поверхность за глотком чистого освежающего твое собственное воображение воздуха. Это по ее воле ты можешь почувствовать наслаждение, пробудившись поутру и в лучах солнца, и под сверкающее снежное покрывало, и под усыпляющий снегопад, и под стремящийся удержать тебя в кровати дождь, барабанящий по стеклу. Это по ее воле тебе просто хочется поваляться под бубнежку какого-нибудь видео в Интернете с закрытыми глазами и просто слушать гавканья и словесные перепалки где-нибудь на ТВ.

По воле этой защиты тебе просто хочется на мгновенье отдохнуть от Вселенной с ее образами, которые тускнеют на фоне дня за обычной бытовухой и бессмысленной непринужденностью, призванной заставить тебя думать об элементарном завтрашнем дне, о том, например, что ты будешь есть, чтобы утолить голод и жажду.

По воле этой защиты нет-нет, да и возникает желание немного передохнуть от всех этих удивительных мелодий, как от оттенков одного и того же мотива, всегда разных, но имеющих один общий смысл.

И тогда возникает благодарность за то, что такая защита имеет место быть в твоем естестве.

Потому что тех воспоминаниях, которые с каждым разом все ярче, для тебя не возникало трудностей делать то, что было удобно тебе, и не было ничего, что могло бы ограничивать тебя в твоем поведении.

И такое поведение вполне характерно для тебя.

Нет ничего ни в одном из существующих мирозданий, которые доступны тебе для наблюдения и восприятия по воле твоей Вселенной, что имело бы для тебя значение больше чем твоя непринужденность. Быть может, твое чувство принадлежности к Сфере, такой разной, но по факту всегда однородной и какой-то целостной, в силу ее природы, сильнее в сравнении со всеми другими чувствами.

Кажется, что Сфера лишила тебя чувства привязанности.

И данное преимущество сквозит из каждой частицы твоего сознания. Ты можешь говорить на эту тему часами, гордиться и хвастаться им перед кем угодно и сколько угодно раз. Пусть слушают, тебе все равно.

Когда я был тобой, я не стеснялся говорить об этом, я готов был даже кричать об этом на каждом углу.

Но сейчас голос разумной живой Вселенной говорит тебе о том, что нужно сдерживаться. То, что характерно для тебя вне ее пределов, но где-то еще, где есть простор для твоей неповторимости и природного естества, здесь, в привычной для тебя в физической реальности, может оказаться для тебя фатальным.

Ты понимаешь, что время от времени, или чаще, совершаешь действия, нехарактерные для тебя в привычной физической реальности, малообъяснимые твоим убогим в этой физической реальности рассудком. Действия как результат воздействия на тебя голоса Вселенной, рассказывающей тебе о других Вселенных, о Сфере, о твоем прошлом и никуда не девшемся будущем, о твоей индивидуальности, о том, кто ты в принципе.

Ну и пусть.

Просто возможностей твоего физического тела категорично недостаточно для восприятия влияния окружающей тебя Вселенной.

И так было всегда.

И так и будет всегда.

И иначе просто невозможно, иначе ты себе просто не представляешь.

Голос Вселенной разумной живой Вселенной подсказывает тебе о существовании такого места где-то в самой сердцевине Сферы, крайне недоступного для достижения его, даже для воображения его в своей голове, даже для мыслей о его возможном наличии (мол, а вдруг есть оно?), о котором лично ты знаешь даже больше того, о чем говорят тебе фрагменты твоих воспоминаний.

Все эти прочие Вселенные, все эти формы Бытия, хранимые внутри единой Сферы, за пределами которой просто невообразимое Нечто, всего лишь мелкие точки вокруг, по-настоящему, непревзойденной силы. Больше того, ты знаешь о том, что именно эта непревзойденная и какая-то единоличная сила, будто позволившая существование их, позволяет существование самой Сферы. Будто именно из ее недр Сфера приобрела возможность быть и мыслить.

Эта сила необъяснима.

Эта сила не имеет названия.

Эта сила не имеет формы.

Эта сила не имеет размеров.

Эта сила не имеет даже источника.

Эта сила просто есть.

Быть, эта сила индуцирована самой Сферой, возвращаемая ей же в многократном объеме.

Тем не менее, в самых недрах Сферы есть это место для соприкосновения с этой удивительной силой, и тебе можно (и даже нужно) знать об этом. Как если бы Сфера сохранила в твоей Вселенной зашифрованное послание для тебя с указанием на наличие этого места. Не просто сохранила, но так же наделила твою Вселенную совсем маленькой, меньше чем просто микроскопической частицей силы этого места, из-за чего твое тело не может контролировать тебя со всей полноценностью.

Говорят, Вселенная влияет на каждого человека. Говорят, космос и человек неразрывны. Говорят, космические силы поддерживают некую связь с человеческим разумом, совершая процессы, приводящие людей к тем или иным результатам. Вся эта астрология, космоэнергетика, и все такое в том же духе все это действительно работает, имеет место быть.

Влияние это может привести как позитивным, так и к пагубным для каждого человека последствиям. Не только лишь для того, кто подвержен ему, но и для ближнего окружения, а и возможно, для и кого-то со стороны.

Есть такое выражение родиться под счастливой звездой, смысл которого означает не только лишь одно воспитание или генетику, передающуюся по наследству.

Есть ли у тебя в роду те, кто мог бы вот так, в точности как и ты, уноситься прочь из своего тела и рассыпаться на мириады, а то и больше частей, достигая каждого фрагмента Вселенной, проживая собственные воспоминания, все как одно имеющие отношение к этому невероятному и мифическому месту внутри Сферы с могущественной и абсолютной силой, которую ты чувствуешь время от времени, а то и чаще, изнутри, толкающую тебя на совершение каких-то спонтанных поступков? Есть ли у тебя в роду те, которые вполне могли бы стать пациентами психиатрической лечебницы, совершая нелогичные поступки или треплющиеся языком? Есть ли у тебя в роду те, которые обрели возможность слышать и понимать существующую физическую Вселенную, обратившуюся к ним при помощи мелодии и открывшей им другие мелодии как пропуски к восприятию иных мирозданий?

Быть может, Вселенная обращалась к кому-то из них, но иными способами.

Ты можешь слышать и понимать ее благодаря техническому прогрессу.

Твое рождение в привычной тебе Вселенной в период ускоренного развития технологий, быть может, имеет особое значение. Как для тебя, так и для нее, так и для самой Сферы, просчитавшей варианты одного из эпизодов твоего существования именно в том месте, в то время, в тех условиях.

И речь сейчас идет не о влиянии, а о прямой связи.

Поверь же, когда я был тобой, когда я занимал твое место, кто все твои нынешние чувства и эмоции, все твое наслаждение было во мне, я не скрывал своего стремления к собственной индивидуальности, к каждому своему нестандартному поведению, к каждому своему действию, необъяснимому тобой, выбивающемуся из некоей системы, придуманной или сложившейся по чьей-то иной воле.

Я хотел совершать такие деяния, которые могли бы удивить даже меня.

Я гордился возможностью совершать их, чувствуя себя живым и выбивающимся из сложившихся условий окружающей меня Вселенной.

Это было моим личным.

Это было тем, что никто не смог у меня отнять.

Я чувствовал себя вольным.

Я чувствовал бы себя вольным в каждом из тех мирозданий, которые были доступны мне на слух, которые оставались по ту сторону непроходимого барьера, отделявшего их от моей Вселенной, куда я физически упирался бы руками, но в момент моего пребывания вне собственного тела, являвшегося откровенной моей невозможностью покинуть ее пределы.

Я знаю все, что ты чувствуешь сейчас.

Я знаю все, что ты чувствуешь под взявшим тебя под контроль голосом, всегда меняющим свою сердцевину, в котором заключена разносторонность Сферы.

Я прекрасно понимал и чувствовал, что утрата моей неповторимости поведения, выходящего за рамки, придуманные не мной, вообще за любые рамки и ограничения, просто неприемлема для меня, что она просто убьет меня.

Наслаждайся же своей силой.

Наслаждайся голосом Вселенной, подлинным и верным, первым обращенным к тебе.

Ищи выходы к иным Вселенным, как искал и нашел я.

Tetratulation / Craft

1: Tetratulation

Это действие.

Это процесс.

Это движение.

Это что-то, что происходит даже не по твоей воле и уж тем более, не по твоим расчетам.

Это что-то, что повторяется раз за разом, происходящее не по твоей воле и уж тем более, не по твоим расчетам.

Перед тобой некий трубопровод, целый стальной лабиринт, подобный металлической вермишели, не имеющей, однако, ни конца, ни начала. Проложенные где-то посреди глухого заснеженного леса трубы образуют замкнутую цепь невероятно сложной формы, изгибающиеся то вверх, то вниз, то в стороны, тянущиеся в длину и высоту. Похожи стальные трубы на сложнейший извилистый тоннель, возникающий, тем не менее, откуда-то из глубины, и там же оканчивающийся.

Это однозначно искусственно построенный объект, кажущийся каким-то враждебным по отношению ко всякому, кто так или иначе окажется рядом с ним. Хотя, скорее всего тобой быстрее овладеет крайнее любопытство и самый настоящий нездоровый интерес. Те, кто создал такую невероятную конструкцию, занимающую немалую площадь, определенно имели перед собой вполне конкретную конечную цель, для достижения которой и возникла необходимость в постройке чего-то подобного.

Внутри столь запутанного тоннеля однозначно происходит нечто. Некое действо, ради совершения которого потребовалась вся эта гигантская конструкция.

И однозначно, что действо, о котором идет речь, имеет в основе своей движение.

Внутри столь запутанного и протяженного тоннеля происходит непрерывное перемещение. Что-то или кто-то движется внутри стальных труб с определенной скоростью, о которой можно лишь догадываться. Перемещение этого объекта имеет важное значение. И опять же, оставаясь в полном неведении о принципе работы, совершаемой внутри черноты стального запутанного тоннеля, оставаясь снаружи и просто наблюдая весь этот рукотворный объект со стороны, совершенно непонятно, что именно происходит в эти мгновенья, и какой результат должен, в конечном итоге получиться.

Однако если ты окажешься в самом центре этого лабиринта, в окружении стальных труб, вроде бы нескольких (настолько сложен в своей конструкции весь лабиринт), переплетающихся между собой, а на деле всего одной, изломанной до состояния иллюзии размножения на несколько ее коллег, то кое-что тебе станет вполне понятно.

И первое, чего ты не почувствуешь в момент своего пребывания в самом центре тепла, которое источает нагретый металл при прохождении внутри него горячего воздуха. Даже наоборот, в условиях заснеженного мерзлого леса, трубопровод покажется тебе подлинным источником лютого холода вокруг, распространяющегося на фантастически огромные расстояния за пределами этого места, над которым даже солнце не имеет своих тепловых свойств и представляется багровым пятном в небе, лишенным своих согревающих лучей. По стальному лабиринту не движется тепло. Но в то же время металл не покрыт льдом, и даже инея нет на гладкой блестящей обшивке.

Возможно ли такое? Значит, возможно.

Если же ты прижмешься к металлу обшивки сильнее, то непременно почувствуешь вибрацию. Она возникает с определенным интервалом времени, и не сказать, чтобы редко. Больше того, ты наверняка можешь обнаружить, что вибрация также обладает движением. Она проходит всегда только в одну сторону, сопровождая ее источник, прячущийся внутри столь интересного тоннеля.

Вибрация обладает звуком. Низкий и какой-то прочный, какой-то твердый и заставляющий цепенеть все внутри твоего тела. И возникает само собой опасение, что будь на месте вибрации источник ее, не защищенный толстыми стальными стенками, твое физическое состояние было бы намного хуже.

Но быть может, именно из-за вибрации на трубах нет ни наледи, ни инея, вообще ничего, что было бы излишним, никак не вписывающимся в тот эффект, который должен возникнуть при использовании всего стального лабиринта. И даже твои собственные прикосновения недопустимы, чтобы, не дай бог, не возникло угрозы его разрушения.

Вибрация же способна передать тебе информацию, странным образом воздействуя на твое сознание и заставляя твое воображение само собой представить тебе нужные образы.

Я подскажу тебе.

Даже краткосрочное прикосновение к стальной холодной обшивке позволяет тебе расслышать некий звук, состоящий из средних и высоких частот. Похож он на переливчатую птичью трель в постоянной тональности. Звук этот играет, но ни в коем случае не передает тебе развеселое беззаботное настроение. Нет, ты не можешь подолгу касаться трубы из-за тяжелой и неприятно воздействующей на твой слух периодичной вибрации, однако ты отчетливо понимаешь, что без нее эта переливчатая трель из средних и высоких частот просто невозможна.

То, что издает средние и высокие частоты, будто настраивающие слушателя на некий танец, но на самом деле просто удерживающие его на одном месте, находится в самой глубине извилистого тоннеля, построенного по всему зимнему лесу. Как будто это микроскопическая точка, для которой пространство внутри трубы является безразмерным теменным океаном, и лишь ее звучание призывает слушателя верить в ее существование.

И как-то само собой в твоей голове возникает мысль о природной жизни и разумности ее, словно подающей столь необычный сигнал бедствия, мчащийся по тоннелю, чтобы достичь недостижимого его конца. Само собой в твоей голове возникает сильное желание вскрыть стальную обшивку и достать этот источник, убедительно кажущийся тебе неподвижным в любой точке внутри трубы.

В твоей голове, тем не менее, рождаются странные коллажи, самые красочные и сложные в своих формах абстракции, имеющие в своей основе, тем не менее, вполне четкий смысл, который тебе, однако, совсем не ясен, да и вряд ли тебе стоит искать его, оставаясь просто конечным получателем этих визуальных преобразований.

Цвета и фигуры. Позволь линиям проникнуть в самую глубину тебя, протянувшимся прямо от источника средних и высоких частот, который будто танцует, переливается или играет, нисколько не внушая тебе легкость и задор, и достигшими тебя через твое прикосновение во время грубой твердой вибрации. Тебя, однако, никто не поймал в этот миг в ловушку, откуда нет выхода. Позволь линиям сложиться в самые разные фигуры и формы, цвет которых образуется сам собой, против твоей воли, но по чьему-то иному желанию.

Позволь фигурам и формам сложиться перед твоим мысленным взором в практически правильные и логичные сочетания друг с другом, совпадающие, тем не менее, с твоими внутренними предположениями и желаниями. Как будто это ты Конструктор, собирающий их в осмысленные образы.

Источник средних и высоких частот звучит непрерывно, не должный затухать или брать паузы хоть на долю мгновенья.

И тебе необходимо благодарить его за то, что происходит в твоей голове в сердцевине стального лабиринта, вдруг скопившегося целиком в одной с тобой точке.

И про себя ты уже начинаешь понимать, что именно находится под прочной стальной обшивкой, что именно движется внутри искусственного, черного, непроглядного тоннеля, изломанного и протяженного по чьей-то воле.

Но ты наблюдаешь Дом.

Тот самый, на пороге которого каждый путник оказывается в конце своего пути, преодолеваемого на протяжении длительного периода времени.

Вспомни, тем более что у тебя нет сложностей обратиться к собственным воспоминаниям. Как и у меня не было.

Как-то приятно на слух скрипят деревянные ступеньки под тяжестью неторопливых шагов. Кажется порог дома непрочным, кажется, что в любой момент переломятся толстые перекладины, отчего вообще развалится дом до самого своего основания. И кажется хлипким каждый угол, пропитанный запахами свежей обработанной древесины. И тяжесть блуждающих по объемному пространству шагов - отличная проверка дома на прочность.

Прячется дом где-то в непроходимой глуши, представая перед путником в самом конце извилистой клотоиды, что проходит сквозь нагромождение гор, каменных глыб и завалов, через самую чащобу расчерченную руслами рек, куда не пробиться лучам солнца. И на самом деле труден к дому путь. Как будто нет не то, что ожиданий, но даже подозрений оказаться, наконец, перед домом лицом к лицу, тет-а-тет, без сторонних глаз и ушей, что смогли бы стать свидетелями этой судьбоносной во всех смыслах и степенях встречи.

Дом начинается в точке начала клотоиды. Достаточно только лишь ступить на нее. И тогда голос дома звучит в голове сам собой. И наплевать на расстояние, наплевать на время, которое придеться потратить на пути к нему, наплевать на скорость, с которой дом будет приближаться с каждым шагом. И пусть нельзя увидеть его до того момента пока он не предстанет перед глазами во всем своем великолепии, во всем своем домашнем могуществе, в своем подлинном смысле. Один лишь голос его означает верность направления к нему. И нельзя ошибиться в подлинности дома, в том, что именно он предназначен для конкретного его обитателя, желающего поселиться в его стенах.

Изобилует клотоида спусками и подъемами вплоть до самых стен, ожидающих своего хозяина, до самого их порога. Изобилует клотоида опасностями и идиллией на всем своем протяжении. И нет от начала до конечной ее точки ровного и гладкого асфальта, гладкое движение по которому способно усыпить. Полна клотоида поворотов, от еле заметных, до невероятно крутых, закрученных в целую спираль так, что нельзя предугадать то, что будет дальше. Оттого требует клотоида максимальной аккуратности и концентрации во время следования, четкого контроля каждого своего шага. Даже за каждым своим словом, за каждым своим намерением, за каждой своей мыслью.

Многие пали на пути к их дому, ступая по клотоиде шаг за шагом. И вроде темп держали, и вроде даже просчитывали все наперед, позволяя себе делать смелые прогнозы последствий, вроде мастерски владели языком и не лезли за словом в карман, вроде старались сохранять хладнокровие в мыслях. Хотя, возможно, так и должно было с ними случиться, и дом их ждал их поражения? Возможно, именно таким их дом и был изначально, приглашая своих если не хозяев, то гостей на погибель?

Шаг за шагом обертывает клотоида каждого путника подобно лепесткам какого-то цветка, или же обнимает подобно крыльям гигантской птицы. А может быть вообще проглатывает не разжевывая, загоняя тело и дух в нерушимые стены предстоящего в конечной точке ее дома. Мелькает дом где-то глубоко в сознании некими сомнениями и ожиданием неудач наряду с уверенностью в успехах. Не нужно оглядываться назад (и этого дом хочет от каждого, кто решился ступить на извилистую клотоиду), а если уж не оглянуться невозможно (и даже и не бесполезно), то стоит обратить внимание на собственные неровные следы, чья цепочка подобна еще одной клотоиде, блуждающая из стороны в сторону. Но каждый след на своем месте, каждый шаг имеет значение, и этого тоже хочет дом. Предполагает он границы, обозначенные стенами. И чем ровнее цепочка следов, оставленных позади, чем ровнее будет продолжаться до окончания клотоиды, тем надежнее будут стены дома. Впрочем, все может оказаться иначе, ведь дом внезапен в своем появлении в конце клотоиды.

Но может случиться и так, что он в точности совпадает с очертаниями, придуманными еще до начала следования по клотоиде. Может случиться и так, что можно построить его до клотоиды, чтобы пройдя по ней, оказаться, наконец, перед своим творением как перед собственным отражением в зеркале. И такой дом большая редкость, несмотря на то, что теряется весь эффект неожиданности оправдания ожиданий. Будто об опасностях клотоиды известно заранее, и оттого нет ни рисков, ни форс-мажоров, происходящих по воле случая, зависящих только лишь от внешних факторов, зависящих от третьих сил со своими планами. Будто не ограниченным смертным сознанием придуман дом, и встречает клотоида что-то иное, проложенная сквозь примитивные трудности, нутро которых легко поддается расшифровке или переводу.

Будет ли оттого дом скучен и предсказуем? Будет ли дом точен и постоянен в своих расчетах? Ибо ответы требуют действий. Знание ответов означает уменьшение количества вопросов, за неимением которых приводит сознание к закисанию и увяданию. Неизбежно станет дом тесным, станет пресным, станет тусклым и затхлым. Придеться тогда заняться новыми расчетами, чтобы расширить начальные границы, что приведет сознание к новому унынию, ибо будет дом уже не тем, что задумывалось и ожидалось прежде. Оттого не принесет такой дом покоя, не станет должной кульминацией движения на пути к нему.

Нет, дом, предлагаемый и звучащий в этих строках, не требует ни перепланировок, ни дополнительных расчетов, ни корректировок, производимых по ходу следования по клотоиде. Путь к нему действительно труден, требует постоянной концентрации на конечной точке, и на том, что может в ней оказаться. Постоянно меняется окружение, расчерченное клотоидой, и не только в подъемах и спусках заключен ее смысл. Но даже сейчас можно расслышать этот вкрадчивый голос, скрывающийся в твердых камнях городских улиц и общего индустриального и оживленного фона. Этот вкрадчивый голос скрывается в шуме ветра, колышущего высокую траву и в пении лесных птиц, стихающего лишь ночью, что усыпляет своей колыбельной. Этот вкрадчивый голос скрывается в массивном давлении гор и звоне снежных вершин, в шуме морских волн, мягко накатывающих на прибрежные скалы. Этот вкрадчивый голос скрывается даже в небе, резонирующем чарующую земную песнь. Этот вкрадчивый голос повсюду. Этот вкрадчивый голос мелькает в голове, и оттого кажется излучаемым самой окружающей реальностью, в самые дальние уголки которой сознание бы не пыталось уйти, чтобы не слышать его.

Это голос самой клотоиды, принадлежащей дому, служащей ему надежной опорой. Как бы ни менялась действительность, через которую клотоида проходит жирной извилистой полосой, вкрадчивый голос не отступает, заглушаемый лишь шагами путника: твердыми и тяжелыми, нечеткими и дрожащими, едва слышными, или же вовсе бесшумными. Насыщенной получилась его клотоида, яркой, богатой на впечатления, на события.

Нет, не был путник бандитом с тяжелым прошлым за плечами, не плакали по нему тюремные стены, никого не убил он, никого не ограбил, никого не обидел. Нет за ним ни отнятых жизней, ни поломанных судеб в отместку за утрату своих собственных детства и юности. Нет, не был путник гордецом, ради удовлетворения своих собственных амбиций готовым топить и друзей, и врагов, готовым на самую гнусность, пусть и не замаравшим кровью свои руки. Но не был путник и праведником, не рдел за добродетель, за любовь к ближнему своему, за самопожертвование, за служение божьим заветам. Не молился он в церквах, не подавал нищим и блаженным. Хоть и крещен был в детстве.

Однако всего в нашем путнике по чуть-чуть, и не бывает ангелов с крыльями. Много книг в прошлом прочел он, много наблюдений провел в реальном мире, много выводов сделал. И с книжных страниц началась его клотоида, с нот, что слышал он много и часто. Много образов сохранилось и лишь множилось со временем в его голове, желавших жить и только прибавляться с каждыми новым днем и ночью. Целая Вселенная, кажется, за плечами путника, через целую Вселенную петляет его клотоида, неустанно меняя формы и содержание.

От печали до радости, от самого жуткого страха до верха блаженства испытал путник, казалось бы, все чувства, все эмоции. И в них и есть смысл его жизни. И пусть воплотит он их не раз и не два в строках, желая сохранить самую их квинтэссенцию в той форме, в какой их познал.

Думал ли наш путник о доме? О том, что должен он остановиться, о том, что достаточно познал он: достаточно видел и испытал, наверное, все до единого ощущения? О том, что будто некто или нечто вел его все прошлый годы по клотоиде? О том, что клотоида в принципе существует физически, сформированная событиями и их восприятием и решениями? Видит ли наш путник конечную цель своего похода? Чего ждет он в конце своего путешествия?

Конечно, мысли его устремлены к покою, где смог бы он осмыслить этот долгий путь сквозь формы и пространства, сквозь прошлое, настоящее, даже будущее, где он был не более чем гость, которому представился случай стать свидетелем чего-то важного, чего-то прекрасного, а может быть, мерзкого, чего-то значительного в его собственной жизни. Там, в предполагаемом им покое можно будет написать целый роман захватывающий на события, способный выбить слезу как у читателя, так и у писателя, пережившего события вновь. Естественно, что в этом желаемом путником покое останется немало места для любящего его сердца, о котором он не забывает ни на миг, с которым готов делиться своей богатой кладовой впечатлений неустанно.

Насыщенна клотоида для нашего путника красотой тел, запавшей в памяти: и приятными чертами лиц, и тембрами голосов, и физическим сложением. Не стеснителен он на флирт, готов к общению, готов даже к большему, чем обычные романтические свидания. Но, как говорится, не его. Не удалось нашему путнику пока встретить свою судьбу (если, конечно, поиск своей судьбы не является самой судьбой). И в сознании его есть толика уверенности, что, в конечном счете, реальность за его плечами, со всеми ее метаморфозами, должна принадлежать лишь одному ему. Всецело, не желая быть пересказанной кому-либо другому даже частично. По крайней мере, при жизни нашего путника.

Цепочка следов его слишком отчетлива, и, кажется, намерена оставаться таковой еще долго. Будто предлагает ему проделать обратный путь. Или же служит неким ориентиром еще для кого-то. А возможно, что клотоида, как часть дома, уже сформированного, но пока что не ясного визуально, и уж тем более не готового предстать перед глазами путника физически, намерена запомнить и навечно зафиксировать каждый шаг, чтобы воспоминания путника так и просились отразиться в строках на бумаге. Чтобы то было достойной кульминацией, завершающей его жизненный путь, после которой осталась бы лишь звездная ночь.

Приятен вкрадчивый голос клотоиды: расслабляет. Подобен он замысловатому узору, в котором заключено познание некоей истины. Не архиважной, конечно, но заставляющей обратить на нее внимание.

Выложена парабола из серого камня. Обозначает она вход, кажущийся внезапным после долгого похода по клотоиде. Будто тропа неожиданно обрывается перед темной норой, проделанной в земле. Не возвышается парабола на трехметровую высоту, не кажется воротами, за которыми нечто важное и необычное, к чему сознание попросту не готово, несмотря на пережитое разнообразие пространств и событий. Пусть неизвестность по ту сторону входа в дом приводит в трепет кого-то другого. Пусть кажется ему черная бездна вместо деревянных массивных дверей, в которой безвозвратно пропадет этот кто-то другой, пусть вой ее леденит все его естество, а стоны терзаемых страшными муками душ навсегда отпечатаются в мозгу. Пусть самые жуткие создания будут преследовать его при попытке развернуться и броситься наутек без оглядки.

Непонятные символы высечены на параболе. Словно некий шифр, который требуется разгадать, чтобы пройти через нее, и только знающий его смысл способен на такое. Только тот, кто готов к метаморфозам в глубинах, скрывающихся внутри представшего дома, пока что представленного одной лишь параболой в незримых стенах. Будто сознание еще не готово лицезреть их во всей их физической форме. И даже понимание и непоколебимая уверенность в ожидании того, что скрывается за ними после длительной клотоиды, еще ничего не доказывают, оставаясь лишь пониманием и непоколебимой уверенностью.

Каждый символ (с десяток их) это путь, что начинается за параболой. Каждый символ это новая клотоида, и в конце ее уже не может быть никакого дома. Ибо каждый символ УЖЕ дом. И выход из него находится по ту сторону материального мира. Каменная парабола с высеченными на ней символами предлагает выбор как итог разнообразия, оставленного на всем пути следования к ней по клотоиде с множеством событий и форм, и выводов, сделанных при их осмыслении. Клотоида (точнее несколько клотоид, предлагаемых каменной параболой) уже не будет изменчивой, содержащая в себе лишь одну форму, одно пространство, один ход времени.

Это может быть чудесная долина, вечнозеленая, с цветущими холмами, запахи трав и цветов которых пропитывают воздух повсюду, устремляются к лазурному небу и возвращаются с каплями дождя. Днем и ночью можно услышать их приятную сладкую песнь, от которой становится легко и воздушно все внутри, и больше нет ничего значимого, что могло бы отвлекать от вечной неги, такой долгожданной после множества впечатлений, измотавших, казалось бы, бездонный рассудок. И еще кто-то такой родной и близкий настолько, что представляется неотъемлемой частью нескончаемого блаженства, ради которого можно, наверное, продать дьяволу душу, и ради которого не жаль собственного естества.

Это может быть мрачное серое небо над завывающей снежной вьюгой, в мгновение ока заметающей любые следы на рыхлом снегу по пояс, отчего невозможно ступить и шагу и остается лишь только стоять на одном месте в ожидании губительной снежной шапки на собственном теле. И нет больше ничего вокруг, кроме серо-белой заснеженной пелены, кажущейся целой бесконечностью, холодной и колючей от нескончаемых снежинок, гонимых злым ветром. Но только совсем неподготовленное сознание и тело не способны пережить этот хаос. Ведь за ним расслабляющий живительный огонь, костер, разожженный специально для упорного путника, разогнавший серо-белую бездну, горящий, но не сгорающий. И возле мягкого теплого костра нет ничего опасного и трудного. Возле костра невидимые, но прочные стены, отделившие уютное тепло от мрачной клотоиды. Возле костра самое место расслабиться и максимально забыться после трудного пути через холод, ветер в лицо, глубокий, тормозящий каждый шаг снег.

Это может быть пещера, согретая пляшущим и вместе с тем дрожащим огнем в окружении соплеменников в звериных шкурах, отдыхающих после удачной охоты на крупного зверя. Добычи хватило на всех, хватило даже с запасом, и все это благодаря вожаку племени, впрочем, не в первый раз. Оттого в почете вожак, оттого привилегии ему, оттого слушают его остальные, прислушиваются к каждому его слову. Оттого защищен он от возможных угроз, обладая особым даром, что заслужил он после за время своего похода по клотоиде. Это ее благодарность за то, что не оступился он, не остановился и не повернул назад, не за то, что дошел до конца. В благодарность за стойкость и выдержку целое племя у вожака в подчинении. Верные ему воины, верные ему охотники, надежные для него защитники. Славит вожака племя, позволено ему быть первым во всем, позволен ему покой и почет, позволены ему почти божественные подношения, и никто не смеет даже думать о вожаке скверно, никто не смеет сомневаться в его лидерстве. Даже после смерти его не сотрется имя вожака из памяти племени, будет увековечен самыми пафосными речами и деяниями. Достойное завершение клотоиды.

Это могут быть твердые каменные ступени извилистой лестницы, проложенной сквозь живую тьму, пребывающую в непрерывном движении. В конце же лестницы сияние портала с живописными пестрыми узорами множества пространств, перетекающих одно в другое, отчего сознание пребывает в состоянии некоего транса, завороженное невероятными в своем великолепии трансформациями. Ему не нужно пересекать портал, чтобы оказаться внутри бесчисленного множества реальностей, оно уже было в каждой из них однажды. Но сейчас, по ту сторону параболы, оно будто очнулось для того, чтобы увидеть как прекрасен был путь из одной формы клотоиды в другую, что было практически незаметно и неощутимо за каждым новым шагом, проделанным на клотоиде. И стоит лишь остановиться, как метаморфозы сами собой нахлынут неиссякаемым потоком, способным унести расслабленное сознание с собой. И ради этого они и существуют на вершине этой длинной фигурной лестницы. Ибо не нужно больше никуда идти, и остается всего лишь один шаг, за которым бесконечность во всем ее великолепии. И страх черной бездны по ту сторону параболы, не что иное как подготовка к принятию того яркого великолепия, что было уже испытано, но не ощутимо.

Наконец, это может быть Тишина. Вечная и нерушимая - такая, которой хотелось шаг за шагом все больше и больше, все острее и чаще. Такая, где реальность подчинена законам творца, изучившего клотоиду досконально. Именно поэтому парабола не имеет визуальных стен, через которые могла бы провести путника внутрь дома, и этот факт нисколько не смущает (и не должен смущать в принципе). И пройдя под ней, путник физически выпадет из привычного ему пространства, растворится, слившись с незримыми стенами. Будет ли это ловушкой? Вряд ли. Тишина не бывает ловушкой, даже наоборот, придает сознанию ощущение самой полной жизни со всеми ее подробностями.

И повторимся, лишь знающий толк в символике параболы волен избрать то, что за ней, какой бы страх парабола не внушала, вынуждающий устрашиться ее подлинному смыслу.

Парабола же, вытесанная из дерева, не таит в себе никакого глубинного смысла. Она не содержит никаких символов, и не принуждает к осмыслению пройденной клотоиды. Парабола, вытесанная из дерева, источает древесный аромат, такой приятный, такой домашний, такой уютный. Как источают подобный аромат вполне видимые бревенчатые стены дома, открывшегося в самом конце клотоиды где-то в лесных зарослях. Клотоида в этом месте сужена до узенькой тропки, упирающейся в деревянный порог с прочными резными перилами, так же передающими мягкий древесный запах. Гладкие, идеально обработанные рубанком и прочими инструментами в руках профессионала, приятны перила на ощупь.

Гипербола из дерева по контуру все той же деревянной входной двери с массивным гладким лакированным набалдашником в качестве ручки. Не требуется особых усилий, чтобы схватившись за нее толкнуть дверь от себя и войти-таки внутрь представшего дома. И хоть выложен он из бревен, сознание четко воспринимает его внутри какого-то огромного дерева, прячущегося в самой лесной чаще, куда нет дороги никому другому. И само собой приходит понимание, что именно в таком доме хотелось оказаться всю жизнь, и в каждой из прежних метаморфоз пространства сознание пыталось найти именно это. Само собой приходит понимание, что ради такого дома и была проделана вся долгая клотоида. И в том и заключался смысл прежней жизни, и деревянная парабола начнет нечто новое, служащее окончанием чего-то пустого, лишенного какого-либо значения.

Стоя перед деревянной параболой, сознание уже знает, ЧТО ожидает его за деревянной дверью. Знает настолько, будто встречало это прежде, будто уже было там и запомнило окружающую обстановку во всех деталях. И это в мозгу возможны какие-то темные пятна, но есть еще что-то, что телу неподвластно, запомнившее каждый миг существования в этом мире. Это именно для него деревянная парабола вокруг входной двери. Это именно его парабола так и зовет коснуться ее рукой, провести пальцами по всей длине, будто призывает сознание к начертанию некоего портала, который откроется в тот же миг.

И то портал в прошлое. Или же в будущее, случившееся через огромное количество времени. То портал к пышным полям, к цветущим лугам, к густым лесам, к чистым озерам и рекам в их первозданном виде, как если бы только родились они на свет по воле создателя. Идеальное место для единения человека с окружающим миром. Без стремления к доминированию, без одних только подозрений о бездумном и губительном тело и дух целого мира потреблении.

То портал к небольшому поселению, всего к десятку деревянных домов, среди которых тот, куда ведет деревянная парабола вокруг двери с круглой лакированной ручкой. Все свои здесь, чужих нет, все знакомы. Своего рода община, куда нет дороги чужакам, со своими традициями, со своими нормами. Чтут здесь труд на земле, почитают родителей, радуются солнцу, зависят от дождя. Принято здесь ходить в гости, всем вместе радоваться рождению детей или проливать слезы скорби по умершим. Принято дарить подарки. Не запирают двери здесь, доверяют друг другу. Все как родные, все будто из одной семьи, когда разбитой на осколки где-то в ином мироздании, и будто пытающиеся вспомнить о природном родстве друг с другом, и вроде что-то получается. Готовы драться с нежданным врагом плечом к плечу, готовы умереть все вместе.

И еще умеют здесь созидать. И каждый дом как колыбель для новых Начал. Познание мира доступно каждому, кто рожден здесь, кто не ленится, кто соблюдает нормы и традиции, кто в постоянном равновесии с окружающим миром, чьи помыслы не фальшивы. Познание мира основной источник тех возможностей, к каким прибегают здесь, творя новые мироздания. Занимаются здесь изучением неба и звезд, изучением небесных механик, наблюдают за космическим пространством в угоду развитию своих умений. Как будто скрыты в небесах секреты, как будто получают они из глубин космоса все ответы в подспорье созиданию все новых мирозданий. И кажется, что их дом среди логов, лесов, полей, рек и озер одно из таких их собственных творений, устроенных специально для них дружных, родных и близких друг для друга. И кажется, что клотоида, приведшая к вытесанной из дерева и обработанной параболе, придумана так же ими, и все, что было по пути к ней, тоже их рук дело.

И стоит лишь коснуться параболы рукой, как приятный свет сияет из-под пальцев, будто узнавший своего хозяина. Воспоминания накатывают волнами сами собой. И пусть воспоминания лишены четкой формы визуальных образов, каких-то нот и тонов, которые могли бы сложиться в знакомую мелодию, каких-то шумов, что могли бы описать атмосферу на слух, запахов и вкусов. Воспоминания просто есть, сознание чувствует их на каком-то особом уровне восприятия. Они были всегда, с самого рождения в мире, ставшем привычным за много лет, с начала клотоиды, они никогда не стирались из головы, заняв свой надежный уголок в глубинах сознания. Без этих воспоминаний невозможно попасть в дом с деревянной параболой, это единственный ключ от него. И неслучайно в двери нет ничего похожего на замочную скважину, а есть лишь дверная ручка. Кажется, все образы, звуки, запахи, вкусы обретут ясность форм внутри дома, и ожидание ее приводит сознание в состояние непередаваемой в словах эйфории, отчего сердце стучит быстро и в упоении.

Свет из-под пальцев строится по всей параболе всего лишь от одного прикосновения, проносится от начала ее до конца. Как некая цепная реакция, запущенная из начальной точки определенным лицом. Будто сработала защита, проверившая личность того, кто коснулся параболы в одном конкретном ее месте. И случись на месте одного гостя быть кому-то другому (что невозможно в принципе, поскольку дом индивидуален), не было бы ничего похожего, и дверь просто не отворилась бы внутрь, приглашая его в знакомое чрево.

И вместе с этим необыкновенным и завораживающим визуальным эффектом в памяти, наконец-то, складывается долгожданная и одновременно неожиданная картина, целое полотнище с кучей самых мелких и мельчайших деталей, рассказывающих о прежнем бытие. И если в этот момент оглянуться назад, хотя бы просто повернуть голову насколько позволит шея, то прежнее бытие вот оно здесь, как ни в чем не бывало. Как будто никуда не пропадало, как будто не было никакой клотоиды, как будто клотоида возможна лишь в чьем-то больном воображении, подобная какой-то мании преследования, какой-то навязчивой идее, от которой невозможно избавиться самостоятельно.

И что-то замедляет решение схватиться за лакированный набалдашник дверной ручки, чтобы толкнуть массивную дверь и перешагнуть-таки порог ожидающего своего хозяина дома. Какое-то странное чувство, какое-то наваждение, во время которого привычная прежде реальность словно разделяется надвое, существуя в материальном и потустороннем бытие одновременно. Будто не деревянная дверь, но некий незримый щит и есть эта граница между возможностями мироздания. Ведь выйти обратно уже не удастся. Еще никому не удавалось пройти обратно по той же клотоиде, что приводит к дому.

Эллипс не слишком большой, чтобы быть слишком просторным, ни слишком маленький, чтобы не оказаться слишком тесным. Он такой, каким требует видеть его та часть сознания, которая помнит дом в его подлинных размерах. Именно она внушает сознанию, что дом ДОЛЖЕН быть именно таким, что площадь эллипса внутри дома устраивает его, подходит сознанию как нельзя лучше после всего пережитого на всем пути следования к концу клотоиды. Будто это ЕЕ дом, и так оно и есть на самом деле, и именно эта часть сознания хочет остаться в нем если не навсегда, то на очень большой отрезок времени. И когда тело умрет, она будет пребывать в стенах дома, наслаждаясь эллипсом его убранства, получая удовольствие от подлинной реальности, что свободна от физиологических ограничений тела. Эллипс внутри деревянных стен станет ее новым телом, который она сможет свободно покидать в любой момент времени.

Деревянным полом устлано эллипсоидное нутро дома. Особым составом пропитаны твердые обтесанные доски против гниения. Не страшно им время, против которого у строителя дома есть свои секреты. Расстелен на полу мягкий ковер с особым узором из кривых линий и фигур, цвет каждой из которых имеет собственное значение. Окружность в центре его, например, белого цвета, как основа всего цветового спектра сотканных на ковре элементов, которые легко читаются в пестром узоре. Будто целая Вселенная соткана под ногами, целое Бытие, структура чего представлена визуально настолько подробно. Больше того, этот яркий пестрый узор голограммой отражен в воздухе, наполняя нутро дома приятным глазу разноцветным сиянием. Оно практически незаметно при дневном свете, проникающем внутрь дома через большие резные окна с полупрозрачными занавесками, служащими для лучей солнца неким фильтром. Ложится солнечный свет на открытые перед ним части ковра, и их достаточно для насыщения узора энергией света полностью, хватающей на целую звездную снаружи дома ночь.

И ничто внутри эллипса не может прервать это волшебное таинственное сияние, проникающее сквозь физические предметы. И совсем мало их, и нет в доме ничего лишнего. В центре эллипса деревянный стол с двумя узорчатыми лавками, накрытый белой кружевной скатертью, и на котором всегда есть место для небольшой плетеной корзины, полной фруктов. Вся посуда расставлена на полках на стене, идеально вымытая. Есть пара деревянных ведер с родниковой (и только родниковой) водой на особой подставке у входа, всегда холодной и свежей, всего одна кружка которой способна утолить жажду если не на целый день, то на пять-шесть часов работы на открытом воздухе точно.

Немало места в доме занимает печь с чугунком и длинным ухватом. Поленница, полная дров на выходе из дома под крепко сбитым навесом с покатой крышей. Ее однозначно не было с того момента, как дом появился перед глазами в самый первый раз, однако теперь, в новых условиях существования поленнице самое время быть.

Есть широкая кровать под окнами, застеленная периной, в которой не жарко летом и тепло в зиму. Легко и крепко засыпать в ней после трудовых часов, пролетающих почти незаметно. Удобно наблюдать, лежа в ней, за происходящей во тьме ночи, что закрадывается в дом с заходом солнца, пестрой иллюминацией отраженного от ковра узора, заполнившего эллипс дома целиком. Успокаивает она сознание, успокаивает тело, отвлекает сознание от суетных мыслей, от планов на завтрашний день. Даже освежает застывший в доме воздух, изгоняя его затхлость прочь, заменяя ее ночной свежестью. Не режет иллюминация уставшие за день глаза, не мучает насыщенностью цветов, а даже наоборот, приятно ласкает, и чуть заметно давит и утяжеляет веки, проникая глубоко в плоть, отчего расслабляются все мышцы.

Кажется пестрый узор засыпающему сознанию ширящимся во всей стороны пространством, постепенно захватывающим все больше места. Кажется тьма внутри эллипса дома бесконечно огромной, но такой ничтожной перед все растущим калейдоскопом линий и фигур, пришедших в движение, рисующих все новые узоры, распадающихся на отдельные осмысленные части все новых и новых пространств. Подобен узор оптической иллюзии, весь эффект которой заключен в длительном наблюдении за ней. Но может быть, нет никакой иллюзии? Быть может, движение линий и фигур происходит на самом деле? Быть может, нет никакого сна, и то, что сознание называет сном еще одно бытие, свидетелем чего оно является, расслабившись в мягкой кровати?

Бесшумно звучит узор, постепенно заполнивший эллипс, и сознание, кажется, слышит каждую частицу его. И нет ничего больше из всего сущего, даже из того, что может быть только в теории, что приносило бы большее наслаждение в эти мгновенья бытия. Сон есть реальность, осязаемая, наполненная звуками, даже каким-то вкусом. Узор захватывает в свои невероятно огромные владения. Узор подобен какому-то фантастическому в своем представлении и понимании существу, способному мыслить, способному пленить навсегда, способному внушить уверенность в реальности происходящих с ним гипнотических завораживающих метаморфоз.

Дом внутри дома, эллипс внутри эллипса вот что это такое на самом деле. И только избранные, кажется, могут понять и испытать эти невероятные мгновения. И разве не это ожидалось на всем протяжении клотоиды с самого ее начала и до конечной точки? Разве любящее сердце рядом, бьющееся в унисон со своим собственным, и обнявшие руки не есть дополнение к основному наслаждению в домашних стенах, в неге эллипса, наполненного целой Вселенной из фигур и линий? Но нет, не дополнение. Не дополнение, а завершение. Ибо пестрая Вселенная внутри эллипса, такая же эллипсоидная, занявшая все пространство дома после захода единоличного солнца, невозможна, лишенная духа. И даже одного начала недостаточно, обязательны в ней и мужское, и женское. Как плотское, так и утонченное и нематериальное.

Оттого устремляются оба начала в самый эпицентр цветастого эллипсоидного узора, ведомые его беззвучной музыкой, слышимой на каком-то особом уровне восприятия. Залитые белым светом окружности, как ядра узора, сохранившего свою первоначальную форму после расширения его до эллипсоидной формы, слившиеся в единое целое, передают мужское и женское начала свои страсть и зависимость друг от друга, проникаясь белым светом, позволяя ему проходить сквозь них. Звучит его безголосая музыка журчанием воды, треском огня, звоном воздуха, грохотом земли. Заключено в нем ВСЕ сущее, ничего не оставлено им без внимания. И кажутся слившиеся в единое целое мужское и женское начала ВСЕМ сущим, разливаясь по всей пестрой Вселенной, достигая каждой точки ее эллипсоидного узора.

Оттого идиллия в доме, оттого лад и согласие. Нерушим эллипс домашнего быта нерушим эллипс на полу. Некий оберег, придуманный и соткатый двоими на благо дома. Была между ними особая ночь, освещенная иллюминацией узора, освещенная целой Вселенной. Особой Вселенной. К этому моменту вела клотоида с самого своего начала. Требовала испытать как можно больше чувств, испытать как можно больше самых разных событий, чтобы усталость навалилась как можно быстрее, чтобы как можно сильнее было желание отдохнуть и долго еще оставаться на одном месте, ни о чем не переживая. Чтобы дошло, наконец, что ради дома и был пройден весь путь. И чтобы когда дошло, осознание дома стало бы самым сладостным из всего пережитого прежде.

И вроде бы знакома нега поутру, едва первые лучи солнца падают на узор на ковре, питая его новой силой. И вроде бы нега настолько, что нет желания вылезти из кровати, чтобы просто сходить в туалет. И вроде бы знакомы ощущения от сцепленных на шее любящих рук и поцелуев на заре, и без труда возвращаются они из воспоминаний. Много дней и ночей было проведено в любящих объятьях при пробуждении в одной постели. Много было произнесено нежных признаний в любви, к которым со временем просто привыкаешь, а чувства перерастают в привязанность, когда при обнаружении рядом пустого места и паника, и боль, и пустота.

И вот в доме поутру внезапное осознание целостности, какой-то особой удовлетворенности, слаженности, против которой все былое просто бессильно, и оттого нет ощущения привычности и привязанности к тому, кто всегда рядом, кто ни на миг не выпадал из глубин восприятия казавшейся реальностью действительности. Все прежние чувства на клотоиде были иллюзией, как, впрочем, все остальное. Как будто и не было вовсе никакой клотоиды, как будто клотоида всего лишь вероятность каких-то событий, рассчитанных сознанием или же эллипсоидным узором, захватившем пространство дома среди ночи. Каждый раз изменяется он, позволяя линиям и фигурам двигаться во все новых направлениях, складываясь во все новые объемные полотнища при отяжеленных и закрывшихся веках уставших за день глаз.

С первыми лучами солнца в доме праздничная атмосфера, сама Вселенная, разлившаяся по казавшейся бесконечностью тьме, рассказала о предстоящем торжестве. Пусть подождут один день домашние хлопоты, а, впрочем, нет в них никакой тягости. Даже наоборот, кажутся они самыми важными событиями в целой Вселенной, от которых зависит Равновесие мироздания. Но сегодня предстоящая пауза важное звено в мирских делах. Казалась она незапланированным, но в то же время вполне просчитанным действом с далеко идущими последствиями. И не имеет значения наличие повода для праздничного веселья.

С первыми лучами солнца пение птиц за окном. И пронзают звуки деревянные стены дома, кажущиеся просто несуществующими. Наполняют эллипс дома свежайшие запахи цветов, травы, деревьев. Как будто лишенный стен эллипс расположен прямо посреди леса, где-то над землей, где-то в густых лиственных кронах, в недосягаемости от возможных угроз и бедствий. Там, вверху, расположено целое поселение, как у каких-нибудь эльфов. И в эти причудливые приятные мгновения эльфийская красота пронизывает обоих возлюбленных, нежащихся на мягкой перине кровати, созданная ночными метаморфозами, призывавшими к страстному чувственному танцу. С первыми лучами солнца естественная природная красота доминирует, кажется, во всем. Будто внезапно приходит понимание своего пребывания в эллипсе за незримыми стенами, что преобразился благодаря ночной иллюминации, породившей целую Вселенную, полную жизни. И нет ничего важнее домашнего уюта в эти мгновения, и кажется эллипс единственным смыслом существования, единственной точкой Бытия, в которой теплится жизнь, и от которой зависит само существование мироздания. Это ли не самый лучший повод для торжества из всех возможных?

И нет смысла торопиться готовиться к приходу гостей, которые обязательно придут, ведомые негласным зовом двоих, подобным некоему ментальному посылу на расстояние всем остальным в этом чудесном и тихом поселении, о котором неизвестно подавляющему большинству. Суета обязательно придаст лишней нервозности и напряжения, что непременно отразится на хозяевах эллипса внешне, омрачив и исказив их сияющие добрым открытым светом лица. Это совершенно ненужный элемент праздничного настроения, придающий ему фальши, и фальшь коснется всех и каждого, переступившего порог дома. Так не должно быть. И такого не случится. Все должно быть подчинено естественному и заданному ходу времени.

Прекрасны оба с первыми лучами солнца, посвежевшие и похорошевшие после ночного представления. Будто обновились в своем танце, обласканные светом из самого центра родившейся за ночь Вселенной. Смотрят они в глаза друг другу как в самый первый раз, о котором никогда не забыть, который не смог повторится на клотоиде со всей своей искренностью, умаленной обычными плотскими потребностями. Как будто заключено в нем намного больше смысла в сравнении с обычным природным влечением, притяжением и не отторжением друг друга на примитивном физико-химическом биологическом уровне. Как будто предназначенные специально друг для друга детали единого механизма наконец-то соединились ради выполнения заложенной кем-то всемогущим одной-единственной функции.

С первыми лучами солнца эллипс как будто обрел нечто новое, нечто большее, чем просто пространство, наполненное Вселенной. Взгляд любящих глаз будто стер все границы между прошлым, настоящим, и будущим, представив Бытие каким-то цельным пространством, открытым и четким для восприятия и понимания.

Оттого праздник. Как некое завершение. А завтра начнется новая эра бытия. И пусть все узнают об этом, и пусть возрадуются, и благословят во имя рода.

И больше сладости в этих поцелуях с первыми лучами солнца. Все в преддверии предстоящего веселья; сладость в каждом звуке, в каждом запахе. Сладость в сцепленных в объятьях рук, сладость в силе, что содержит взгляд любящих глаз, сладость в искренности улыбки. Нежность царит в эллипсе с первыми лучами солнца. Принадлежит залитое солнечным светом утро обоим, будто восходит солнце только лишь над их эллипсом, над их миром, над их Вселенной. Будто в том и заключен смысл прибытия в конечную точку клотоиды, будто в том заключен смысл эллипса, будто в том заключен смысл узора на ковре, ожившего в ночи.

Будет сопровождать нежность обоих на протяжении всего предстоящего дня, будет видна она невооруженным глазом, отчего гостей обуяет восторг. Будет нежность в каждом движении, в голосе, в улыбках и смехе.

Нежность Ее и, прямо-таки, эльфийская красота не увядает весь этот торжественный день до прихода гостей. В этот момент как никогда прежде открывается понимание, насколько Она владеет эллипсом, насколько эллипс принадлежит Ей, в то время как Он исполняет роль наблюдателя Ее, ведущего за Ней неустанный присмотр. Он уже видел всю Ее стать, Он держал всю Ее целиком, сжимал в объятьях на загляденье целой Вселенной, Он наслаждался Ей. Он не готов расстаться с Ней, не готов оставить своих наблюдений, Он всецело во власти их, Ей нужна Его поддержка. И Она сделает все, чтобы и дальше оставаться под Его неусыпным взором, лишь похорошевшая в своих владениях эллипса. И Ее цветенье в этот торжественный день будет посвящено Ему.

Эллипс Вселенной, поглотившей их двоих ночью, вышел, кажется, за четкие пределы, покинул стены дома, захватил целый мир. И гости, посетившие нашу пару, пришли, чтобы убедиться в том, что изменения коснулись их дома.

Она прекрасна в этот миг. Она искренне счастлива, новая жизнь питает ее изнутри, разливает Ее силу по всему дому, доставляя Ему гордость за обладание Ею. Ночь не прошла для них двоих даром, и будущее уже наступило, и обозначило свое начало, требуя прихода гостей и их одобрения. И Она ожидала ее, кажется, гораздо больше чем Он, и Он испытал невероятное облегчение, позволив Ей исполнить, наконец, свое предназначение. Он испытал невероятное облегчение, позволив случиться тому, что должно было, и это стало самым главным событием в обеих жизнях. И это чудесно, и невероятно.

Она встречает гостей в белоснежном сарафане, изящная и грациозная, будто нематериальное и утонченное во плоти, в какой-то момент открывшись для жаждущего увидеть и владеть Ею. Она затмевает собой даже Его, и в том Его важность представить Ее такой, какая Она есть на самом деле, такой, какая Она должна быть по природе своей. В том Его важность, чтобы дать Ей Слово, которое имеет теперь значение, которое придаст эллипсу еще один смысл.

И вот Она говорит, и в голосе Ее торжество и волнение, и никакой кротости, лишь важность и сила. Она говорит то, что знает Он, то, что всем своим естеством чувствуют гости (все до единого в поселении посетившие дом наших возлюбленных). Она говорит то, что витает в воздухе с первыми лучами солнца, четко обозначенное эллипсом Вселенной, принявшей обоюдную страсть на мягкой перине, казавшуюся сладким и крепким сном. Она говорит, и чистый (подлинный) голос Ее журчит и поет. И сила, преобладающая в Ней в эти мгновенья передается, кажется в каждого, кто слышит и понимает каждое Ее слово. Нет никакого желания, чтобы голос Ее умолк, будто все зависит от Ее голоса в этот миг. Каждый из тех, кто слышит Ее (даже Он), будто зависим от того, как долго Она будет говорить, выражая свои чувства. Но Она немногословна:

-У нас будет двойня: мальчик и девочка.

И эта Ее фраза кажется бесконечным потоком слов и предложений, и будто целые часы проходят, будто замедлилось само время в эллипсе, а может быть, ускорилось, прогоняя за окнами целые дни и ночи. Для кого-то стороннего Ее фраза наверняка покажется смехом и игривому настроению новорожденного (или двух младенцев) где-то в финале композиции. Но по окончании ее в короткой, даже мимолетной тишине не прозвучат никакие аплодисменты, не прозвучат одобрительные возгласы разбирающихся в музыке слушателей, не будет никакого браво.

После того как смолкает Ее голос, оказывается Она в теплых любящих объятьях гостей, а затем и Его. Слезы восторга сами собой блестят на Ее глазах, и Он чувствует как сладостно и трепете стучит ее сердце, как в упоении замирает от захвативших и не отпускающих с первыми лучами солнца чувств и эмоций. И даже не гости, даже не Ее родные, нет, но Он и только лишь Он кажется Ей всем, повелителем эллипса, повелителем целой Вселенной, Ее ангелом-хранителем, Ее покровителем, Ее отцом и наставником. И чем дольше Его теплые приятные объятья, тем крепче и нерушимее эллипс, тем Вселенная, заполняющая его целостнее и отчетливее.

В эти мгновения становится ощутимее фальшь былого на клотоиде, тем острее чувствуется незначительность каждого шага на ней. Тем вкуснее от понимания, что в том заключалась подготовка к подлинным чувствам, к настоящему смыслу, таящемуся в стенах конечного дома, таящемуся в объятьях, посвященных последствиям всего одной и непередаваемой по ощущениям ночи, таящемуся в окружении гостей, испытавших невероятное облегчение от голоса Ее, сообщавшей волю Вселенной, выражающих негласный восторг и благодарность.

Вот он, подлинный дом. Нет, дом это не такое место, куда можно пойти, не как у Достоевского, дом это совсем не то. Дом это навсегда, от рождения и до самой смерти, не предусматривающий никакой клотоиды, никаких петляющих шагов, каждый из которых призван научить чему-то. И даже эллипс внутри его только на втором месте. Дом это когда в любящих объятьях, когда открыты все временные границы, а будущее имеет определенное значение. В доме можно и нужно говорить о своих подлинных чувствах глядя в глаза в присутствии посторонних (да какие это посторонние?). Дом это когда для двоих, когда в каждом углу его (какие углы у эллипса?) есть место для любящего и преданного сердца. Разве может что-либо, предложенное клотоидой сравниться с эллипсом, в котором с первыми лучами солнца дух праздника?

За пределы эллипса невозможно выйти, однажды войдя в него, однажды став частью целой его Вселенной. Эллипс не просто не позволит выйти, а если позволит, то сделает все, чтобы реальность за его границами оставалась иллюзией до самого последнего своего мгновенья, напоминая о себе, о том, что кто-то очень родной и близкий ждет возвращения, о том, что одиночества не бывает в принципе. Дом всегда кто-то, Вселенная не бывает пустой и безжизненной, образованная кем-то ради кого-то.

Заключенные в объятья Он и Она в присутствии всегда родных гостей как никогда чувствуют эллипс со всеми его бесконечными границами. И веселье вслед за искренними и чувственными объятьями как подарок за взаимную верность. По праву (и по делу) занимают Он и Она место во главе стола, по праву пьют нектар, по праву вкушают амброзию. По праву заслуживают они свой божественный статус, создав новое мироздание, передав в своем страстном чувственном танце жизнь новой Вселенной, что ожидает их, что ожидает каждого посетившего их гостя.

Воистину гостеприимен эллипс, не отвергает он никого чужого, наоборот, сплотил всех и каждого в доме, будто этого события ждали больше чем в жизнях кого-либо еще из числа прибывших отметить рождение новой Вселенной. Требует эллипс веселья, требует хмельного задора, требует плясок и благословения как Ему, так Ей. Требует эллипс носить их обоих на руках. Надолго затянется торжество, возможно, на несколько ней, выйдя за пределы эллипса, иллюминированное светом множества огней и салютов.

Пусть продолжится род. Пусть дом никогда не обратится невыносимой клеткой для его хозяев, пусть будут хранимы они эллипсом, пусть будут оберегаемы всеми и каждым, кто пришел благословить их, возрадовался грядущим поколением.

Пусть торжество продолжается.

Но остается в эллипсе дома одно место, куда хоть и проникает иллюминированная Вселенная ночью, все же принадлежит оно всего одному из двоих. Можно сказать, это место личной принадлежности дома сознанию. Место, отведенное только для конкретного одного, запертое без какого-либо замка, не требующее никакого ключа для проникновения в него никого постороннего. Место, куда можно проникнуть всего лишь сделав шаг сквозь прочную стену дома. Место вне эллипса, но в то же время, принадлежащее ему как никакое другое его составляющее. Тайная комната, требующая от сознания полной сосредоточенности, полной готовности войти в него, полной отрешенности от всего лишнего, каким бы важным это самое лишнее не казалось (пусть это будут даже самые родные и близкие, всегда ждущие возвращения, всегда готовые принять, несмотря на обстоятельства).

И хоть это всего лишь небольшой уголок эллипса, тихий и усыпляющий любые эмоции, представляется он гиперболой целой башни, до вершины которой требуется пройти не один десяток ступеней. Труден и изнурителен путь наверх - труден и изнурителен шаг сквозь стену, требующий не одного лишь уединения. Однако, оказавшись, наконец внутри своего прибежища, как некоего ядра дома, его сердцевины, того самого, ради чего существует клотоида, приведшая к внезапному и ожидаемому дому ради одного этого места, надежно защищенного хитрым замком параболы на входе. Ибо тот же свет между пальцами на которой сопровождает каждое движение в этом укромном и спокойном уголке за стеной в доме. Это самое прочное место эллипса, которое обязательно останется в случае его возможного разрушения.

Здесь всего одно кресло, очень удобное, очень мягкое, очень комфортное для тела. Напротив кресла лишь звездное небо, за которым можно неотрывно наблюдать, не меняя расслабленной сидячей позы. Наблюдать за всеми этими гипоциклоидами: астроидами и дельтоидами, оставаясь вдали от безграничности земли, оставаясь где-то на самой крыше мира, вдали от клотоиды с отпечатавшимися на ней следами. Кресло на вершине физически незримой гиперболы будто устремляется к кажущимся недостижимыми гипоциклоидам, устремляется в бесконечность их, пытаясь промчаться сквозь самую бездну.

В эти мгновенья столь же бескрайние, что и звездное небо, сами собой в памяти возникают знакомые до боли образы, так и рвущиеся показаться куда более родными в сравнении с освобождением от них в стенах дома. События, приведшие, в конечном счете, к эллипсу, полному упокоения, с целой иной Вселенной, в которой лишь долгожданный отдых и ничего больше, вдруг стараются стать своими, такими же родными и нужными, без которых пребывание в доме становится в тягость. Воспоминания наваливаются всем скопом, всей своей массой, всей своей мешаниной, пытаясь захламить сознание, чтобы гипербола показалась невыносимым местом, чтобы пребывая в этом кресле через мириады гипоциклоид сознание утопало в сомнениях. Это всего лишь единожды, но это раз и навсегда. Как некое жертвоприношение дому, как информация, удаленная с жесткого диска компьютера, которой больше не должно быть. Будто гипербола забирает ее навсегда, будто очищает сознание от бесполезного мусора, от какого-то вируса, и будто вирус изо всех сил пытается удержаться в благотворной для него среде.

Все, что требуется в эти мгновенья, наблюдать. Закрываются глаза сами собой, усыпленные сиянием бесчисленных гипоциклоид. Проникает оно сквозь опущенные веки, сквозь все тело, образуется в какую-то иную плоть, становится каким-то новым сознанием. Новым старым сознанием, призванным кануть в небытие бесконечности Вселенной.

Было так легко, было привольно, было игриво и как-то вечно. Была зима белой, была весна теплой, было лето свежим, а осень печальной. На всю жизнь запомнились отцовские и материнские руки, полные земли и неба, полные солнца и воды, от которых захватывало дух, а сердце колотилось так, что хотело выпрыгнуть из груди. Звуки, запахи, вкусы все имело особый оттенок, особый привкус, который невозможно было обозначить словами, но можно было испытать со всей его силой. Бескрайнее поле под шапками густых облаков представлялось целой реальностью. С пейзажами из очень и очень далекого урбанистического будущего, в основе своей имевшие образы из фантастических книжек. А еще это могли быть чудесные сказки, перенесенные из тех же книг в реальный мир воображения. Или же это могли быть самые обыкновенные абстракции, величественные и красочные, с множеством фигур самых разных размеров. Все это было так реально, казалось таким доступным под лазурным теплым небом, в сопровождении щебетания птиц и мчавшегося над полем ветра.

А если не открытое поле, то лес на пригорке, таящий в себе как мрачные тайны, так и прекрасный волшебный мир, в мгновение ока прячущийся от каждого чужака. Но не было страха пойти за грибами или за ягодами, не было страха срубить дерево для растопки печи. Не было страха собраться всем вместе на лесной поляне для проведения элементарного гуляния. Не было страха навсегда сгинуть, попросту не вернуться. Даже зимой, когда снег лежал по пояс. Была благосклонна природа в ответ на уважение по отношению к ней, в ответ на единство.

Ни в какое сравнение с клотоидой, с ее жестокостью, с ее непредсказуемостью, с тем, что может принести горечь от не оправдавшихся надежд и ожиданий.

Зудят воспоминания клотоиды в кресле гиперболы под светом гипоциклоид, пытаются пробиться сквозь чистоту астроид и дельтоид, слышны их отголоски. И чем сильнее этот неприятный шум, тем прочнее другой мягкий и давящий гул, в котором собраны все возможные частоты, различимые на слух и воспринимаемые мозгом. Это свет гипоциклоид, их скопление, их естество, их колыбель. Голос Вселенной, недоступной для навязчивых неприятных воспоминаний. Голос Вселенной, требующей своего рождения.

И это не та Вселенная, что образована двоими по обоюдоострому желанию, от которой зависят не только лишь двое, но и продолжение всего рода, и оттого всеобщее одобрение за праздничным столом. Это Вселенная, что принадлежит лишь одному сознанию, одной индивидуальности, хранимая в доме в конце клотоиды. Это то самое, ради чего существует дом, возникший после долгого пути, то самое, что скрывает защитная парабола, преодолеть которую может лишь одно конкретное сознание с воспоминаниями, подобными ключу к ней. Это то самое, что делает дом домом, что придает дому прочности, что придает прочности самому сознанию, придумавшему его. Эта Вселенная единственное, что должно явиться на свет по воле своего творца после долгой подготовки, в ходе которой она была тщательным образом продумана до самой последней мелочи. Это Дом внутри дома. Это Место в истории, точка, которую нельзя переместить куда-либо, даже имея на руках ВСЕ возможности.

Это Вселенная за пределами уже существующей Вселенной, будто поглотившая ее, снаружи которой возможна еще одна, и еще одна, и еще. Потому что не бывает так, чтобы был какой-то один предел. Не должно быть. И именно туда, как можно дальше, устремляется сознание в кресле гиперболы, пронизанное светом гипоциклоид, слившихся в единое целое. И слишком велико это чувство какого-то беспредельного сжатия, какого-то провала внутрь себя, умаления до состояния меньше мельчайшей частицы из всех возможных.

И постепенно нарастает нечто вполне четкое, вполне конкретное и осмысленное, имеющее свою форму, свои границы, свою массу. Нечто все яснеет, формируясь из бесконечности гудящего света, будто это он, наконец, обретает свой физический смысл. Доносятся откуда-то из глубины звуки, пробиваются какие-то запахи, во рту появляются некие привкусы. И невозможно открыть глаза, будто отяжеленные этой бесконечно массивной формой, рассчитанной на протяжении, кажется, всей жизни. Но нет и желания поднять веки, чтобы увидеть. Все равно, что бездыханное тело, возможно воспринимающее реальность лишь на слух, неповрежденный мозг которого вроде как еще жизнеспособен какое-то время.

Все ясно и понятно через опущенные веки. Будто зрение откуда-то изнутри. Будто сознание и не в доме вовсе, не в гиперболе в кресле, изолированное от всего сущего. Будто сознание там, где пыталось построить свое собственное Бытие, понятное лишь одному ему, и дом нечто еще одно фальшивое, еще один шаг по клотоиде. И не требуется сейчас визуального восприятия, когда достаточно лишь одного движения на пути к этой личной Вселенной, чтобы видеть каждый ее угол, каждую ее загогулину, обозримую в голове со всей ясностью трезвого ума и четкой памяти. Одно только лишь движение сквозь бесчисленные гипоциклоиды предоставляет весь обзор задуманного сознанием Бытия, в то время как конечный результат способен ввести в заблуждение, заставить блуждать в непроглядной мгле сомнений и неуверенности. И это гипербола допускает ошибки и поспешность выводов. Гипоциклоиды же результат поиска верных решений. Оттого их свет холоден и точен в расчетах, оттого их свет тверд, позволяя Вселенной рождаться из самой его глубины.

Шарообразное, искрящееся и лучащееся чистым светом облако растет из недр бесконечности гипоциклоид, скрывающих его в самых толщах осязаемого телом и определяемого сознанием Бытия. Некое ядро неиссякаемой Энергии, целый бездонный источник ее, питающий свет каждой наблюдаемой и различимой в общей массе гипоциклоиды. Кажется облако невесомым, но в то же время сверхмассивным, неподъемным никакой силой, даже если бы так хотел Творец его. Становится оно все больше и больше с каждым мгновеньем, все больше и больше скользящих и каких-то проносящихся во всех направлениях звуков различимы внутри него. Все отчетливее мягкий на слух и приятный чуть звенящий фон вибрации, исходящей от этого чарующего и величественного образования, полностью подчиняющего абсолютно любой рассудок. Тончайшая паутина света пульсирует внутри, и она вполне различима еще при приближении к облаку; она различима с самого первого мгновенья его наблюдения, с того момента, когда облако еще только едва различимая точка. Пусть не визуально, но со всей ясностью сознания.

Пульсация слишком напоминает мелодию, целую песнь без слов, но вызывая четкие визуальные образы, сменяющие друг друга. И каждый из них равен отрезку непрожитой, но вполне реальной жизни. И пусть нет четкого понимания времени, да и вряд ли оно имеет значение сейчас, когда нет ни дня, ни ночи, когда есть лишь этот прекрасный свет, разлившийся вокруг облака, и бесконечность пространства кажется совсем ограниченной. И чем дальше от облака, тем ближе к непреодолимым стенам Тьмы, которая лишена (пока еще) Бытия.

И пропущен тот момент, когда сознание понимает, что проглочено искрящимся и лучащимся облаком, преодолев-таки невозможное расстояние сквозь бездну из гипоциклоид. Очаровано и заворожено сознание гипнотическим звучанием паутины света внутри облака. И наслаждение не приходит внезапно, но кажется не имеющим начала и существующим всегда. Ибо Всегда было не менее реальным, чем пройденная когда-то клотоида, неумолимо стираемая из памяти и представляющаяся непонятным наваждением. Ибо пройденная до дома клотоида оставалась совсем ничтожным кусочком Всегда, его фрагментом, от исчезновения которого ничего существенным образом не изменится, даже не почувствуется, и уж точно не повлияет на приятное наслаждение внутри облака. Представляется пульсация внутри него сердцебиением или дыханием собственного тела, подлинного тела, того, что никогда не могло бы измениться вне пределов облака. Никому не дано увидеть его: ни чтобы ужаснуться, ни чтобы придти в неописуемый восторг, определив значение его физических форм.

Невесомо тело внутри пульсирующей сети света. Невесомо сознание внутри облака. Так легко и хорошо в эти бесконечно растянутые мгновения! Раскрывается внутри облака целое полотнище формы и пространства, целое полотнище Бытия, наполненного приятным светом, приятными красками, сотканное замечательными кривыми, что формируются в самые разные трехмерные объекты.

И вот уже радуют глаз проносящиеся где-то внизу целые горные системы, расчерченные извилистыми руслами рек, хранящие голубые глаза целых озер с отражающимися в них играющими лучами приятного теплого солнца. Радуют глаз пестрые цветочные луга и пышно зеленые дебри лесов. Радуют глаз ухоженные засеянные пашни деревень и геометрия городских улиц, залитые добрым солнечным светом. Люди, населяющие их, так же излучают добрый свет, будто созданные не из мяса и костей, а из чего-то иного, недоступного для примитивного животного восприятия. Это колоссальная энергия, вошедшая в резонанс с природным естеством первозданной чистоты, не имеющей ни конца, ни начала. Эта энергия пронизывает окружающую реальность насквозь, устремляется далеко за пределы земли, и это она и есть источник мелодичной пульсации сети света, являющейся нутром искрящегося и лучащегося ее светом облака. Невероятная энергия единства живой материи, и даже камни и металлы в ней, кажется, могут чувствовать и понимать.

Нет внутри облака ни чувства ненависти, ни чувства обиды, ни злобы. Лишь доброта, забота и опека над ближним, добрые искренние улыбки на лицах, все осознание полноты ответственности за окружающий мир, стремление к созиданию, ни единого намека на корысть. Единый живой организм, каждая мыслящая частица которого пребывает в соответствии с возложенной на него функцией. Где-нибудь в прошлой жизни, на пройденной клотоиде, что-то подобное назвали бы утопией, невозможностью существования в принципе.

И куда большей утопией была бы возможность только наблюдать за цветением этой великолепной и красочной реальности, не принимая в ней участия лично, но переживая всех и каждого будто изнутри. Дом и его гипербола, направившая сознание сквозь пространство гипоциклоид, позволяет утопии стать реальностью, вот она, внутри облака, куда дороги никому другому нет и быть не может. Наслаждение скрытой внутри облака энергией вполне заслуженно и справедливо после изучения клотоиды со всем ее несовершенством, которое кажется важным испытанием в определенный период существования вечного сознания. Наслаждение может показаться монотонным, однотипным, но только не сейчас, только не в гиперболе, не среди гипоциклоид. Сейчас наслаждение не является чувством, но остается способом перехода из одного состояния ощущения жизни в другое.

И кажется, что утопия и всеобщая идиллия Единства всего сущего, наделенного сознанием способностью мыслить и испытывать чувства и эмоции, давящая и усыпляющая рутина, и попытка пробуждения подобна жуткой, черной, бездонной трещине, достаточной для того, чтобы реальность внутри облака безвозвратно рассыпалась до самого основания. Кажется, что утопия принудительна. Да, пусть кажется, пусть даже так будет на самом деле. Это облако принадлежит только одному Творцу, только одному сознанию, только одной индивидуальности. Разве не это конечная цель клотоиды? А если нет, почему можно иначе? Не является ли утопия и идиллия подлинным предназначением пребывания конкретного сознания в конкретном Бытие? И оттого шарообразное облако в самой глубине гипоциклоид представляется самым необходимым из всех возможных подобных ему облаков.

Единство всего сущего, способного мыслить и чувствовать, придает жизни сознанию, вдохнувшему в него жизнь и потратившему на его осуществление длительное время бытия. Не ради участия, но, повторимся, ради наблюдения, ради созерцания, ради радости и удовлетворения, которое где-то слишком внутри, чтобы быть представленным на всеобщее обозрение с выраженным одобрением и восхищением.

Единство всего сущего куда важнее предстоящего долгожданного продолжения рода, куда существеннее объявленной Вселенной двойни мальчика и девочки, символизирующей еще одно единение двух начал. Единство всего сущего в одной конкретной точке времени и пространства как итог дома, где всегда ждут, где всегда примут так, как есть, всегда поймут. Как отпечатавшийся во времени след, который не исчезнет навсегда с течением времени.

Целый торжественный гимн накрывает земную твердь, раздающийся отовсюду, переросший из хрупкой песни тончайшей сети света, слышен он в сознании не умолкая. Звучал он с самого начала клотоиды, казался совсем незаметным с каждым шагом и трансформацией ее, с каждым событием. Но в то же время только набирал басовую силу основы, чтобы теперь пронзать целую Вселенную, пробивать бесконечную массу гипоциклоид, слившихся в целое их сияние, достигнуть шарообразного облака, сформированной точки в мозгу, которой требовался свет их ради роста и жизнеспособности. Чтобы, наконец, напитать паутину света необходимыми для ее прочности силами, чтобы улыбки на лицах и чистые помыслы в сердцах скрепляли получившееся Бытие навеки, чтобы наслаждение не покидал сознание, живущее ради созерцания, существующего в конце клотоиды дома.

И вновь шаги расчерчивают эллипс каким-то линиями прямыми и изогнутыми, вновь наполняют они все пространство, то уходя вдаль, то приближаясь обратно. Кажется дом намного прочнее чем могло считаться прежде. Все в руках для его сохранности и содержания

Да, все так: внутри черного непроглядного тоннеля, крайне изломанного, крайне продолжительного, проложенного сквозь глухой безжизненный лес, скованный ледяным холодом, Сфера. Она непрерывно движется, практически не могущая остановиться, но с каждым мгновеньем ускоряющая свой ход. Неустанно двигаясь по рукотворному стальному лабиринту, Сфера совершает полный цикл своего движения.

Начинается этот процесс крайне медленно, и Сфере требуется немало усилий для того, чтобы набрать свой ход, чтобы ближе к концу черный изломанный тоннель будто удлинялся с каждым мгновеньем все увеличивающейся скорости ее движения, гораздо более быстрой чем, например, скорость света.

Но даже если попытаться, все-таки, вскрыть твердую прочную обшивку, чтобы попытаться воочию увидеть источник средних и высоких частот, воочию увидеть Сфер, ничего не получится.

Постепенно разгоняющийся от начала лабиринта к концу ход движения Сферы напрямую влияет на формирующиеся в твоей голове образы, напрямую имеющие отношение к Дому.

И учти, что Дом, возникающий в твоей голове, передаваемый тебе Сферой, это ее Дом, это она сама, это точка ее существования.

Своего рода, стальной лабиринт жизненный цикл Сферы, свидетелем которого ты являешься, получив четкий сигнал ее. Изломанный лабиринт как форма вычислений и расчетов, которые могут стать понятными тебе только во время твоего пребывания в самом их центре, в окружении их, холодном и практически точным.

2: Craft

Это серые камни где-то по ту сторону Сферы.

Это безжизненная серая равнина их.

Это стелящийся тихий и низкий гул незримого тумана, как покрывала, будто скрывающего от посторонних глаз то, что Сфера не должна обнажить, как нечто гораздо более важное, что таится внутри нее.

Это подлинное сокровище, доступное для понимания одному-двум из целых миллиардов или триллионов желающих: мне и тебе, как тому, кто хочет и готов услышать.

Окружность:

Садится багровое солнце, опускается за горизонт, расчерченный золотистыми полосками облаков. Это был просто замечательный день, залитый теплыми лучами солнечного света, слегка ласкаемый ветром, и достойно приблизившийся к своему окончанию. Прячется гордо солнце в толщах воды, будто намереваясь отметить свое местонахождение собственным алым сиянием из глубины. Но да, ему можно: отработало свой день солнце без нареканий, и с каким-то вожделенным удовольствием тает багровый диск светила, постепенно скрываясь в воде, подобной жирной четкой линии на листе бумаги. Часть за частью растворяется уставшее за день солнце внутри нее, чтобы, видимо, набраться сил на завтрашний день.

И ожидает новый день чистая и идеально прозрачная морская гладь, успокоившаяся только накануне ночи. Приняла она на себя всю беспредельную мощь отраженной от себя небесной лазури, всю безграничную массу неба, всю плотность густых белесых облаков, кажущихся невесомыми, но на деле будто фантастически неподъемных. Оттого могла бы дрожать совсем хрупкая в сравнении с ними морская гладь от давящего напряжения, но вместо этого волновалась волнами, неустанно приливающими на песчаный берег, с пеной откатывающими назад и привлекающими на себя все внимание.

Отразила морская гладь теплый и приятный солнечный свет, мчавшийся к ней, казалось бы, из самой середины безграничного неба. И не устремился отброшенный от воды свет теплого солнца обратно ввысь. Но разлился он по самой приятно прохладной поверхности моря микроскопически тонкой пленкой, волной устремившись во все стороны и оставшись на воде, нарушаемый лишь облаками. Но и они будто не помешали ему удержаться на месте, свободно пропуская свет сквозь свои густые плотные тела. И, кажется, было довольно море, получив с небес этот дар, на благо послуживший ему в удержании непомерно массивной небесной лазури. И вынуждено было солнце потратить уйму своей энергии на то, чтобы оставалось море довольным и напитанным необходимой силой для возложенной на него задачи.

Пронзил теплый солнечный свет и приятный ветер, что кружил над просторной водой и рвался за пределы ее, облизывая песчаный берег. Наполнил теплый солнечный свет свежий морской воздух своей силой, велел ветру развеять ее повсюду, донести до всех возможных берегов, велел донести за горизонт. Будто заранее подготовило солнце для себя место, намереваясь отправиться на отдых обессиленным багровым диском, обозначая наступление ночи и остывший воздух. Но понес ветер солнечный свет по волнам, разбросал до самых морских границ, выбросил ветер теплый солнечный свет даже на песчаный берег. А вместе с теплым солнечным светом принес с собой ветер этот приятный ни с чем несравнимый запах, принес этот ни с чем несравнимый привкус. То привкус моря, то запах чистой морской воды, от которых приятно и как-то сладостно кружится голова, и безграничье моря и неба против ничтожной песчинки сознания обретает особый смысл.

И тело само стремится принять лежачее положение, расправить руки и ноги на теплом сыром песке, чтобы с новой волной отправиться прочь от берега. Лишь сознание остается непреклонным: холодным и мудрым, требуя каких-то ответов. Но не будет их, и именно этого добивается теплый солнечный свет, и велит морю подхватить невесомое тело, и понести его вдаль, покачивая по легким волнам, покрытым яркой солнечной пленкой.

Слегка давит лазурная бездна, нарушенная облаками, приятно касается ветер кожи, а теплый солнечный свет пронизывает тело насквозь, заполняя собой все естество, отчего непреклонное мудрое сознание остается вдали на берегу, провожая тело неподвижным холодным взглядом от невозможности быть внутри прежней физической плоти. Именно этого исхода добивалось упорное солнце, владевшее этим миром каждый день, отпуская его всего на чуть-чуть, чтобы взять легкую передышку, растворяясь где-то вдали стихнувшей водной глади, чей простор, кажется, безмерно обширен.

И остается ничтожное тело один на один с просторами моря и неба, под взором яркого светила. Крошечная точка между огромных плоскостей, идеально параллельных друг другу, и таких разных в своей сути. И как никто и ничто другое в мироздании может почувствовать тело то же, что чувствует ветер между ними, будто ограниченный твердью с обеих сторон. Отпущено тело на свободу, как того и хотело солнце, обрело тело свой шанс, лишь солнцу доступно оно всецело, и так далеко солнце в небе, но так близко на морских волнах.

Но вот садится солнце над тихой водой, растворяется в морской бездне, будто раскрыв нутро отдает оно алые остатки прежней силы застывшему в безветрии морю. Неподвижна приятная прохладная вода, по грудь зашло в нее тело, изнеженное теплым солнцем и ласковым ветром. И если попробовать уйти под воду целиком и открыть глаза, то можно увидеть в прозрачной толще воды багровый оттенок. И сдержанно в этот момент ясное хладнокровное сознание, и так и должно быть, и иначе просто невозможно. Все предсказуемо: и солнце, и море, и ветер, и небо. Строг и неизменен устроенный ход существующего Бытия, а значит можно заниматься и быть самим собой, держать сознание ясным и точным, оставаться хладнокровным и четким. Значит можно позволить телу выйти из-под контроля и дать насладиться ему продуманной кем-то действительностью, испытать на себе благостное действо всех прямых и кривых линий, дать возможность заглянуть в самую сердцевину мироздания, дать возможность увидеть, казалось бы, удивительные узоры их, исходящие прямо из солнца, соткавшие осязаемую реальность

Синусоида:

Вот она, прочерчена прямо через центр Бытия, между условными границами, уносится далеко в небо, тонет в самой толще земли, впивается и проходит насквозь через целые горные массивы, через непроглядные кроны деревьев, проносится над цветочными лугами и безжизненными голыми пустошами. И гаснет в самых недрах целой Вселенной, надежно погрязнув в космическом царстве. Шум и есть жизнь в одном конкретном Бытие, его голос, его дыхание, его подлинное естество.

Шумом пронизан даже воздух. Шум зачаровывает, завораживает сознание, захватывает все воображение, овладевает каждой частицей тела. Видна синусоида невооруженным глазом, вобравшая в себя целое Бытие.

Все вокруг является ее источником. Все вокруг приведено в движение, все колеблется и трепещет, задавая синусоиде направление. Даже неподвижные камни, целые каменные исполины, визуально остающиеся на одном месте, издают шум, от которого никуда не деться. И кажется, что это самое живое Бытие из всех прочих возможных в чьем-нибудь воображении, и даже сам Творец не способен придумать что-то более наполненное жизнью.

Шумят горы. Гудят горы тяжелым низким гулом. Дрожат горы незримо, резонируя свое величие, свою массивность, свои твердость и нерушимость. Будто даже само время бессильно что-либо сделать с ними, чтобы сравнять горы с землей. И ничего не поделать небу с ними, может лишь оно бессильно возвышаться над ними, прятать свой взор на горы под множеством густых облаков, прятаться за серой дождливой пеленой и проливать с негодованием на горы целые грозные ливни. И самым сильным шумом из всех прочих шумов во всем мироздании обладают горы, и чем выше и массивнее они, тем устрашающе их голос, разливающийся над землей и небом, способный тело принудить склонить голову в знак почтения и раболепия. И даже сознание чувствует эту ни с чем несравнимую и неповторимую мощь Бытия, как будто она есть основа его, основа владычицы Бытия синусоиды, и без нее погибнет синусоида безвозвратно, покончив с мирозданием навеки.

Шумят луга. Приятно негромко звенят, разливая свою песнь волнами прямо над землей. И не поднимается их песнь выше, не устремляется к небу, заняв удобное место у самого подножия земной тверди. И в звоне этой песни слышны бесчисленные голоса, целый хор их, не имеющий точного количества его участников. Как будто зовет звонкая песня проникнуть в самую ее сердцевину, отправиться прямо вглубь ее, сквозь нескончаемые толпы хористов, туда, где берет она свое начало, подхваченное и уносимое всеми остальными ее участниками. Но стремление достичь эпицентра приятного звука только остается лишь стремлением, в то время как конечная точка отдаляется с каждым мгновеньем движения к ней. Все равно, что пытаться найти смысл жизни, не осознавая, что он заключается именно в его поисках. Ведь конечное достижение мгновенно утрачивает смысл ощущения познания и овладевания тем, что не давало покоя долгие годы. И вновь начинается долгий изнурительный путь, лишенный всех ценностей под конец жизни.

И тогда мертвым истуканом стоит тело среди пестрых цветущих лугов, и наслаждается сознание звучащей их песней, что струится прямо под ногами, касается тела, лишь усиливая свою мощь, заставляя сознание мчаться в самую глубь ее, сквозь несметные частицы, ее составляющие.

Шумят леса таинственным, завораживающим, восхищающим пугающим шумом. Будто где-то в самой чащобе таится нечто воистину божественно чистое, и в то же время дьявольски черное: мерзкое и ужасающее. Некая субстанция, которую приятно и противно, даже опасно для жизни всего лишь коснуться, но которая просто не может не оказаться в ладонях. Лишь флора и фауна, скрывающаяся под лиственными кронами деревьев, шустро мелькающая между древесных стволов, помнивших каждый миг своего существования в этих загадочных, полных самыми разными секретами местах, знает истину. Не просто знает, но пропитана ею насквозь, как пропитан насквозь чистый освежающий воздух, будто защищенный от губительного и разоблачающего все тайны света солнца где-то за зелеными древесными шапками.

Однажды попав в лесные владения, тело уже никогда не сможет выбраться обратно, безнадежно плутая кругами все дальше и дальше от внешнего мира под всевидящим взором солнца. Ну и пусть. Предвкушение познания чего-то сокровенного, крайне важного, и оттого чарующего, сопровождаемого пугающим и прекрасным одновременно голосом надежно отвлекает сознание от мысли о неизбежности жутких мук хлипкого тела в звериных лапах и клыках каждого хищника, образы которых не менее таинственны и ужасающи. Оттого понимает сознание всю бессмысленность стремления отступить, пока еще есть возможность, и навсегда утратить даже вероятность открытия той истины, что так близка и недостижима уже сейчас.

Шумит земля. И шум ее безголосый, похожий на мелкую дрожь, вибрацию, вступающую в приятный резонанс с телом. С сознанием. Все верно: пронзает синусоида землю, оставляя свой четкий незримый след. И не сойти с него даже при очень сильном желании, будто надежно привязано к нему тело, будто тело часть его и потому неотделимо.

Приятная мелкая дрожь охватывает с ног до головы, проникает в сознание целиком, не оставляя ни малейшей части его нетронутым. Все равно, что озноб при простуде с повышенной температурой тела на открытом холодном воздухе, расслабляющий и отправляющий укутаться теплым одеялом как можно плотнее. И не придает легкая дрожь земли так необходимых телу и сознанию сил, но и не отнимает. Она всего лишь есть как реакция касания синусоиды, проходящей через нее.

И каждый шаг приносит необыкновенные ощущения какой-то легкости, даже прыгучести. Будто каждый шаг отталкивает тело от земли, заставляя как бы парить совсем короткие мгновенья до того как нога вновь коснется, казалось бы, прежде прочной тверди. И будто воспоминания о былом овладевают сознанием и заставляют сердце биться сильнее.

Шумит небо. Накатывают мощные волны на землю с равными интервалами. Струятся из бесчисленного множества мелких точек, расширяясь до фантастических размеров у самой земли. Будто где-то за ширмой небесной бесконечности огромные меха, раздувающие давящую энергию. И невозможно поднять голову к небу, взглянуть на облака, на лазурную синеву, будто не хочет небо испытать прежние чувства, хранимые им, приобретенные однажды, оставшиеся в воспоминаниях земли. Будто прижимает небо к земной тверди, требуя от тела оставаться как можно дальше, в глубине синусоиды. Будто понимает небо, что вот-вот утратит оно прежнюю власть, что совсем близок тот миг, когда воспоминания сознания обретут ясные формы подобно словам в некоем могущественном заклинании, которым осталось подобрать необходимые буквы

Циклоида:

Несмотря на то, что это река, остается водная гладь непорочной: идеально ровной и тихой. Успокоилось течение в одном конкретном месте, окруженном толстыми древесными стволами. И лишь одна тропа сквозь высоту и густоту вечнозеленой плотоядной травы ведет откуда-то из глубин лесного лабиринта прямо на каменистый речной берег.

Плюх Плюх Плюх

Это отскакивают камешки от воды, бросаемые с определенной скоростью под определенным углом. Именно для этой цели и существует это место тихое, потаенное, скрытое от посторонних глаз высокой густой травой, способной причинить серьезные физические увечья при соприкосновении с ней.

Плюх Плюх Плюх

Чуть ли не с десяток отскоков проделывает каждый бросаемый камешек, прежде чем пойти, наконец, на дно. И прыжки его высокие, идеально дугообразные, по циклоиде, будто обладают камешки какими-то особыми свойствами, какой-то особой, упругостью, не позволяющей им так быстро уходить под воду. Будто веселятся они, играючи сопротивляются совсем не твердой поверхности воды, будто знают некий особый секрет своему умению.

И секрет их только на благо. Секрет их успокаивает, приводит сознание в состояние равновесия, очищает от сомнений и неприятных предчувствий и опасений. Быть может, обладают камешки собственным сознанием, способным взаимодействовать с сознанием тела, благодаря чему знают о том, что должны они избавить от дурных мыслей и чувств. Будто знают камешки, что по тропе в жестокой плотоядной траве приходят к ним за помощью. Быть может, заключен между камешками и водой особый союз, заведена самая настоящая дружба, и по окончании своего развлечения, когда останутся они одни, вернутся камешки с речного дна, выпрыгнут из самой глубины обратно на берег.

И все это совсем неважно, слишком малозначительно, чтобы думать об этом, поскольку все происходящее на воде устроено именно так изначально. С одной единственной целью существует это место, за пределами которого будто больше ничего нет, непроглядная черная Бездна, самый настоящий Хаос, в котором нет ни света, ни тьмы, ни холода, ни тепла, и тропа, скрывающаяся в жестокой густой зелени, в конечном счете, обрывается на самом краю Бытия.

Плюх Плюх Плюх

Кажется, что в камешках, скачущих по воде, куда больше смысла, чем в осознании все сущего, на которое возможно воображение, в осознании самой сути его. В осознании своего собственного места в окружающей действительности. Здесь, на каменистом берегу одиночество обретает дополнительное значение, о котором сознание никогда не задумывалось прежде, но требовало чего-то отличительного, совсем индивидуального, казалось бы, совсем невозможного. По этой причине сама собой напрашивается мысль о наличии в сознании некоего дара, возможности которого никогда не изучались, даже не предполагались, но который предчувствовался на интуитивном уровне, где-то на уровне предположений и вероятности одной на бесконечное множество.

Плюх Плюх Плюх

Где и когда еще могла бы представиться возможность быть здесь, сжимая в руках особый круглый камешек, не желающий быть утопленным на глубине после резкого уверенного броска? И кажется, что стремление оказаться в этом месте на самом деле было всегда, заглушаемое бытом и иллюзией важности самых бесполезных деяний и помыслов. Даже кто-то близкий, о котором все мысли день и ночь на протяжении длительного периода времени меркнут с каждым новым броском камешка по воде.

Не только течение приторможено в эти минуты, но само время, само Бытие существенно замедлило свой ход по воле сознания, желающего взять паузу в круговерти мирских событий, в хаосе опасений и лихорадочном поиске всевозможных решений задач, кажущихся чрезвычайно важными и трудновыполнимыми, от исхода которых может зависеть существование целого мира.

Плюх Плюх Плюх

Тяжелые по весу камешки в своем множестве имеют серые и темные оттенки под стать тем проблемам, которые отягощают и будоражат сознание, приведшим тело на каменистый берег через полный опасностей лес. Кажется, это и есть тот секрет, что хранят камешки, не спешащие утонуть с первого раза. И вроде сознание должно быть раздраженным при виде циклоиды, описываемой ими на поверхности воды, должно ненавидеть циклоиду за одно лишь существование ее, за то, что так устроено Бытие этого места со всеми его законами физики. И тот, кто создал его, должен понести заслуженное наказание за свое творение (определенно это чей-то (воспаленный, между прочим) разум). И это должно стать вполне нормальной реакцией на каждую новую циклоиду, творящуюся на воде.

Но нет никакой ненависти, нет никакого раздражения. Достаточно присмотреться получше, вглядеться в твердые круглые камешки не только лишь глазами, но позволить сознанию взять всю полноту власти над телом. И тогда становится ясно, что камешек за камешком, скачущие по воде, постепенно убывают они, очищая речной берег до самой холодной сырой земли. И нет никакого желания остановиться пока ВСЕ ДО ЕДИНОГО камешки не останутся на дне реки до следующего посещения каменистого берега. Будто овладевают они вроде бы ясным и сильным сознанием, взявшим тело под свой жесткий контроль, и не хочет сознание остановиться от понемногу рутинного бросания их по воде. И в какой-то момент время просто исчезает из воспоминаний, и вернувшись из некоего забытья, сознание обнаруживает, что больше нет ни одного камешка, оставшегося на берегу.

И кажется, что они сами стремятся оказаться в твердой и уверенной хватке рук, крепко сжатые в пальцах, и нет понимания, как именно тело подбирает их из-под ног один за другим.

Плюх Плюх Плюх

Вот неприятные воспоминания о недавнем конфликте с руководством. А вот стресс из-за какой-то небольшой бытовой неудачи. А это вечерние трения с женой, из-за которых пришлось спать в разных комнатах. Какие-то подозрения, недомолвки, откровенная ложь, обиды. Все в самых подробностях заключают в себе спасительные камешки на берегу тихой реки.

Плюх Плюх Плюх

Плюх Плюх Плюх

Плюх Плюх плюх

Кардиоида:

Бытие кардиоиды романтика, невесомость, свет, цветы. В форме сердечка ее Бытие. Очень хрупкое мироздание открыто сознанию, с четкими границами, будто образующими защитный купол, нет, сферу, полностью скрывшую его от разрушительного Хаоса по ту ее сторону. Очень хрупкое мироздание, требующее держать сердце открытым, чтобы испытать всю силу, сокрытую внутри кардиоиды. И без кардиоиды невозможно все прочее, и потому она занимает свое место среди прочих мирозданий, хранимых сознанием в памяти. И, наверное, для кардиоиды необходимо чуть больше сил в сравнении со всеми прочими временем и пространством.

Нигде больше невозможно почувствовать себя настолько открытым, настолько слабым, можно сказать, ничтожным, настолько раздавленным и униженным, настолько нуждающимся в тех возможностях, что таятся внутри изолированного от всей сокрушительной мощи Хаоса Бытия, которое подобно песчинке света в безграничном океане Тьмы. Нигде больше невозможно почувствовать сильное биение сердца, обнаженного перед всеми фрагментами мироздания пугающими и восторженными. Возможно, кардиоида самая замечательная из всех замечательных кривых, доступных для представления и начертания, самая осмысленная, самая важная, ключевая. Самая живая.

Бьется сердце в унисон с невидимой глазу и неосязаемой телом пульсацией внутри кардиоиды. Захватывает невесомость нутро, заполняет мягкий приятный свет каждую клеточку тела, пронзает сладостными ароматами цветов обоняние. Сам собой возникает в расслабленном сознании образ той, которая, оказывается, никогда не стиралась из воспоминаний, погребенная под нагромождением мирского малозначительного, но всецело отвлекающего от подлинных целей мусора. Той Самой, Единственной, Подлинной, которая не предназначена высшими силами никому другому. Которая уготована в качестве дополнения имеющимся в сознании мыслям, вообще, мировосприятию, неповторимому и индивидуальному.

Возможно, что подобные предположения обычная чушь, радующий глаз цветастый фантик, внутри которого обычное животное удовлетворение, на положительных эмоциях выдаваемые за действительность. И на самом деле нет и не может быть никаких Тех Самых, Единственных и Подлинных, Уготованных небесами или высшими силами. Лишь химия запахов, геометрия черт лица и формы тела, приводящие сознание в состояние восторга от оставшихся спустя давность лет воспоминаний вот и самое простое и понятное на любом языке объяснение. Материнская опека и беззаботное детство, когда нет элементарной возможности задумываться о чем-то.

Наполнена кардиоида насыщенными красками, насыщена если не самой квинтэссенцией их, то максимально приближена к приятной их сути. И образ Той Самой, Единственной и Подлинной легок в восстановлении в сознании, как будто не было никакого отвлекающего от нее мусора. Это тот образ, который был долгое время рядом, со всеми его ласками, прикосновениями, улыбкой, светом в глазах. Даже больше, Ее сердце в руках, покоится на ладонях, сформированное прямо из пронизанного сладостными ароматами цветов, невесомостью света, лазурной чистоты неба. Она как никогда реальна, стиснутая в руках, желаемая быть в любящих объятьях, быть обласканная прикосновениями рук, словами восторга, искренностью из самого сердца. Она всегда была рядом, когда сердце болело, угнетенное невзгодами и обидами.

Стоило лишь обнять Ее, хотя бы взять за руки, хотя бы почувствовать тепло ее трепетного дыхания прямо перед собой, стоило ощутить ее руки, притянувшие тело к себе для страстного поцелуя, и не оставалось ничего дурного. Очищалось сознание до состояния какой-то особенной эйфории, и хотелось слиться с мягким чистым светом, хотелось раствориться в сладостных ароматах цветов. А голос Ее заставлял все внутри приятно трепетать, приятно дрожать и покрываться мурашками. И ведь никуда ничего не исчезло, осталось заключенным внутри кардиоиды. Надо лишь было начертить ее правильно, подобно магическому символу, четко выверенному руками опытного волшебника прямо перед собой.

Будто прошло тело через некий портал, образованный кардиоидой в самое ее же нутро. Будто умудрился спрятать чародей самого себя, со всеми своими страхами и удовольствиями, внутри всего одного символа в двумерном пространстве. И как надежна сфера, внутри которой хранится это удивительное Бытие, самое сокровенное из всех возможных; не пропустит сфера чужаков.

Но ничего не изменилось даже тогда, когда Она стала неотъемлемой частью Бытия, неотъемлемой частью тела, неотъемлемой частью сознания. Ничего не изменилось, когда Она стала привычной каждый день и час. Ничего не изменилось в худшую сторону. Она стала неким лекарством, отстранила реальность на второй план, будто устроив иллюзию, затмившую любую боль, любые опасения, любые сомнения. Она овладела открытым и беззащитным перед опасностями привычного жестокого мира сердцем, взяла его в свои руки, и этот миг растянулся на целую вечность. Будто с этой целью был начертан символ кардиоиды мастером своего дела, пожелавшим вдохнуть в нее душу.

Запах Ее тела, густота и легкость локонов волос, невероятно красивые глаза, в которых заключена вся суть кардиоиды, индивидуальная грация статного тела нет ни единой причины в сомнениях и в опасениях. Она та, какой должна быть по задумке своего хозяина. И сознание ни на каплю не ошиблось в своем стремлении сформировать Ее именно такой. Нет, не идеальной, не Абсолютной, и это только стремление, но не конечный результат, и в Ней есть что-то такое, что может стать непреодолимой преградой, но в то же время что-то такое незаметное ни глазу, ни сознанию. А если и заметное, то в своем отсутствии непременно вызывающее тоску.

Она настолько личная, настолько принадлежащая всего лишь одним рукам и одному сознанию, что сфера вокруг кардиоиды, кажется, в состоянии погубить своего творца. Все в кардиоиде подчинено индивидуальности биения сердца, все находится в зависимости друг от друга. Бытие кардиоиды столь же трепетно в ладонях, что и израненное слабое сердце в ее владении.

Она не способна на предательство, Она всегда знает, где болит и почему, Она знает, что нужно здесь и сейчас, чтобы прошла боль, чтобы чистый и мягкий свет Ее не иссякал, а сладкие ароматы не увядали, чтобы невесомость и радость чистому небу и теплому солнцу не кончались. Это самое лучшее Бытие, на которое только способно сознание, и оно не просто воспоминания из далекого прошлого, но кажется таким близким настоящим, и неизбежной частью сознания в будущем. И ради него стоит жить.

И оттого руки сами норовят вновь и вновь чертить кардиоиду на бумаге, в то время как сознание удерживает образ внутри нее со всем своим стремлением к единоличному владению им и животным инстинктом драться за него смертным боем.

Нефроида:

Смысл нефроиды заключен в единении, в неделимости, в невозможности распада на отдельные составляющие, которым просто не быть друг без друга. Бытие нефроиды идеально подходит для того, чтобы провести вечер рядом с любящим и верным своим чувствам сердцем, что бьется, наполненное страстью. Бытие нефроиды раскрывает все свое естество на закате солнца, позолотившего облака, готовящегося скрыться за горизонтом в идеальной глади воды между кривыми хребтами гор, пропитанное чистым морским воздухом, от которого очищается кровь и становится легче дышать. И тогда расслаблено сознание, расслаблено тело. И важны лишь чувства, сдобренные воспоминаниями уходящего дня, и рука, сжатая рукой в соседнем кресле на морском берегу кажется единственным смыслом существования.

И есть, что вспомнить, пережитое в паре с любящим и желаемым любить и быть упокоенным сердцем, есть, что стоит закрепить, взявшись за руки и сидя в соседних креслах под торжество заходящего за горизонт солнца. И хоть прошло за день немало событий, удостоенных внимания, лишь одно единственное из них действительно важно: день, проведенный рядом с близким и таким родным существом, которое так охота оберегать: холить и лелеять как какого-то котенка, ищущего родную мать. За день не умолк надолго (отчего не возникла неприятная горькая тоска) любимый голос, ставший за долгое время близких отношений будто своим собственным, без которого и свет не мил. За день не покинуло ни разу чувство полноценности от одного лишь присутствия рядом с собой кого-то слишком родного, чье дыхание давно заменило воздух.

Именно внутри нефроиды построен дом для двоих, и никому больше здесь не оставлено места. Этакая гостинца, с каждым новым днем пребывания в ней становящаяся домом, в котором самое время создать полноценную семью, либо же двоим посвятить самих себя самим себе, обнажив чувства и раскрыв сознание на максимум. Самое время внутри нефроиды делать то, что вне ее могло показаться со стороны странным, наивным, а то и по-детски глупым: полным вопросов в головах скованных выдуманными предрассудками соседей или вообще окружающих, которые стесняются своей собственной ребяческой безбашенности. Все самые тайны друг друга слышит острейшая на слух и видит своим зорким глазом нефроида, которая не выпустит ни капли секретов за пределы себя. О, сколько всего удалось пережить мирозданию нефроиды за все время ее существования. Сколько счастливых поющих сердец услышала она, сколько сияющих страстью и светом любви и преданности увидела с момента своего образования.

Сама собой льется внутри Бытия нефроиды музыка, наполненная добротой, расслабленностью, успокоением, сочится прямо из воздуха, что уж говорить о материальных источниках, таких как вода, горы вдалеке, солнце, небо и звезды. Не зовет музыка влюбленных танцевать, нет, не сейчас, перед приходом приятной нежной ночи, освещенной фонариками звезд. Сейчас призывает нефроида влюбленных наслаждаться самими собой в эти магические таинственные мгновения, нырять глубоко в воспоминания, в восприятие друг друга, заставляет нефроида оставить плотскую привязанность в обмен на нечто совсем иного уровня осознания. Будто существуют две половины одного целого не только лишь физически и физиологически, на примитивном уровне плотской взаимозависимости. Будто есть куда больший смысл любящих друг друга сердец. Необъятный, неподдающийся физическому ограниченному пояснению, проникающий за видимые пределы окружающего мира по ту сторону нефроиды.

Оттого ее музыка такая чарующая, оттого ее музыка настолько глубокомысленна в каждой своей ноте, лишенная поверхностных тонов. Не заставляет эта музыка думать, не приводит сознание в состояние тщательного и самого активного анализа чего бы то ни было.

Однако не заводит та же самая музыка элементарную плотскую страсть, не разжигает в верных друг другу сердцах дерзкий жгучий огонь, от которого глаза загораются, и от разумного сознания остается лишь природный инстинкт. Все, что нужно сейчас, просто наслаждаться предвкушением наступающей ночи с сиянием звезд и ярким светом луны, держа друг друга за руки. Все что нужно сейчас просто молчать, расслабляясь от каждой новой ноты, отправляющей сознание назад во времени, в день первой встречи, изменившей практически все, но придавшей жизни особый смысл, а чувствам особую остроту. Музыка нефроиды заставляет время остановиться, поймав тот самый миг, секунду, даже долю секунды, когда взгляды встретились, обозначив наступление нового цикла, где все прочее тускнеет на фоне открытости чувств.

Как это здорово было тогда, как классно, как незаметно и потому мимолетно. Всего одно мгновенье, подобное точке пересечения на оси координат в месте соприкосновения двух линий. Именно тогда нефроида получила свое право Бытия. Самая зависимая из всех прочих линий, имеющая бесчисленное множество рождений, бытия, смерти. И вот момент рождения самый запоминающийся, содержащий в себе самые яркие мгновенья, из которых и сформирована звучащая для двоих музыка, и нет никакого желания хоть как-то воспротивиться ее намерениям вернуть чудесные воспоминания такими, какими они были на самом деле. Больше того, настаивает и ждет сознание этого чудесного эффекта, желая пережить прекрасный миг снова во всех его подробностях, будто стремясь начертить еще одну нефроиду поверх уже существующей, наполнить ее свежестью сладостных эмоций и чувств.

Будто бы предоставили высшие силы сознанию возможность увидеть нефроиду, будто прочертили некий шаблон ее, и теперь хочет она быть начертанной самим сознанием в точности так, какой получилась в первый раз, ни на микрон не искаженной на тонком шаблоне линией. Чтобы не возникало даже самой возможности каких-либо сомнений в правильности решения высших сил соединить два сердца в одно целое. Ведь даже боги могут ошибаться.

Но ради этого и существует нефроида, и разделенная пополам на две равные части обнажает она ужасную червоточину, подобную той, в которой находится косточка абрикоса. После извлечения ее портящая глаз темная дырка, кажется, разъедает нежную сочную мякоть, и только растет до полного поглощения всего плода изнутри.

Именно поэтому провести идеально идентичную нефроиду по прочерченному кем-то шаблону по силам руке, подвластной четкому, хладнокровному в своем мышлении сознанию, уже прошедшему через самый эпицентр приятных эмоций и чувств, в какой-то момент овладевших им, но после самого настоящего шторма их вернувшего себе полный контроль. Неподвластна нефроида юношескому задору, ведущему тело по тропе беспорядочных плотских развлечений. Конечно, есть исключения, совсем ничтожное количество их в безграничном океане стандартной ребяческой похоти, при которых нефроида может быть даже спланирована не на небесах, но вполне на земном уровне. Но и тогда будет шаткой она, бесполезной. Пустым Бытием. Пустым чертежом в тетради студента.

Розы Гранди:

Самые красивые розы Гранди из всех остальных замечательных кривых, доступные для начертания, доступные для воображения. Самые требовательные они, которые заберут намного больше, чем способны продемонстрировать, самые коварные, даже жестокие. Способны они заворожить любое сознание, а лишь только даст оно слабину, поглотят они его без остатка. Яркие и пестрые, неустанно меняют они свою форму, пребывая в постоянном движении, будто гипнотизируя размякший рассудок. Но ведь ради них он и пребывает в состоянии куда большей расслабленности, чем под воздействием блаженных сладостных воспоминаний, устроенных нефроидой.

Требуют розы Гранди ради демонстрации своих возможностей отдать сознание во власть расслабляющих тело их ароматов. Пропитано Бытие роз Гранди приторными и дурманящими цветочными благовониями насквозь, нет в этом мироздании чистого воздуха. Это царство самого настоящего безумия, самой настоящей психоделии, в которой не остается места для здравого смысла. Сияют розы Гранди повсюду, искажаясь до неузнаваемости, плавно и резко перетекая из одной формы в другую: множась, вращаясь, ширясь или же сжимаясь до критической точки в своих размерах, становясь просто какими-то выходящими за привычные пределы воображения, подкрепленного дозами наркотика. Мало кому удается покинуть Бытие роз Гранди, однажды познакомившись с ним и испытав все, на что оно способно.

Кажется, что создано оно самым настоящим безумцем, и что только безумие питает его, что лишь отключенное от реальности сознание придает розам Гранди сил, и что лишь тело преобладает внутри их. И так оно и сеть, и накачанная наркотиком плоть находится под самой полной властью Бытия роз Гранди, не желающая покидать его ни на мгновенье. Цветная их иллюминация, бесконечная игра их форм сопровождается режущим ножом или чем-то еще намного острее и грубее в своем прикосновении, что будто слой за слоем срезает сознание, принося невыносимую боль. И эта боль в то же время сладка и незабываемо ласкова, стоит лишь унестись вслед за всколыхнувшим время и пространство пестрым сиянием, перед которым просто невозможно устоять.

Устремляется тело в самую Бездну, наполненную кружевами и узорами цветов и их жестоких форм, пожирающих плоть и заменяющих боль все новыми дозами наркотика. От пестрого и непрерывного цветастого Хаоса стекленеют глаза, взгляд холодеет и застывает недвижимой субстанцией, наполняясь причудливыми и хищными метаморфозами дуг и окружностей, за которыми ничего нет, но которые таят в себе, кажется, все, даже самую главную Истину, недостижимую даже самому разумному и все познающему сознанию. Ничего не должно быть за пределами Бытия роз Гранди, и это только внушение их, не намеревающихся отпускать подверженное воздействием наркотика тело.

Открывают розы Гранди причудливые миры, какие-то старые, опустошенные, в некоем моно формате. Выцветшие в своем смысле и дрожащие, будто запечатленные на древнюю кинопленку, но кажущиеся при этом возбужденному наркотиком телу невероятно живыми и фантастически прекрасными, куда хочется улететь раз и навсегда. В том состоит сила жестоких лжецов роз Гранди, при которой каждое их представление не имеет под собой никакой мало-мальски прочной и надежной опоры. Иллюзия, вот что такое розы Гранди, вот, что составляет их Бытие, и даже само Бытие их требует проверки на материальность.

Имитируют розы Гранди Бытие кардиоиды, заставляют безвольное наивное тело, отравленное наркотиком поверить в верность чувств, заставляют сердце биться сильнее, но не от любви или от стремления призвать биться сильнее сердце кого-то еще от мысли о своем собственном существовании. Имитирует Бытие роз Гранди что-то похожее на музыку в Бытие нефроиды, но невозможно назвать его голос музыкой, невозможно назвать эти звуки нотами. Имитирует мироздание роз Гранди великое солнце, величие его рождения, величие его, уходящего на покой в конце дня после длительного труда, имитирует величие моря, принявшего багровый солнечный диск в самую глубину, его мягкий свет, проходящий сквозь бесконечно массивные толщи воды.

Для тела созданы розы Гранди, вся мощь фальши которых призвана попытаться передать телу то, что недоступно для него из постоянно пополняющихся недр сознания. То, что непременно погубит тело, заключившее сознание в материальную форму, благодаря чему могущее воспринять что-либо из окружающей его действительности.

Розы Гранди пытка, самый неприятный фрагмент из всего представленного альбома, самый жуткий элемент той картины, что предстает в познающем ее сознании. Будто отдаляется оно в этот миг. Будто УЖЕ накачано тело тяжелыми психотропными веществами, от которых мозг просто отключается, пойманный в ловушку противного Бытия. Скрипы и скрежет, визги, странные шумы пытается оно быть идеально похожим на то, что уже было озвучено и представлено сознанию в самых приятных для мысленного взора и слуха своих образах, на то, что сознанию еще предстоит познать. Именно лишь пытается. Потому что, повторимся, розы Гранди иллюзия, обман, постоянное перевоплощение форм и размеров, лишенное ясного смысла.

Хочется, чтобы эта секция закончилась как можно быстрее в то время как тело предается расслаблению и удовольствию, наблюдая за этими жуткими трансформациями; оттого постепенно возникает в сознании стремление слышать какофонию бытия роз Гранди как можно дольше. Ведь в наступившей после них паузе, голова будет просто гудеть и звенеть, отяжеленная этим хламом, даже не наркотиком. Тяжелый нойз, пауэр нойз, пытающийся быть мелодичным (что невозможно в принципе для подобного рода жанра), кажущийся абсолютно лишним элементом в общей структуре и в концепции всего данного материала - таков дух Бытия, будто стремящегося к мучительному разрушению сознания, и почти разрушившего зависимое от наркотика тело.

И не имеет значения, кто придумал это мрачное Бытие. Гораздо важнее, что сделано это со знанием дела, сделано осознанно, будто в попытке оторвать нечто ужасное от самого себя, в попытке отделить реальность от воображения, границы между которыми размыты максимально.

И ведь далеко, очень далеко не каждый признает всю опасность роз Гранди для собственного сознания. Очень далеко не каждый откажется хотя бы раз попробовать наркотик, поймавший тело в ловушку, расслабляющий и просто отпускающий размякшее от психотропных препаратов сознание ради чарующих узоров и цветов, проникающих в мозг так глубоко, что воспоминания о них будут хотеть новой встречи.

Но нет возможности увидеть в Бытие роз Гранди ни одного пленника, навечно застрявшего в их приятной тюрьме. Ибо даже пленники не более чем привычная для роз Гранди иллюзия, обман, фальшивка.

Спираль:

Впивается она тонкой полоской в самую середину сознания, проходит насквозь, будто пробуриваясь и утаскивая сознание за собой, оставляя тело просто нежизнеспособным. Тянет спираль за собой куда-то вперед, и в то же время тащит назад, будто закручиваясь в противоположных направлениях одновременно. Растягивает спираль сознание вдоль самой себя от самого начала и до конца. Будто сознание и есть ее естество, ее плоть, ее физическое Бытие. Будто в одном сознании совмещены прошлое и будущее, устремляющиеся в бесконечность времени и пространства.

Это и есть мироздание спирали бесконечность времени и пространства. И кажется, что Бытие спирали не имеет границ, и полный оборот из начальной точки приводит к ней же. С тем лишь отличием от окружности, что Бытие спирали предлагает отправиться вглубь, или же наружу, по оси аппликат в самые недра мироздания и за пределы его, которых никогда не достичь. Кажется, что способно оно на безграничное расширение, приводимое в движение вместе с попытками сознания познать больше того, что позволено последнему в силу его собственных ограничений. Все равно что попытаться представить то, что возможно за пределами наблюдаемой в реальном мире Вселенной (но однозначно не привычная холодная тьма Хаоса).

Бытие спирали устроено между двумя Небытиями, между невозможностями самого Существования, будто между нерешимостью и нежеланием Творца к созиданию материи времени и пространства. Бытие спирали ожидание. Бытие спирали предвкушение формы, четких размеров, четких мыслей и подробного смысла. Требует Бытие спирали точности в расчетах, конкретики в каждой свое составляющей. Пожалуй, самое зависимое оно из всех остальных мирозданий замечательных кривых, которому лишь предстоит появиться на свет, не имея ни малейшего понимания, когда наступит столь важный для Творца момент. Жаждет Бытие спирали быть, жаждет обрести четкие формы, четкое пространство, четкие границы, четкий ход времени.

И должен быть уверенным в своих стараниях к созиданию Творец, и не простит Бытие спирали ему легкомыслия или ребячества. Не простит ошибок, не простит бессмыслицы. Слишком велико мироздание спирали для пустых форм и дешевых замыслов, слишком сложно в своем предстоящем рождении, слишком важно даже для своего Творца, имя которого уже известно. Оттого неприветливо Бытие спирали к своим гостям, практически обнаженное, лишенное надежной физической обертки форм и границ, будто бесплотный прозрачный призрак, различимый лишь в воображении своего создателя.

Все может быть заключено в мироздании спирали. Может стать оно как светлым, так и темным, так светлым и темным одновременно. Оттого доминирует в Бытие спирали нейтральный фон, готовый к любому настроению, задуманному Творцом, от самой тягостной печали до фантастической и непостижимой всем рассудком радости.

Но что бы ни получилось в конечном итоге, какой бы смысл не вложил в Бытие спирали Творец, будет приведено это в постоянное движение, будет запущено и уже не остановится самостоятельно. Будет это лишь набирать свой ход, ускоряться и развиваться в своем движении, проникая в самого себя, тем самым оставляя в конечной точке прежние безвременье и пустоту, вновь пребывающие в ожидании начала движения. Ведь у всего есть свое начало и конец. Любое движение, любая форма и масса, любое содержимое чего-либо не более чем временная линия, стремящаяся из своего начала к собственному окончанию, после которого образуется пауза перед новым движением.

Все повторяется, имеющее в своей основе, в своей структуре не изменяющийся состав. Все движется одним и тем же путем через определенные (но не определяемые) интервалы событий или полного покоя, ожидающего, как и все прочее, момента своего прекращения. И это главный секрет Бытия спирали, чьи воспоминания гаснут по в конце ее, чтобы однажды вновь возникнуть в чьем-то сознании. Пусть это будет иное сознание, с иными воспоминаниями, с иным восприятием окружающей действительности. Бытие спирали будет оставаться все так же между двумя сторонами Небытия, ожидающее своего начала, этакой негромкой вспышкой (кажущейся звоном колокольчика) обозначившее момент своего существования.

И не спешит Творец со своими планами, не спешит сознание с четкими образами, оставляя Бытие спирали в неведении, не спешит творец с мыслями. Нельзя спешить с Бытием спирали, чтобы не разрушить его с самой начальной точки. И будто на ладони творца оно, и видно все насквозь, несмотря на отсутствие четких своих форм, границ, времени. Будто видит сознание весь смысл ожидания, застывшего в предвкушении неизбежного начала, будто слышит его негромкий голос, будто находится с ним на одной частоте.

И голос этот слышен лишь сознанию. Подобен он полной тишине, в которой пребывает Бытие спирали, погруженное туда, где занимает свое место, будучи должным занимать свое место. Такой же гладкий и ровный, такой же чистый и открытый, ни на миг не нарушаемый ничем посторонним. Желает голос оставаться именно таким гладким и ровным, практически идеальным, заключенным между непрерывным буйством, которое буквально выворачивает сознание наизнанку одним лишь своим существованием. Кажется вполне осознанным и рассудительным этот голос.

Слышна в нем целая история, целая летопись с самого начала, с точки, откуда спираль берет свой старт. Плавно и уверенно чертит ее Творец, в каждом слове которого слышен подробный анализ, осмысление, холодная отстраненность, логичное построение суждений, так необходимые для удачного, абсолютного вписания образов в общую тихую атмосферу ожидания, покоящегося на ладонях вне пределов Небытия. Ни грамма тела не должно быть в этом голосе, лишь сознание должно наполнять его всецело. Все равно что наркотик роз Гранди, дурманящий мозги и плоть, отдаляющий сознание от реального мира, и оставляющий тело один на один с причудливой, но пагубной психоделией цветов и запахов, даже вкусов. В Бытие же спирали другой наркотик.

И невозможно оторваться и пропустить хоть одно слово, служащее все новой частью строящегося Творцом единого целого в застывшем ожидании начала Бытия. Каждое новое слово в голосе Творца закручивает спираль все сильнее, задавая ей необходимую скорость и направление, прописывая нерушимые для нее правила. Каждое новое слово Творца повествует ей о прошлом, настоящем, и будущем, от которых нельзя будет отступить, через которые Бытию придеться пройти, которые Бытию предстоит запомнить.

Это настолько личное, что лишь Бытие спирали способно услышать наставления своего создателя, впитать их от самого первого до самого последнего слова, чтобы где-то на ином Уровне восприятия воспроизвести все услышанное в четкой физической форме, будто про себя визуализировать полученную информацию, на самом деле все еще оставаясь перед собственным плотским возникновением.

Астроида:

Ее владения небо, существующее ради одной единственной формы, ради одной единственной точки во всей его бесконечности. Ее можно увидеть невооруженным глазом даже среди мириад сияющих звезд, среди стен галактик, сквозь космическую пыль. Ее свет не мчится навстречу, и даже не отличается от всеобщей космической иллюминации. Будто в каком-то месте целой Вселенной есть прилипшая к пространству болячка, содрав которую можно просто обнаружить нечто, что по ту сторону существующего Бытия. Будто Вселенная не более чем плоскость, подобная бумажному листу, который легко прорвать в уязвимом для него месте, и сквозь прореху открыть для себя что-то новое и неизведанное.

Бытие астроиды пространство со множеством прочих мирозданий, смысл которых намного тусклее ее собственного значения. И кажется, что нет ничего важнее ее блеклого сияния на фоне прочих звезд и целых галактик, пытающихся прятать астроиду от пристального внимания. Но отчетливо выделяется она сквозь остальные, доступные сознанию мироздания, разбросанные по всему видимому глазам небосводу. Будто так и притягивает к себе взгляд, будто чувствует некую связь с сознанием, всецело посвященным лишь ей одной, не обращающим внимания на завораживающие миры, сияющие в ночи над неподвижным морем и хребтами гор.

Свет астроиды не раздражает глаз, даже наоборот, будто прячет неприятную резкость, которая могла бы быть, стоило лишь отвести свое внимание от астроиды хоть на миг. Сама собой овладевает сознанием мысль о том, что именно свет астроиды придумал все вокруг, что свет астроиды и есть и звездное небо в ночи, и море, и горы, и уютное гнездышко с креслами для двоих за спиной. И это лишь часть его приятной и невраждебной, но тянущейся к сознанию силы. О, да, способна астроида на большее.

Неимоверная для осознания мощь хранится в ней, о которой можно лишь догадываться. Хотя нет, которую трудно стереть из воспоминаний как бы не хотелось обратного, прежде восхищаясь и преклоняясь перед ней. А еще не желая быть от нее на расстоянии, и неважно насколько расстояние окажется значительным. Невероятно массивна астроида, и кажется, будто все окружающее сознание, видимое глазу в небе и на земле мироздание в разы легче, услужливо передавшее ей свой физический вес. Все держится за счет астроиды; погибнет она погибнет Бытие.

Недосягаема она для тела, слишком далека от него, невероятно далека, но оттого кажется она просто огромной, если отчетливо видна такой, какой есть в своей подлинной форме невооруженным глазом. И да, она действительно огромных размеров, чтобы можно было любому увидеть ее без помощи оптического оборудования. Видна сознанию Вселенная целиком, и размеры астроиды в ночном небе подобны очень жирной точке, оставленной сразу несколькими маркерами на бумаге. Самые большие объекты кажутся в сравнении с астроидой карликами, мелочевками, которых не останется в воспоминании с первой же секундой их исчезновения.

Все мелочь, и именно это впечатление несет в себе она, слишком важная во Вселенной, чтобы было иначе. Требует астроида к себе внимания, затмевает любые мысли, любые образы, любые воспоминания, казавшиеся прежде едва ли не смыслом всей жизни. Открывает астроида подлинную цель бытия неважно, в каком мироздании ее собственный свет, ее собственное существование, ее притягательная форма, лишь дополненная в трехмерном пространстве.

Еще бы, ведь по ту сторону ее Нечто. Что-то необыкновенное, в чем сознание никогда не сомневалось, и не может усомниться в принципе. Нечто, что тотчас проявит себя с исчезновением астроиды со своего места через отверстие, оставленное после нее. Нечто, что астроида сдерживает за пределами обозреваемой взглядом и сознанием Вселенной, оставаясь неподвижным объектом. Насколько значимо это Нечто? Так же ли массивно, так же ли наполнено смыслом, что и видимое и осязаемое сознанием Бытие, так же ли доступно для восприятия всем своим естеством? Да, так же массивно, так же наполнено смыслом, так же доступно. И пусть все сомнения и опасения остаются ничтожными, практически незаметными, по природе своей основанные лишь на страхе всего-то ошибиться в выводах.

Но для того и есть эта связь сознания и астроиды, чтобы не возникало никаких ошибок. И это для глаза глупого неразумного тела кажется астроида невероятным гигантом, перед которым вся Вселенная должна трепетать в благоговейном страхе. Как говорится, у страха глаза велики, ведь размеры астроиды действительно впечатляют и наверняка напугают неподготовленного наблюдателя. Однако чем ближе к ней хладнокровное стабильное сознание, тем меньше становится астроида в своем величии, сжимается она с фантастической скоростью до крошечной точки, которую можно сжать всего двумя пальцами.

Совсем крошечная норка скрывается под ней, откуда и льется этот мягкий приятный свет, наполняющий астроиду будто специально для того, чтобы увидело его сознание, прошедшее через стены звезд и галактик откуда-то из умопомрачительного далеко.

И в то время как оставлено тело с ровным безмятежным Бытием где-то в темной глубине бесконечности мирозданий, откуда просто физически невозможно выбраться (да и нет никакого желания этого делать), стремится сознание, со всем его величием против ничтожности астроиды в пальцах одной руки, проникнуть внутрь нее. Проникнуть в ее свет, заполняющий астроиду целиком. Ускользнуть через этот фигурный двухмерный портал. Или же отцепить объемное тело ее от тела Вселенной, чтобы осталось на его месте совсем незаметная дырочка, подобная ранке от укуса комара, откуда неизбежно будет сочиться все тот же свет Нечто, что находится за пределами физической Вселенной, физического Бытия астроиды. Попытаться расковырять, расширить это крошечное отверстие пальцами будто в попытках прорыва кажущимся привычным сознанию физическим Бытием, которое во все времена представлялось нерушимым и незыблемым. Даже несмотря на наличие астроиды, обращенной к сознанию с самого начала ее существования.

Чем ближе к ней сознание, чем меньше становится она, тем больше понимания, что ради этого момента Бытие ее было образовано когда-то и кем-то, разрешившем однажды сознанию встретиться с астроидой лицом к лицу, что ведет ее собственный свет.

Вот-вот откроется Истина, гораздо более важная в сравнении с безмятежностью моря и величием солнца, и любящим сердцем, что бьется сильно в жажде всегда быть рядом; гораздо более важная, чем неизбежность смерти и Небытия. Вот-вот, откроются все самые-самые тайны, в ответах к которым никогда ни разу не возникало сомнений, действительность, которая прежде со скоростью света мелькала в воспоминаниях, из-за своей молниеносности казавшаяся чем-то чужеродным, самой настоящей болезнью, терзающей рассудок, требующей самого глубокого лечения. Вот-вот все будет понятно.

Циссоида:

Играет веселая живая музыка, торжество в самом разгаре. В свете разноцветных гирлянд развеваются флаги с ее эмблемой листом плюща. Венки из плюща на головах множества участников праздничных гуляний. И можно с легкостью увидеть в безоблачном вечернем небе целую сияющую паутину циссоид, накрывших место проведения торжества и веселья подобно какому-то куполу с множеством образованных на нем астроид, что скрываются где-то за горизонтом.

То возвращение домой после бесконечно долгого и полного трудностей и смертельных опасностей путешествия куда-то за тридевять земель, откуда обычно дороги назад не бывает, и лишь Избранным суждено пройти весь путь назад. Похоже всеобщее торжество на сказку, полную самыми светлыми чувствами и эмоциями. Такую, где любовь насыщает само Бытие, сотканное из циссоид, пронизанное ими во всех направлениях из бесконечности в бесконечность.

Веселый задорный смех кружит над весельем, откровенно восторженна многочисленная публика. Звучат шутки, льется сладкое вино, на столах всевозможные яства, нет никаких ограничений, как нет никаких разногласий. Похоже, что затянется торжество на всю долгую ночь, надежно оберегаемую циссоидами, которые давно обозначили границы своего Бытия. Совсем небольшое оно, подчиненное их укрытию, за которым что-то слишком сложное для восприятия в данном конкретном мироздании. Но, несмотря на свой небольшой объем, Бытие циссоид кажется безмерно огромным, населенное всеми теми, кто так ждал возвращения их представителя, самого дорогого и такого близкого им существа, которое оставило их однажды, и без которого им было трудно.

В Бытие циссоид всегда любят, помнят, ценят. В Бытие циссоид всегда ждут. Ждут, невзирая на обстоятельства. Ждут, не обращая внимания на время. И кажется, что в Бытие циссоид вообще нет никакого времени, которое всегда уходит на томительное ожидание возвращения, на постоянную зависимость от часов, взгляд на циферблат которых то и дело перемещается сам собой.

Это самое благожелательное и самое искреннее Бытие из всех возможных, самое теплое, самое яркое. Это даже не Бытие, это Дом. Подлинный Дом, который никогда не стирался из памяти, подобный вшитому в сознание на каком-то сверх генетическом уровне фрагменту собственного восприятия во времени и пространстве. За глубиной мирозданий, событий, их осмыслений и восприятия казался Дом практически недостижимым. Казалось, что для возвращения в него требуется даже не одна жизнь, и даже не имело смысла думать о времени и расстоянии. Казалось, что сама Вселенная однажды поймала сознание в ловушку, внушив ему свою неповторимость, заверяя о том, что за пределами ее больше ничего не может быть, и в том ее величие. А в памяти хранилось другое, то и дело мелькавшее неопознанными обрывками, будто противившееся привычному Бытию.

Мироздание циссоид предлагает больше не сопротивляться. Только покой, расслабление, такое долгожданное, такое значимое, будто оно и есть самый главный смысл всего сущего, будто оно и есть конечная цель, подлинный смысл жизни, подлинный смысл сознания. Яркое торжество, иллюминированное множеством разных цветов, наполненное родными и самыми близкими лицами. Все на месте по прошествии стольких лет, по прошествии стольких пространств, по прошествии стольких метаморфоз тела и духа. Никто не ушел навеки.

И все как в первый раз. Как будто не было никакого длительного путешествия, как будто не было никакого покидания родных стен, как будто сознание впервые осознало родных и близких. Как будто впервые с появления на свет глаза увидели отца и мать. Как будто впервые с появления на свет сознание обнаружило себя в физическом Бытие, озарившемся светом веселья с возникновением еще одной значимой для всего рода жизни. Как будто новые торжества ознаменовали помолвку и венчание двоих, соединивших свои сердца узами любви и верности на все то же благо продолжения рода.

Кажется возвращение в родное Бытие циссоид неким новым старым физическим рождением, и все еще только предстоит узнать, несмотря на сохранившиеся воспоминания, что сложились, наконец, в четкую подробную картину, доступную для восприятия мирной и родной действительности. И неужели Дом, подлинный Дом, оказался настолько далеко в своем существовании, что ради него пришлось преодолеть границы целой Вселенной?

В одно мгновенье все предыдущие воспоминания о длительном путешествии, все пережитые впечатления, все пережитые чувства, эмоции, опасения, стерлись из памяти, даже не показавшись каким-то фантасмагоричным сном с кучей образов. Даже прежняя любовь, переросшая в настоящую привязанность, прежние кардиоида с нефроидой были поглощены Небытием с той стороны астроиды, ожидавшей своего часа, сиявшей в ночном небе среди незначительных точек звезд, незаметной в момент сцепленных рук влюбленных сердец.

Вот она, действительная кардиода, действительная и важная в своем значении для всех нефроида, спрятавшиеся под куполом циссоид, внутри целой окружности, в самом начале спирали. Вокруг влюбленных разворачивается основное действо торжества, для них флаги с плющом на полотнищах. Поют возвышенные песни для них певцы, играют для них на музыкальных инструментах. Возвращение из длительного путешествия наконец-то случилось, и наконец-то можно не беспокоиться за будущее рода, наконец-то Дом в безопасности.

Словно длительное путешествие в неисчислимых временем и расстоянием глубинах Вселенной, по ту сторону защитного купола циссоид послужило родному Дому суровым и серьезным испытанием. И слезы радости родных и близких по возвращении должны открыть новую истину, гораздо более важную, чем кажущееся единственным будущее существование.

Не отверг Дом покинувшее его сознание, не отрекся от того, кто посчитал для себя крайне необходимым познать все то, что за пределами прочных циссоид. Познать, чтобы почувствовать всю важность своего отсутствия, всю важность возвращения, всю любовь и заботу тех, кто остался и верно ждал неизбежной встречи, интуитивно чувствуя, что она обязательно состоится, что так было задумано самим Бытием циссоид.

И оттого долгожданное воссоединение кажется перенасыщенным эмоциями для всех участников, и всеобщее успокоение чувствуется даже в самих циссоидах, сияющих мягким, но крайне насыщенным светом далеко в небе. Оттого долгожданное воссоединение освещено мириадами не звезд, но астроид, каждая из которых кажется новым порталом, задуманным призвать сознание в новый длительный поход, но в то же время представляется обычным источником света от благосклонного к сознанию Бытия в знак признательности и преданности.

Лемниската Бернулли:

Доступно Бытие лемнискаты только самым стойким, открывает свои двери только перед теми, кто сумел дойти до конца, не сдался, у кого еще остались вопросы. У кого еще остались силы после поражений и побед, после глубокой скорби и умопомрачительной радости. Кто может, наконец, опуститься в глубокое кресло или растянуться на кровати, заложив руки за голову, не обращая внимания на окружающую действительность, даже если ощутит чьи-то верные руки, сцепленные на шее, и услышит трепетное дыхание возле уха. И не сразу Бытие лемнискаты затягивает сознание в свои безграничные владения.

Но как-то приятен этот переход, кажущийся целой вечностью, как будто он и есть это самое Бытие бесконечности, обозначенной незримой перед глазами, но доступной сознанию печатью лемнискаты. Однако не позволит она представить свое могущество визуально, не позволит увидеть саму бесконечность (ее форму, ее время и расстояние) такой, какой та возможна по природе своей, доступной для понимания ее Создателем. Не позволит лемниската ограниченному границами физического бытия рассудку перешагнуть за строгие рамки ради его собственного здравия. Но вместе с тем разрешит лемниската почувствовать Бытие бесконечности со всей ясностью сознания, со всеми плотским восприятием.

И тогда возвращается сознание в самый первый день своего бытия, в самую начальную точку своего существования во всех формах. Даже во всех своих воплощениях где бы то ни было. В тот самый миг зарождения целой Вселенной из состояния небытия, в котором только критическая масса, приведшая в движение ВСЁ.

Подобна эта точка вспышке Света, пронзившего Небытие насквозь, достигшего самых его глубин, самой его сути, недостижимой для восприятия никем и ничем. Медленно погружается сознание в этот Свет, постепенно становящийся все ярче и ярче, затмевая собой вообще все, даже чувства. Заглушаются наглухо и полностью затираются все звуки, не слышна даже кровь, шумящая в голове. Не слышно даже собственного дыхания, даже собственного сердцебиения. Даже визуальное восприятие мягкого чистого Света происходит откуда-то изнутри. Равномерно растекается он по всему сознанию, по всему мировосприятию, подобно сетке артерий и нервных окончаний. Подобен он целой паутине, целой сети материи, физической и нематериальной одновременно, соткавшей цельную плоть из мяса и костей. Подобен он целому сформированному упорядоченному Бытию, заполнившему прежний Хаос.

Наполнен Свет мягкой: приятной расслабляющей тишиной, в которой гордо и негромко звучит величественное Солнце над безмолвным покорным морем, над непоколебимой зеркальной гладью которого вольный ветер. Подчинено Солнцу все, как если бы во всей Вселенной существовала бы всего одна звезда, чей свет пронизывал бы каждый кусочек вселенских недр, поглотив весь Космос изнутри. Но не в центре установившейся Вселенной находится всемогущее Солнце, будто видящее Бытие во всех направлениях со всей своей ясностью, не подпускающее возможную Тьму позади себя.

Будто вырывается Бытие из этого невероятно мощного, невероятно огромного (или до безумия малого, даже еще меньше, чем микроскопического), невероятно прочного, практически вечного и неразрушимого источника в одном направлении. С первого мгновения своего образования ширится и увеличивается Бытие насколько это возможно, пронзенное фантастическим, все достижимым Светом, в котором ни доли агрессии, лишь ласка и мягкость прикосновения. И больше ничего не нужно для Великого Созидания. И кажется, что это и есть Идеал простоты, предел расслабленности, достигнутый всего щелчком пальцев.

И кажется, что великое Солнце вечно, ибо без него погаснет Вселенная, погрузится в такой же вечный мрак, лишенная света иных звезд. Кажется, что Небытие вот оно, внутри Вселенной, отделенное от материального мироздания только лишь Светом.

Но именно свою нерушимость вселяет он, проникнув в открытое и беззащитное против него сознание. Но такое ли уж оно беззащитное, слившееся с ним воедино? Поскольку снаружи его, там, где существование каких-либо границ, пределов кажется практически мифическим, всего лишь предположениями, ничем необоснованными, существующих в теории равновесия, может находиться все то же Небытие, против которого нет спасения. И только оставаясь с чистым Светом единым целым, можно и дальше догадываться о существовании неких границ, на преодоление которых хватит сил. И чем глубже проникает расслабленное после изнурительного прошлого сознание в Бытие лемнискаты, тем больше уверенности в том, что нет никакого Небытия. Потому что нет никаких форм, никакого пространства, никакого времени, которые неминуемо приведут к краю.

Мягко пульсирует Свет, разлившийся сеткой сосудов и нервных окончаний, мягко пульсирует вошедшее с ним в резонанс сознание.

То пульс воспоминаний, пронизанных бесконечностью Света, бесконечно живых, будто его собственных, впустивших его с самого начала их существования. Все верно, полна Вселенная, озаренная светом великого Солнца воспоминаниями, за счет них продолжает свое бытие. За счет воспоминаний продолжается Бытие лемнискаты.

Наваливаются воспоминания сами собой, будто пытается избавиться навсегда расслабленное сознание от них, спрятавшихся во время торжества возвращения из глубин прошлой Вселенной, что осталась по ту сторону циссоид, за стенами родного Дома, о котором невозможно забыть ни в одном другом Бытие. И, пожалуй, Бытие лемнискаты подтверждает этот факт лучше всего, просто кишащее далекими событиями, кажущимися такими свежими, каждое из которых прожито в самый последний момент перед возвращением Домой.

Соединившееся с мягким Светом сознание будто проживает все свои жизни снова и снова, задерживаясь на каждой их мелочи подобно безвозвратно удаляемым с жесткого диска файлам, подобно смерти, во время которой мозг очищается от ненужной ему больше информации, во время чего гаснут зрение и слух, тает обоняние и осязание. Отличие Бытия лемнискаты от небытия смерти в ощущении полноты жизни, в восстановлении сил в момент прикосновения к расслабленному телу любящих рук и трепетного теплого дыхания рядом с ухом. В Бытие лемнискаты ясно чувствуется нега, о которой прежде можно было только предполагать. И с наступлением которой пропадает всякое ощущение прежнего Бытия где-то по прошествии времени.

Взгляд закрытых глаз устремлен прямо к всемогущему и кажущемуся вечным и самой Вечностью Солнцу, и уже не может переместиться ни на безмятежную морскую гладь, ни по ветру, невесомо катящемуся по ней, и оттого лишенному своего важного голоса. Пульсирует Солнце, пульсирует его Вселенная, пульсирует Бытие безграничной лемнискаты

Ты можешь твердо держаться на ногах, скрывающихся в незримом тумане, стелящимся над серыми камнями, видимыми, тем не менее, твоему глазу. И даже не думай сделать хотя бы шаг куда-либо, будь неподвижен как скала. Любое движение недопустимо. Любое движение способно в этот миг привести к катастрофе, к полному и абсолютному Краху. Даже хуже, может погибнуть сама Сфера, кануть в Небытие.

Поверь, сейчас от тебя зависит ВСЕ, само понимание и смысл Жизни. Сейчас такой момент, когда ты обладаешь всем, и все, что предлагает Сфера ради продления Жизни, сконцентрировано на тебе. Поверь, в данный момент времени ты источник незримого и гудящего покрывала над серыми камнями на той стороне Сферы.

Craft это ты и есть.

6. Abyssos

Это не просто спираль. Это целая спиралевидная лестница, устремляющаяся ни вверх, ни вниз, но вперед по горизонтали. Куда-то в неясную даль, в густую серую пелену, за которой ничего не заканчивается.

Стоит только ступить на самую первую ступеньку (пусть высечена она будет из камня, но можешь увидеть и металл, и дерево, и какой угодно иной материал), как ноги твои сами собой стремятся повести тебя вдаль, в конце которой цель не имеет значения. Спирали трудно противиться, и нет уверенности в том, что тебе не стоит подчиняться ее зову, как и в том, что тебе действительно так уж необходимо пройти по ней.

Потому что этот путь действительно труден.

Однако насколько этот путь труден, настолько он верен и правилен, отличающийся от всех прочих путей в твоей жизни, подавляющая часть которых обманка, за которой нет ничего стоящего, что имело бы подлинную ценность.

Путь по спирали возможен только лишь вперед, и оказавшись на первой же ступеньке ее, ты обнаруживаешь безмолвную и совершенно бесшумную темную бездну, в которой неслышно даже крови в собственных ушах, и откуда невозможна сама мысль о возвращении.

В отличие от спирали перед тобой, по обеим сторонам которой звучит плотная стена смешанного хора из мужских и женских голосов. Это не торжественный гимн, который в принципе не должен звучать в подобных условиях. Это, скорее, твердый фон, заменяющий физический строительный материал должных быть на его месте прочных и надежных стен, не позволяющих тебе сорваться в какую либо сторону. Хотя это действительно сложно представить твое движение по горизонтальной лестнице, где вместо перекладин ступени. Как будто ты смотришь на себя откуда-то сверху или снизу, в то же время двигаясь по лестнице только вперед.

И чем дальше ты проходишь, тем плотнее и надежнее твердость сопровождающего тебя хора из мужских и женских голосов.

Но знаешь, я думаю, тебе знаком этот путь.

И я думаю так из собственного личного опыта. Не забывай о том, что я был тобой, а потому к моим словам стоит прислушаться.

Туман постепенно окружает тебя с каждым твоим новым шагом. Плотнее его серая пелена, за которой тебе доступны для визуального и слухового восприятия некие отголоски звонкие и пронзительные, хотя вместе с тем желанные, подтверждающие наличие некоего бытия, а не все той же мертвой и безжизненной бездны.

Подобны они периодически звенящим колокольчикам, к которым ты явно питаешь слабость, и этот факт для тебя приятное откровение.

И даже если их нет на самом деле, твое собственное воображение создаст этот целебный и вселяющий в тебя уверенность звон, который просто необходим во время твоего движения по спирали вперед. Кажется он тебе чем-то вполне естественным, живым и настоящим, уверяющим тебя в правильности твоего движения.

Все потому, что нет иного верного пути, только путь по спирали.

По спирали движется все мироздание.

Даже Сфера стремится начать каждый новый процесс только так.

И этот путь не может не завораживать. Этот путь лишает сознание чувства страха оказаться не там, совершить ошибку в его выборе. Нет, спираль всегда ведет в нужном направлении.

И тебе понятно, почему.

Спираль придумана самой Сферой. Спираль движется всегда только в одном направлении, обозначая сам ход времени только вперед. И иначе просто невозможно.

И все сильнее твоя собственная уверенность в том, что твой путь вперед верен, и обернуться на миг назад просто не имеет никакого смысла. И само пространство движется параллельно тебе, будто подталкивая со спины и призывая не останавливаться в сомнениях.

Но больше того, постепенно, шаг за шагом, тебе хочется следовать за собственными ногами, которые будто больше не подчинены тебе, взяв над всем остальным твоим телом полный контроль. И так и надо, черт возьми. И звон колокольчиков кажется все более интенсивным.

И все больше тобой овладевает чувство подобия тебя Светилу в бесконечности тьмы, столь же огромному, что и черная бесконечность, за которым следует множество прочих разнородных объектов, будто утративших возможность самостоятельности и сбившихся в некую безвольную и бесформенную массу.

Двигаясь по спирали только вперед, ты ведешь за собой.

Двигаясь по спирали только вперед, ты призываешь за собой все сущее, пронзенное твоим вниманием. И не остается ничего, что могло бы остаться в тени.

Впиваешься ты вглубь мутной плотной пелены тумана вокруг шаг за шагом, не сбивая свой ход: не ускоряясь и не замедляясь. Так и должно быть, ты чувствуешь всю важность каждого твоего шага, ведь за тобой целое мироздание, зависящее от тебя. Поверь, каждый твой шаг постепенно отнимает у бездны вечного Хаоса часть за частью, не оставляя более ни одного темного пятна его.

Впиваешься ты вглубь мутной плотной пелены тумана вокруг навстречу самой Сфере. Навстречу нечто умопомрачительно огромному и в то же время настолько же умопомрачительно ничтожному для восприятия на слух, на глаз, на ощупь, оказывающемуся вокруг тебя за плотными и прочными звучащими стенами из мужских и женских голосов. Как будто сама спираль, ведущая тебя только вперед, находится внутри Сферы, и впереди лишь физические границы ее, которые имеют формы и материальность.

Но ведь действительно имеют.

И вместе с твоим приближением к Сфере ты вдруг осознаешь, что на самом деле отдаляешься от нее. И этот смешанный хор провожает тебя так, если бы твое тело умерло, и впереди лишь погребение.

Но прочь все сомнения и неуверенность.

Ты все делаешь правильно, каждый твой шаг полон уверенности и полного понимания происходящего.

Когда еще будет точно так же?

Когда еще тебе выдастся момент твоего движения навстречу чему-то огромному, куда никто и никогда еще из чувства примитивного сомнения, а то из-за собственного нежелания, при котором вроде бы все хорошо и все в порядке, и что-либо менять просто рискованно. Как говорится, было бы ради чего.

Неудивительно, что спираль открылась тебе в какой-то момент как единственный верный путь, перед которым оказался еще кто-то, кем владела явная неуверенность, и не хватало того, кто смог бы разбить ее до полного ничто.

Но самое удивительное заключается в видимости спиралевидной лестницы невооруженным глазом для всех и каждого.

Просто слишком сложно подчиниться собственным ногам, желающим двигаться только вперед за неясностью конечной цели, если, как уже я говорил, цель вообще имеет значение. Ты умеешь отпустить свое тело за желающими двигаться вперед ногами, чтобы идти и идти по верному пути спирали.

Помни: за тобой не враги и не друзья. У каждого из них свой собственный интерес следовать за тобой вперед. Лишь общая цель объединяет их воспринимать тебя Светилом во мгле и ступать за тобой след в след.

И это самый важный момент, который обязателен для твоего движения вперед по спирали. Кажется, кто-то просто ждал твоего появления и движения вперед, чтобы просто пойти по твоим стопам и чувствовать твою уверенность в каждом шаге.

Но все это лирика, которая меркнет перед спиралевидной лестницей, вбуривающейся в самую глубину, куда никто и никогда еще.

И даже возникает чувство гордости, поднимающее тебя изнутри, окрыляющее и просто усиливающее.

О, это мне вполне знакомо.

И именно по пути вперед по спиралевидной лестнице рождается твое настоящее имя, в котором обязательно будет что-то вроде Бесстрашного.

Palas Tyn

Это сооружение на самой вершине. Будь то самый верх зеленого холма, по которому протоптана узкая тропа, иногда даже вымощенная белыми камешками, или же горный пик, возвышающийся над облаками, к которому проложена всего лишь цепочка следов выбившегося из сил путника (одного или нескольких, ступающих друг за другом след в след), суть не изменится. Во всех возможных случаях ты достигнешь белоснежной каменной площадки, отполированной и отшлифованной чьими-то руками, от белого цвета которой исходит едва видимое, но явно теплое и захватывающее все твое внимание сияние. Четыре высоких (не менее десятка метров каждая) круглых колонны по углам ее поддерживают точно такую же белоснежную каменную плиту, отполированную и отшлифованную, видимо, теми же самыми руками, что и площадку. Никаких рельефов, никаких символов, только голый гладкий камень, едва заметно сияющий белым светом.

Интуитивно ты приходишь к мысли, что перед тобой конструкция, обладающая свойством перемещения тебя во времени и пространстве. И после утомительнейшего твоего восхождения к вершине, на которое тебе пришлось потратить не один день, ты понимаешь, что возвращаться с пустыми руками тебе не вариант. Там, где ты окажешься после этого перемещения во времени и пространстве, может оказаться все, что угодно, что может даже лишить тебя жизни. И весь этот путь наверх может представлять собой опаснейшую и смертельную ловушку для таких как ты: желающих узнать как можно больше тайн и коснуться как можно больше чудес, представленных мирозданием человеческому сознанию.

Тебя даже предупреждали о том, что ты можешь больше не вернуться, сгинуть без следа и воспоминаний. И сейчас это чувство риска как никогда прежде велико и сомнительно.

Лишь ветер остается с тобой в этот миг, лишь сиянье пробуждающихся на чистом небосклоне звезд может смущать тебя сделать свой выбор, быть может, самый главный в твоей жизни, в сравнении с которым все прочие принятые тобой решения не имели никаких последствий. Будто тебе прежде вообще не приходилось брать на себя бремя ответственности перед совершением тех или иных действий.

Но тогда не было того звучания, которое доносится до тебя прямо из-под белоснежной плоской крыши каменной постройки на высоких колоннах. Величественное и глубокомысленное, обладающее некоей непреодолимой силой убеждения, не просто внушением, но настоящим гипнозом, которому невозможно сопротивляться, и который буквально подхватывает все твое естество, чтобы забрать с собой раз и навсегда. И ты ясно различаешь какое-то несметное количество мелких частот, звуков, их оттенков, отделенных друг от друга, но каждый из которых обладает собственными бесчисленными мелкими частотами, звуками и оттенками, и так до бесконечности. Но все вместе они подобны зеркальной и неподвижной глади воды, которую просто кощунственно приводить в движение.

Звучание, доносящееся изнутри белого сияющего сооружения, окутывающее его плотной пеленой, будто сформировано проносящимся сквозь него ветром и светом звезд, для которого не существует физических преград.

Ты ясно слышишь множество голосов, проникающих в физическое пространство реальности вокруг тебя, инертной и неизменной, прямо из этого чудесного и фантастического портала, куда все твое естество так и просится проникнуть. Как будто за тобой ведется некая охота, и преследователей не остановят никакие вершины, и теперь у тебя лишь одна возможность, недоступная для них. И после того, как ты войдешь внутрь этой постройки, сила ее навсегда исчезнет, укрыв тебя и представив тебе нечто новое и невероятное по своему содержанию и смыслу.

Все неизбежно изменится в твоей жизни.

Неизбежно изменится сама твоя жизнь.

Но разве не ради этого ты сейчас здесь, чувствуя за спиной целое нежелание возвращаться обратно, спускаться вниз, совершить еще один долгий и утомительный путь, полный прежних трудностей и неприятных ощущений и эмоций?

Ты знаешь, что тебе больше никогда не представится эта возможность вновь подняться сюда и обнаружить белоснежное, излучающее чистый свет, и глубокомысленно звучащее сооружение, выполняющее функцию перемещения во времени и пространстве, будто построенное специально для тебя.

Стелешь постель ложись в нее.

Если ты сейчас просто протянешь руку, чтобы почувствовать эту могучую силу, находящуюся внутри сооружения, которая так и стремится затянуть тебя в портал, то ты ничего не почувствуешь. Необходимо полное присутствие твоего тела, и ты отлично это понимаешь. И тем сильнее твой интерес и желание оказаться внутри. Но музыка, окружающая тебя сейчас в этот момент, становится все громче и яснее.

Ты практически не замечаешь этого мгновенья, когда оказываешься под тяжелой, но надежной крышей портала, энергия внутри которого полностью проникает в каждую частицу твоего тела, проходит его насквозь, пронизывая все твое естество до приятного озноба, во время которого твоя кожа становится максимально нежной и хрупкой, и даже еле заметное прикосновение к ней вызывает щекочущий и колющий эффект электрических искр. Ты можешь просто закрыть глаза, чтобы полностью предаться этим ощущениям, ты можешь даже задержать дыхание, чтобы испытать невероятное блаженство, целый триумф, ликование, подлинный смысл которого понимаешь только ты. Как будто, наконец, исполнилось твое давнее заветное желание, и можно не сдерживать никаких эмоций, можно проявить свою слабость и дурноту.

Нельзя открывать глаз во время этого невероятного перемещения, предоставленного белоснежным каменным сооружением на самой вершине где-то за облаками, где гудит ветер и безмолвно сияют звезды. Нельзя открывать глаз, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время, обозначенное порталом.

Это условие без исключений.

Поверь, оно существует только лишь во благо тебе. Но ты и без того знаешь об этом. Это как в твоих снах, где тебе просто стоило пожелать что-то и закрыть всего на долю секунды глаза, вроде как моргнуть, и все получалось практически идеально.

И дальше ты будто проваливаешься в какую-то глубину, куда-то далеко назад, куда-то в яму, куда-то, наконец, внутрь собственного тела. Но однозначно не устремляешься ввысь, вперед, навстречу. Но путь ввысь, вперед, навстречу однозначно не нужен сейчас. Не просто не нужен, но запрещен, недопустим, буквально пагубен для тебя.

Закрыв глаза, ты можешь, однако, видеть еще детальнее и острее, как будто открытые глаза до этого мешали твоему подлинному зрению, скрытому глубоко внутри твоего тела. Как будто твое подлинное зрение все это время скрывалось в твоем сознании, просто визуальное восприятие глазами мешало ему, вступало с ним в конфликт и просто не работало, уступая твоему телу.

Это похоже на некий сон, куда ты можешь сбежать и сбегаешь, одержав победу над суровой реальностью, оказавшейся в какой-то момент у тебя под ногами. И будто так и должно быть, и на самом деле подлинная реальность открывается тебе именно сейчас, под влиянием могущественной силы и телепорта, хранящего ее специально для твоего разового пробуждения. Но впрочем, ты знаешь, что тебе больше не нужно будет проделывать такой сложный и утомительный путь наверх, запустив в свою голову эту сильную мелодию, уносящую тебя прочь туда, где на самом деле должно быть твое место.

Телепорт перемещает тебя в невероятно огромный дворец, прячущийся глубоко в пространстве и времени, куда дороги кроме тебя никому больше нет.

Дворец дворцов.

Ни короли, ни цари, ни императоры, ни повелители целых Вселенных не достойны, и никогда не смогли бы построить ничего подобного. Ни у кого из них просто не хватило бы ни времени, ни возможностей, ни ресурсов на то, чтобы возвести хотя бы что-то очень отдаленно похожее на это место.

Однако ты прекрасно знаешь о том, что открыв глаза физически, просто разлепив веки, ты обнаружишь себя среди вечных руин дворца, неподвластных тому же самому времени, что не могло бы повлиять на его существование никоим естественным образом, и камень его никогда бы сам собой не потрескался и не обратился бы в песок. Но физически разлепив веки, ты наверняка поймешь, что пределы времени больше не имеют для тебя значения, что время осталось где-то там, вне тебя, быть может, навсегда сделав тебя частью праха, однажды считавшегося верхом разумной технической и архитектурной мысли.

Ты понимаешь, что этот дворец может существовать в своем первозданном и могущественном виде лишь в прошлом, лишь там, где время идет куда-то в обратную сторону, если вообще не остановилось навсегда и бесповоротно.

Ты понимаешь, что ради этого дворец и построен.

Ты понимаешь, что так и должно быть в его владениях.

Ты понимаешь, что дворец никогда не знал правителей и их подданных. И сам дворец и есть с самого своего начала повелитель, единоличный и постоянный, у которого нет и не может быть никаких преемников в принципе. И пока он существует, обозначая неприступность извне, надежность своих стен, каждый из его обитателей пребывает в состоянии мира и упокоения.

Он слишком просторен в каждой своей части. Каждая зала его, каждая комната, каждый коридор просто огромны. Множество лестниц широких и широченных, выложенных из все того же белого сияющего камня, соединяют многочисленные этажи этого удивительного сооружения. Арки, колонны, купола все выглядит очень и очень величественно, по-царски, максимально шикарно с точки зрения восхищенного сверкающим блеском драгоценностей и невероятнейшей чистоты и убранства примитивного людского рассудка. Всякие Тадж-Махалы, Версали, Мафры, Казерты, дворцы восточных шейхов, утопающие в драгоценностях и предметах изобразительного искусства, даже Золотой дом Нерона, который историки спустя много лет назвали мифическим, и в подметки, говоря доступным языком, не годятся тому месту, где ты находишься сейчас, закрыв глаза и уже не в силах открыть их под давлением звучания, льющегося отовсюду. Все эти людские попытки переплюнуть друг друга в роскоши подножная пыль, труха, прах на фоне дворца, надежно спрятанного внутри сооружения на крыше над облаками.

У него так же название, звучащее словно заклинание, пароль, открывающий доступ к информации, способной убить неподготовленного свидетеля.

Сколько человек может поместиться внутри этого гиганта? Кажется, что десятки тысяч, если не сотни. Однако ты не обнаружишь никого из них физически, и все выглядит так, будто кроме тебя в этих стенах больше никого нет.

Но поверь, за тобой наблюдают, ты в центре внимания с самого первого мгновенья твоего появления во дворце. Поэтому не смолкает музыка, окружающая тебя со всех сторон.

Ты можешь почувствовать легкое физическое давление на тебя, плотным кольцом обернувшее тебя пока ты стоишь на одном месте. Это эффект пристального внимания за твоей персоной. От этого внимания приятно кружится голова, и кажется, что не хватает достаточно воздуха, чтобы сделать хотя бы малейший вдох. В какой-то миг ты чувствуешь свое родство с этим местом, как будто ты часть его, созданная при строительстве дворца, некий кирпичик его, невозможный для существования отдельно от всего сооружения. Но что еще важнее, столь же отчетливо ты понимаешь, что все те, кто наблюдает за твоим появлением сейчас, чье физическое давление ты чувствуешь, стоя посреди огромного зала на одном месте, по факту гости, пусть и сблизившиеся со своим убежищем, желающие быть его подданными, но лишенные возможности, скажем, кровного с ним родства.

И в этом твое превосходство над ними.

Они не могут перемещаться по всем этим дворцовым залам и этажам, занимая каждый свою четкую позицию, чтобы не была нарушена целостность окружающей тебя мелодии. Ты чувствуешь их легкость и непринужденность, ты чувствуешь их свободу, чувствуешь, как открыты они перед тобой, чувствуешь их откровенный восторг о пребывания каждого из них на своем месте удобном и правильном. Ты будто можешь разглядеть каждого из присутствующих наблюдателей за тобой, увидеть звучащую вокруг тебя мелодию, так сказать, по кирпичикам, максимально детально рассмотреть каждый ее элемент.

Дворец позволяет тебе это сделать, даже будто призывает тебя так и сделать.

И совсем необязательно затаить дыхание и вслушиваться в его голос, сформированный собравшимися внутри него гостями, каждый из которых живее живых и полон сил.

Все, что нужно расслабиться и получать удовольствие уже только лишь от словосочетания Palas Tyn, которого ты можешь коснуться, которое несет в себе только тебе понятный и детализированный смысл. Это как некий артефакт, которым ты обладаешь, понимая при этом, что подобных ему артефактов пересчитать по пальцам одной руки на весь свет.

Но вот ты распрямляешься, отводишь назад плечи и приподнимешь голову, осмотревшись и оценив обстановку, чтобы понять себя в роли некоего хозяина положения, обладающего превосходством над всеми остальными присутствующими. Ты знаешь практически все, о каждом из тех, кто ожидал твоего появления в стенах дворца.

И тогда ты делаешь шаг, потом еще один, и еще.

Тебе непременно нужно пройтись по своим владениям. Конечно это ТВОИ владения, и дворец с охотой утверждает этот факт.

И только сейчас ты обнаруживаешь полное отсутствие во дворце окон, откуда мог бы литься чистейший солнечный свет. Только сейчас ты замечаешь полное отсутствие даже искусственных источников света, нет ни свечей, ни электрических ламп. Ты источник света, совершенно неугасимый, как и каждый из тех, кто уже во дворце, благодаря которым внутри стен всегда светло и просторно. Однако твое сияние в корне отличается от сияния обитателей дворца.

Твое сияние будто становится светлее и чище с каждым твоим шагом, который требует просто огромное количество энергии.

Каждый твой шаг отдаляет тебя от гладкого, практически зеркального пола, на котором любой ковер смотрелся бы просто глупо и смехотворно.

Каждый твой шаг прочь от гладкого, практически зеркального пола приближает нарастающий из самых открывающихся тебе глубин дворца такой же глубинный, насыщенный всеми доступными человеческому слуху частотами звон. Похож он на постоянный звон пожарной сигнализации, но вместе с тем заниженный и гладкий, в отличии от этого резкого дребезжащего звона, плавный и мелодичный, преобразованный в стабильный звуковой фон.

Это самый главный и центральный элемент всей этой сложной и наполненной множеством кусочков дворцовой мелодии. Мелодичный непрерывный звон позволяет тебе вообще быть во дворце с закрытыми глазами, и где-то глубоко внутри ты ожидаешь этого момента его появления и звучания. И как будто ради одного этого звука и существует дворец, принявший всех тех, кто сейчас наблюдает за твоим пребыванием внутри его стен.

Это ты и есть.

Этот звон исходит из тебя, из твоего тела, из твоей головы, из твоей собственной жизненной силы, из твоего собственного сияния, становящегося ярче и сильнее при каждом шаге. Несмотря на твое постепенное вознесение к самому верху, откуда тебе открывается полная панорама дворца, которая способна запросто лишить тебя рассудка своей просто божественной насыщенностью этого необычного и фантастического сооружения всеми известными тебе архитектурными его элементами, оформленными с не менее богатой фантазией его творца или творцов, ты делаешь все новые шаги по твердой поверхности у тебя под ногами.

На самом деле ты понимаешь, что в этот же самый миг ты ступаешь по руинам, кажущимся нескончаемой пустошью, вовсю раскрыв глаза и выхватывая из физической реальности владений времени все новые останки некогда непревзойденного величия.

На самом деле ты понимаешь, что этот великолепный в своей чистоте и мелодичной глади звон это твоя нерушимая связь с прежним дворцом, благодаря которой руины настоящего и будущего в любой момент вернутся в свое прежнее былое состояние единого целого, тебе достаточно будет просто закрыть глаза. Хотя, конечно, это не означает возможности для тебя вернуться в то белоснежное сияющее строение на самой вершине холма или горы, чей пик пронзает облака в небе.

Ты понимаешь, воспаряя в глубинах сводов дворца, что это твой плен, который нельзя в то же самое время считать таковым.

Ты понимаешь, что этот звон, исходящий из тебя, соединяющий тебя и дворец неразрывной нитью, дает тебе невероятную возможность уйти в самую глубину прежнего времени, застывшего и катящегося в обратную сторону.

И на самом деле твое перемещение во времени и пространстве может продолжаться бесконечно долго, по твоей воле отправляя тебя все дальше и дальше к самому началу дворца. К тому моменту, как первое разумное существо, наделенное способностью мыслить, осознавать свое пребывание в реальности возведенных каменных стен его (и дворец и есть целое мироздание), способное испытать подлинное блаженство, исходящее из каждого его фрагмента. К тому моменту, как творец (или творцы) сего мироздания, ограниченного каменными стенами, смогли, наконец, предаться отдыху по окончании завершения своих дел.

Твое перемещение во времени и пространстве, в конечном счете, непременно приведет тебя к своему собственному телу, использованному тобой на максимум его возможностей.

И все же не ты подлинный творец дворца, хоть и имеешь право вести себя по-хозяйски, и дворец совсем не противится твоей воле, и даже наоборот, делает все, чтобы твоя воля была неоспорима.

Кружа высоко-высоко, над самым сводом дворцовых стен, откуда только темнота, ты чувствуешь ветер, носящийся повсюду. Ты видишь прежнее сияние звезд в темном небе. Как будто тьма над головой, в которую протянуты дворцовые стены, и есть та самая крыша, через которую никто и ничто не проникнет внутрь сверху.

Пронизанное и наполненное звоном твое сознание принуждает храм полностью померкнуть в темном небе полностью, оставив лишь обитателей его, занимающих каждый свое место, видимых тобой как на ладони, пронизанных белоснежным сиянием, которое знакомо тебе на самой вершине после длительного и утомительного восхождения.

Только этот звон и они, в каждом из которых хранится часть тебя, твое прошлое, навечно застывшее, но все еще существующее, никуда не могущее деться, даже если бы тебе хотелось обратного. Хоть вдруг, хоть долгое время, мысли о чем терзали бы тебя неустанно день ото дня.

Не поверишь, но даже среди руин ты можешь встретить любого из них, находящегося на своем месте, покидание которого, означало бы разрушение всей этой чудесной мелодии.

Я тоже помню, что призывал его, оставаясь в каком-то припадке.

Я тоже помню, как называл его имя, будто всегда зная эти два слова, помня откуда-то два символа, сложенных в единое целое.

Я тоже помню, как шевелились мои губы в беззвучном голосовом воспроизведении этого невероятного словосочетания Palas Tyn.

Я тоже помню его руины, находящиеся во владениях времени, помню некое поле, целый купол неведомой силы, пытавшейся удержать дворец в разрушенном до основания виде. Я силился закрыть глаза и просто убрать эту силу, призывая дворец к восстановлению к первоначальной форме. О, это было самое настоящее безумие меня, блуждавшего с потерянным видом на лице, будто утратившего все, что было у меня в той жизни. Я тоже видел их, тех, чьи взгляды наблюдали за мной, когда я входил в главную залу, освещая собой каждый угол ее. Я видел их вне дворцовых стен, ожидавших с добрыми искренними улыбками, от чистоты которых можно было сойти с ума, возвращения мною их дома.

Я пытался закрыть глаза, но лишь слышал этот звон, понимая, что кроме него у меня нет ничего, что могло бы перебороть эту страшную могучую силу времени.

Я говорю это потому, что знаю, что ты сильнее.

Несмотря на наш с тобой общий путь, все же остаются отличия, одно из которых таится здесь, на руинах дворца.

Не отпускай его.

Закрой глаза, в них твоя откровенная слабость. Я чувствую ее как никто другой, кому еще придеться быть на моем месте.

Закрой глаза и просто наслаждайся теми дарами, что предложены тебе во дворце, наслаждайся его богатством неповторимым нигде и никогда, наслаждайся, как своим собственным. Для собственной его сохранности дворец не поскупится на заложенные в нем сокровища. Уж я-то знаю.

Uranium

Это расщепление.

Я был Безумцем.

И знаешь что? Я наслаждался своим безумием.

Я слышал надрывный тяжелый зов, самый настоящий вой, пульсирующий, повторяющийся вновь и вновь. Он постепенно нарастал в окружении грубых и каких-то многотонных фонов, раскрывался, раздуваясь до каких-то невообразимо огромных размеров, заполняя все мое естество. Он пробуждал целый хаос низких, средних, высоких частот, захламленных еще более грязными тонами, от которых все внутри меня неприятно напрягалось и дрожало. Скрежет, шипение, визг, гудение это могло бы свести с ума любого, кто услышал бы эту страсть.

И постепенно вся какофония смешавшихся вокруг надрывного тяжелого зова частот и тонов сжималась и просто схлопывалась, преобразовываясь в этот чудесный треск, разливающийся в моем сознании ядовитыми зелеными цветами, от которых меня всего просто обжигало, приятными тяжелыми покалываниями.

Казались они в этот миг единственными положительными эмоциями, которые вообще доступны для понимания и ощущения.

Именно этот колющий меня всего с ног до головы треск заводил меня. Нет, не возбуждал, не настраивал, не заставлял меня вспыхивать изнутри яркой огненной вспышкой, от которой сердце срывается в какой-то неудержимый галоп. Нет. Это было иначе. Я чувствовал, как все во мне постепенно начинало шевелиться, приходило в некое движение, стремилось в самые разные стороны, стремилось распасться, расщепиться на самые микроскопически ничтожные единицы, какие только возможны для наблюдения и изучения.

Я чувствовал себя внутри своего собственного сознания. Как будто я был кем-то другим, не имеющим к самому себе никакого отношения, но желавшего обрести собственную волю.

И я обретал волю, поддерживаемый этим ласкающим меня изнутри треском, будто сам становился им, пронзая свое собственное и какое-то чужое, в то же время, тело множеством трещащих искр. Но то были не искры огня или электричества.

Радиоактивное кипение, заряженные альфа и бета частицы, будто взрывающиеся и издающие эти щекочущие трещащие вспышки, от которых рождается самая настоящая зависимость. Вот что это было.

Я чувствовал, что только множился, попавший под влияние своей зависимости, перед которой невозможно было устоять. Я чувствовал, что проваливаюсь все глубже и глубже в некую бездну с каждым новым своим превосходством над каждым предыдущим своим телом, которым овладевал. Черт, я пытаюсь объяснить сейчас это состояние, понимая, что уже никогда не вернусь в него, не испытаю его со всей его глубиной и во всех деталях. Я не должен этого делать, но просто не могу отказаться, будто вновь оказавшись во власти этих чувств.

Ладно.

Я чувствовал свою слабость, размноженную на бессчетное количество ее частей благодаря этому восхитительному треску, будто отрезвлявшему меня после какого-то тяжелого наркотика. Это был мой вой от осознания реальности вещей, в которой я находился долгое время.

Этот радиоактивный треск, слишком насыщенный образами обжигающего облучения, давал мне возможность вновь и вновь сбрасывать свое собственное тело, как какой-то ящерице, утраченный хвост которой всегда отрастает заново. Я вырывался и вырывался из все новых своих тел, пока не оставался подлинной сутью, скрываемой бесконечностью их, неким ядром, вокруг которого твердая оболочка расщепилась дочиста.

И тогда я обнаруживал свое собственное бессилие, свою собственную невозможность что-либо предпринимать, что этот чарующий треск наконец-то смолк.

Я обнаруживал вдруг, что по воле этой силы, разбросал всего себя, оставив на своем месте совсем ничтожную точку, доступную для затухания в Небытие по воле всех и вся. И у меня не оставалось возможностей просто существовать после моего окончательного высвобождения из разбросанных по мирозданию фрагментов собственного существа.

А ведь все они были ничем иным как моим состраданием, частью физической сущности в определенной точке времени и пространства, моим милосердием, моей человечностью, разбросанные в самую настоящую пустоту.

Но я наслаждался этим мигом / И я наслаждался эти мигом. И я даже не знаю, как было бы лучше сейчас отметить эту истину.

Не раздаривая/разбазаривая свою человечность, свое милосердие, свое сострадание для черной бездны, вряд ли я смог бы призвать этот захватывающий смертельный треск кипящих и обжигающих альфа и бета частиц. И тогда я бы не увидел того, что скрыто под бессчетным количеством меня, что доставляло мне сейчас подлинность удовольствия. Ведь альфа и бета частицы по факту губительны для всего живого, это невероятно страшная сила, обладать которой значит обладать каким-нибудь эликсиром смерти, жестокости, зла, неуемной животной агрессии. Обладать такой силой быть жутким беспощадным хищником.

Я вырвался за пределы всех копий самого себя, разбросав их по черной пустоте, не имеющей ни формы, ни пространства, ни границ, чтобы увидеть эту жестокость, эту животную беспощадность голодного хищника, питаемую радиоактивным треском.

Где-то я слышал что-то вроде кто людям помогает, тот тратит время зря: хорошими делами прославиться нельзя.

Пропитанный треском альфа и бета частиц, лишенный всех своих прежних физических тел, я чувствовал свое подлинное существо, со временем становившееся только сильнее и грубее.

Самопожертвование, альтруизм, сострадание, милосердие, человечность часть за частью по кусочкам распадалась моя настоящая плоть.

Сколько по факту мразей я наблюдал вокруг, сколько ничтожеств.

Вся моя добродетель, вся моя человечность, все мое сострадание и милосердие только средство, которым пользовались они ради извлечения собственной выгоды. А что дали взамен? Чем отплатили?

Предавшись треску альфа и бета частиц, я отлично знал ответ.

Твоя добродетель нахер никому не нужна.

Твоя добродетель свидетельствует лишь о том, что внутри тебя прячется что-то иное, чего ты не можешь вынести, и что однажды просто убьет тебя, и никто даже не заметит твоего исчезновения.

Твоя добродетель показывает только твою слабохарактерность, которой не место среди стаи, где каждую секунду борьба за место под солнцем. Твоя добродетель как мишень у тебя на лбу, и каждый, кому не лень готов воспользоваться ей, чтобы поставить тебя в позу страуса и отыметь в задницу.

Еще раз: твоя человечность средство твоего собственного уничтожения.

И я раскидывался ею и убеждал себя в том, что не стоит уподобляться хищникам, грызущим друг друга горла в их стремлении просто быть, что я просто не смогу быть такими как они, что это, в конце концов, нормально, когда есть хищники и добыча. И так устроен мир: либо ты либо тебя. И даже добыча имеет шанс. И все, что мне оставалось просто существовать и делать свое дело, лавируя среди всего этого зверинца.

Друзья? Товарищи? Партнеры?

Всем им нужны лишь твои соки, то, что у тебя есть твое сочувствие, твое стремление помочь или оказать элементарную поддержку просто оставаясь рядом. Всем им нужно лишь твое внимание, при котором твое собственное место под солнцем остается на втором плане в угоду их интересам, и ты готов жертвовать собой вновь и вновь.

И ты не можешь иначе.

Это мерзкое чувство сострадания, эти мерзкие переживания, мысли о том, а что, если я неправ, когда ты впритык к ущербу своему собственному существованию. Может быть, ты чем-нибудь обидел своим отказом, и против воли ты ищешь оправданию своему нет, а потом начинаются переживания, связанные с угрозой оказаться в полной заднице в результате твоего выбора в пользу себя.

При этом тебя как слепого котенка макают носом в этот самый выбор, объясняя, в чем ты неправ. И тогда ты должен выслушивать эти нравоучения, чтобы позже, следуя их выводам, вновь оказаться каким-то виновником и искать новые оправдания своим осечкам.

И тогда возникает чувство послать куда подальше, а некого.

Хуже того, ты понимаешь, что у тебя нет возможности стать таким же хищником, которых ты по факту ненавидишь вместе с их личными интересами, завязанными урвать побольше. Просто потому, что тебя наполняет блядская человечность и сочувствие, умение сопереживать чужому горю и слезам.

Ты ненавидишь тот порядок вещей, в котором оказался будто против своей воли на месте жертвы.

Твоя прирожденная вера в невозможность того или иного человека быть очередным хищником, поиметь тебя, прокатиться на твоем херу, развести тебя как ребенка, обвести тебя вокруг пальца, чтобы самому не прилетело, неумолимо делает свое дело против тебя. И ты можешь сколько угодно сопереживать, сочувствовать, думать о том, что не в твоей власти изменить или исправить, чтобы ближний не страдал, можешь сколько угодно отрывать от себя в угоду кому-то со стороны ничего не изменится.

Ты можешь сколько угодно раз задумываться о смысле этого самого сострадания, которое, оказывается, нахер не нужно разумным существам хитрым, жестоким, наглым. Ты все равно не найдешь нужных тебе ответов, каждый из которых устраивал бы тебя по смыслу. Ты можешь сколько угодно раз рассуждать о неких испытаниях для тебя свыше, которые нахер тебе не нужны. Ни тебе, ни кому другому.

Либо же ты можешь вновь и вновь обращаться к своему прошлому, где тебя учили не уподобляться диким зверям, грызущим друг друга за кусок пожирнее.

Все равно ничего не изменится.

Все дело в тебе.

Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть

И на самом деле это невероятно сложно не опустить руку, сжатую в кулак или сжимающую оружие, когда ты знаешь, что перед тобой хищник. Не просто хищник, но самая настоящая тварь.

Не раз я слышал такую мысль от самых разных людей: мол, те, которые благородные и терпеливые, которые сострадают, бьют в ответ намного больнее в сравнении со всеми остальными в силу собственного терпения.

И на самом деле в какой-то момент до меня начало доходить то, чего от меня хотел этот мир, полный хищников, для которых я представлял собой безотказное средство.

Мысли о собственном терпении давили и давили на меня. Они приходили ко мне каждую ночь перед сном, когда ложась в кровать и переводя дух после очередного трудного дня, я воспроизводил его по памяти едва ли не по минутам.

Как бы сложились события, если бы я поступил иначе? С твердостью принимаемых решений, с осознанием всех последствий их? Как было бы, если бы я делал так, как от меня никто не ожидал бы? Да, я знаю: если бы у бабки были яйца был бы дедкой. Ну, а без улыбки?

И эта строчка из песни, которую я запомнил целиком и переслушивал каждый день про то, чтобы руки прочь от меня, вновь и вновь рождалась в моей голове.

Но уже тогда стоя перед зеркалом по утрам и приводя свое лицо в порядок, я слышал нараставший пульсирующий вой в своем мозгу. Тяжелый и надрывный, он не имел никакого продолжения, оставаясь просто зацикленным повторявшимся посторонним звуком, порожденным какой-то сторонней силой. Мной самим, если говорить честно. Как будто фрагмент за фрагментом моей добродетели и человечности, в очередной раз сброшенными в пустоту в ущерб моему существованию в этом гадюшнике, который становился мне все противнее раз за разом, я сбрасывал лишний груз, мешавший мне просто быть, постепенно обнажая неизбежность моего выхода за пределы меня самого. Оттого этот вой неумолимо, но верно сам собой прописывал для себя развитие, двигаясь к своему логическому завершению, где становился этим чарующим чудесным треском.

Теперь никаких зеркал. Теперь я знал свое собственное лицо, наблюдая его в глазах других, устрашившихся моего появления.

Они ждали его.

Они хотели, чтобы оно свершилось.

Они делали все для того, чтобы мое появление было.

Так хотело это мерзкое поганое мироздание, наполненное хищниками и их жертвами, просто призывая меня сдерживаться, терпеть, раздаривая мое сочувствие и сопереживание на всех тех, кому они были нужны как средство манипуляции мною же в угоду своим благам в ущерб благам для меня. Оно хотело, чтобы меня растаскивали по кусочкам, оставляя меня нагишом, внутри беспомощного тела, последнего, которое уже не смогло бы остановить мое превосходство.

И вот оставшись ничтожной голой точкой, я был подобен ядру, откуда лилась и лилась эта энергия. Кипящие альфа и бета частицы устремлялись во все стороны, не зная пределов расстояниям, не зная преград, которые могли бы остановить их, ну или хотя бы задержать, замедлить, заставить вообще повернуть вспять.

Я не хотел брать эту силу под контроль, пусть и чувствовал, что она подконтрольна мне.

Я чувствовал ее неуемность.

Я чувствовал себя прорвавшимся источником ее, целой бездной, изрыгнувшей самый настоящий фонтан разрушительной энергии радиоактивных частиц, от которых нет и не может быть никакого спасения в принципе, не знающий, что значит быть иссякнутым.

Я чувствовал, что знал о пагубном воздействии этой силы на меня самого. Я знал, что и у меня не было возможностей защититься от ее разрушительного эффекта.

Я знал, что мое существование, таким образом, подходило к концу.

Я знал, что мое время было вообще на исходе.

Но, веришь ли, мне было так классно в этот миг. Я чувствовал, как эта сила питала меня, и не было во мне тогда ничего, что могло бы заменить ее с точно таким же эффектом полноты жизни. Я испытывал самый настоящий драйв.

Знаешь, мне предлагали попробовать всякую химию вроде героина, кокаина, вроде обычной конопли или марихуаны. Мне предлагали самые крутые наркотики, чтобы подавить мою боль от собственных сопереживаний, от моего собственного сострадания, сочувствия, властвовавшими надо мной. Мне предлагали алкогольное забытье, когда на все так похуй, и все происходит на каком-то автомате. И у меня была возможность вкусить все это и превратить свою жизнь в сон с перерывами пробуждения в ужасных муках ломки и похмелья.

И я держался вдали от этих фальшивок, предчувствуя нечто абсолютное, превосходящее любую химию в миллиарды, триллионы раз, что уже развивалось у меня в мозгу, что росло и требовало от меня лишь терпения, заверяя меня в безотказности благотворного воздействия на меня и какой-то свободы, возможности полноценно дышать.

Испытывал ли я должную ненависть ко всем тем, на кого была направлена эта сила, и кто должен был пострадать и страдал?

Знаешь, в тот момент, когда она так и рвалась из меня, и я не смог бы остановить ее даже при всем своем желании, мне было все равно. Я будто делал некую работу, которую должен был сделать. Я должен был сделать ее на отлично, а значит, должен был предаться ей всецело, как тому единственному, что у меня вообще было, тому, что было моим подлинным достижением, которое должно было быть оценено по достоинству всеми и каждым. Да, это был драйв, которого я прежде не испытывал, и испытав, наконец, я отринул все, что было знакомо мне прежде, все известные мне удовольствия, чувства и эмоции, как фальшивку, как лишний груз, которого вообще не должно было быть в моей жизни. Я кайфовал, я получил то, чего так хотел.

Да, я ненавидел тех, на кого обрушивалась эта могучая сила.

Не зря же я слышал этот вой в своей голове, глядя в зеркало, не зря же он развивался, стремясь обернуться этим охрененным на мой слух треском.

Я видел и даже чувствовал, как корчились они в муках, испытавшие мою силу, пронзенные насквозь альфа и бета частицами, как просто растворялись заживо, как сгорали в облучении без остатка.

Они были теми, кто пользовался мной.

Они оставались хищниками по природе своей даже в эти ужасные для них мгновенья.

Это они разрывали меня по частям, по их воле осталась эта крошечная оголенная точка, прежние части которой оказались, в конечном итоге, разбросанными во все стороны и безвозвратно растаяли в черной пустоте, где ничто не имеет значения.

Это они были виновниками своих собственных мук.

И я наблюдал за их муками.

Я наблюдал за их муками, закрыв глаза.

Реальность, казалось, вошла в меня, в мое сознание, прошитая радиацией, сотрясаемая ее треском.

Я оставался на одном месте, недвижимый как каменное изваяние где-то посреди огромного пространства, лишенный возможности сделать хоть малейший жест рукой, указав на кого-то конкретного, кто должен был на самом деле быть жертвой моей могущественной силы. Нет, они все. И правые, и виноватые все до единого.

Все они оставались хищниками. Все они хотели или хотели бы воспользоваться моими природными слабостями при первом же подвернувшемся случае, я знал это наверняка, и все внутри меня, подчиненное этому величественному треску, убеждало меня в моих ожиданиях: не бывает ни друзей, ни товарищей, не бывает союзников.

В этом правда, именно об этом рассказывал вой, переросший в треск, захвативший мой рассудок. Так был устроен тот мир, частью которого я был тогда.

И вой, окончившийся треском альфа и бета частиц, так же принадлежал ему. Он был предусмотрен творцом того мира, допущенный в моей голове, а значит был вполне естественен.

Pogrom

Это встреча с судьбой лицом к лицу, глядя в глаза.

Я был в нужном месте в нужное время.

Я повиновался чьей-то могущественной воле, оказавшись там, где, наверное, и должен был оказаться в конкретный период времени.

Однако я не чувствовал тогда себя неким посланцем откуда-то свыше, из самых глубин самой Сферы, прошедшим множество миров, времен и пространств специально для кого-то, кто нуждался в таком как я, кто нуждался в ком-то или в чем-то особенном, необычном, символическом, специально кем-то или чем-то устроенном для кардинальных перемен в дальнейшей жизни.

Я просто делал то, что должен был.

Я оказался где-то в самой гуще хаоса, в царстве погрома и разрушений.

Я слышал его подлинный голос, его подлинное дыхание, его сердцебиение, жуткое и совершенно безжалостное, заставляющее любого другого на моем месте дрожать в страхе и трепетать в диком волнении от крайне неприятных образов.

Я слышал глухое смятение, ускоренный бег, от которого все внутри неприятно сжимается в ожидании обреченности, прерывающийся все тем же глухим биением, кажется, еще более мрачным и свидетельствующем о неизбежности злого рока где-нибудь в конце этой холодной гонки. Я был там, прямо на пути этого символического фантомного бегуна, проложенном через руины жилых домов и прочих сооружений. Запах гари и пылающий огонь сопровождал его повсюду, будто взяв несчастного в плен. И этот путь оставался для него закольцован до момента полного уничтожения всего вокруг и превращения в горсть праха.

Я был в разрушенном городе, разбитом, разбомбленном снарядами и ракетами. Я был в городе, остающемся под бомбежками, и глухое смятение, ускоренный бег, прерывающийся глухим биением, раздавался отовсюду, рождаясь, казалось, прямо из пропитанного запахами пороха и дыма черного воздуха.

Страх и боль, панический ужас владел этим местом. И не было, наверное, ни одного укромного и надежного угла, где можно было бы укрыться и спастись от то и дело падающих сверху бомб и снарядов.

Я видел людей, которые пытались бежать и укрыться от всех этих разрушений, от ракетных ударов, поднимающих в воздух огромные куски бетона и арматуры многоэтажных домов и других зданий при каждом попадании в жилые кварталы. Кто-то успевал увернуться от падающих обломков, кого-то накрывало ими или раскурочивало на части как взрывной волной, так и фрагментами снарядов и разрушенных построек.

Они совершенно меня не интересовали.

Не ради них я явился в этот город.

И я сразу явился туда, где должен был оказаться. Я видел, как рванула упавшая бомба, как обломки стены рухнули на разбитую землю. Я видел, как женщина, прижимавшая к своей груди младенца, споткнулась и упала как раз в том месте, где через долю секунды фрагменты фасада многоэтажного дома должны были похоронить их обоих навсегда.

Но я не паниковал.

Я был хладнокровен.

И мое хладнокровие управляло четкостью и выверенностью каждого моего движения, моей быстротой реакции.

Я был практически на том самом месте, где должны были погибнуть мать и ее ребенок.

Я накрыл их собой прямо в тот миг, когда обломки достигли земли, и не позволил матери поднять головы, чтобы ничто не смогло коснуться и пронзить ее насквозь. Я прижимал ее голову к самой земле, пока мелкие кусочки разрушенной стены продолжали сыпаться сверху.

Но после (и я знал, что так и должно было быть) на то же место рухнул отвалившийся огромный кусок, довершивший момент разрушения.

И я принял этот удар на себя, просто затвердев прочнее скалы, от удара о которую этот фрагмент переломился напополам, нисколько не причинив вреда ни мне, ни тем, кого я укрывал под собой, расправив широк в стороны огромные крылья.

Черно-белая реальность вокруг дрожала и тряслась подобно старой кинопленке под сопровождение глухого ритма, то и дело прерывающегося все тем же глухим биением.

Я не был каким-то ангелом, я не воспринимал себя в качестве какого-то существа, спустившегося откуда-то с небес ради спасения одного-единственного человека, попавшего в беду, в смертельную ловушку, откуда его необходимо было в кратчайшие сроки вызволить без вреда для него же. Не мать, но ее ребенок был важен сейчас для меня. Ребенок должен был оказаться в одной из просчитанных Сферой вероятностей развития событий. Ребенок должен был сам стать одним из родителей того, на кого Сфера рассчитывала, кого придумала для предстоящего хода истории этого мироздания.

Ради него Сфера придумала меня.

Ради него Сфера придумала все эти разрушения, все эти бомбежки, этот хаос войны и истребления людьми друг друга.

Но меня не должно было все это волновать, пусть мне были известны все подробности, переданные мне Сферой перед тем, как я оказался в нужном месте в нужное время. В самый последний момент, можно сказать, на самой грани.

Это было разовое вмешательство меня в ход событий, которое разворачивались сейчас, и которые должны были начаться и произойти в будущем.

Тот, ради кого я оказался здесь и сейчас, должен был стать самым настоящим кровожадным маньяком, Дьяволом из плоти и крови, умным и харизматичным вожаком с невероятным даром убеждения, за которым обязательно пойдут миллионы, желающие отдать свои собственные жизни во имя справедливости, готовые устроить и устраивающие одну бойню за другой, намереваясь утопить в крови целый свет.

То, что происходило вокруг меня и женщины с младенцем на руках в этот миг дрожания и трепета черно-белой, можно сказать, кинопленочной реальности, было предупреждением целому мирозданию, которого никто не слышал и не должен был услышать сейчас. Даже родная мать, инстинктивно желавшая уберечь свое дитя от угрозы, даже прямая мать этого демона в плоти, которая будет убита собственным ребенком спустя годы.

Я чувствовал этот запах крови.

Я вдыхал его всем своим нутром, я впитывал его в собственное сознание, я пропитывался этим запахом насквозь. Я чувствовал, как тяжелели мои крылья, наполнявшиеся кровью, я чувствовал, как цвет их становился кроваво бордовым. Да, все вокруг было черно-белым, однако кровь здесь и сейчас имела свой, излишне черный оттенок, явно выделявшийся на этом монохромном фоне. Как будто это была особая субстанция, имевшая свою неповторимую природную особенность, нечто такое, что казалось неким чужеродным, откуда-нибудь из глубокого космоса, что было передано сторонними цивилизациями, и никому и никогда в этом мире так и не удалось воспроизвести ее искусственным образом, даже имея перед собой ее структуру.

Именно кровь и являлась источником глухого ритма, прерываемого глухим биением. Она была началом событий, возглавляемых тем вожаком с непомерными амбициями и жаждой свершения глобальной бойни в угоду своим собственным прихотям. Она была источником, питающим уже происходящие ужасы бомбежек и все растущее количество жертв, как среди солдат, так и среди гражданского населения.

Я даже как-то хотел этой крови.

Я насыщался этой кровью, я чувствовал, как тело мое тяжелело, насыщаясь ею.

Я чувствовал прилив ее в собственном теле.

Я чувствовал свое собственное появление на свет, будущее, через много лет вот прямо сейчас. Как будто это я рождался по воле пока что младенца, но в будущем крепкого мужчины в самом расцвете сил, жесткого, прямолинейного, хладнокровного, но допустившего появление на свет ужасного монстра в человеческом обличье. Как будто я и был этим ужасным чудовищем, переполненным кровью настолько, что она стекала из каждого отверстия в его теле, сочилась из каждой поры на коже неостановимым потоком.

Я не то, что не стеснялся самоличной расправы над врагами, и делал это без каких-либо угрызений совести, но даже получал удовольствие от наиболее жестоких расправ, разрабатывая самые разные возможности глумления над живой плотью. Я просто купался в человеческой крови, как некое божество, требующее все больше жертв и максимально кровавых ритуалов на жертвеннике в мою честь.

У меня был огромный опыт в изучении способов умерщвления людей, основанный на соответствующей литературе и прочих доступных материалах с подробными описаниями ужасающих сознание процедур.

Я люто ненавидел это удовольствие и стремление к всеобщему истреблению рода людского во имя чего-то там. И в той же степени я жаждал скорейшей бойни между народами не на жизнь, а на смерть, желавшими разобраться друг с другом, но сдерживаемыми их собственными оправданиями вроде жизнь священна.

Я был рожден для того, чтобы ничего подобного не происходило. Чтобы каждый человек относился к своему ближнему как к смертельному врагу, чтобы желание вцепиться в горло одерживало верх над любым разумным сознанием.

Потому что нет никакого разумного сознания. Нет и не было никогда с самого начала существования данного мироздания, задуманного ради вечной охоты и победы сильных над слабыми. Я обладал возможностями преобладать над существующим порядком вещей. Я был сильным, напитанным запахом и привкусом крови, я мог повелевать ей, награжденный этим даром когда-то, передавшимся мне с генами бабки, однажды каким-то чудом, с помощью мистических фантастических сил, пережившей неизбежную смерть под обломками разрушенного здания, которые в полном объеме передались моей матери, а затем и мне.

Я видел это существо с широкими крыльями, накрывшее молодую женщину, мою бабку с моим отцом на руках, оградив их от падающих на них обломков после удара тяжелого снаряда в стену дома.

Я смотрел прямо в его глаза, полные черной, но темной красной крови, которую мог видеть лишь я.

И еще моя бабка.

Я смотрел ей прямо в глаза, напуганной и просто растерянной от того, что происходило сейчас с ней.

Такого просто не могло быть. Она не могла поверить в то, что видела, в свое (и ее ребенка) внезапное спасение. Но вряд ли бы она поняла, что с ней наверняка случилось бы мгновенье назад, вряд ли бы она поняла, что погибла под грудой камней и бетона, споткнувшаяся и потерявшая равновесие, лишенная возможности просто сориентироваться и попытаться отползти в сторону от неминуемой смерти. Лишь я, лишь Сфера, придумавшая меня, смогла сохранить ей и ее ребенку жизнь.

Кажется, моя бабка понимала что-то, невзирая на ее растерянность и ошеломление.

Я чувствовал, как эта женщина не могла отнять своего взгляда от меня.

Я чувствовал, что именно она видела кроме черной, но темной красной крови, прячущееся в самой глубине меня, но полностью обнаженное в моей холодности и четкости действий, сберегших ее от смерти.

Я чувствовал, что Сфера стала доступна ей для обозрения.

Я чувствовал, как многое открылось этой женщине в столь важный и невероятный в ее жизни миг.

Я чувствовал, как в какой-то момент она все поняла, в том числе, кто или что именно и почему не позволило умереть ей и ее ребенку.

Она была всего лишь звеном в длинной цепи, существовавшей до нее и продолжавшейся уже после нее, но имевшей отношение к ее сыну. Ее сын так же являлся звеном, и сын ее сына, тот, ради которого я явился в этот мир по воле Сферы, Дьявол собственной персоной, был таким же фрагментом, промелькнувшем в истории, который непременно останется в памяти последующих поколений. Она должна была увидеть и совершенно ясно увидела всю цепь этих событий, приведших, в том числе, к этому моменту ее встречи со мной. Она должна была увидеть и увидела всю непреклонность и хладнокровие Сферы, кажущейся любому здравому рассудку беспощадной жестокостью и несправедливостью, но в то же время невообразимым гением всего сущего.

И эта война, очевидцем которой она стала, почувствовала на себе все прелести бомбежек и обстрелов, казалось, была организована лишь с одной целью взгляда этой женщины мне в глаза и обнаружения в них ответов, предложенных Сферой.

Эта женщина смогла увидеть всю хронологию событий в том мироздании, частью которого она стала, от стартовой точки до самого финала его, столь же холодного и безжалостного, но исполнившего свою функцию в общей схеме вариантов, продумываемых Сферой каждое мгновенье ее существования.

На самом деле это было ужасное зрелище.

Оно слишком напоминало этот глухой бег, прерываемый глухим биением, внутри дрожавшей и трясущейся черно-белой пленкой реальности, переполненной страхом и каким-то отвращением, но не знавшей более ничего другого.

Но между тем эта женщина, глядя мне в глаза, наблюдая проносившееся со скоростью, большей чем скорость света историей возникновения и исчезновения окружающего ее мироздания, однозначно слышала что-то еще. То, о чем я сам мог бы догадываться, если бы хотел услышать то же самое со всей ясностью звучания этого. То, что надежно скрывалось в самой сердцевине дерганого монохрома, лишенного, казалось, спокойствия и надежды.

Женщина будто вошла в резонанс со Сферой в моих глазах, определенно и всецело захваченная ею в какую-то ловушку, из которой нельзя было выбраться.

Я видел, как задрожала и затряслась она в унисон с трясущейся вокруг нее черно-белой реальностью.

В тот миг я будто поглотил ее сознание, то, что делало ее человеком разумным, то, кем она была по природе своей, стремящаяся к любви и милосердию. В тот миг от нее осталась лишь физическая оболочка, утратившая прежнее восприятие окружающего мира, его пространства и времени.

И я знал, что я должен был соединить сознание этой женщины с тем, что наблюдала она во мне, с самой Сферой.

Близились новые времена.

Близились времена цветущих садов, чистого неба над головой, теплого лучистого солнца.

Близился воистину золотой век.

Отголоски его можно было почувствовать где-то под глухим бегом, прерываемым глухим биением, где-то по ту сторону дрожащей и трясущейся черно-белой кинопленки, стоило лишь порваться ей. Отголоски его можно было различить среди беззвучно рвущихся снарядов вокруг, среди грохота разваливающихся зданий, среди криков в ужасе и в мучениях людей, способных мыслить. Пусть прирожденных зверей, хищников по своей природе, способных пустить кровь друг другу за кусок пожирнее, когда голод владеет всем существом, но все же способных принимать какие-то решения и делать выводы.

И оставаясь этим кровожадным демоном в человеческом обличье, кровь для которого на завтрак, обед, и ужин, и мысли о которой занимают все свое внимание, а доклады о потерях и об успехах при выполнении боевых задач ласкают слух, при своей лютой ненависти к животной человеческой природе, я чувствовал что-то такое, что принуждало меня к некоей слабости. Я был кровожаден, я был фанатиком, помешанным на повелевании целыми расами, кровь которых застилала мне глаза и приводила в какой-то неестественный восторг. Я ненавидел их, я ненавидел, казалось, весь людской род, даже тех, кого гнал отбирать у слабых, кого превозносил как этнос, чья уникальность была обозначена при сотворении этого мира высшими силами. Мне было все равно, лишь бы всеобщая бойня продолжалась и продолжалась, чтобы сон мой по ночам был крепок и сладок. Это были мои верные рабы, слишком простые и доступные для манипуляций в угоду мне.

Низшие формы.

Но даже всей своей лютой ненависти к этому никчемному мирозданию, где человек человеку волк я оставался таким же его рабом, как и все остальные. И даже во мне оказывалось нечто, что я мог бы назвать этими отголосками, пробившимися сквозь всю эту толщу моей злобы и ярости.

И я мог с уверенностью сказать, что в самых недрах меня еще дышала надежда.

Никто из верных мне людей, остающихся со мной только лишь из чистого страха, не мог разглядеть ее в моих глазах.

Надежду в моих глазах не смогла разглядеть даже родная мать, когда я расправлялся с ней в ее собственной спальне. Она лишь проклинала меня, истекавшая кровью от нескольких пулевых ранений, она называла меня монстром, Зверем из Преисподней, самим Антихристом, утратившим все людское, что могло быть во мне.

Никто не знал, что я разделался с ней своими руками. Никто не знал, что она вообще была убита, никто не знал о том месте, где я зарыл ее в землю. Никто не знал о том, что я чувствовал в тот момент, и даже я сам не мог ничего об этом сказать. Как будто не было меня во мне самом тогда.

Лишь одной из целого множества удалось увидеть надежду в моих глазах. Увидеть ясный и яркий блеск ее так, как если бы это было пламя от свечи в абсолютной тьме, подобное яркому солнцу.

Она была со мной практически до самого моего конца, она видела мою собственную смерть во имя произошедшего апофеоза глобального всеобщего истребления. Иви знала обо всем, что я старался скрыть как можно глубже, что было во мне, в самых дальних уголках меня. Больше того, Иви знала ту правду, о которой я всего лишь догадывался про себя, ложась в кровать, возле которой на прикроватном столике всегда стоял бокал, наполненный человеческой кровью. Иви наблюдала за тем, как я пил из него, осушал его содержимое до дна одним продолжительным неспешным глотком, чувствуя внутреннее облегчение, но под ее внимательным взглядом понимая, что оно не принадлежало мне.

Иви никогда не препятствовала мне в моих деяниях, никогда не задавала ненужных мне вопросов. Она просто была рядом, поддерживая во мне слабые лучики надежды, которые я не мог утратить в силу своей природной человеческого естества.

Всего раз я позволил ей говорить со мной на тему их, оставаясь с Иви наедине. Я позволил ей говорить со мной на тему их потому, что оставался внутри из плоти и крови, а не явился из Преисподней, созданный какими-то магическими заклинаниями злых сил, и под кожей у меня не было никакой пустоты или черноты адской бездны.

И она говорила со мной.

И я понимал каждое ее слово.

Я понимал ее так, как будто мы оба были на одной волне, и мы оба знали одно и то же.

Я понимал ее так, как если бы Иви явилась точно оттуда же, что и я с теми же самыми познаниями.

Иви говорила со мной о неизбежности, которую я, казалось, начинал сам осознавать, чувствуя ее и прежде. Иви говорила со мной, безмолвно требуя от меня смирения перед тем, что было не в моих силах. И я знал, что она имела ввиду.

После этого разговора с ней я начал воспринимать каждое ее прикосновение ко мне как-то по-особому. С каждым прикосновением Иви как будто проникала внутрь меня, достигая тех едва живых отголосков надежды, что были во мне, принуждая меня к умиротворению и упокоению, которого я будто никогда не знал с того дня как явился на свет. Она читала мои воспоминания, всякий раз касаясь меня или требуя же к себе внимания, прижимаясь ко мне всем своим телом, окутывая меня теплом и лаской, которых я так хотел в эти мгновенья.

Так и должно было быть по отношению ко мне с ее стороны.

Так и должно было быть если не с ее стороны, то со стороны той, которая оказалась бы на ее месте.

Все потому, что я был последним. Я был вершиной, тем самым апофеозом, ожидаемым и свершившимся спустя бесконечно долгое время после начала всеобщей агрессии, задуманной, кажется, кем-то или чем-то свыше, до кого или до чего невозможно добраться при всем желании.

Все шло к тому, чтобы я явился на свет для последней волны этой животной жестокости, владевшей людской сущностью.

По нарастающей, день за днем, год за годом, век за веком, прерываясь лишь на совсем короткие паузы, во время которых истребляющие друг друга стороны только зализывали раны перед следующим рывком с намерением впиться друг другу прямо в горло. Подсчитать потери, восполнить свой генофонд, усовершенствовать свой боезапас, придумать новый повод для нападения. Рано или поздно, но даже в таком мерзком действе, как истребление разумными существами друг друга, должно было наступить какое-то окончание.

Так говорила мне Иви.

И я верил ей.

Когда она прикасалась ко мне, все будто исчезало, утрачивало всякий смысл, становилось таким ничтожным, таким отдаленным, что ей невозможно было не верить.

Потому что я понимал, что хотел, чтобы было именно так в эти мгновенья.

Иви убеждала меня в том, что после меня все в этом мире кардинально изменится, просто перевернется будто с ног на голову, но такой порядок вещей окажется единственно верным.

Иви убеждала меня в том, что этот мир находится в шаге от критического уровня боли и страданий, готовый просто взорваться, выбросив колоссальный уровень этой всеобщей усталости, пресытившись кровью и насилием. И только от меня зависело его будущее сейчас, практически неизбежное и необходимое. И ради этого однажды высшие силы позволили однажды моему отцу остаться в живых.

И чем больше она внушала мне мое предназначение, внутри которого сохранялась надежда, тем яснее я видел то будущее, которое ожидало этот мир после меня и пролитой мною крови.

И тем сильнее хотел я оказаться там, оставаясь внутри монохромного дрожания и трепетания существующей физической реальности.

И тогда воспоминания охватывали меня.

Я видел образ этого существа, присланного откуда-то из потустороннего мира в самый последний момент, чтобы не позволить моему отцу умереть. Я видел черную, просто чернейшую кровь, залившую его глаза, хорошо различимую и единственно понятную для восприятия среди всех прочих деталей этого удивительного гостя. Именно кровь была важна в тот миг.

Но было и нечто еще, что скрывалось будто бы за ней.

Было что-то такое, что было знакомо мне в Иви, когда я просто не мог оторвать взгляда от ее глаз и мы смотрели друг на друга, чувствуя невероятную по своей природе и могуществу силу, заставлявшую мое сердце биться сильнее, отчего все мое естество пребывало в состоянии окрыленности.

Когда я смотрел Иви в глаза и сжимал ее руки в своих руках, я чувствовал себя не рядом с ней.

И я понимал, что мое сознание возвращало меня в тот миг моей встречи с тем существом с крыльями, благодаря которому мой отец остался жив, чтобы дать мне шанс появиться на свет ради его спасения от беспрерывного людского взаимоуничтожения.

Я вдруг мог вспомнить, как мать моего отца, моя бабка, так же глядела в глаза своему мистическому спасителю. Я вдруг мог вспомнить, как нечто странное и непонятное происходило с ней в тот миг. Я вдруг мог вспомнить, как пульсировало мягкое сияние в глазах существа с крыльями, заставившее женщину застыть недвижимо, будто отдавшую свою душу, вследствие чего ее тело превратилось в статую из мяса и костей.

Я вдруг мог вспомнить то же самое сияние в ее собственных глазах.

Я вдруг мог вспомнить Сферу, мелькавшую в этом сиянии, отразившуюся в глазах моей бабки. И само это сияние больше походило на какое-то общение, послание, передаваемое от одного к другому.

И я вдруг приходил к мысли, что, возможно, Иви была подобным тому мифическому созданию существом, которое явилось в этот мир по воле высших сил, недостижимых для убогого человечества. Даже не возможно, а наверняка.

Она была создана исключительно для меня, для этого ужасного зверя, утопавшего в чужой крови по уши.

Я вдруг приходил к мысли, что Иви знала обо мне все настолько, что мое собственноручное убийство родной матери не было для нее непостижимой тайной.

Но я вдруг приходил к мысли, что мне знакомы эти ее прикосновения, все до единого. Нет, они в корне отличались от прикосновений материнских рук, и тогда во мне все сильнее разгорались подозрения о том, что то были прикосновения моей бабки, державшей на руках своего сына: моего отца, и что эти прикосновения предназначались именно ему, от которых мен было так хорошо и приятно.

И Иви, кажется, делала все, чтобы я смотрел в ее глаза как можно чаще.

И в эти мгновенья она представала передо мной в подлинной своей красоте и женственности, которую невозможно было проигнорировать. Мне. Но никому другому на моем месте. Для меня в ней было прекрасно все.

Это была единственная моя ценность в этой жизни.

Ценнее даже того, что она хотела донести до меня, ценнее того, что ей удавалось до меня донести.

И все благодаря тому, что я видел в самой глубине ее глаз.

Подлинную Красоту и Совершенство. Самое начало и последние мгновенья самой Жизни, окружавшей меня, существующей рядом со мной, касавшейся меня, и заставлявшей мое сердце биться сильнее в упоении. Подлинные Высота и Дно бытия.

То, к чему я так стремился на самом деле, желая пролить как можно больше крови. Чтобы, в конечном счете, привести этот мир к этой невообразимой силе, эхо которой чувствовал все острее под влиянием моей любимой.

Да, я любил Иви, казалось, больше всего того, что имело для меня значение. Я боялся потерять ее, я не знаю, что было бы со мной, если бы Иви однажды не стало.

И она знала о моих опасениях.

И она оставалась со мной.

Она должна была оставаться рядом со мной, ради меня она и была рядом.

Только лишь ради меня. Ради одного меня.

Она пришла в мою жизнь ради того, чтобы проводить меня по этой дороге, залитой кровью целых народов, и потом забрать меня из целых гор развалин и разрушений, что были учинены по моей воле по всему свету.

Она принимала мою смерть, когда я вынужден был выпить яд, загнанный, наконец, в угол моими противниками, уставшими от этого ужасного режима, понимавшими, что скорейшая смерть такого чудовища как я принесет долгожданный мир во всем мире и освободит угнетаемые моей армией и армиями моих союзников народы от полного вымирания. У меня набралось большое количество врагов, желавших не только победы надо мной на поле боя, но и моей физической смерти. Сразу несколько союзов было образовано в противовес моей империи зла и боли. Не раз и не два мне удалось избежать покушения на мою жизнь, в том числе, не без помощи моей милой Иви. Мои враги не скрывали искреннего сожаления за свои повторявшиеся неудачи моего устранения и прекращения боевых действий, покуда продолжало биться мое сердце, желавшее еще крови, чтобы, наконец, был достигнут необходимый предел всеобщих страданий и видимой усталости залитых кровью земли, морей и океанов, неба. Все было наполнено и пропитано кровью и запахом смерти насквозь, а черный дым пепелищ и разрушений стал ежеминутной обыденностью.

Я ждал своего судного дня.

Я чувствовал, как черно-белая кинопленка окружающей меня реальности только наращивала свой трепет, практически истончившаяся от жуткого глухого ритма, периодически прерываемого глухим биением. Я все сильнее чувствовал грандиозную силу, которая сама собой стремилась пробиться сквозь нее все настойчивее и яростнее. Я чувствовал, как надежда внутри меня лишь росла, требуя своего места, своей собственной реальности.

Я знал, что это Иви приготовила яд для меня.

Я знал, что она должна была это сделать.

Я знал, когда именно она должна была сделать это.

Я знал, что она знала о том, что я ожидал от нее этого шага, как и о том, что она того же ожидала от меня самого.

Нет, Иви не переметнулась на сторону моих врагов, не предала меня во благо всеобщей победы над страшным демоном, однажды обретшим власть. Хотя, конечно, моя смерть обросла мифами и легендами о предательстве и ударе мерзкого кровавого упыря в спину со стороны своего ближайшего окружения, или о том же самоубийстве, когда я покончил с собой в страхе оказаться быть подвергнутым суду за свои преступления, там много самых разных вариантов.

Она сделала это по моей собственной просьбе, которую я так и не сумел выразить в словах.

Она сделала это потому, что глаза мои вдруг защипали от навернувшихся слез, когда невероятная сила, отголоски которой Иви наблюдала в них, оказывалась все сильнее, предупреждая о приближающихся в мироздании переменах, сулящих теплый солнечный свеч, запахи цветов, щебетание птиц, отчего сердце порхает в упоении, просто не могущее им сопротивляться. Я чувствовал это щипание все чаще по мере приближения логичного, не единожды повторяющегося финала. Ибо так и должно было произойти, и черное всегда заканчивается белым, а белое черным.

Иви убивала мой страх умереть.

Иви хотела, чтобы я желал как можно скорее закончить эти темные времена мелких междоусобиц и локальных конфликтов одним гигантским всеобщим кровопролитием в качестве некоей жирной точки, ради которой пришел в этот мир.

В ее руках, ласкающих мое лицо, гладящих мои волосы, под ее теплым ласкающим дыханием и добрым взглядом, в котором не было ни капли ненависти к жестокому диктатору и кровопийце, погубившем миллионы, даже миллиарды ни в чем неповинных жизней, на прикроватном столике которого всегда стоял наполненный людской кровью бокал, непременно осушаемый мною одним долгим неспешным глотком, я практически не чувствовал никакой боли.

Никакой мучительной предсмертной агонии, пока я оставался в ее руках.

Это было похоже на погружение в дремоту с последующим глубоким и беспробудным сном.

Это было похоже на безмолвную колыбельную для младенца в руках убаюкивающей его матери.

Тогда я видел ее настоящую.

Тогда я видел эту женщину с младенцем на руках, которая споткнулась во время своего бегства и угодила прямо под обломки рухнувшей на нее стены, не убившие ее по моей воле.

-Я расстрелял свою маму, - пытался сказать я сквозь нараставшую во всем моем отравленном теле слабость.

-Я знаю, - ласково сказала Иви в ответ, - Я тебя простила, мой мальчик.

Она улыбалась мне в ответ, даже поцеловала несколько раз на прощанье.

Только тогда я услышал ее колыбельную, ее Подлинный голос, которым Иви пела мне негромко, укачивая меня в своих руках.

И под влиянием ее голоса я все сильнее погружался в сияние этого теплого солнечного света, недостижимого для дрожащего и трясущегося киношного монохрома.

Голос Иви постепенно тонул в нем, растворялся, становился его частью, но все же оставался самим собой, неподчиненный общей атмосфере страха и какой-то паники.

Я слышал голос колыбельной, переданный этой женщине самой Сферой.

Я слышал ее собственную колыбельную, отличную от любой из подобных песен матери в этом мироздании, пропахшем запахами пороха. Никогда и нигде я не смог бы услышать ничего подобного, будто сам принадлежавший этому примитивному миру, просто не способный услышать ТАКОЕ звучание.

И Сфера передавала матери ту песнь, которую эта женщина ДОЛЖНА БЫЛА запомнить и передать в генах ее сына для своего внука.

Это была особая колыбельная, которая никак не смогла принадлежать этому миру, но которая должна была начать в нем другой мир, и смертная женщина, остававшаяся частью вновь и вновь повторявшегося ужаса войны, просто не знала таких слов, которые я слышал из ее уст в свой смертный час.

Подняв женщину с ребенком на ноги и образовав незримый для нас щит, через который не мог пробиться ни один снаряд, ни одна пуля, ни один обломок, я сжимал ее в руках все то время, пока Сфера владела ей, наделяя женщину необходимыми знаниями о ее собственном мире, демонстрируя ей всю историю его существования.

Лишь в какой-то момент после этого глаза ее, наполненные сиянием Сферы, будто распахнулись.

Женщина дернулась, вырвавшись из цепких рук некоего Морфея или какого-то гипнотизера со всеми его фантазиями и иллюзиями.

Это я позволил ей броситься наутек, слегка лишь ослабив хватку собственных крыльев. Она получила то, что должна была получить через меня от самой Сферы, и ей не следовало медлить с бегством.

Тем не менее, защитный купол, образованный мной, сопровождал ее в ее побеге прочь, и не должен был иссякнуть раньше, чем того хотел я, чем того хотела Сфера.

Женщина побежала прочь и практически не оглядывалась.

В этот миг она слишком напоминала зверя, освобожденного человеком из ловушки, гонимого прочь от новой опасности. И это было вполне нормально для нее.

Она была защищена лучше любой крепости, созданной людским сознанием.

И мне совершенно не нужна была ее благодарность.

Я просто сделал свою работу, и мне больше нечего было делать здесь.

Death

Это освобождение. Это ВСЕГДА освобождение неизбежное для всех и каждого, обремененного строжайшими ограничениями, приближающееся с самого начала существования.

Освобождение от речи.

Освобождение от взгляда.

Освобождение от слуха.

Освобождение осязания и обоняния.

Оно слышно в мозгу, в самой глубине твоего естества, с самого первого твоего вдоха в том мире, откуда тебя достают из утробы матери. Оно невероятно мерзко и противно на слух, но вместе с тем откровенно с тобой как никто и ничто другое, даже материнское сердце. Оно слишком напоминает скрип колес каталки в больнице или инвалидного кресла, в котором немощное тело чувствует себя более-менее отдохнувшим. Оно откровенно с тобой настолько, что ты проникаешься той непостижимой для понимания его возможностью, осознав которую, ты чувствуешь прилив практически божественной силы.

Освобождение всегда ожидаемо. Всегда. Каждый миг существования тебя в этой жизни.

Ты можешь ненавидеть этот неизбежный миг, ты можешь бояться его и посвятить всю свою жизнь возможностям отсрочить его (и полностью покончить с ним тебе не удастся). Ты можешь пролить целое море слез, оплакивая тех, кто достиг, наконец, этого момента в невозможности вернуть их в их неволю, или наоборот, радоваться их полному освобождению, их преобразованию в пылающее солнце, сияющую луну, огонь, очищающий ветер и стороны света. Ты можешь гордиться ими в своем ожидании пройти те же самые метаморфозы.

Освобождение единственное, что имеет ценность в твоей жизни.

Я был и солнцем, и луной, и огнем, и ветром, и сторонами света. Я просто был ими, наблюдая и чувствуя их силу всю свою жизнь, со временем просто напитываясь ими, предложенными Сферой в качестве напоминания о ней, о сохранении моей с ней связи.

Всю свою жизнь я наблюдал это людское бессилие перед ними, просто существуя, рожденный в естественных условиях окружающего меня бытия. Но хотя все было просто и не вызывало никаких вопросов, я всегда знал о том, что моя связь со Сферой оставалась некоторым превосходством над окружающей меня реальностью, которое сопровождало меня и должно было сопровождать до конца дней моего физического тела. Нет, неправильная формулировка. Правильнее было бы заменить словосочетание до конца дней освобождением. Освобождением МЕНЯ от физического тела.

Не раз я слышал разглагольствования о ценности человеческого существования. Да, и долгое время я действительно думал о ценности моего пребывания в этом мире. Пока я не задался вопросом что же такого ценного в нем на самом деле, и что значит ценность по меркам людского сознания?

Что такого я делал или уже совершил, оставаясь внутри своего тела, что заставляло бы меня испытывать чувство гордости или полного морального удовлетворения? И для кого?

Я делал только то, что требовала от меня Сфера.

Я делал то, за что мне платили.

Я был проводником.

Я был свидетелем освобождения людей, несчастных и жалких стариков, брошенных родственниками и предоставленных сами себе, навещаемыми ими лишь изредка, чтобы узнать, не подохли ли они, наконец, освободив дорогу к наследству.

Все это были совсем разные люди, со своим прошлым. И в прошлом каждого из этих людей неизменным оставалось одно стремление к материальному благополучию, ради которого требовалось ломать свой собственный горб, задыхаясь рваться наверх, удавливаться, ломаться и физически, и морально, подсаживаться на таблетки, на антидепрессанты, хорошо еще, что не наркоту. Впрочем, чем отличались все эти пилюли от какого-нибудь кокса, требующие все большего употребления для достижения облегчения? И не надо рассказывать мне об отсутствии привыкания. Дело не в нем.

Все как один старики, с которыми я проводил последние дни их жизни, подтирая за ними зады, подавая стакан воды или меняя памперсы, говорили со мной на тему освобождения, рассказывая мне при этом о своем бурном прошлом. Я знал, кого они наблюдали на моем месте.

И даже больше, я знал, кого наблюдали на моем месте те, кто нанимал меня провести остаток дней в уходе за своими пожилыми и мало кому нужными родственниками. Все они чувствовали мое собственное освобождение.

У меня никогда не было ни стандартного набора обычной людской стабильности: собственный дом, постоянная работа, приносящая постоянный доход, любимая семья, ни стремления к ней, сулящей, скорее, зависимость или еще хуже, привязанность.

Уже в детском возрасте я был свидетелем дедовских похорон. Возможно, именно этот траур, атмосфера горя, слезы печали, ощущение утраты части единого целого, представляющего семью, повлиял на мое неокрепшее детское существо. В тот момент от меня требовали какой-то серьезности, старательной блокировки естественных и неприкрытых эмоций удовольствия, требовали настроя на такую же тоску, которая откровенно меня не касалась. И не должна была касаться в силу моего недопонимания чего-то такого, что оставалось мне непонятным еще очень долгое время. Я не должен был в столь юном возрасте подвергаться этот тягостной мрачной атмосфере, схожей с ожиданием совсем скорой неизбежности конца всего мироздания.

Я не участвовал в похоронной процессии до самой кладбищенской могилы, оставаясь дома с подготовленным для поминок столом, где должны были собраться все родственники. Я просто не чувствовал той привязанности, которая охватила каждого из них к покойному тогда. Для меня покойный дед оставался чужим человеком. А теперь, когда его зарывали глубоко в землю, я вообще будто оставался далеко в стороне от всех этих событий.

Постепенно я начал понимать свое отношение к одним только новостям о чьей-то смерти среди родных и близких тех, кого я знал и с кем общался.

Постепенно я начал понимать свое отречение от прежнего привычного мне мира, странным образом все больше проникаясь мыслями о своей собственной неизбежности.

Впрочем, не совсем так. Просто не раз я видел сны, где умирали самые близкие мне люди. Умирали по естественным причинам, и я не мог помочь им, лишь оплакивая и стремясь задержать их уход, или же пытаясь пойти вслед за ними сквозь умопомрачительные расстояния и целые бесконечности пространств.

В своих снах я совершал невероятные скачки внутри Сферы, двигаясь на огромных скоростях вслед за молниеносностью событий, которые хотел либо предотвратить, либо самолично привести в исполнение. Я долго не понимал этого, оставаясь сторонним наблюдателем, участвующим в каких-то действах в качестве безвольного статиста.

Лишь однажды я имел честь общения с человеком, в самый первый раз назвавшем меня освобожденным. Вернее сказать, он дал мне немного другую характеристику, но смысл ее я почувствовал совершенно точно, отрицать который мне не было смысла.

Именно по его просьбе в скором времени я впервые в своей жизни я взял на себя роль сиделки у его отца на девятом десятке жизни, который просто ожидал своей смерти, проводя почти каждый свой день в кровати. Он был в абсолютном сознании, он ясно понимал происходящее вокруг него, он вел себя в моем присутствии совершенно свободно. Совершенно легко, как будто ожидая моего появления. А мне эта работа хоть и показалась непривычной, пусть мне и обещали оплату за каждый день моего пребывания рядом со стариком, но все же эта непривычность, и неприятие такого предложения вследствие непривычности, довольно быстро принесла немалое удовлетворение.

Впервые переступив порог дома с одиноким стариком в ожидании скорого его конца, я будто переступил порог своего собственного дома.

И так происходило со мной все следующие разы, куда бы я ни приходил с целью заработать денег подобным образом. Потому что подлинная цена моей такой работы оказывалась куда важнее любых финансов, и я понимал это, И ХОТЕЛ именно этого больше, чем купюр и монет.

-Знаешь Брихадараньяка-упанишада? спросил меня дед, впервые увидев своего гостя, вставшего возле его кровати, - Когда речь освободилась от смерти, она стала огнем. Выйдя за пределы смерти, этот огонь сияет. Когда обоняние освободилось от смерти, оно стало ветром. Выйдя за пределы смерти, этот ветер очищает

-Когда взгляд освободился от смерти, он стал солнцем, - на автомате подхватил я, практически не удивившись самому себе, - Выйдя за пределы смерти, это солнце пылает. Когда слух освободился от смерти, он стал сторонами света. Выйдя за пределы смерти, стороны света очищают

-Когда разум освободился от смерти, он стал луной, - в унисон проговорили мы оба, - Выйдя за пределы смерти, эта луна сияет.

-Так вот как ты выглядишь на самом деле, - заключил старик с видимым облегчением, - И нет никакой косы.

-Все куда проще, - кивнул я, прекрасно его поняв, и не испытывая никакого дискомфорта.

-Расслабься, я уже не у себя дома, - выдохнул дед, - Ладно, сколько же мне осталось?

-Понятия не имею, - честно сказал я, - Я здесь не для того, чтобы объявить о том, что пора.

-Да знаю я, зачем ты здесь. Мои мудаки только и ждут этого момента. Всю жизнь, бляди, ждали, вырастил на свою голову, жопу рвал как не свою, все хотел заработать, чтобы у них все было. Вот видишь, сколько теперь приходиться дряни всякой глотать?

У изголовья его кровати на столике были и пластинки и пузырьки с таблетками. И сердечные, и от давления, и для мозгов. Рядом стояла небольшая пластиковая бутылка, в которой воды было всего четверть. Наполнял ее дед самостоятельно.

-Принеси воды, - попросил он сейчас, когда рядом с ним был кто-то еще, и старику представилась возможность полениться.

Тем более что сейчас рядом с ним был тот, кто пришел с вполне определенной целью, о которой старик все время думал последний период своей жизни, а теперь мог полноценно расслабиться, дождавшись, наконец, момента близкого освобождения от всех тягот своего старческого существования. И хоть лицо старика не выглядело болезненным, я отчетливо видел его усталость и стремление к долгожданному отдыху и покою. Вдали от опостылевшей беспомощности, требовавшей постоянного внимания со стороны близких деду людей.

После того, как я пришел в его дом, старика хватило всего на два дня.

Я был свидетелем его освобождения.

-Кажется, все, - выдохнул старик, еле двигая языком, - Ничего не вижу, ничего не могу слышать.

В другое время, при других обстоятельствах, оставаясь внутри кого-то иного, я бы, если не бежал в страхе, то наверняка бы просто оцепенел, не в силах что-либо сделать, завороженно наблюдая за этой агонией. Потому что это не как в кино, это совсем иное восприятие, совсем иные переживания, без обработки визуальными спецэффектами, нарисованными техникой. Все происходит прямо у тебя перед носом, прямо вот перед тобой, и стоит вытянуть руку, чтобы коснуться освобождающегося от физической плоти сознания, к которому просто привыкаешь.

И в данный момент я наблюдал это действо впервые в своей жизни. Впервые в своей физической жизни.

Но в том все и дело, что я был готов и только и ждал, чтобы застать этот момент, ради которого явился в этот дом. Потому что в этот момент я должен был находиться не где-нибудь в другой комнате подальше от этой безжалостной процедуры, а непосредственно рядом с физическим телом, отпускающим разумное сознание прочь. Я будто наблюдал очищение жесткого диска компьютера перед переустановкой операционной системы.

Мало того, что я просто находился рядом испускавшим дух стариком.

Кажется, я помогал ему.

Нет, я не касался его руками с намерением нанести его телу какие-то увечья, которые наверняка бы ускорили прекращение его слабеющей прямо у меня на глазах жизнедеятельности.

Я только лишь протянул руку к лицу старика, растопырив свои пальцы.

Я видел, как изо рта его к моим пальцам потянулись тонкие сияющие и дрожащие подобно огню нити. Я чувствовал их прикосновение, приятно обжигающее мою кожу, словно играющее или танцующее на ней, не желая, однако оставить следов ожогов.

-Когда речь освободилась от смерти, она стала огнем. Выйдя за пределы смерти, этот огонь сияет, прокомментировал я, будто заклинание или мантру читал.

Я видел мутную полупрозрачную дымку, струящуюся из ноздрей старика, так же тянущуюся к моим пальцам, чтобы коснуться их, не причиняя им никакого вреда.

-Когда обоняние освободилось от смерти, оно стало ветром. Выйдя за пределы смерти, этот ветер очищает.

Я видел, как из-под опущенных старческих век пролился чистый мягкий свет, догоняющий своих предшественников у моих пальцев.

-Когда взгляд освободился от смерти, он стал солнцем. Выйдя за пределы смерти, это солнце пылает.

Я зрительно наблюдал и мог ощущать некую вибрацию, выползавшую из больших ушей деда, погружавшую меня в какое-то нестабильное состояние, при котором реальность вокруг меня будто бесконечно расширялась.

-Когда слух освободился от смерти, он стал сторонами света. Выйдя за пределы смерти, стороны света очищают, - отражался отовсюду мой собственный голос.

Я перевернул с растопыренными пальцами ладонь, внимательно рассматривая серебристый холодный свет, казалось, недвижимо замерший на своем месте.

-Когда разум освободился от смерти, он стал луной. Выйдя за пределы смерти, эта луна сияет.

Я вновь и вновь повторял свою мантру, неотрывно наблюдая холодный серебристый свет у меня на ладони, пока он, наконец, не померк, обозначая окончание этой процедуры освобождения, после которой на кровати осталось бездыханное старческое тело.

Потом ко мне по телефону обратилась женщина с предложением приглядеть за наполовину ходячей старухой, брошенной на произвол судьбы сыном, который хирел и процветал где-то вдали от матери, постепенно утрачивающей чувство реальности в своем одиночестве. Опущу за ненадобностью все тонкости вроде, каким образом женщина вышла со мной на связь, откуда узнала обо мне. Это не столь уж и важно.

Гораздо важнее был тот факт, что старуха проживала в своем доме одна. И дом этот представлял немалый материальный интерес уже хотя бы для той же заказчицы, обратившейся ко мне с уже понятным для моего слушателя предложением. Наверняка она сумела подготовиться к тому, чтобы стать единственным владельцем дома после смерти бабки, которая по факту ей на хрен не нужна была. Заказчица опекала несчастную старуху, навещала, чтобы приготовить ей чего-то пожевать беззубыми деснами, переодеть в чистое и постирать вонючее от пота и прочих неприятных запахов.

И вроде бы что-то делалось.

Однако кровать старухи представляла собой пару связанных веревками толстых матрацев, уложенных на лист фанеры, удерживаемый несколькими кирпичами.

-Что же вы, гнилье двуногое, не можете человеку в окончании его жизни предоставить элементарную постель? так и рвалось из меня, но так и не было озвучено вслух, однако в какой-то степени я даже рад был исполнить свою работу.

-Я заказала специальную кровать, - поспешила объявить заказчица лет пятидесяти на вид, и без того смущенная той силой непривязанности, что окружала гостя этого дома, - Завтра привезут.

Она старалась не смотреть на меня.

В отличие от старухи, встречавшей меня в одной лишь сорочке, и чей взгляд больших глаз так и не смог отвлечься от меня. В молодости она, несомненно, была достаточно привлекательной женщиной, и огонек жизни еще сиял в ее глазах. Я чувствовал его столь же чисто, что и скрип колес кресла каталки при взгляде на старое продавленное кресло рядом с кроватью, в которое старуха попросила меня пересадить ее со своего лежбища невнятным голосом. И пока она была в хватке моих рук, поддерживающих ее слабое тело, при котором бабушка с трудом, но все же перебирала ногами, я совершенно ясно чувствовал ее облегчение и какую-то покорность. Ей было хорошо в моих руках.

-Когда речь освободилась от смерти, она стала огнем, - продекламировал я свою мантру, глядя старухе в глаза, - Выйдя за пределы смерти, этот огонь сияет. Когда обоняние освободилось от смерти, оно стало ветром. Выйдя за пределы смерти, этот ветер очищает. Когда взгляд освободился от смерти, он стал солнцем. Выйдя за пределы смерти, это солнце пылает. Когда слух освободился от смерти, он стал сторонами света. Выйдя за пределы смерти, стороны света очищают. Когда разум освободился от смерти, он стал луной. Выйдя за пределы смерти, эта луна сияет.

-Когда речь освободилась от смерти, она стала огнем, - вторила старуха невнятно каждому моему слову, - Выйдя за пределы смерти, этот огонь сияет. Когда обоняние освободилось от смерти, оно стало ветром. Выйдя за пределы смерти, этот ветер очищает. Когда взгляд освободился от смерти, он стал солнцем. Выйдя за пределы смерти, это солнце пылает. Когда слух освободился от смерти, он стал сторонами света. Выйдя за пределы смерти, стороны света очищают. Когда разум освободился от смерти, он стал луной. Выйдя за пределы смерти, эта луна сияет.

Ее так же хватило всего на пару дней, во время которых старуха хотела сидеть в кресле. Ей действительно привезли специальную кровать, совершенно новую, которую доставщики собрали на месте. Я понимал, что новая кровать старухе была уже ни к чему, последняя понимала то же самое, не желая покидать своего кресла, в котором чувствовала себя по-хозяйски и держала сухие старческие руки на подлокотниках.

Ей было совершенно комфортно и легко принять свое освобождение в своем кресле.

Развалившись в нем, она не думала даже о собственном сыне, который просто бросил ее на произвол судьбы.

Я находился прямо перед этой несчастной, сильно пожилой женщиной, в последние мгновенья ее жизни будто обретшей прежнюю природную красоту и очарование.

Я чувствовал последние мгновенья ее жизни.

Я чувствовал, как дряхлое и немощное тело ее будто раскрывалось подобно некоей скорлупе, выпуская на волю неподвластное времени и возрасту сознание, проливающееся из всех отверстий на голове. Я вновь и вновь читал свою мантру, протянув к дряхлому старушечьему телу руку с растопыренными пальцами, помогая сознанию передо мной обрести свободу и бесследно раствориться, более не принадлежащему этой реальности.

Я и сам в эти мгновенья будто выходил за ее пределы, становясь недосягаемым ни для кого и ни для чего, попытавшегося остановить как меня, так и весь процесс освобождения.

Но не всегда мои клиенты встречали его вот так легко и непринужденно.

Так и не должно было быть по факту.

Я наблюдал внезапную предсмертную агонию, застигающую кого-то из несчастных (и я говорю сейчас только о физических телах) в самый неожиданный момент, например, по пути из комнаты в кухню. Когда изможденное старостью и лекарствами тело вдруг замирало на одном месте на долю секунды, и просто опускалось на пол уже полностью бездыханным.

Но это вовсе не означало, что я не мог увидеть исход сознания из него, стремящегося в мою сторону, а потом исчезающего в физическом пространстве.

Я всегда зачитывал свою мантру в эти моменты. Ни разу не было такого, чтобы я забыл о ней или намеренно проигнорировал.

Я знал и о том, что меня ненавидели уже только за то, что я был, доступный для связи со мной и предложений, о которых не принято рассказывать публично.

Я прекрасно знаю о самых грязных людских секретах.

Я прекрасно знаю о том, что при всей ненависти ко мне от моих услуг никто и никогда не откажется.

Я знал о том, что я был единственным в своем роде в этом физическом мире, наделенный невероятным даром самой Сферой, о существовании которой ни разу ни перед кем даже не заикнулся. Впрочем, у меня и не спрашивали.

Время от времени я вынужден был задумываться о своем собственном освобождении, которое после моей вполне конкретной связи со Сферой воспринималось мною именно как освобождение. Не потому что мне было неприятно само слово смерть, которым я пользовался во время своей работы (но тогда иначе мне просто никак нельзя было). Хотя на самом деле, восприятие смерти в качестве освобождения от привязи к физическому бытию многое меняет в его восприятии осознании воздействия его на собственное самопонимание. Так действительно легче принимать тот факт, что твоя собственная жизнь в физическом теле внутри физической реальности не более чем фрагмент.

Впрочем, не забывая своей связи со Сферой, я знал это. И оттого для меня не возникало особой проблемы от понимания недолговечности моего собственного тела.

До конца моих дней у меня (как у моего физического тела, представляющего собой живой биологический механизм, поддерживающий сохранение сознания в определенном месте в определенное время) так и не появилось никого из тех, кого бы я смог совершенно точно называть другом, учителем, надежным партнером или спутником жизни. Я всегда оставался принадлежащим лишь Сфере, где бы и когда бы я ни обрел тело и сохраняемое им мое сознание. До конца моих дней у меня так и появилось своего дома, места, которое я мог бы назвать надежным логовом, где можно расслабиться и наверняка уединиться на тот период времени, который бы устраивал одного меня.

Даже своих родителей (по чьей воле мое тело в определенной точке времени и пространства появилось на свет) я воспринимал как точно таких же проводников меня, открывших мне дорого для очередного этапа моего существования во имя Сферы.

Мне не стоило бояться этих процессов умирания моего тела, к которому я относился как к временному жилищу. По крайней мере, та мантра, которой я пользовался во время своей работы, подавляла мои собственные природные инстинкты к самосохранению.

Мое последнее пристанище в той физической реальности подошло для нее как нельзя лучше.

Я нашел место, где звучание мантры не иссякало, благодаря чему я мог неустанно наблюдать свои собственные чувства и разум, готовившиеся к неизбежному и единственному имеющему смысл во всей моей (да и не только моей) физической жизни действию.

Я нашел место, где Сфера оказывалась ко мне ближе всего во всем физическом мироздании, полностью подчиненном ее воле.

Я нашел место, где я мог бы переживать момент освобождения еще до его начала, как бы проходя его в своем сознании, как будто репетировал грядущие события.

Я мог обращаться в этом месте к собственным чувствам, которые на самом деле оставались бы со мной уже после освобождения, собранные воедино, принадлежащие мне по природе моего естества.

Я был огнем освободившейся от смерти речи.

Я был ветром освободившегося от смерти обоняния.

Я был солнцем освободившегося от смерти взгляда.

Я был сторонами света освободившегося от смерти слуха.

Я был луной освободившегося от смерти разума.

Я пылал и сиял, находясь где-то в самом Центре и представляя собой Источник для всего живого, что окружало бы меня, и что заставляло меня чувствовать его присутствие повсюду.

Я очищал, разливаясь по сторонам света и вдыхая чистоту окружающего меня пространства.

И пространство вокруг меня только ширилось и продолжалось по моей милости.

В моем последнем пристанище я был Творцом.

В моем последнем пристанище я был творцом, который принадлежал Сфере как единственный ее посланец.

Я всегда оставался ее единственным посланцем.

Сфера сделала меня практически неповторимым. И в том заключалась моя вечная сила, благодаря которой я знал о самом освобождении.

Ибо это после смерти нет и не может быть никакой жизни. Ибо только жизнь гарантирует продолжение самой себя.

В моем последнем пристанище под неустанное звучание я убеждался в этом каждое следующее мгновенье существования моего тела.

Я знаю, ты наверняка спросишь меня о том, только лишь со стариками я имел дело, сопровождая их освобождение. Отвечу честно, всего лишь раз меня позвали сделать это с молодым человеком, который в тот момент пребывал в коматозном состоянии, откуда путь в прежний физический мир ему был однозначно заказан.

То был молодой священник, угодивший в реанимацию после нападения на него каких-то малолетних дегенератов с оружием в руках. Парню переломали все кости, ометелили так, будто сам Дьявол в их обличье хотел расправиться с последним существующим служителем Бога во всем физическом мироздании. И ведь по факту расправился. И теперь все, что оставалось родным и близким парня желать конца его мучений.

И когда я пришел и встал рядом с этим несчастным, чувствуя совсем близкий момент его освобождения, он был в состоянии полного бодрствования в ожидании меня. Нет, не само его тело, похожее на тряпичную куклу, совершенно неподвижную и полностью зависимую от чужих рук, но его сознание, наполнявшее одиночную палату, в которой бедолага находился, все еще привязанный к физической оболочке. Я видел его повсюду, хотя священнослужитель требовал моего внимания лишь к покалеченному своему телу, замотанному в бинты.

-Наконец-то ты здесь, - не смог сдержать своего облегчения молодой человек, едва я оказался рядом с ним, - Я уже устал ждать твоего появления, а, впрочем, думал, что ты вообще откажешься.

-Так это ты послал позвать меня? догадался я.

-Я слышал о твоем существовании. Не спрашивай, откуда, все равно не отвечу.

-Чего ты хочешь?

-Того, ради чего тебя зовут и за что тебе платят. Освобождения, - без паузы уточнил он, - Как ты видишь, мне уже не выбраться. Но если они намерены заплатить тебе деньгами, я могу дать тебе то, что тебе обязательно пригодится в будущем в этом мире, который никогда не был твоим домом.

-Ты не можешь знать, что мне может пригодиться в этом мире, - улыбнулся я, чувствуя про себя, однако, явное сомнение.

-Отнюдь. Я могу дать тебе место. Место нужно всегда и всем.

Его заявление однозначно меня заинтриговало.

-И что же это за место?

-Место, где не будет никого, кто помешает твоему собственному освобождению. Даже такому вольному как ты, у которого нет ни семейных обязательств, ни ответственности перед будущим поколением, ни постоянной крыши над головой нужно надежное место.

Я уже думал над этим, понимая, что до конца дней в этом мире не смогу мотаться из одного угла в другой, и собственный дом будет необходим мне как воздух. Родительский дом меня не прельщал, по мере своего взросления я понимал, что это не мой дом. Мой дом был где-то по ту сторону, если вообще был, мог быть по соображениям Сферы. Именно мой, меня подлинного, независимого от временных физических тел.

И я даже не представлял себе, каким должен был быть такой дом. Каким должен был быть тот дом, значение которого сводилось к упокоению и недоступности помехи перед моим собственным освобождением, о котором упомянул этот молодой человек.

Откуда он мог знать, что именно мне было нужно?

-И ты знаешь, где находится такое место?

-Мое место, - только сказал он.

-Да ладно, - сразу сообразил я, - Ты серьезно?

-Идеальнее места для ТЕБЯ просто не существует, - непреклонно настаивал он, - Когда придет твое время, ты поймешь, ты почувствуешь, что находишься там, где тебе следует быть.

-Я никогда не имел отношения к религии и всегда держался от нее как можно дальше.

-Не имеет значения, кому ТЫ служишь, Богу или каким-то иным силам, что наделили тебя даром провожать людей из одной жизни в другую. Место, которое тебе необходимо, в любом случае обладает подходящей энергией для твоего собственного освобождения. Там никто не отвлечет тебя от подготовки к выходу из тела. Там просто нет такой возможности отвлечения. Взываю тебя принять мое предложение А теперь можешь читать свою молитву.

И я долго обдумывал его предложение после того, как сделал то, что должен был сделать.

У меня были все необходимые координаты того прихода, в котором человек служил батюшкой. Больше того, спустя некоторое время после моего посещения больницы, где я выполнил свою работу, со мной встретился его друг и коллега, такой же священнослужитель с тем же самым предложением.

Меня хотели видеть в стенах священного места, чтобы предложить мне примерить рясу.

И вот теперь, чувствуя близящееся освобождение, огражденный от всех отвлекающих факторов по ту сторону прихода, я имел практически все для того, чтобы пройти процедуру своего освобождения. Пусть мантра звучит.

-Когда речь освободилась от смерти, она стала огнем. Выйдя за пределы смерти, этот огонь сияет. Когда обоняние освободилось от смерти, оно стало ветром. Выйдя за пределы смерти, этот ветер очищает. Когда взгляд освободился от смерти, он стал солнцем. Выйдя за пределы смерти, это солнце пылает. Когда слух освободился от смерти, он стал сторонами света. Выйдя за пределы смерти, стороны света очищают. Когда разум освободился от смерти, он стал луной. Выйдя за пределы смерти, эта луна сияет

Majak

Это точка невозврата.

Расположен маяк где-то в самом центре густой и непроглядной серой мглы. И пока жертва, даже случайно оказавшаяся в самых глубинах ее, не наткнется на маяк, у нее всегда есть шанс покинуть столь таинственное, но мрачное место. Потому что маяк уже никого и никогда не отпустит.

Надежно прячется он, растворившись в густой и непроглядной серой мгле, будто остается ее частью.

Кажется маяк черной нематериальной конструкцией. Выглядит маяк черным, еще более густым и плотным силуэтом самого себя. Проходит сквозь него физическая материя, не встречая никакого сопротивления и рассекая пустой воздух. И наверху этой густой тени яркий источник света, пронзающий мглу в четырех направлениях мощными толстыми лучами, которые просто теряются в ее толщах.

Предупреждает маяк об опасности, о смертельной опасности.

Возвышается он посреди опустошенного места, некогда бывшего процветающим и полным людей городом, пропитанным атмосферой света человеческих улыбок, детского смеха и озорства, людской открытости и сострадания, всеобщей людской, какой-то даже наивной теплоты и добра.

Почти не осталось жизни теперь в этом накрытом густой пеленой тумана месте. Крайне редко можно услышать во мгле людскую речь, сбивчивую, невнятную, неуверенную. Как будто это речь крайне нездоровых психически людей, не могущих совладать с собственной речью. Голоса их постоянно дрожат, голоса их почти без эмоций, будто некий страх, таящийся в них, не позволяет выразительности, стремясь удержать интонацию на одном уровне, но позволяет нечастые и небольшие поблажки.

Голоса же эти безмолвны. Ты можешь слышать их подлинное звучание лишь у себя в голове, в то время как на самом деле вокруг царит гнетущая тишина, продирающая все твое нутро.

Тем не менее голоса рассказывают тебе происходящую вокруг обстановку.

Мол, город этот никуда не делся, будто и не переживал никакого ужаса, а то, что случилось с ним однажды, оказалось совсем малозначительным, не особо повлиявшим на всех и каждого, кто населял его. Лишь очень редкие отдельные случаи последствий страшных событий, случившихся здесь однажды, остаются в памяти людей, чьи голоса звучат у тебя в голове.

И находясь рядом с маяком, ты начинаешь все больше проникаться этой мрачной и загадочной мглой, хранящей в себе тайны, не должные выйти за четко обозначенные пределы времени и пространства.

Больше того, маяк позволяет тебе вспомнить название города.

Это совершенно точное название, конечно, прежде тебе незнакомое, но ровно до той поры, пока ты не позволишь безмолвным голосам у тебя в голове взять некий верх над тобой, заставив их звучать и звучать снова. Только для того, чтобы гнетущая тишина вокруг маяка не смела давить на тебя, подвергая неким пыткам, которые испытывают обладатели этих голосов и по сей день, когда говорят с тобой.

Войдя внутрь черного плотного силуэта маяка, устремляющегося куда-то в бесконечность незримой небесной выси, ты словно открываешь глаза, чтобы увидеть мертвый опустевший город как на ладони, во всех подробностях. Ты не возвышаешься над ним. Ты просто можешь быть во всех его точках одновременно, рассматривая каждую улицу, каждый переулок, переулок, каждый дом, каждое строение, каждую яму и трещину в дорожном покрытии. Но в то же время, оказавшись внутри черной густой дымки физически нематериального маяка, ты чувствуешь еще что-то. Что-то до физической боли противное, мерзкое, угнетающее все твое нутро, подобно едкому дыму, вдыхаемому твоими легкими, скапливающемуся у тебя в горле, отчего возникает непреодолимое желание сплюнуть всю эту грязь снова и снова.

Ты не услышишь здесь ни единой ноты музыки.

Мак не позволит тебе воспроизвести ее даже по памяти, если, конечно, тебе есть что вспомнить.

А ведь мелодии так и стучатся в твое сознание, пока ты можешь наблюдать прежний цветущий и невероятно живой город, у которого очень маленькая история. Потому что это очень молодой город, возведенный людьми в сжатые сроки из необходимости просто быть. И тяжкий труд при возведении города сохранил песни и мелодии душ тех, кто отдал их ради существования этого места, кто вложил душу в каждый фрагмент его и для себя, и для будущих поколений. Оттого каждый угол города прекрасен и представляется неповторимым. И оттого эта горечь во рту так мерзка и до ужаса нестерпима.

Хранит маяк души создателей опустевшего города.

И в том вся его хитрость, в том вся его хищность, при которой жертве уже не выйти из густой серой мглы.

Превращает маяк тебя не столько в наблюдателя, сколько в участника, прошедшего свой путь вместе с началом города и до самого последнего его момента, окончившегося запустением, и даже уже после. Но нет, не думай, что те голоса, что ты слышишь в своей голове, это голоса таких же пленников до тебя, познавших жуткую и леденящую историю, свершившуюся когда-то, заставившую городских жителей безвозвратно и бесследно исчезнуть из этого места. Лучше рассчитывай на то, что это голоса тех, кто вынужден был остаться, быть растворенным навеки, либо же унести с собой тайны города в землю, еще оставаясь молодым и юным.

Все, что делает маяк с такими, как ты, оказывающимися внутри его силуэта, перед которыми весь город как на ладони, принуждает их к правде, которая никогда не станет доступна за пределами этого места.

Быть может, это звучит так, как будто сам маяк стал источником той страшной силы, после которой все кардинально изменилось. Звучит так, будто бы сам маяк, словно виновник жутких и леденящих кровь событий, в качестве некоего наказания вынужден теперь находиться где-то в центре этого опустошения, окутанного мрачной непроглядной мглой, неразрывно слившись с ней в единое целое и предупреждая о своей вине за ее пределами. Чтобы никто не смел подходить ни к этому месту, ни к нему самому, выделяющемуся и прячущемуся в его глубинах.

И ты можешь почувствовать, что это действительно так, и оказавшись в глубине черного нематериального силуэта маяка, ты находишься будто в самом центре фантастического скопления энергии, от которой нет спасения в принципе, грозящей вот-вот вырваться на свободу.

Ты даже можешь почувствовать обжигающее кипение этой энергии вокруг тебя, ее голос пронзительно грубый, звеняще тяжелый, какой-то особый, ни с чем несравнимый. Как будто бы энергия эта никогда людям этого города не принадлежала, как будто голос этот пришел к ним из самых дальних частей Вселенной, совершенно чуждый им, но с невероятной легкостью приспособившийся к образу жизни, самого их существования, подстроившийся под условия их бытия. Подстроившийся и позволивший людям прикоснуться к нему, чтобы убедиться в невероятном могуществе столь необычного и загадочного гостя.

И когда людям удалось что-то познать об этой энергии, даже немного проникнуться к ее голосу и получить удобную и необходимую им пользу, все рухнуло в один миг.

Все оттого, что люди потеряли бдительность, слишком доверившись своему будто бы чужеродному гостю, для которого даже построили особый дом. Или же глухую клетку, стены которой не спасли их от этой фантастической мощи.

Она поразила каждый сантиметр, каждый миллиметр, каждый микрон города, настигла каждый живой организм, будь то люди и звери, будь то растения, будь то даже вода. Эта энергия пронзила каждую стену в городе, и не было на его улицах такого места, где можно было укрыться от этой ужасной силы.

Только бегство спасало тех, кто понимал, что произошло.

И хоть не обладала эта энергия разумом, не имела способности мыслить, удивительным образом именно она сжалась в правильную форму, уплотнилась, вытянулась, приобретая этот жуткий черный силуэт того маяка, который поддерживает густую серую мглу вокруг.

И слишком сильно предположение о разумности как столь разрушительной для всего живого силы, так и густой серой пелены, поглощающей каждого гостя, до встречи с маяком имеющего возможность уйти как можно дальше и не возвращаться больше сюда никогда. Слишком сильно предположение, слишком высокая вероятность, но есть один нюанс, который играет для тебя существенную роль в этой смертельной ловушке.

Ты вне этого места на самом деле.

Ты можешь испытать все эти чувства и эмоции от своего пребывания рядом с маяком, даже внутри него.

Однако тебя нет возле него.

Тебя нет внутри этой густой серой мглы.

Вот в чем все возможное для тебя удовольствие даже с учетом этих неприятных ощущений в твоих легких и в горле.

Вот в чем предостережение Сферы, позволившей тебе быть и здесь, и по ту сторону от этого места с возможностью вовремя уйти. Ты не просто гость, путник, случайно забредший в столь опасное место, и таких мест на самом деле не сосчитать. Но тебе ли я говорить об этом? Ты не просто наблюдатель трагедии и ее последствий, и тебе еще только предстоит поднять по маяку на самый его верх, чтобы оказаться в самом настоящем святилище, обители множества вопросов и ответов на них. И не для таких как ты маяк посылает свое предупреждение, будто возвышаясь над серой мглой (хотя по факту остается внутри нее), направляя лучи света в разные стороны. Потому что все что угодно может оказаться за пределами этого плотного серого тумана, и вчерашняя твердь под ногами в данный момент твоего нахождения внутри черного силуэта маяка вдруг предстанет перед тобой смертельной трясиной, которую невозможно преодолеть.

Ты что-то необычное, что-то неестественное.

Как будто ты знаешь и о возможностях этой страшной сокрушительной энергии, и о том, что ждет тебя на самом верху маяка, и о том, о чем рассказывают голоса у тебя в голове, знакомом тебе не понаслышке. И даже больше, истории, излагаемые тебе голосами, точь-в-точь повторяются снова и снова, и даже теоретически недопустимы хотя бы самые незначительные изменения.

Все потому, что это не первый маяк, оказавшийся перед тобой где-то посреди густой серой мглы, окутавшей некогда прекрасные улицы и закоулки целого города.

Таких жутких мест за твоими плечами далеко не мало.

И Сфера даже требует от тебя одного посещения подобных пятен в мироздании за другим, ограждая тебя при этом от пагубного физического их воздействия на твое тело. Лишь твое сознание может подвергнуться неприятным ощущениям, сохранившимся однажды в твоей памяти.

Что это твоя работа, твоя судьба, твое предназначение, очередная задумка Сферы только с одной ей понятной целью?

Но ты не просто делаешь свое дело, намеренно ища маяк.

Ты знаешь, что именно тебе нужно делать и как вести себя в подобных его условиях.

Потому что все одинаково.

Потому что ничего не меняется.

Потому что ничего не менялось на протяжении очень долгого времени.

Потому что ничего не изменится, и измениться не может принципиально.

Раз за разом, эпоха за эпохой всегда происходит одно и то же. Ошибки, приводящие к масштабным трагедиям, повторяются регулярно, а самое главное, стабильно. Ошибки ничему не учат. Уж тебе ли об этом не знать? Уж не это ли ты можешь обнаружить на вершине маяка? Уж не ради ли этого ты стоишь внутри нематериального его силуэта?

Просчет ли это Сферы или же намеренное ее стремление ради сохранения самой Жизни из раза в раз повторяющиеся одни и те же людские просчеты и недопонимания?

И при любом случае ты здесь, чтобы убедиться в том, что все в точности так, как и должно быть.

Тебе не нужно прилагать каких-либо усилий, чтобы добраться до вершины маяка, к источникам света, устремляющегося от него далеко за пределы густой серой мглы.

В одно мгновенье маяк оказывается где-то внутри тебя, где-то в твоем собственном сознании. Так как и должно быть по факту.

По факту его сила принадлежит тебе.

По факту тебе принадлежит сила самой Сферы, неподвластная никому и ничему внутри нее.

Ты знаешь об этой энергии все досконально. Хотя, конечно, вряд ли можешь объяснить некоторые подробности своих познаний. Но самое важное ты знаешь совершенно наверняка эту энергию невозможно удержать вот так просто. И даже полностью подготовленный к ней человек всегда рискует стать ее жертвой. ВСЕГДА. Ибо энергия эта не может быть укрощена по природе своей, стремящаяся к постоянному движению и распространению, и в том заключена вся разрушительная мощь ее. Ибо движение есть Жизнь. И даже самое кратковременное запирание ее в одной конкретной точке, а значит остановка, даже пауза в таком движении непременно приведет к фатальной и непоправимой ошибке. Да, несомненно, что эта энергия несет в себе огромные блага для каждого человека, но это не значит его превосходства над ней, и именно в этом и заключается цикличность повторения одной и той же единственной людской неудачи раз за разом знакомства человека со столь удивительным и необычным существом, не имеющем возможности мыслить, но оттого не утрачивающим своей разрушительности.

Но ты знаешь, как вести себя с этой энергией.

Ты чувствуешь движение ее, сформировавшей этот черный силуэт маяка, даже сейчас. Даже спустя время после того, как густая серая мгла поглотила город, и маяк полностью образовался и вспыхнул его свет, энергия эта все равно не остановила свой ход, циркулируя теперь туда и обратно, но не останавливаясь даже на ничтожно малые паузы.

Разрушительная энергия маяка представлена в чистой ее форме.

И ты можешь почувствовать, как вливается она в тебя и выходит обратно, установив с тобой полный родственный контакт, так происходит круговорот крови в физическом теле. Будто сейчас ты сливаешься с маяком в однородное естество.

Все так, все правда, и все твое существо соткано из той же энергии.

Или что еще невероятнее ты есть источник ее, которому Сфера доверила немалую часть себя.

Ты свет, устремляющийся от маяка во все стороны, предупреждающий всех и каждого о твоем существовании. Но тебя никто не услышит, ты знаешь о том, что людское сознание не способно услышать тебя по определению, предусмотренное условиями Сферы так, чтобы оставаться глухим и практически недалеким даже при всем своем максимуме.

То, что ты чувствуешь в этот момент, оставаясь внутри маяка и одновременно вне его владений, происходит как в твоем теле, так и в твоем сознании. Ты всегда чувствуешь эту энергию, она столь практически вечна в тебе, пока ты существуешь, пока ты можешь мыслить, пока ты можешь чувствовать свое присутствие. Пока, наконец, Сфера говорит с тобой, продолжая процессы начала все новой жизни.

Стоит тебе вытянуть руку и попытаться подхватить на ладонь эту черную нематериальную массу с намерением удержать ее, как эта энергия будто откликается тебе, отзывается в твоем мозгу, проникая в каждом фрагменте твоей памяти.

-Ну, это, ну там, ну, я не знаю, ну, в общем, - из самых глубин черного силуэта маяка доносится до тебя голос девочки подростка, пытающейся объяснить что-то выходящее за рамки ее строго ограниченного людского сознания, - Это как, ну, знаете, ну, это сложно объяснить. Ну, вот когда, ну, вот бывает, что ты как будто просыпаешься, а на самом деле еще нет. Вот это такое чувство, когда ты хочешь что-то увидеть, ну, что-то услышать, там, сказать, а на самом деле ты понимаешь, что ничего нет. Ну, вот, ну, я не знаю точно, как это происходит на самом деле

Она продолжает что-то невнятно объяснить, становясь каким-то непрерывным фоном в твоей голове.

И кажется, что этот голос девочки подростка является подлинным голосом всего маяка, заглушающий все прочие голоса, при котором каждое новое слово ее раздается все с большим эхом, и постепенно невозможно ничего понять.

Голос девочки подростка понемногу усыпляет, заставляет твое сознание максимально расслабиться, убеждает тебя в спокойствии и умиротворении, убеждает тебя в абсолютной бесшумности и невидимости, с которыми ты раз за разом оказываешься подобных местах. Маяк будто приветствует тебя, и в то же время предупреждает о своем могуществе, наделенный твоей собственной силой.

Но вдруг раздаются новые и громкие голоса на фоне усыпляющего невнятного голоса девочки подростка.

Ты слышишь громкие голоса собой двух мужчин. Время от времени они отдают друг другу какие-то нечеткие для тебя команды, вызывая в твоей голове образы некоего огромного производственного помещения, в котором ты находишься прямо посреди его стен.

Ты хорошо знаешь, что это за место.

Это место рождения маяка.

Место, которое было предопределено еще до того момента, как люди, построившие город, нашли его в своих попытках удержать столь невероятную по своей силе энергию в одном месте, в своих попытках заточить ее в тесной клетке.

Ты знаешь, однако, при всем при том, что маяк опасен.

Ты отлично понимаешь, что энергия его, энергия тебя, энергия самой Сферы, которая гораздо более могущественна в сравнении с тобой, создавшая тебя, в конечном счете, разрушится сама собой.

Ты отлично понимаешь, что маяк недолговечен.

Вся его грозная мощь, все его величие над этим местом, в котором он единоличный правитель, движется лишь к концу.

К разрушению.

К распаду.

К затуханию.

Ты тоже движешься к этому финалу своего Небытия.

Все движется в одном направлении, как бы оно не казалось разносторонним или разнонаправленным.

Твоя защита не идеальна.

Это то, что тебе необходимо знать в первую очередь при каждом новом твоем посещении опустевших мертвых улиц, накрытых густой серой мглой.

Absolute Zero

Это отсутствие времени.

Иногда это отсутствие самого пространства.

Кто-то может назвать это концом всего бытия, погружение его в черную бездну, где нет даже первородного Хаоса. И эта картина невероятно ужасна в своем хладнокровии и безжалостном порядке вещей. Куда еще более ужасна в сравнении с осознанием неизбежности полного Ничто, к которому все стремится по природе своей, просчитанной Сферой.

Я говорю так потому, что я видел абсолютное Ничто собственными глазами и проникался им всем своим существом.

Я видел то, откуда рождается первородный Хаос, стремящийся критическому своему сжатию, в результате чего происходит умопомрачительно невозможный по своей колоссальности взрыв, даже не выброс энергии, порождающий целое Бытие Вселенной. Из Ничего возникало Все, представляя мне раскрытое во всей своей красе представление, от которого мое сознание стремилось просто раз и навсегда поломаться.

Это было совершенно потрясающе.

Я не мог поверить в то, что видел своими собственными глазами.

Еще я слышал звучание Абсолютного нуля, пульсацию полного Отсутствия, частоты Ничто, имеющего, казалось, четкую конкретную массу и форму. Как будто даже в таком Отсутствии имелся ясный и вполне продуманный смысл, недостижимый мне для понимания, но вполне открытый для наблюдения.

Это чудесное насыщение и выделение низких и средних частот, плавающих по высоте. Такое приятно грубое и грозное, будто пронзающее металлическими нитями, отчего все внутри как-то окисляется, а рот сам собой наполняется соленым привкусом. Однако ты не можешь избавиться от этих ощущений.

И не можешь, и не хочешь одновременно.

Как будто знаешь, что-то большее, чем можешь себе представить, но именно по этой причине твое собственное сознание требует этой спасительной и приятной ломки, принуждая тебя к примитивному расслаблению, чтобы веки твои опустились и прильнули к глазам как можно плотнее и черное Ничто не имело ни малейшей возможности проникнуть в твою голову.

Но еще я видел возвращение Бытия Вселенной в состояние прежнего Ничто и Отсутствия, к первозданной пустоте, откуда должен был начинаться первородный Хаос.

Я воочию видел пульсацию самой Сферы, ее жизненную активность, ее дыхание, процесс ее мышления, не имеющего привязанности к ходу времени, которым Сфера являлась на самом деле. Расширение сжатие снова расширение снова сжатие. И так происходит Цикл. Будто долгий и плавный выдох, и столь же плавный и продолжительный вдох, невозможный для окончательной остановки.

Я видел, как Бытие Вселенной постепенно умирало, проходя этот длительный, но по факту мгновенный Цикл, демонстрируя величие устройства Сферы, величие ее Гения.

Но еще я видел, слышал и чувствовал то, что существовало между началом и окончанием этого Цикла, между выныриванием Бытия Вселенной и ее погружением в Абсолютный ноль. Я слышал крайне плотный и густой звук, время от времени наполняемый дополнительными частотами, но совсем не меняющий общего тона. Каждая из этих частот содержала в себе жизненный цикл множества цивилизаций, мелькавших на фоне Цикла Бытия Вселенной какими-то вспышками молний на темном небе, наглухо закрытом штормовыми облаками.

Я много раз слышал разговоры о конце времени, о конце самого Бытия.

Я много раз слышал об Армагеддоне, рано или поздно должном случиться в силу устройства мироздания, неумолимо движущегося к своему завершению. Просто потому, что нет и не может быть ничего вечного по воле Творца, да и сам Творец однажды канет в историю.

Но я могу сказать другое.

Я могу сказать, совершенно, убежденный в своей правоте лишь Сфера вечна, знающая о том, что Небытие всего лишь этап, лишенный времени, но имеющий определенные границы.

Я же видел затухание звезд, от сияния и тепла которых зависели обитаемые миры. Я видел, как рушились они, погребенные по воле холода и тьмы. Я видел вечный лед, окруженный мертвой холодной пустотой космоса.

Всегда и всюду я слышал все эти ужастики о последнем дне мироздания, о самом Хаосе, о страшных катаклизмах и катастрофах, сопровождающих его и губящих все живое. Я слышал бурях, о цунами, о землетрясениях, об извержениях супервулканов, жертвами которых должны были стать миллионы и миллиарды. Я видел, как полудикие и вроде как считавшиеся разумными люди приносили в жертву и просто убивали себе подобных, чтобы умилостивить вдруг из ниоткуда взявшихся божественных созданий, управляющих силами природы и всего мироздания, разгневанных людскими безобразиями и глупостью и оттого решивших покончить с человекоподобными созданиями раз и навсегда. При этом почему-то речь шла об уничтожении всего мироздания, а не только населяющих его вроде бы разумных существ.

А сколько было предсказаний конца времен.

Чего только не придумывало людское воображение, растерзанное собственными страхами, которые люди придумали для себя сами.

А сколько пророков было на моем веку, распространяющих ужастики глобального масштаба.

Всех и каждого волновал этот самый главный вопрос собственного существования, собственного выживания, собственного будущего перед лицом неизбежности.

Потому что эта неизбежность всегда витала вокруг.

О, неизбежностью было напичкано всякое мироздание, населенное живыми разумными существами вроде человекоподобных.

И время от времени я и сам задавался вопросом ради чего?

Я видел самых настоящих прокаженных, просто зараженных каким-то вирусом здравомыслия, вообще возможностью мыслить, анализировать и делать какие-то выводы. Целые цивилизации были безнадежно поражены им. Безнадежно и намеренно.

Имело ли смысл созидание для них мирозданий, заранее обреченных на гибель?

Имело ли смысл такое цикличное существование их?

Самое главное, я не смог и не смогу в дальнейшем ответить на эти вопросы, ибо Сфера слишком трудна для понимания ее ее же созданиями, по факту остающимися ее собственными частями.

Я видел чистую правду, столь же холодную и безжалостную в своей механике и физике, подобно взрывному механизму, которому просто все равно из-за невозможности мышления всех компонентов.

Я видел солнца, вокруг которых кипела разумная и просто жизнь, основанная на инстинктах. Я видел, как жизнь тянулась к ним, согреваемая теплом солнечного света. Я видел, как остывала она по ночам, как погружалась в сон, напитанная за день жизненной силой, освещаемая холодным блеском звезд или омываемая дождями, дающими драгоценную влагу или загоняющими в надежное сухое укрытие, где можно согреться.

Но я видел так же вполне себе сухую механику, физику, химию, составляющие основу каждого из тех мирозданий, о которых я говорю.

Я видел запущенные однажды процессы, ведущие только лишь к окончанию их.

Я видел, как солнца, эти источники света и тепла, эти карлики и гиганты, обладающие огромными запасами энергии, постепенно становились смертельной угрозой для тех, кто неотделимо зависел от них каждое мгновенье своего физического существования. И не имело значения наличие разума и превосходства над ним примитивных животных инстинктов. ВСЁ, АБСОЛЮТНО ВСЁ, что имело в основе своей живую материю, было подчинено солнечному теплу и свету.

И тепло и свет неумолимо набирали свою разрушительную мощь, от которой не было никакого спасения.

И даже укрытия под землей в глубоких норах со временем утрачивали свои защитные способности, становясь просто камерами смерти, в которых становилось просто невозможно дышать от все нараставшего пекла.

Просто небесные светила выделяли тепло и свет все более тяжелых своих элементов, составлявших их образование и имевших куда больший тепловой и световой эффект, но без которых не имевших возможности быть сформированными в источники своей энергии. И тогда тепло и свет обретали страшную убийственную силу, вместо приятных ласок просто сжигавшую практически все, чего она достигала, преодолевая все меньшее расстояния. Ведь все более тяжелые элементы светил, выделявшие все больше энергии, принуждали солнца расширяться, захватывая все больше и больше пространства вокруг. И когда рядом с ними оказывались заселенные жизнью территории, у последних не оставалось ни единого шанса не быть проглоченными смертельным источником тепла и света. Они просто испарялись, сожженные до полного ничто.

И в то же время постепенно выгорающие элементы светил от более легких к более тяжелым обозначали начало, середину, и конец жизни их, и всесокрушающее расширение каждого такого солнца предвещало скорое его затухание с последующим погружением освещаемых им территорий в вечную тьму.

Я видел абсолютные куски льда, огромные в своих размерах, бывшие прежде красивыми и величественными мирами, пережившими кое-как агрессию своих солнц, которые не смогли дотянуться до них своими телами, но спалившими дотла все, что было на поверхности своим излучением.

Я видел совсем крошечные, микроскопические льдинки, представлявшие прежде массивные светила, мощные источники жизни для находящихся по соседству с ними мирозданий. Выработав практически всю свою мощь тепла и света, прежде раздувшись до огромных размеров, они просто съеживались, скукоживались в самые настоящие точки, не имеющие возможности ни излучать свет, ни передавать тепло.

Я видел целые скопления таких замерзших песчинок в целой космической пустыне всего лишь одного Вселенского Бытия.

Постепенно таких льдинок становилось все больше и больше.

И я не говорю еще о прочих космических катастрофах вроде взрывов солнц, превращений их в пустоты, стремящиеся поглотить как можно больше своих соседей.

Все это было признаками надвигающегося завершения Цикла для одной-единственной Вселенной из бесчисленного множества других Вселенных, составляющих нутро Сферы. Все это напоминало все новые болячки, открывающиеся на теле живого организма, приходящего со временем в негодность и откровенную дряхлость ближе к смерти.

Все это слишком походило на неизбежность возвращение если не домой, то куда-то обратно во чрево матери.

И казалось мне, что это было самое лучшее место из всех, которые я помнил и знал, еще даже оставаясь внутри материнской утробы.

Как будто во мне жили воспоминания из моего собственного не существования, как будто я помнил свое собственное бытие, пребывая в Отсутствии, пребывая в Ничто, пребывая внутри Абсолютного ноля.

Как будто даже Абсолютный ноль являлся материальной реальностью, способной к образованию первородного Хаоса, из которого вырываются мироздания, прорабатываемые и просчитываемые вплоть до мельчайших их деталей самой Сферой.

И реальность эта была невероятной, воистину фантастической в своем содержимом, что допустила Сфера.

И покинув ее однажды ради того, чтобы родиться внутри другой реальности, чтобы услышать песнь сердцебиения матери, любившей и желавшей своего дитя, чтобы петь ему колыбельные, кормить с ложечки, таскать на руках, холить и лелеять, и чувствовать себя свершившейся женщиной, познавшей материнский инстинкт, я будто совершил какой-нибудь ужасный проступок, самую главную ошибку, которую невозможно простить. Однако, та, новая для меня, реальность обладала своими собственными достоинствами, призванными умалить возможное мое разочарование моим решением оказаться внутри нее, чтобы

И я так и не нашел ответа на этот вопрос чтобы что?

Наверное, для того, чтобы познать абсолютную катастрофу, которой одни разумные существа пугали других разумных существ, будто предвидя или зная больше тайн в сравнении со всеми прочими. Ибо самые точные предсказания пророчат только их исполнители.

Где-то на интуитивном уровне я понимал, что моя прежняя жизнь, которой просто не могло быть уже только потому, что Ничто не может быть ни формой, ни временем, была прекрасна и наполнена самыми приятными переживаниями, какие только могут быть во мне.

Где-то на интуитивном уровне ты понимаешь, что Абсолютный ноль ширма, прикрытие для подавляющего большинства, и только совсем единицы, которых можно по пальцам рук пересчитать (возможно, что и одной хватит), если такие вообще существуют, знают совершенно наверняка, убеждавшиеся в своих знаниях не раз, что за тонкой шторой полного Отсутствия скрывается розовый блеск восходящего на горизонте океана и гор солнца. И это Вечное солнце. Тепло и свет его воспроизводят себя сами, растрачиваясь, чтобы восполняться снова и снова.

И твое понимание этого факта лишь становится сильнее с каждым мгновеньем.

Все, что тебе нужно протянуть руку и пронзить ей эту тонкую пленку Абсолютного ноля, кажущегося все больше и больше попросту невозможным в его фактическом существовании.

Все, что тебе нужно малейший рывок, едва заметное для визуальной фиксации движение, чтобы в полный прах рассыпалось это хрупчайшее изваяние застывшего во тьме и холоде навсегда бытия, которое уже стремится к своему максимальному сжатию до прежней критической массы.

Я пришел оттуда.

Там мой подлинный дом.

Там дом, который еще не был придуман и возведен Сферой.

Там мой дом, которому предстояло стать.

Я совершенно точно помнил его на своем интуитивном уровне. И хотя это место ни разу не дало о себе знать за всю мою жизнь в этой реальности, куда я пришел в самый первый раз, чтобы наблюдать крушение всего сущего, что только было доступно для моего наблюдения и восприятия, я знал, что оно и есть.

Может быть, все дело было в моем неверии в реальности происходящего. Может быть, все дело было в моем внутреннем стремлении вырваться за пределы конечного ужаса, как понимания тщетности и пустяковости мирской суеты, устраиваемой разумными существами из страха перед неизбежным концом, чтобы просто отвлечься от суровых условий их существования в физическом мироздании, катящимся только к закату. К полному Отсутствию. К Абсолютному нулю.

Может быть, все дело было в моей невозможности исправить этот мерзкий порядок вещей в свою пользу.

И тогда я постепенно все больше проникался мыслью о том, что хочу, чтобы это Отсутствие не заканчивалось, даже не прерывалось ни на мгновенье. Ведь Абсолютный ноль был моей единственной возможностью оказаться там, где солнце медленно всходит над морем и горами на горизонте.

Ты даже не представляешь, на что способен Абсолютный ноль во всей своей полноте звучания. О, этот голос его, эта мощь, врывающаяся в твое сознание на полной скорости, прямо с ходу.

Невероятно удивительно эта скорость совпадает с ритмом Цикла Вселенского Бытия, характеризующимся выбросом его из первородного Хаоса и в его же возвращение. Мгновенье и какая-то максимальная растянутость хода событий идеально совпадают друг с другом во время этого гипнотического звучания. И так и должно быть на самом деле там, за горизонтом, откуда медленно и царственно вечное солнце восходит над целым миром, практически недостижимым, но существующим, готовым принять часть его обратно.

Ты хочешь достичь этого момента окончания Вселенского Бытия под воздействием полного Отсутствия, понимая здесь и сейчас, что только лишь Ничто и есть Всё. И в Ничто и заключен тот смысл твоего существования, подобного твоему выныриванию из бездны на миг, чтобы не глотнуть воздуха, но увидеть намного больше, чем тебе кажется, а после этого вновь устремиться в самую толщу холода и пустоты Абсолютного ноля.

И пока ты знаешь правду, в твоих руках вся полнота власти.

Над всеми, над всем, безжалостная и прагматичная, холодная, без прикрас, которые могли бы вызвать в тебе обычное людское сострадание. И чем больше слез переживаний и скорби в ожидании неизбежности исчезновения в толщах полного Отсутствия, тем сильнее становишься ты.

Это твое время.

В это время тебе просто нужно предаться своей зависимости от всех твоих ожиданий.

Это время, когда твое возвращение обратно в твой отчий Дом работает на тебя.

Это время, когда голос Абсолютного нуля, где не может быть никого и ничего в принципе, где нет ни времени, ни пространства, рассказывает тебе совсем иное, вливая те образы, которые хранились лишь в твоей интуиции.

Это время. Когда Абсолютный ноль овладевает всем твоим природным естеством, всем твоим сознанием, всем твоим мировосприятием. Всем твоим отношением к твоему месту и времени здесь и сейчас.

Не удивляйся своему собственному воображению, в котором непременно будут преобладать темные, даже черные оттенки, и вся существующая палитра цветов будет представлена лишь одним элементом. Абсолютный ноль способен проникнуть и обязательно проникнет в каждую частицу тебя, овладеет твоим сердцем, вытеснит из тебя все, что казалось тебе в твоей жизни важным и единственным, даже ожидание завершения Цикла Вселенского Бытия.

Абсолютный ноль изгонит из тебя страх и трепет перед неизбежным, которое ты вряд ли увидишь в свой период жизни. Конечно, если ты не захочешь увидеть это величайшее событие всех времен, попытавшись вновь выйти за пределы полного Отсутствия в очередную реальность, ограниченную временными рамками ее существования.

Да, это желание сильно.

И даже вернувшись в твой подлинный Дом, скрывающийся по ту сторону полного Ничто, ты не сможешь выдернуть это желание из своего очистившегося, как ты будешь думать, сознания с корнем.

Абсолютный ноль слишком заманчив.

Даже при всем своем ужасе, на который он только способен, стремление коснуться его почти непреодолимо.

Абсолютный ноль еще это отсутствие самой Сферы.

То, что находится за пределами ее, крайне надежно отделенное от Сферы чем-то таким, что оказывается сильнее полного Ничто. То, что часть за частью озаряется восходящим вечным солнцем.

Ты понимаешь, что это солнце не имеет отношения к обычной звезде в космосе, обладающей потенциалом света и тепла, благодаря которому рядом с ней может существовать жизнь. Ты понимаешь, что это солнце вообще имеет какой-то иной смысл, выходящий далеко за рамки просто светила.

Ты понимаешь насколько оно огромно.

Ты понимаешь, что это солнце велико настолько, что для тебя было бы лучше просто закрыть глаза, чтобы не видеть его, чтобы просто не умереть от невозможности представить себе его размеры. Это солнце может быть даже больше самой Сферы, хотя еще никому и никогда не удавалось определить ее границ.

Но несмотря на свое возможное умопомрачительное превосходство над ничтожностью Сферы светило за ее пределами, плавно восходящее над горизонтом, не стремится разделаться с ней. Даже с учетом наличия этого непроходимого барьера между Сферой и солнцем иной формы Бытия, незнакомой ей, светило не направляет весь свой бесконечный потенциал на уничтожение.

Это сосуществование Сферы и огромнейшей и абсолютной мощью света и тепла бок о бок, пусть и разделенное надежной защитой Абсолютного нуля, который кажется таким хрупким, но вместе с тем невозможным для преодоления вопреки всем твоим фантазиям и надеждам, представляется максимально идеальным на самом деле.

Ты понимаешь, вдруг, что тебе известно об этом практически все, и в то же время, однако, практически ничего, вот просто совсем.

Это такое чувство некоей раздвоенности, максимального понимания двух частей твоего сознания временного, пребывающего в физической реальности здесь и сейчас, и подлинного постоянного которое остается с тобой и оставалось с тобой всегда.

Ты воспринимаешь полное отсутствие как некую буферную зону, как последний рубеж, находящийся между двумя состояниями существования всего, что только тебе возможно.

Все из-за стремления выйти за пределы Абсолютного нуля, который я на твоем месте воспринимал как наглухо запертую дверь, ключ к которой просто обязан где-то быть, и найти его на самом-то деле не составляет труда, и надо всего лишь внимательно следить за подсказками. Не сомневаешься же ты, что твои чувства и эмоции от восприятия этой стихии как-то отличаются от моих собственных? Не сомневаешься же ты, что голос полного Отсутствия, обращенный к тебе, содержит внутри что-то такое, что было недоступно мне однажды?

Голос Абсолютного нуля дает тебе возможность уже хотя бы просто представить такую возможность твоей принадлежности тому, что именно происходит за пределами Сферы.

Да, именно это я и почувствовал в самый первый раз, когда коснулся этой невероятной силы, состоящей из нестабильных низких и средних частот, высота которых не имеет четкой фиксации.

Будто сама Сфера указывала мне, что именно я должен был испытывать в этот миг.

Будто сама Сфера направляла меня через непроходимую дверь холода и отсутствия времени и формы.

Я видел, как умирала Сфера, сжимаясь в невидимую точку на фоне Превосходящего солнца, чтобы затем вновь обрести прежние свои признаки существования. Именно это бесконечное солнце гарантировало ей периодическое возрождение, подлинное бессмертие, на которое не способно ничто внутри самой Сферы.

Я видел все это так, как если бы Сфера не то, что выбрала меня, но создала меня именно для того, чтобы я гарантировал ей прежние ее возможности неостановимого создания и продолжения самой Жизни.

И я делал это, прекрасно понимавший, что с каждым разом ее возрождения отдалялся от Сферы в пользу бесконечного солнца.

Я был Иным.

Я хотел быть Другим.

Я жаждал быть Отличным, понимая при этом весь ужас, весь гнев, все осуждение, все недовольство, готовое обрушиться на меня со всех сторон, в основе которого лежал примитивный животный страх, даже хуже, ничем не прикрытая беспомощность.

Я хотел быть Иным, чтобы перешагнуть через нее, будучи убежденным в том, что под ногой моей при следующем моем шаге окажется твердая опора. И я ЗНАЛ, что такая опора была на самом деле. Я ЗНАЛ о том, что невозможно, чтобы не было никакой твердой опоры под моими ногами в тот момент, когда я осмелюсь, когда просто придет время для меня пересечь эту надежную защиту между Сферой и тем, что оказывается за ее пределами, тем, что позволяет ей совершать один Цикл за другим, тем самым, оставаясь вечной и полной Жизни.

Я видел это осуждение.

Я слышал это осуждение.

Я чувствовал это осуждение всем своем естеством.

И, кажется, те низкие и средние частоты, плавающие по высоте, металлическими нитями проходящие сквозь меня, чей голос я просто не мог отпустить или вообще забыть (уму непостижимо) уже загнали меня в самые глубины полного Отсутствия, откуда назад уже было нельзя.

Нельзя, да и незачем.

Я знал, что мне суждено было оставить всё и всех ради одной-единственной цели, к которой я вдруг стремился, оказавшись под воздействием голоса полного Ничто, представившего мне погруженное во тьму и холод Вселенское Бытие.

Чувствовал ли я себя неким Пророком, который раньше всех остальных понял или же только начинал понимать? Нет. Но и ты не почувствуешь, пойми.

Это только твое.

Голос Абсолютного нуля принадлежит лишь тебе.

Он принадлежит тебе настолько, что готов принудить тебя к совершению самых мерзких гнусностей, которые могут только поселиться в твоем мозгу, и наверняка поселились с первых же нот, ворвавшихся к тебе в голову.

Оказавшись полностью в его власти, ты чувствуешь всю неприкрытую к тебе откровенную ненависть, в основе которой нет ничего, кроме страха. Она исходит, кажется, отовсюду, и нет ни единого намека на свободное от нее место.

Полное Отсутствие позволяет тебе чувствовать явное отторжение тебя Сферой.

И, черт возьми, это такое удовольствие!

Да, голос Абсолютного нуля невероятно ласков к тебе.

Этот голос прекрасен.

Этот голос вливает в тебя особые силы, о которых можно только мечтать. Это просто как-то сильно, это будто окрыляет, поднимает тебя далеко от всего и всех, устремляя тебя к той единственной точке невозврата целой Сферы, к которой она стремится ради собственного возрождения.

Это мгновенная скорость.

Эту скорость невозможно почувствовать. И в этот миг тебе открывается весь Цикл существования Сферы, от самого ее появления до полного сжатия с последующим новым выбросом из глубин Абсолютного нуля.

Абсолютный ноль даже тогда не пропускает вечное огромное солнце со всей его мощью бесконечности света и тепла, будто образованный им, подчиняющийся лишь его воле.

Абсолютный ноль твое подлинное, что всегда с тобой, глубоко скрытое, но непременно одерживающее верх, чего ты ожидаешь, чего хочешь, к чему стремишься.

Да, это мне так знакомо.

Zwei Sonen

Это некоторое сомнение, которое всегда остается с тобой. Всегда, при каждом твоем решении, при каждом твоем опасении, при каждой твоей уверенности.

Я был Звездой. Во всех смыслах этого слова.

Я был ярок. Я сиял. Мой свет ничем не отличался от сияния солнца в небе. Ни днем, ни ночью я не переставал затухать, а ночью я достигал, казалось, абсолюта в своем сиянии и блеске.

Я блистал на самых больших и самых знаменитых сценах.

Я читал невероятные, сложные и удивительные по своему смыслу тексты собственного сочинения. Впрочем, я никогда не сочинял, просто перенося свои воспоминания и переживания на бумагу или куда-то еще, что подходило для ручного письма.

Для кого-то я оставался Пророком, самым настоящим святым, самым настоящим Мессией, чье имя прописано на иконах или в священных писаниях на первом месте, невозможное для забвения, передаваемое из уст в уста поколение за поколением.

То, что я делал, было моим призванием, моей путеводной звездой, моим эго, которое не требовало от меня быть припрятанным как можно глубже, чтобы люди никогда не узнали о нем. То, что я делал, было моей четкой уверенностью в моем собственном восприятии окружающей меня действительности, в немалых сомнениях, касающихся ее значимости лично для меня.

То, что я делал, было продиктовано мне самой Сферой, и являлось по факту ее требованием, против которого я просто не мог восстать. Ну, если не восстать, то хотя бы избежать. Уже потому только, что для меня самого мой труд, относившийся к Сфере, был интересен мне, всегда полный неожиданностей или прямого влияния на мое физическое существование.

То, что я делал, имело для меня, наверное, единственный подлинный смысл.

Про себя я хотел толпы и толпы слушателей, бесчисленное их количество, внимания к моей деятельности всех и каждого. Хотя, конечно, я отлично понимал, что, как говорится, на весь мир не будешь мил. И тот вкус, что я мог предложить и предлагал, по нраву придется далеко не всем.

Когда я только начинал свою авторскую деятельность, посвященную Сфере, в голове моей царил полный сумбур уже готовых мыслей, которые мне только предстояло собрать в правильную последовательность и объединить во вполне понятное хотя бы для меня самого единство. И строчка за строчкой я приближал созидание очередного гения, смысл существования которого должен был быть понятен хотя бы нескольким из самых близких мне в физической реальности людям. Я, однако, не знакомил их со своими уже изложенными в строках мыслями, опасаясь про себя оказаться хоть и понятным, но мало кому интересным. Тем не менее, кое-кому из них удалось ознакомиться с ними уже после моей первой публикации их для общественности.

Сложная и тяжелая литература был первый вердикт, услышанный мной из уст этих людей.

Литература, но уже не макулатура, а, впрочем, мне, казалось, было все равно. Ибо Сфера продолжала от меня требовать изложений в письменной форме.

Сфера, казалось, создала для меня все условия, подходящие для письменного пересказа немалой доли того, что я знал о ней, и что она хотела передать через меня другим.

Сфера наделила меня наклонностями к чтению и письму.

Сфера наградила меня таким физическим здоровьем, при котором я смог бы добывать себе еду, не особо напрягая голову и неся как можно меньше ответственности за свой труд. Сфера избавила меня от необходимости заполнять мозги лишней информацией, требующей активной мыслительной деятельности, которая наверняка мешала бы мне сосредотачиваться на моих письменных изложениях все свободное время. О, Сфера предоставила мне много свободного времени, чужими руками и определенными событиями принудив меня к отвлечению от всего прочего, что никак ее не касалось.

Не сомневаюсь в том, что тебе все это так знакомо как моему преемнику (или преемнице), кто сменит меня, когда придет мое время уйти раз и навсегда.

Сфера всегда создает необходимые условия, начиная их далеко загодя, чтобы исчезли все преграды, в том числе, непредвиденные. Хотя для Сферы, конечно, не существует непредвиденных преград.

Так что сложный и тяжелый текст первых моих рукописей граничил с вполне осознанными формами и четкой мыслью оценок некоторых критиков и читателей. Мне, конечно, было приятно услышать их положительные отзывы, пусть не столь многочисленные, но указывающие на меня и мои способности передать определенную информацию. Тем не менее, я чувствовал, что мне не столь уж и важно знать об оценках моих работ, и гораздо важнее была сама возможность писать, практически не обдумывая сюжет, таившийся в строках и не ища смысла между ними. Сфера требовала от меня не останавливаться, пока у меня оставались возможности к продолжению своего хобби в свободное от суровости физической реальности, где моему физическому телу была необходима постоянная подпитка, время. И вот именно, что я воспринимал свою писательскую деятельность просто как хобби, как какое-то увлечение, к которому не стоило относиться столь уже серьезно, поскольку я не был профессионалом в письменном изложении своих мыслей.

Я не считал, что мое стремление к нему должно стать основным источником моей трудовой деятельности, и как следствие, источником моего заработка. Только не деньги. Ни в музыке, ни в литературе, ни где-либо еще, когда речь идет об искусстве.

Хотя, по правде сказать, я не считал свою деятельность искусством. Только не литература, смысл которой сводится к умению запудрить мозги трепом о ком-то или о чем-то, что по сути своей не является важным, ни для кого другого, кроме самого автора. У меня не было такого образования, чтобы книжки писать. Лишь моя собственная тяга к чтению, поддерживаемая родной бабкой, и ее поддержка в изучении родного языка и больше ничего, если, конечно, невероятное воображение можно признать еще одним косвенным фактором, предусмотренным Сферой для моего стремления говорить о ней.

С детства я общался со Сферой в своих собственных снах, кажущихся полной нелепицей, состоящей из мешанины самых странных образов, нуждавшихся в расшифровке. Однако я чувствовал ее голос в них, обращенный ко мне через каждый из них, в котором нередко принимали участие все те, кого я знал в этой жизни, остававшиеся главными действующими в этих образах лицами.

Уже в детстве я пытался что-то из них воспроизвести в строках, задерживая в памяти обрывки своих собственных сновидений, что казалось мне невероятно забавным.

Однако первый мой небольшой сборник, принесший мне некоторую известность, не содержал ни строчки из моих снов, смысл которых никогда ни разу не поменялся спустя годы. Я записал его, и практически сразу приступил к новой работе, общий смысл которой так же оставался посвященным Сфере, и я не собирался рассказывать о чем-то другом, не для того я решился заняться писательством всерьез, чувствуя, что оказался готовым к этому.

Со мной пытались связаться после выхода в свет первой моей работы в публичный доступ.

Это были люди, которые хорошо, однако, поняли то, что я пытался донести в своих образах. Я получил несколько писем от них, в каждом из которых мне предлагали указать куда больше деталей, посвященных Сфере, перед четким лицом которой я пытался поставить читателей один на один. И некоторым из них эта идея пришлась по вкусу. Как будто я рассказывал им о том, что мне стали известны их самые глубокие тайны. Я чувствовал в этих посланиях даже чей-то страх, который оказывался неким наркотиком, желаемым быть принятым еще и еще.

Я начал новый материал, имея в голове идеи, возникшие еще до окончания написания предыдущего.

Я никогда не ставил перед собой задачи максимального сжатия сроков выпуска каждой новой своей работы. И все же это очень быстро превратилось в обязанность записывать не менее двух и более страниц в день. Я заранее просчитывал количество страниц, которые должны были быть в той или иной моей рукописи, и старался придерживаться этих своих планов. Я имел право изменять это количество страниц только лишь в сторону увеличения, но не уменьшения. Как будто это Сфера запрещала мне урезание каждого моего изложения.

Больше того, я мог пытаться что-то добавить от себя в каждый свой текст, однако не имел права удалять из него ничего из уже записанного, занявшего свое место на странице. Я писал одновременно и черновик, и чистовик, практически лишенный возможности на обдумывание каждого своего слова с последующей правкой формировавшихся текстов.

Это напоминало некую диктовку, при которой диктующий находился лишь в моей голове, думающий за меня, но пользующийся моими руками и прибегавший к помощи моего собственного сознания. Потому что даже я сам часто не знал, куда выведет сюжет читателя в следующий момент. Мысли так и лезли ко мне в голову по худу развития сюжетной линии, мол, а что, если будет так? Идеи посещали меня даже когда я занимался другими делами, не забывая, однако, о своих рукописях и о действиях, происходящих в них. И я знал, что это были не мои идеи, поскольку я не замечал подсказок, которые могли бы вести меня в правильном направлении. Подсказками служила сама Сфера, чей безмолвный голос направлял меня.

Тем не менее, мне было в удовольствие говорить на тему Сферы, рассказывать о ней что-то, наиболее важное, имеющее глубокий смысл, несмотря на то, что смысл заключен в каждом ее решении.

И потому заинтересованная моими рукописями аудитория ждала очередной мой (ну, почти мой) труд.

И невзирая на мою независимость от чувства обязанности перед кем-либо сторонним выдать очередной рукописный материал как можно раньше, я старался уложиться в минимальные сроки написания. Будто старался избавиться как можно быстрее от некоего тяжкого груза, взваленного на мои плечи мною же самим. Будто эта независимость от чувства обязанности перед кем-либо сторонним выдать очередной рукописный материал как можно раньше лишь только казалась мне, и этот негласный, незримый договор между мной и моими поклонниками о сроках, все-таки, имел место, и я просто не мог нарушить его. Или же того вновь хотела Сфера, желаемая быть услышанной через меня.

И вот моя вторая рукопись наконец-то увидела свет и предстала-таки на обозрение публики, лишь увеличившейся за тот период времени, что я потратил на новую работу.

Признаюсь, теперь я ждал отзывов. Но отнюдь не критиков, которых я не хотел знать, и которых не хотел слушать. Впереди маячила очередная тема, перед началом воплощения которой в строчках я намеревался взять хотя бы короткий перерыв и немного перевести дух. На самом деле я потратил достаточно много физических сил сидя за писаниной, напрягая глаза и вдыхая удушливые запахи оживленных и шумных улиц, которые не гарантировали мне даже спокойного глубокого сна. А может быть, все дело заключалось в увеличившемся объеме работы, которая приносила мне реальный заработок.

И в какой-то момент во время этой необходимой мне паузы перед началом нового материала я получил очередное письмо с предложением приехать туда-то в такое-то время и выступить перед публикой со сцены.

А спустя всего день ко мне домой явились несколько человек, озвучившие содержимое полученного мной вчера послания уже устно.

Разумеется, что я никого не знал из них, однако мне было сложно устоять перед атмосферой уважения, которое было оказано мне во время моего общения с ними. Они говорили со мной достаточно интеллигентно, культурно, не допуская в свою речь грубых слов, обращаясь ко мне исключительно на вы. Все это были люди моложе меня по моему физическому возрасту, холеные, олицетворявшие собой нечто высоко моральное и нравственное.

Мне было объяснено, что вышедшие в свет две моих рукописи возымели некоторый эффект в литературном сообществе, а мое имя, подлинное имя, которым я не стеснялся подписываться под своими трудами, имя, полученное мной от родителей, оказалось в этих кругах не пустым звуком. Больше того, потенциал, заложенный в первых моих работах, еще только обещал раскрыться в полную свою мощь.

-Никто до Вас еще не рассказывал о Сфере, - открыто говорили мне во время этого общения, - Это обширная тема, предложенная Вами для изучения, просто огромный пласт, в котором Вы отлично разбираетесь. Ваши рассказы о Сфере принуждают воображение работать.

-Я думаю, мне определенно нужно время на подготовку. Я не могу выступать на людях как автор с отработанным материалом. Обязательно нужно что-то новое, - пытался соображать я, явно пришедший в восторг от этой лести, - Мне просто нечего читать со сцены. Да и опыта у меня такого нет, я простолюдин, обычный чернорабочий. Наверняка буду нервничать, запинаться, заикаться.

-Сколько Вам нужно времени на написание нового полноценного материала?

-Я не знаю, правда. Я полностью завишу от своей основной работы. Три-пять месяцев хотя бы. Мне не всегда выпадает такая возможность, чтобы полностью сосредоточиться на том, что я пишу. Мне нужно что-то есть, а мои рукописи пока еще только лишь что-то отвлеченное от суровой действительности, и на мое пропитание не влияют.

Молодые люди переглянулись между собой, явно понимавшие, что именно я пытался до них донести.

-А если мы предложим Вам необходимые условия?

-Вас настолько интересует эта тема о Сфере? уточнил я, понимая, что мог оказаться в полном говнище.

-Вы даже не представляете, насколько, - улыбнулся один из них, - Это действительно очень интересная тема. Мы готовы предоставить Вам место для проживания, а самое главное, для работы.

-Мне все равно нужно подумать. Дайте мне неделю, - настоял я, для которого вот такой исход, на самом деле круто менявший мою жизнь, был полон рисков и оттого - моей нерешительности.

Они позволили мне подумать, совершенно не давя на меня, практически не влезая в мою привычную жизнь, будто забыв о моем существовании. И я действительно ожидал того, что они обо мне забудут, даже несмотря на их явный интерес к моей персоне и к тому, что я писал и выставлял на всеобщее обозрение.

Но вот я оказался, в конечном счете, далеко от моего привычного чернорабочего существования, поддавшись этой откровенной авантюре, полный опасений и сомнений.

Мне, однако, предоставили даже не отдельную комнату, а вполне подходящий под мои (да и вообще человеческие) потребности дом. Мне было уютно здесь с первой же секунды моего в нем пребывания. Мне было не просто уютно, мне было вполне легко сосредоточиться, мне было легко писать, даже как-то быстрее. Необходимые мысли так и лезли в голову, чтобы не только задержаться в ней и набраться дополнений, но и подождать перенесения их в читаемый вид, когда я просто имел возможность смотреть в окно, из которого открывался вид на такую же оживленную улицу. Только в этот раз эта оживленность играла мне на руку. Однозначно она помогала мне засыпать, прекращавшаяся едва ли не за полночь.

Мне было комфортно здесь. Мне было комфортно писать без стремления достижения конечного результата, и я получал удовольствие от самого процесса обличения своих мыслей в слова и предложения, образующие один абзац за другим. Я понимал, что тот материал, ради написания которого мне требовалось три-пять месяцев, озвученных мной моим гостям, получался гораздо быстрее. И меня это устраивало. По крайней мере, с ним я мог уже выйти на сцену, где меня ждали.

Здесь, в этом доме, я уже чувствовал себя увереннее в ожидании этого момента. Мысль о предстоящем моем выступлении на сцене перед множеством людей, где я должен был читать для них, ожидавших меня, ожидавших моих мыслей о Сфере, которая стала для них приятным открытием, больше не вызывала во мне такого мандража, таких опасений и сомнений в правильности моего выбора. Предстоящее выступление было фактом, который казался теперь обыденностью. И внутри я приходил к мысли о том, что я должен был быть готов и был готов еще не к одному такому выходу к слушателям с темами о Сфере.

От меня хотели не просто этих рассказов.

Я чувствовал, что мои заметки о Сфере, кажется, повлияли на целый образ мышления, став невероятным по своей силе открытием, внезапным обнаружением, самым настоящим просветлением, вытеснившим все прочее из голов определенного круга людей, что стало вдруг совсем неважным, совсем малозначительным.

И тогда это был уже не круг поклонников моего творчества.

Это вполне могла оказаться некая секта, образовавшаяся по моей воле.

И тогда в голове моей само собой вспыхивало яркое сияние огромного солнца, о существовании которого я будто догадывался, но вместе с тем не мог бы в него поверить, настолько оно было невероятным и фантастическим в одной только вероятности своего бытия. Я видел это светило полностью, оставаясь на фоне его невидимой даже через микроскоп точкой. Я видел это солнце, его свет, его энергию, излучаемую всего в одну сторону, и принимаемую мной со всей охотой в собственных снах, открывшихся мне в этом спокойном месте.

Я не знал, откуда этот образ навязывался ко мне. Я не хотел этого знать, понимая, что так и должно было происходить со мной, пока я посвящал всего себя своему писательству о Сфере, со всеми ее возможностями, со всеми ее требованиями по отношению ко мне, как к некоему ретранслятору ее безмолвного голоса, который я неустанно слышал в каждом новом своем предложении.

Я чувствовал это солнце внутри себя, в каждой частице моего сознания, в каждой частице моего собственного физического тела, в каждом своем движении, в каждой своей мысли. Пожалуй, оказавшись в новых условиях, полностью подходящих для моей сосредоточенности на письме, я мог со всей ясностью ощутить наличие этого света и тепла, которыми был окружен со всех сторон.

Они, однако, стремились вырваться из меня, захватить все, что меня окружало в этом физическом бытие. Казалось, что этому солнцу было тесно внутри меня, казалось, что я оставался для него неким проводником в этот мир, нутро которого светило желало покинуть как можно быстрее.

Однако я должен был быть сдержаннее.

Я должен был быть как можно терпеливее, как можно хладнокровнее, имея перед собой вполне четкую картину созидаемых в строках образов.

Мне откровенно помогали с ними. Мне доставляли какую-то еду. Я мог выходить на улицу, чтобы подышать свежим воздухом, которого вдруг оказывалось недостаточно через раскрытые окна. Я, впрочем, не мотался по улицам, просто выходя из дома и присаживаясь на прочную лавочку рядом с ним. Я наблюдал движение, происходившее у меня перед глазами, которое откровенно очищало мою голову от всяких ненужных и сторонних мыслей. Так проходил целый час или около того, а потом я просто возвращался в дом, готовый продолжать свою рукопись.

Несколько раз меня навещали гости из числа все той же интеллигенции. Молодые и в возрасте. Я определенно впечатлял их своим непривычным для них контрастом. Я был обычным чернорабочим, у которого не имелось сколько-нибудь вообще образования, не говоря уже о литературных навыках, сводившихся только к умению с раннего детства читать и писать. И вместе с тем, я привлек их внимание своими трудами: уже двумя готовыми, и третьим, находящемся в активном процессе написания. Что это было талант или природный феномен, или еще что-то, быть может, даже кто-то, кто был внутри меня, взявший мои руки с намерением излагать через меня свои мысли, это оставалось некоей нераскрытой тайной для них. Я говорил с ними просто, конечно, не допуская в свою лексику ничего похожего на брань и откровенную матерщину, я, который оставался чернорабочим без образования, из обычной семьи таких же трудяг. И я видел в глазах этих людей откровенное замешательство: будто это не я завел разговоры на столь интересную тему как Сфера, будто это был не мой уровень мышления, и все, что мне необходимо было в этой жизни бутылка крепкого алкоголя и каждодневные попойки в обществе таких же забулдыг. Я видел в глазах этих людей сомнение по поводу моих талантов, по поводу моего собственного авторства.

Ну как такой простак может заводить столь заумные разговоры практически на философские темы?

Меня спрашивали о продвижении очередной моей работы, и я вполне откровенно отвечал, что она близится к завершению. При этом я, конечно, оберегал свой труд от сторонних глаз во избежание откровенного плагиата. Я отчетливо видел это желание узнать о Сфере что-то еще, чтобы говорить о ней так, как будто говорить больше не о чем.

Я чувствовал нараставшее день за днем напряжение вокруг меня по мере приближения очередной моей рукописи к завершению. Они хотели, чтобы я представил им новый свежий материал, чтобы погрузиться в него с головой. Не просто читать его, но услышать его из моих уст напрямую. Как будто я должен был толкать речь по заранее подготовленному черновику.

И вот я, наконец-то, вышел на эту небольшую сцену перед полусотней людей разных возрастов в строгих костюмах и элегантных платьях в небольшом зале, где атмосфера тишины и какой-то утонченности, казалось, складывалась десятилетиями, установив свои строгие требования, нарушение которых представлялось святотатством и каралось самыми суровыми способами.

Мое выступление планировалось на несколько частей, я должен был зачитать свою новую работу целиком, разбив свое чтение не на один вечер, чтобы не утомлять своих поклонников и не утомляться самому.

Я никогда не был искусным оратором, и я никогда не работал над своей дикцией, хотя, конечно, пытался придать своему голосу соответствующих эмоций для выразительности чтения по шпаргалке. Просто я даже не рассчитывал на то, что однажды мне придеться читать вслух перед множеством людей. Но все когда-то происходит впервые. Надо было постараться. И я старался. И мое выступление растянулось на четыре вечера, каждый из которых продлился полтора-два часа. И с каждым новым вечером я замечал, что слушателей только прибавлялось, что однозначно придавало мне уверенности, и мой голос становился все выразительнее едва ли не с каждым новым предложением.

И когда мне аплодировали в конце каждого выступления, я чувствовал множество самых позитивных эмоций.

И уже после последнего моего выхода на эту сцену, когда я вернулся в дом, за последние месяцы ставший для меня родным, меня вновь навестили гости с предложением выступить в другом городе. Тот же самый репертуар, если угодно, хорошая оплата за выступление, больше людей. А самое важное - известность.

Они ХОТЕЛИ, если так можно выразиться, продолжения банкета. В общем плане мне предлагалось больше рассказывать эти истории о Сфере в устном формате, чем излагать их в строках.

-Очевидно, что Вы владеете глубокими познаниями о том, о чем пишете, - предлагали мне эти люди, - Не все, однако, можно представить в письменной форме, и то, что уже Вами представлено небольшая часть, то, что лежит на поверхности. А то, что глубже, должно передаваться из уст в уста, как говорится.

-Вы прямо из меня какого-то пророка хотите сделать, - пытался сдержать я эмоции и не мог этого сделать, - Который выступает с проповедями то там, то здесь, собирая толпы страждущих.

-Именно это Вам и предлагают, - заявил мне на следующий день очередной мой гость, в годах, серьезный и весь из себя такой важный, - Быть то там, то здесь, собирая целые толпы. В этом заключен смысл всех ваших повествований, если Вы еще не поняли за все то время, которое посвятили Сфере, в чем я лично сомневаюсь.

Он говорил со всей серьезностью, стараясь не пускать на лицо ни капли улыбки.

-Канва Ваших рукописей альтернатива прежней модели существующего порядка вещей. Даже не столько альтернатива, сколько дополнение, в корне меняющее общепринятое, но устаревшее мнение о появлении всего сущего, которое давно нуждается в чем-то вроде развития.

-В принципе, я Вас понимаю, - кивнул я головой, действительно понимая его мысль.

-Конечно понимаете, раз решились заговорить об этом публично. Меня устраивает Ваша точка зрения в том плане, что эта тема действительно обозначает некое движение в правильном направлении. Сфера что-то такое, чего явно не хватает в общепринятых догмах, которым я в принципе следую и следовал всегда. Кажется, что Вы предоставили очень важный кирпичик, завершающий стену и представляющий ее именно как стену, а не что-то неясное, вызывающее вопросы, на которые у меня до сих пор не было ответов. И поверьте, подобный вывод сделал не только я.

-Мы сейчас можем договориться до целой революции, способной перевернуть в корне все, что было известно прежде.

-Вы уже это делаете в своих трудах, - только теперь улыбнулся мой гость, - И это то, чего людям не хватает на самом деле.

-Но тогда мне следует ожидать противодействия со стороны тех, кого все устраивает и кто получает от оболванивания большинства прибыль на этих, как Вы выразились, догмах.

-Вам необходимо было подумать об этом прежде, чем Вы взялись за свои рукописи.

-Я просто не ожидал, что мои заметки могут воспринять именно так.

-Соглашусь, - в свою очередь кивнул он головой, - Поэтому Вы вольны сделать выбор в пользу Вашего прежнего безмятежного образа ничем не примечательного чернорабочего, гнущего спину за копейки на благо процветания какого-то дяди со стороны. Но Ваши рукописи никуда не денутся.

-Да, я понимаю, - поспешил прервать его я.

Собственно говоря, мне не из чего было выбирать. Потому что всю свою жизнь работать горбом и руками я однозначно не смог бы. И что потом? И куда потом? Излагать мысли в строках было моей единственной альтернативой. И только о Сфере я мог говорить, Сфера оставалась единственным моим направлением в литературе, как оказалось, достигшим своей цели.

Я ДОЛЖЕН БЫЛ предложить Сферу людям. И я предложил Сферу людям. И им зашло. И мало того, Сфера грозила перевоплотиться из темы во что-то гораздо более важное в сравнении с рассуждениями о ней, собирающими людей определенного круга в определенных местах с целью услышать и поговорить о ней в очередной раз. Тем более, за деньги, которые доставались мне не горбом и руками. Вот такой шанс, который я предоставил сам себе, поддавшись требованиям Сферы быть услышанной.

Разве Сфера не была мне союзником прежде, приведшим меня сейчас к этому разговору и предложению?

Так почему бы мне не полагаться на милость Сферы и впредь?

В конце концов, у меня были сторонники, число которых мне предлагалось только увеличивать.

-Что ж, Вы делаете мудрый выбор, - подытожил мой гость, терпеливо выслушав мои доводы, касающиеся мрачной перспективы стать дряхлым стариком, чьи силы были растрачены на физический труд в угоду кому-то кроме меня, - К такому способу прокормить себя прибегнуть много ума не требуется. Пусть он и не гарантирует никакого развития, к которому Вы стремитесь.

Этот человек стал моим основным помощником, самым первым из тех людей, которые последовали за мной, будучи уверенные в моем, скажем так, не отступничестве тем идеям, что я уже успел изложить в своих работах.

Ты слышишь этот приятный скребущий низкий звук? Это струны, жирное черное звучание их. Жирная черная точка, будто призывающая все вокруг стремиться лишь к ней. Как будто скелет, на котором держится все, что ты знаешь и что только можешь себе представить.

Я слышал ее.

Я стал слышать ее, слышать этот скребущий низкий звук с того момента как этот человек, о котором сказал выше, появился на моем пути. И все больше я приходил к мысли о том, что он и был этой черной жирной точкой где-то в самом центре, вокруг которого все, абсолютно все внутри Сферы двигалось и развивалось, продолжая и продолжая Жизнь. Он был неизбежен, и чем быстрее я принял его присутствие рядом, тем логичнее и нужнее он мне казался.

Я знал, что этот человек, понявший все то, что я хотел донести в своих рукописных трудах, не просто понявший, но не отвергнувший мои идеи, мои мысли и выводы, вряд ли уже смог отказаться от них, сложив в своих взглядах вполне ясную осмысленную картину, которая объясняла если не все, то очень и очень многое в его жизни. По факту этот человек воспользовался мной, получив то, что хотел бы получить, однако он ожидал большего от моей деятельности, а потому я продолжал и контактировать и беседовать с ним, будучи уверенным в необходимых мне ответах.

Я видел его все большее отстранение от прежнего образа его жизни. Я видел, как все больше он интересовался подробностями Сферы, о которых я пока что не был готов написать. Можно сказать, он сам излагал их, задавая мне вопросы, которых не было в моей собственной голове. Они бы, конечно, появились рано или поздно. Этот же человек сделал так, что они появились рано.

Однако не только один из множества поклонников моего творчества и моих мыслей меняли свое мышление.

Проведя, наверное, с десяток выступлений со сцены, в перерывах между которыми я постепенно готовил очередной материал, понимая и видя, что он получался куда более сложным уже хотя бы в написании, я чувствовал эти изменения каждой клеткой моего физического тела. Я чувствовал особую атмосферу в каждом из тех мест, где я был перед все ширящейся публикой. Никакой царственной тишины и величественного трепета, формировавшейся долгое время будто ради одного момента с моим участием в главной роли. Нет, всего лишь томительное ожидание, и невероятное облегчение.

Они внимали каждому моему слову. Они даже не столько слушали, сколько будто шли, ведомые мной за руку сквозь невероятно красочные образы, предлагаемые мною, но индивидуальные для каждого отдельно. И я вряд ли бы смог объяснить, как такое возможно.

Мои выступления в этот момент напоминали какие-то уроки, где я старался достать до каждого сознания индивидуально, хотя все слышали одно и то же.

Потом мне было предложено выступить на главной сцене одного из крупных городов. К этому моменту меня уже начали возить в сопровождении моих самых преданных поклонников как какого-то вельможу или что-то вроде того. Я не хотел никакой вычурности, никаких, как бы это помягче выразиться, понтов. А, впрочем, мне было как-то все равно, лишь бы не ногами топать.

Всего за год или полтора меня возвели в ранг какого-то оракула, какого-то провидца, что ли, навязывая всем остальным истину в моих познаниях относительно Сферы, мои заметки о которой воспринимались кем-то уже в качестве некоей азбуки, учебника жизни или что-то вроде того.

И я понимал, что происходит. Я вполне отдавал себе отчет в том, как именно воспринимаются мои работы. Я понимал, что у меня в руках обнаружилось вдруг некое оружие, сила, о которой я мог предполагать лишь в каких-нибудь темных своих извращенных фантазиях. Я понимал, что у меня появился вполне внятный голос, обладание которым не могло не иметь последствий.

Тем не менее, я записал еще один материал, о котором я сказал выше, достаточно сложный для написания, получившийся по объему не таким большим, как я хотел изначально, но в то же время достаточно сильный по своему смыслу.

Его завершение как раз совпало с моим визитом в некую школу Сферы, уже образованную кем-то из тех, кому удалось ознакомиться с прежними моими работами уже далеко за пределами моего города. Я понимал, что количество подобных заведений будет только расти, и что большинство действительно устало от прежнего сложившегося порядка вещей, придуманного и объявленного повсюду им самим, тем не менее, полного логичных дыр и несостыковок, взятого на вооружение определенным кругом лиц для осуществления ими действий в угоду личным интересам. В угоду власти. Я понимал, что рано или поздно что-то подобное должно было произойти, и эта освежающая искра не могла не вспыхнуть внутри тлеющего слоя молодых и дерзких, жаждущих предложить нечто новое, что придется по душе кому-то еще.

Конечно я хотел известности как автор. Даже не столько я хотел заработать на своем творчестве, понимая, однако, что своими горбом и руками я быстрее заработаю только болячки. Но вряд ли я мог ожидать ТАКОЙ известности, ТАКОГО результата.

Как было сказано в самом начале, я был Звездой. Я был ярок, вспыхнув внезапно мощной вспышкой. Я сиял благодаря поддержке тех, кого она пронзила насквозь. Я чувствовал себя самым настоящим Солнцем под лучами другого солнца, физического, но в то же время совсем нематериального, чей свет и тепло меня будто не касались вовсе. Ибо не для того я излучал свой собственный свет.

Сначала один большой город, потом другой.

И всякий раз я покидал эти города с еще большим количеством неравнодушных и услышавших, а самое главное, понявших меня людей, среди которых появлялись самые преданные мне поклонники, чьи жизни полностью переворачивались, уходя от безропотного служения кому-то к простоте собственного восприятия и восприятия окружающей их реальности.

И в какой-то момент одним из моих гостей, первым, но не единственным, которых должно было быть больше, стал представитель этих приверженцев устаревшей модели существования этого мира, основанной на том самом подчинении кому-то, кого никто никогда и в глаза не видел, только, как говорится, с чьих-то слов. И я был удивлен, на самом деле, поскольку за все то время, что я провел в своих выступлениях перед множеством самых разных людей, этот человек, как я уже сказал, стал первым, кто хотел говорить со мной на тему устаревшей модели существующего мироздания.

-Зачем ты это делаешь? выпытывал он, и я прекрасно знал, что ему было от меня нужно.

Я даже вполне ожидал, что он попытается разделаться со мной, как с прямым конкурентом за владение большими деньгами и влиянием на толпу. Но именно по этой причине я мог его не бояться.

-Я делаю то, что умею, - отвечал я, всем своим нутром все его ничтожество и абсолютное Ничто перед лицом Сферы и огромнейшего солнца, непременно существующего по ту ее сторону, чье могущество обрушивалось на меня по окончании очередной своей рукописи, - И у меня получается не хуже, чем у таких как Вы.

Я говорил вполне уверенно, и это не могло его раздражать с учетом моей славы и моей популярности, разросшейся едва ли не на весь свет.

-Ты понимаешь, что вообще происходит? Ты понимаешь, что речь идет о существенных интересах? не унимался мой гость.

-Да, речь идет о бесчисленных болванах, которые готовы снять с себя последнее в угоду ваших бездонных пупков и безмерного желания быть на высоте. Речь идет о рабах, - конкретизировал я, чувствуя изнутри постепенно зарождавшееся кипение, - О тех, кто так долго обслуживал вашу братию, что это стало для вас такой же обыденностью, что справление естественных надобностей поутру. Я понимаю, без них не будет и вас.

-Так устроено в мире: кто подчиняет, кто-то подчиняется.

-Даже не стану спрашивать о том, верите ли Вы сами в то, что сейчас сказали. ВСЕ МЫ из одного и того же мяса и костей. Все мы по образу и подобию, так, кажется?

-Ты не понимаешь, что ты говоришь

-Я хорошо понимаю то, что я говорю, - бесцеремонно перебил я своего гостя, - А то, о чем я рассказываю, понимают те, которым давно пора перейти на ступень выше навязанных вами так называемых правил существования.

-

-Я терпеть не могу таких как Вы, - мне пришлось даже чуть повысить голос, чтобы не дать ему вновь открыть рот, - Я наслушался ваших речей из каждого чайника. Все, на что вас хватает треп о каком-то там смирении со своей участью и о том, что воздастся где-то в другой жизни. Жизнь всего одна, никакой другой не будет. Есть лишь этапы ее, напрямую связанные друг с другом. Именно этого от меня ждут в моей деятельности, именно об этом я и рассказываю в каждой своей работе. Так что оставьте всю свою чухню про загробное блаженство и страдания, в зависимости от степени подчинения вашим проповедям, как можно дальше. Терпеть вас не могу.

-Ты не сможешь сломать этот механизм, - предупредил он, - Он налаживал свою работу веками.

-Я не стремлюсь его сломать, и в этом вся ваша проблема.

Какое-то неприятное для меня мгновенье мой гость рассматривал меня, казалось, чувствуя мою растущую к нему неприязнь. И мне действительно было неприятно видеть его, быть в одной с ним комнате, и неизвестно зачем я вообще позволил ему явиться ко мне.

-Я думаю, ты сомневаешься, - наконец изрыгнул он, - Эта неуверенность видна невооруженным глазом. Думаю, ты и сам не знаешь, что тебе нужно. Но только не то, чем ты сейчас обладаешь, не те, якобы, знания, которые вбиваешь в их головы. Ну конечно, все дело в твоем страхе кануть в безвестность, обратно туда, откуда ты вдруг явился. В клоаку.

-Да пошел ты, - выпалил я, будто сработал некий механизм, стоило моему гостю надавить на некую кнопку, которую я, казалось, оберегал всеми силами, но как оказалось, недостаточно тщательно, - Нечего тебе предъявить, понял?

Он вдруг (да почему хоть вдруг?) рассмеялся.

-Ты никто, и ты это знаешь. И вся твое болтовня насчет Сферы твое воображение, совершенно пустое.

Он давил и давил, с каждым своим словом попадая в одну и ту же точку и раздувая внутри меня все больший огонь неприязни и обиды.

Однако перед самым его уходом, когда этот человек развернулся, чтобы, наконец-то, оставить меня наедине с самим собой, с моими сомнениями, которые вдруг обрели существенный вес и навалились на меня каким-то всем скопом, и я понимал, что чувствовал их все то время, пока мысли о Сфере жили во мне, впервые добравшись до моего сознания много лет назад совершенно случайно, произошло то, что стало полной для меня неожиданностью.

Я совершенно точно могу сказать, что именно тяжесть этих сомнений и была той силой, которая вдруг вырвалась из меня, будто взрываясь внутри меня, где-то в самой глубине моего сознания, направленная только в одну сторону и с одной единственной целью. А цель в этот миг сжимала ручку входной двери с намерением выйти.

Мой гость, в принципе, добился своего.

Черная жирная точка, которую я неустанно слышал и хотел слышать еще, совершенно внезапно раскрылась до самой настоящей бесконечности, обнажая нечто невероятно огромное, наполненное светом и теплом, неиссякающими со временем. Все потому, что само время оставалось вне досягаемости для этого нечто.

Черная жирная точка вырвалась откуда-то в реальный физический мир подобно раскрытой пасти, вытянулась в длину навроде щупалец, полностью обняла и проглотила моего гостя прежде чем он успел вообще что-либо понять, и после вернулась в мое сознание обратно, вновь обретя прежние свои пределы черной жирной точки, приятно скребущей мой и твой слух.

Не должно быть никаких сомнений. Сфера требует, чтобы не было никаких сомнений.

Erntewod

Это огонь. Ритуальное и холодное пламя.

Один за другим пожирает оно все то, что было созидаемо тобой прежде.

Один за другим безвозвратно сгорают и растворяются в пустоте ставшие пеплом, исписанные твоей рукой листы бумаги. Целая стопка их, целая стопка тетрадей, которым было посвящено тобой немалое количество времени.

И то были не просто тетради.

То была вся твоя жизнь, прошлая, настоящая, будущая. То были твои планы. То были твои идеи. То были твои чувства и эмоции. Все то, что составляло тебя, все то, что было скрыто от тебя тобой же, как некое вспомогательное сокровище, как твой шанс на исправление серьезных ошибок. Да, в этих тетрадях были собраны твои воспоминания.

Все было зафиксировано тобой на бумаге.

Не дневник, растянутый по минутам и часам каждого дня, где время постепенно уступало тебе в скорости, и впоследствии вообще утратило свой смысл. И тебе удалось (или же было позволено) заглянуть наперед, чтобы сохранить для себя некие подсказки, благодаря которым можно было говорить о твоей готовности встретить каждый твой будущий день.

Больше того, в этих тетрадях были записаны тобой все возможные варианты изменяемого тобой в свою пользу будущего.

Пусть это не кажется тебе невероятным, ведь ты прекрасно знаешь, почему так происходило с тобой, стоило тебе лишь обратиться к Сфере в самый первый раз. Ну, потому что это было твоим желанием знать все наперед, знать о своем собственном будущем. Это вполне естественное желание для каждого человека, и я так же не был исключением. И то, что открывалось тебе, переносимое тобой на бумагу в качестве полной автобиографии с совершенно точной датой указания смерти твоего физического тела в конкретной физической реальности, несомненно, тебя удовлетворяло.

Но даже потом, в ином месте, в ином времени, в ином физическом теле твой интерес к твоему собственному существованию не потух. Даже, наверное, только возрос. Как будто никуда не делись твои воспоминания о прошлом этапе твоей жизни, как будто все твои записи так же перешли с тобой из одной формы бытия в другую, дословно сохраненные в твоем сознании.

Кажется, постепенно они овладевают тобой.

Они всегда набирают силу.

Они всегда становятся важными настолько, что просто невозможно не поддаться их требованиям быть записанными на физический носитель в качестве важной информации.

Постепенно их становится все больше и больше: все больше и больше становится тетрадей (или чего там еще), исписанных твоей рукой. Постепенно ты становишься обладателем целой библиотеки, в которой можешь отыскать любое из твоих физических существований там-то и там-то, как некий летописец своей собственной жизни.

И на самом деле твой возраст и есть совокупность их, одного бытия за другим. Как будто вся твоя жизнь с момента твоего самого первого появления внутри Сферы минута за минутой проходила в перевоплощениях из одного тела в другое. Но именно так и было: каждая твоя жизнь в физическом теле в физической реальности сравнима всего с одной минутой твоей подлинной жизни, о которой ты можешь даже не догадываться, хотя, конечно, это не так.

Лишь сейчас, спустя свое подлинные детство, юность, отрочество, молодость, зрелость, проведенные в бесконечном перемещении внутри Сферы, ты можешь, наконец, перевести дух, вздохнуть с немалым облегчением, будто по завершении какой-то трудной, но очень важной миссии.

Лишь сейчас ты можешь приступить к этому важному ритуалу, который будто записан у тебя в крови, или же ты просто пытаешься сделать то, что необходимо сделать, но даже не догадываешься, что это действительно целый обряд, действие, которое НЕОБХОДИМО для совершения тобой, чтобы подвести итог твоего подлинного существования.

Нет, ты не Сова, которая ведет летопись самих физических реальностей, где пребывает с самого рождения каждой из которых и до момента гибели мироздания, отслеживая хронологию происходящих в нем событий.

Ты куда важнее.

Ты не принадлежишь реальностям, пройденным тобой одна за другой.

Ты не принадлежишь Сфере.

Ты и есть Сфера, часть ее, знания и воспоминания о которой невозможны для удаления из твоего сознания. И даже после твоей подлинной смерти, ради которой и нужен этот ритуал, они все равно останутся, впитавшись в материю Сферы для формирования того, кто появится после тебя.

Все, что тебе нужно сейчас для завершения твоего бытия провести ритуал Огня, ритуал, необходимый для Сферы, необходимый для тебя.

Все, что тебе нужно завершения твоего бытия предать Огню все, что было отмечено тобой строчка за строчкой с самого первого листа до самого последнего в каждой из накопившихся в твоей библиотеке тетрадей. Но не думай, что все будет так просто, что достаточно просто разжечь костер, куда можно просто накидать целую кучу их и дождаться момента, когда в пепел обратится все, не оставляя ни единого следа.

В том все и дело, что ритуал требует постепенности и пошаговости.

В том все и дело, что ритуал предполагает изъятия из твоих воспоминаний всего того, что касалось твоего перемещения по времени и пространству Сферы. С самой начальной точки.

Все, что тебе нужно для свершения ритуала вслушиваться в голос Сферы, обратившейся к тебе. Этот голос будет сопровождать тебя, пока ритуал не закончится, и даже после, когда у тебя не останется сил просто подняться с кресла, наблюдая горсть пепла на полу прямо перед тобой.

И вот, наконец, ты видишь, как нежного цвета голубое пламя медленно приступает к своей работе, плавно вспыхивая прямо из воздуха, но по какой-то твоей воле, постепенно захватывая все большее пространство тетрадного листа, обнаженного тобой.

Ты можешь не бояться этого огня, только набирающего свою силу от безобидного язычка пламени до грубых и хищных всполохов, занимающих его место, едва все больше страниц тетради, раскрытой в твоих руках оказывается охваченными им. Этот огонь совершенно безвреден для тебя, у него совсем иная цель, иная задача, предписанная самой Сферой. Этот огонь даже расслабляет тебя, позволяет тебе откинуться на спинку кресла с раскрытой тетрадью на коленях. Этот огонь вырывает из тетрадей один полыхающий лист за другим, кружит их в воздухе, не позволяет им опускаться на пол, превращает в пепел на лету. Зато ты отлично слышишь этот едва различимый на слух тихий треск обгорающей бумаги, который идеально вписывается в звучащий и звучащий в твоей голове голос Сферы, дополняя его некоей жизнью, о которой тебе вдруг становится известно только сейчас.

Этот огонь, кажется, зарождается в твоем собственном мозгу, в твоем собственном воображении, которое не кажется тебе таковым, но совершенно ясно представляется твоими воспоминаниями о каждой прожитой тобой жизни, открывающейся тебе вдруг совершенно ясно и едва ли не во всех подробностях.

Ты просто помнишь.

И это часть тебя, совсем неотъемлемая вопреки твоей прежней уверенности о невозможности сохранения этой информации у тебя в голове после каждого твоего перерождения до момента твоего подлинного представления перед тобой же и обнаружения тебя в этом кресле в окружении бесчисленных тетрадей с твоими воспоминаниями.

Но именно сейчас ты чувствуешь воздействие этого приятного огня в своей голове.

Неудивительно, что ты хочешь, чтобы он не угасал внутри тебя.

И огонь то единственное, что представляет для тебя интерес и целый смысл твоего существования в этот миг. Как будто вся твоя прежняя жизнь, состоящая из целой совокупности жизней, была посвящена одному-единственному событию, к которому Сфера готовила тебя еще до твоего физического рождения.

Огонь ведет тебя.

Огонь вновь рождает тебя.

Огонь возвращает тебя к самому твоему старту, принуждая тебя вновь возвратиться к самому твоему началу, вновь пройти этот удивительный и богатейший на события, на чувства, на эмоции путь.

Огонь принуждает почувствовать тебя вкус жизни. И даже не одной, и каждая из таких жизней вновь делает тебя то праведником, то самым мерзким из людей, то героем, то любовником, то идеальным мужем, о, да, тысячи твоих ипостасей.

Тебе есть что вспомнить, на самом-то деле.

Тебе грех жаловаться на твое прошлое.

Каждое бытие, оставившее пусть не большой, но все же отпечаток в твоем сознании, конечно же повлияло на настоящее, подлинное твое естество. Да, это правда, что покинув одно мироздание и попадая в другое, ты чувствуешь отсутствие всякого интереса к тому, что было с тобой вот еще совсем недавно, что стиралось из твоей памяти перед выходом тебя из прежнего физического тела. Все прежнее становится таким ненужным, что совсем недостойно внимания, и о чем нет смысла даже пытаться вспомнить. Тем не менее, не все исчезает без всякого следа, не оставив главного.

Это как некие выводы, сделанные тобой еще в самом расцвете твоих сил в момент твоего пребывания в том или ином времени и пространстве. Как ядро, в какой-то момент достигнутое тобой, и все прочее не более, чем ненужная шелуха, мусор, который отбрасывается твоим сознанием при переходе в иное бытие, и остается только самое необходимое.

И именно это и питает огонь во время ритуала.

И именно это придает огню сил, раздувает его от крохотного язычка пламени до могучих всполохов, пожирающих одну строчку за другой в каждой твоьей тетради.

Именно это возвращается Сфере.

И в ее голосе ты слышишь свой собственный, циклично повторяющийся как мантра, как молитва, как заклинание, лишенный, однако, растущей силы по мере приближении кульминации, в ходе которой открывается все больше фрагментов одной тебе известной Истины. Твой собственный голос так дрожаще хрипит на средних и низких частотах, повествующий, в общем-то, о чем-то пространном, но в то же время о чем-то ушедшем, что больше никогда не вернется, да и не должно возвращаться, исполнив свою роль. И кажется, что именно твой голос и направляет этот огонь в нужном направлении, будто некий локомотив движется по железной дороге, откуда ему не свернуть (без вмешательства третьих сил, естественно).

Истина же, о которой известно лишь тебе, и даже не Сфере, хоть ты и представляешь ее с самого первого момента твоего физического существования, оказывается на самом деле невероятно простой и доступной для понимания в голове даже малолетнего ребенка. Истиной, понятной тебе, исписана каждая твоя тетрадь, каждый лист ее, сгорающий в ритуальном пламени без остатка.

Нет никакой Истины.

По крайней мере, ее нет в том понимании, которое присваивают Истине несведущие люди, даже ты когда-то, всякий раз, пребывая в новые время и пространство, будто прошлое никогда не смогло научить тебя правильным выводам на сей счет.

Нет никакой Истины. И не было никогда. И не может быть в принципе.

Есть лишь Сфера и ее бесконечное мышление, основанное на постоянных расчетах, происходящих каждый миг ее существования.

Тебе было известно об этом всегда, в каждом твоем существовании.

Собственно говоря, Сфера скрыта в каждом твоем слове в твоих предложениях. Все указывает на нее, каждый миг твоего существования, кочуя вместе с тобой из жизни в жизнь. И даже смерть, после которой от тебя ничего не останется, рассказывает о Сфере в самом конце твоего длиннющего повествования, начавшегося уже несметное время назад.

Сфера заключена в каждом событии, указанном тобой письменно.

Не было ничего, что не касалось бы ее в твоих последующих жизнях, и ты можешь устно рассказать куда больше об этом, скрывая от возможных слушателей секреты, предназначенные только лишь для бумажных тетрадных листов, в свою очередь предназначенных для самой Сферы.

Только ты и Сфера в каждой тетради.

Только ты и Сфера в твоей библиотеке автобиографий, привязанных каждая к отдельным времени и пространству.

Только ты и Сфера, и в понимании этого свидания, что ли, и заключен верх возможного твоего блаженства, при котором ты можешь насладиться его исключительностью, которой просто не может быть ни у кого другого на твоем месте.

Только ты и Сфера, и вот, что имело и может иметь вообще какое-то значение.

Понимание твоей исключительной и крепкой связи со Сферой, как этого нерушимого союза, при котором все, что окружало тебя когда-либо, слишком ярко представлялось тебе фальшивкой, неспособной вывести тебя хотя бы на что-то отдаленно напоминающее эмоции, было и остается для тебя единственным составляющим твоего сознания.

Так было всегда.

Так не могло не быть.

Сейчас, сидя в своем кресле с раскрытой тетрадью на коленях, тающей в огне прямо у тебя перед глазами, ты можешь сожалеть о том, что происходит с твоими воспоминаниями, перенесенными тобой на бумагу. Всего лишь только МОЖЕШЬ сожалеть. Все потому, что даже твое сожаление от безвозвратном расставании с каждой тетрадью, как сожаление от безвозвратного расставания с твоим прошлым, богатство которого бесценно и нет во всей Сфере того, что могло бы сравниться с ним, так же, по большому счету, не имеет смысла.

Сколько доказательств собрано тобой, подтверждающих это твое откровение сейчас.

Этих доказательств столько, что они как мощнейшие обезболивающие, при которых все неприятные и мучительные ощущения практически незаметны. Ни одному наркотику не свойственно вызвать столь освобождающий эффект во время прихода.

Если только сама смерть может оспорить подобную силу.

Нет ничего, что могло бы достать до самой глубины тебя, до самой глубины твоего сердца, до самой глубины твоего естества.

Все предусмотрено Сферой. ВСЁ. ПРЕДУСМОТРЕНО. СФЕРОЙ.

Это значит для тебя, что все известно тебе заранее.

О, не счесть всех тех раз, сколько тебе говорили об отсутствии у тебя сердца, или о твоей черствости, даже безжалостности. Не счесть всех тех раз, когда тебя обвиняли в излишнем хладнокровии и в той мертвой невозмутимости, под которую в твоих тетрадях складывались строчка за строчкой твоей же автобиографии, где явно чувствовалась полнейшая пустота в описании тех или иных событий с твоим участием, пусть и косвенным. Так было всегда, в каждом твоем существовании. Это было твоей главной отличительной особенностью.

И это было твоей гордостью.

Это было тем, что сопровождало тебя.

Это было тем, чего хотела от тебя Сфера, предоставившая тебе шанс. Подлинный шанс, из-за которого сама смерть утрачивает против тебя все свои силы.

Стоит ли твоя отличительная, единственная и неповторимая особенность благодарности?

Ты отлично знаешь ответ.

Даже благодарность ничтожна и максимально умалительна в сравнении с тем, что происходит сейчас под диктовку огня.

Все, все до последнего листа, до последней строчки должно вернуться обратно во владения Сферы.

Но тебе не стоит переживать, хотя и без того тебе все равно.

Потому что Сфера всегда придумывает таких как ты. Не пытайся понять никаких мотивов.

Их нет.

Их никогда нет. И не будет. И не должно быть. Сейчас ты об этом знаешь, ага.

Wrota Sfer

1. Это нечто огромное.

Но это целый монумент, возведенный кем-то или же чем-то в честь чего-то еще более крупного, просто не укладывающегося в твоем воображении. И твое воображение с первого мгновенья осознания существования этого чего-то еще более крупного способно в этот миг распознать удивительный голос, раздающийся откуда-то из самой плотности некоей критической точки в самой глубине окружающего тебя физического мироздания. И ты сразу понимаешь, откуда именно этот голос раздается, достигая тебя.

Где-то Там находится Великий его Источник, о котором тебе просто нельзя не знать. Пусть не все, но только то, что остается самым важным, что позволяет тебе слышать такую гипнотическую пульсацию, ритм всего лишь напоминающую, проходящую сквозь ВСЕ мыслимые тобой и нет границы от края до края самой Сферы. Глубокий в средних частотах звон, идеально копирующий колебания струны, подхваченный стихающим, но лишенным эффекта пространства эхом, пытающийся быть мелодией и меняющийся в нотах, тем не менее, доносит до тебя необходимую информацию, в которой хранятся самые нужные и важные образы этого нечто, в чью честь ты можешь воочию лицезреть открывшийся перед тобой во всех своих деталях и полноте монумент.

Кажется, сама Сфера застыла в этот миг навечно, обратившись в серое однотонное изваяние, указывая на то, что именно из этого серого материала она состоит на самом деле. Возможно, камень, возможно, нечто иное, но не теряющее своих связующих все нутро Сферы свойств.

Вся поверхность изваяния испещрена высеченными на ней углублениями и выпуклостями.

Это как некий глобус, повторяющий в точности рельефы тех мест, что зафиксированы на нем.

Ты даже можешь касаться их руками.

Больше того, ты можешь взять это изваяние в руки, уверенно сжимая его в своих пальцах без опасений раздавить его просто потому, что у тебя нет для этого достаточных сил. И в этот миг ты чувствуешь себя будто больше всей Сферы, оказавшейся вдруг такой мизерной, что она целиком помещается у тебя на ладонях.

Но именно сейчас в твоих руках Сфера представляет тебе свои истинные размеры, на фоне которых тебя практически нет.

Это изваяние у тебя на руках - взаправду карта.

Это действительно карта Сферы, высеченная с внутренней стороны.

Это карта Сферы в момент старта нового Цикла, при котором запечатлены все возможные элементы ее существования, исчезающие впоследствии, хоть постепенно, хоть молниеносно. Это допускаемые Сферой пространства, где ход событий предрешен с самого начала. Это время во всех его пониманиях, на самом деле несуществующее, но в тот же самый момент ведущее свой ход, обозначенное совершением событиями, имеющими в своем начале другие события, и продолжающимися следующими событиями.

Только ты можешь попытаться объяснить то, что высечено с внутренней стороны монумента у тебя перед глазами, каким-то простым языком, просто чувствуя и осязая его пальцами.

Но даже тебе необходимо приложить такие усилия, чтобы облечь эти ощущения в языковую форму.

В какой-то момент тебе может показаться, что то, что ты держишь в руках не единственное в своем роде, передающее смысл другого не единственного в своем роде.

В какой-то момент тебе может показаться, что то, что ты держишь в руках, откуда идет этот чистый приятный голос, этот звон, слишком напоминающий ритм, идеально копирующий колебание струны, имеет если не копии, передающие ту же самую информацию о самом начале нового Цикла, при котором запечатлены все возможные элементы, то однозначно сильно похожие по своему смыслу артефакты. Ведь именно артефакт, обладающий некоей силой, покоится в твоих пальцах.

Не может быть, чтобы он был настолько неповторимым, настолько уникально индивидуальным, заключив в себе такую тайну, от которой можно просто с ума сойти. Даже тебе. Так не бывает, чтобы такое величие, такая важность, смогла бы оказаться у кого-то в руках. Она СЛИШКОМ неповторима, чтобы оказаться в чьем-то владении.

И вот ты обнаруживаешь вдруг, что то, что покоилось у тебя на ладонях только что, возвышается над тобой, превратившись в огромных размеров стену. Ты все так же можешь коснуться ее пальцами, проводя ими по каждой впадинке, по каждой выпуклости. Только сейчас вот-вот, и прямо перед тобой возникнет вертикальная щель, обозначающая наличие твоего возможного проникновения внутрь. Не поверишь, но так действительно может произойти в подтверждение опровержения твоих возможных ожиданий не единственности артефакта, построенного в качестве указания на нечто еще более огромного в сравнении с тем, что вдруг оказывается прямо перед тобой.

И еще ты можешь двигаться вдоль всех этих рельефов в любом направлении, в то же время оставаясь напротив прямой вертикальной щели возможных ворот внутрь.

Одновременно с тем ты, обладая неоспоримым преимуществом над этим глобусом, можешь легко оказаться внутри него. Поверь, его силы достаточно, чтобы быстрее молнии затянуть тебя в его недра. И что может оказаться там, тебе, наверное, так же сейчас известно.

Однако ты никогда и ни с кем не поделишься этими знаниями, предпочитая пользоваться ими самостоятельно.

И не в том дело, ты хочешь получать выгоду от этих знаний персонально, чтобы тебе, как говорится, досталось все: все чувства, все эмоции, все впечатления, все воспоминания. Нет, то, что передает этот монумент, посвященный еще большему чему-то, что трудно назвать этот как-то иначе, чем просто Сфера, не подразумевает распределение между кем-то и кем-то, между несколькими участниками наблюдения его, касания его пальцами, или же удержания его в ладонях с последующим обнаружением возможного входа внутрь.

Тем не менее тебе не нужно тратить каких-то усилий, чтобы оказаться внутри этого изваяния.

Тебе не следует знать никаких заклинаний, чтобы велеть ему обнажить свое нутро перед тобой.

Ты знаешь, однако, что внутри монумент полый. Это же монумент искусственное образование, пусть и обладающее секретами, недоступными ни для кого другого, кроме тебя.

И самый главный из них его голос, исходящий из самых дальних глубин монумента. Войдя внутрь, ты не обнаружишь физической преграды за своей спиной, это совершенно точно. Ощущение такое, что твое появление здесь словно из воздуха, и там, где только что была стена, теперь лишь темная пустота.

И еще этот голос, все еще остающийся таким далеким, но пронзающий время пространство несмотря ни на расстояния, ни на условия.

Поверь, войдя внутрь монумента, ты однозначно приближаешься к нему, мчишься к нему навстречу.

Поверь, эта возможность движения навстречу Великому Источнику, звучащему у тебя в голове, на чей зов просто нельзя не ответить, доступна только благодаря рельефам, высеченным изнутри незримых и неощутимых сейчас стен.

Да и сами рельефы недоступны для тебя в эти мгновенья, надежно скрытые темной пустотой вокруг.

Как будто твои глаза плотно закрыты и ты просто стоишь на одном месте, не чувствуя под ногами твердой опоры, но тем не менее ты движешься, будто левитируешь, не зная никаких физических преград навстречу Великому Источнику этого очаровательного звона, неустанно звучащего в твоем сознании.

Вряд ли оно сейчас способно представить тебе хоть какие-то визуальные образы, заставить работать твое воображение.

Но ты знаешь, с чем ты можешь сравнить этот голос.

Он происходит всего лишь в одной точке, никуда не смещаясь и не занимая всю звуковую панораму, он надежно остается на своем месте так, как будто так и должно быть по задумке кого-то или чего-то. Этот голос однозначно принадлежит внутреннему пространству, спрятанному внутри изваяния, этот голос будто остался здесь при возведении его, сохраненный в своем первозданном виде.

Этот голос родился откуда-то из Небытия, обозначив точное начало нового Цикла, откуда Сфера вновь появилась после своего прошлого сжатия.

Этот голос будто и есть Сфера.

Этот голос будто и есть ее подлинное звучание своевольное, хладнокровное и восторженное, подобное безжалостной прямой линии, прошедшей сквозь пространство от края до края, как прочный стержень скрепившей пространство под стенами изваяния изнутри.

Этот голос таким и останется, не исказившись под воздействием каких-либо звуковых эффектов вроде объемности звучания или усиления и ослабления насыщающих его частот. Он не должен искажаться, и в том и заключен его смысл в угоду тебе.

И кажется, что ты уже на месте, что касаешься Великого Источника руками или вообще проникаешь в него, становясь его частью.

И в том и заключено все твое намерение оказаться внутри застывшего мгновенья нового рождения Сферы.

И в том заключается стремление тех, кто (или что) увековечил этот миг, важный для всех и каждого.

Как будто они знали о твоем существовании, как и о том, что однажды ты окажешься здесь, или же нарочно привели тебя сюда именно с этой целью.

Как будто твое подлинное естество обрело существование за пределами Сферы, однако тебе всегда было известно обо всех ее секретах, и именно благодаря тебе кто-то (или что-то) получил шанс навечно записать их в виде углублений и выпуклостей на внутренней поверхности физических ее границ, ведь снаружи лишь твое место.

Голос этот, ни на мгновенье не изменяющийся, происходящий из самых глубин Великого Источника, подобен некоему открытому окну, через которое у тебя остается возможность выйти, прорехой, намеренно оставленной творцами изваяния специально для тебя.

А быть может, что само оно и есть эта прореха.

Вопрос лишь в том, сколько подобных прорех еще может быть?

2. Это и способ проникновения через густой вибрирующий туман, за самую настоящую материю звука, под которой прячется нечто действительно грандиозное и недостижимое никем/ничем, нигде и никогда.

И здесь как раз все просто и понятно.

Медленно и важно сгущается вокруг тебя плотная серая завеса, скрывая тебя от всего, что казалось тебе прежде важным и полным смысла.

Меркнет привычное тебе солнце, и теперь только густой плотный туман служит тебе источником серого света. Так и ждешь появления из глубин его странных существ, о которых тебе, возможно, известно. Известно настолько, что ты можешь обратиться к своей памяти, которая никуда не делась с намерением забрать с собой все твое самосознание и мировосприятие.

Тебе даже не нужно закрывать глаза, чтобы вызвать из памяти этих странных существ, хотя ты так и стремишься сделать, будто утратив контроль над собственным телом.

Сам туман принуждает тебя закрыть глаза.

Ведь именно так можно пройти сквозь его густую пелену.

И только так можно испытать всю ее вибрацию, внушающую тебе невероятную хрупкость этой недоступной для осязания на ощупь субстанции, кажущейся тебе каким-то живым существом, способным растаять без остатка от одного лишь твоего взгляда.

Звучит густой серый туман вокруг тебя. Однако ты можешь слышать его где-то далеко впереди, прямо как ту звенящую, зовущую тебя струну, лишенную каких-либо эффектов объемности (только эхо без каких-либо намеков на пространство). Точно так же, подобно точке где-то прямо перед тобой, отделенной от тебя немыслимыми расстояниями, издает густая серая мгла фонящий, и легкий дрожащий звук.

И со всей ясностью своего сознания и слуха ты различаешь иные звуки, прячущиеся в ее глубинах, при этом позволяющие быть услышанными тобой, и прибывающие откуда-то с той стороны этой плотной завесы.

Но хоть это совсем разные звуки, хоть являются они совсем мимолетными (впрочем, ты все равно можешь успеть насладиться всеми ощущениями, которые они с собой приносят специально тебе), хоть кажутся они слишком сложными для воспроизведения, все это вполне естественные звуки, не могущие быть образованными даже самой умной и сложнейшей машиной с функциями искусственного интеллекта.

Звуки практически не повторяются, тем не менее, кажущиеся похожими друг на друга.

Но ты просто диву даешься этому какому-то бесконечному разнообразию всех этих шумов и колебаний, свидетелем которых становишься. Тем более, что все вместе это подобно невероятному повествованию, требующему от тебя слухового восприятия.

Однозначно по ту сторону густой серой мглы происходит нечто невероятно захватывающее все твое сознание и воображение, явно раздувающее твой интерес.

Но в то же самое время ты опасаешься своего присутствия на месте происходящих по ту сторону тумана событий, которые вместе с твоим появлением в качестве хотя бы простого наблюдателя со стороны, просто навсегда канут в небытие, оставив тебя ни с чем, только лишь с собственным воображением. Вот где будет полное разочарование, вот где произойдет сокрушительное, поистине вселенских масштабов фиаско.

Куда бы тебе не хотелось повернуть голову и обратить свой взгляд, голос серой мглы всегда будет только напротив твоего внимания, всегда будет звучать откуда-то издалека, достигая тебя в моно звучании. И даже все эти чудесные, неповторимо индивидуальные, но одновременно с тем похожие друг на друга вставки и вкрапления в этот голос, так же сосредоточены где-то по центру, занимая своим места по панораме только лишь в твоем сознании, будто повинующемся некоему негласному требованию расставлять их там, где надо для удовлетворения твоего стремления к звуковой объемности.

Ведь только таким образом ты наверняка можешь пройти сквозь эту чудесную и в то же время опасную мглу.

Ты не забывай о том, что находится позади тебя, прежде чем этот туман будто поглотил тебя, отсекая от того, что никогда не воспринималось тобой естественностью и подходящим тебе порядком вещей.

И ты не забываешь, намеренно устремляя свой взгляд лишь в одну точку и всецело отдаваясь ее власти, с которой плотная серая мгла накатывает на тебя, предлагая неясные пространство и форму по ту ее сторону.

И кажется, что ты устремляешься куда-то вперед, но назад во времени, стараясь уловить особенность каждого нового звука, раздающегося у тебя в голове. Складывается вполне оправданное впечатление, что тобой уже начат путь обратно по протоптанной (тобой ли или нет) дороге, и сгустившийся вокруг густой туман и есть твой проводник на пути назад.

И только он имеет единственное значение.

Густая серая мгла, имеющая осмысленное логическое звучание, которое повествует тебе о чем-то важном такая же прореха, что и окно, выводящее тебя из темной бездны внутри огромного изваяния. И не просто такая же прореха, но имеющая с ней родство, как часть единого целого, открывшаяся тебе в определенный момент времени. Как будто этап твоего перемещения по карте Сферы, нанесенной изнутри нее кем-то или чем-то специально для тебя.

И все, что тебе стоит сделать, чтобы начать делать выводы и предаться неким событиям перейти сквозь эту темную бездну, которая в какой-то момент обернулась густой серой мглой.

Если же ты попытаешься вытянуть перед собой руки, то наверняка почувствуешь, как невероятная сила наверняка схватит тебя, намереваясь затащить в самую глубину этого тумана, где тебе, казалось бы, самое место с учетом тех звуковых дополнений, каждое из которых фрагмент важных событий, к которым так и хочется прикоснуться.

И в том все и дело, что тебе не нужно ничего делать, даже думать о том, чтобы сделать хотя бы еле заметное глазу движение с намерением коснуться этой невероятной и чудесной силы.

И тогда ты просто наслаждаешься тем, что происходит перед тобой, где-то в самой глубине своего сознания раздвигая звуковую точку, находящуюся у тебя перед глазами до полного ее окружения тебя, как бы разделив ее напополам и вступив в самое ее нутро, а потом вернув ее в исходное состояние.

Кажется, тебе уже понятно, что происходит в этот миг по ту сторону густой серой мглы. И пусть ты можешь ошибаться, хотя твоя правота непоколебима и будто представляет тебе происходящее на самом деле. Тем не менее, события вполне логичны и наполнены самыми глубокими впечатлениями, от которых захватывает дух.

И ради этих моментов стоит оставаться на одном месте посреди густой серой мглы.

И каждый звук внутри нее, достигающий тебя со всей четкостью, проходящий тебя насквозь, распространяющийся по всему твоему физическому естеству, проникающий в каждый уголок твоего сознания, будто дополняет тебя, можно сказать, изменяет тебя, приводя тебя в твою истинную форму, однажды утраченную, и ты даже не можешь сказать, когда именно это произошло.

Все так.

Густая серая пелена исполняет для тебя нечто вроде защитной оболочки, под которой формируется, хотя правильнее было бы сказать восстанавливается твоя природная сущность.

Только так можно пройти через эту прореху.

Только так можно пройти сквозь туман, который непременно преклонится перед тобой, расступится, представив тебя тому, что однозначно находится с той его стороны.

Только так можно родиться подобно Сфере, возрождающейся снова и снова, начиная новый жизненный Цикл.

Именно это и происходит сейчас, пока густая серая мгла звучит, призывая тебя к ответу на ее фоновое звучание, в котором таится богатейшая фонотека.

Но что самое важное это твое некое нежелание завершения всей этой процедуры твоего восстановления из-за того самого богатства звуков и шумов, пронзающих твое существо и оставляющих после себя жизненную силу для твоего завершения. Хочешь ты, чтобы было их все больше и больше, как будто не можешь удовлетвориться уже существующему их количеству. Как будто ты понимаешь, что их может вообще не хватить и призываешь туман к некоей генерации все новых неповторимых и похожих друг на друга элементов твоего возрождения.

Кем или чем тебе необходимо стать в конечном итоге, когда все стихнет и угаснет, оставив тебя наедине перед окружающей тебя действительностью? Знаешь, это очень хороший вопрос.

Это очень хороший вопрос по той причине, что ответ тебе известен практически точно. И будущее неизбежное твое возрождение ожидаемо тобой.

По ту сторону густой серой мглы значит по ту сторону Сферы.

Всего одна мелкая точка.

Настолько мелкая, практически ничтожная, да и того мельче.

Практически невидимая, но доступная для тебя. И осознание самого факта ее наличия позволяет тебе достичь ее.

Вот что это такое Wrota Sfer.

Но это, повторюсь, всего лишь еще одна часть, о которой можно только догадываться, будучи оставаясь где-нибудь на отдалении и не догадываясь о наличии столь важных артефактов, которыми оказывается одно лишь только это словосочетание.

Оно так же подобно некоей мантре, некоему заклинанию, которое само собой рождается в твоем сознании, едва лишь услышанное тобой где-то и когда-то, но этого момента достаточно, чтобы полностью подчинить тебя своей воле, против чего ты, конечно, не возражаешь. Потому что знаешь о том, насколько это словосочетание сильно.

И ожидаемо тобой всякий раз.

Теперь сделай глубокий вдох и не спеши выдыхать.

Глотни серой густой пелены, глотни этого удивительного фонящего тумана как можно больше, как можно глубже, глотни вместе со всем его содержимым, которое по кусочкам достигает тебя, проходя тебя насквозь, рисуя в твоем воображении нечто захватывающее и какое-то родное и какое-то свое.

3. Это и есть воплощение самой Жизни, продолжаемой Сферой.

И каждый следующий фрагмент ее, даже сам общий ее фон, свидетелем которого ты являешься, стоит тебе только закрыть глаза, неповторимый и в то же время похожий на предыдущий, полон жизнью.

Все, что тебя окружает в твоем обычном состоянии бодрствования, в твоем физическом пребывании в определенной точке с четкими границами и ярко выраженной формой, наделено Жизнью, предусмотренной Сферой. Все вполне естественно и осмысленно. Оттого все обладает неповторимостью своего существования, которое тебе только предстоит осознать, и через которое тебе только предстоит в очередной раз пройти. Тебе, впрочем, не привыкать. Разница лишь в особенностях звучания тех или иных звуках, характерных для одной конкретной точки бытия, благодаря которым о ней можно узнать практически все.

Общая синхронность их колебаний, несмотря на разную частоту каждого из этих звуков, придает особый и неповторимый шарм того или иного мироздания.

И этот шарм действительно завораживает своей природной естественностью. И только самый подлинный ценитель чистого первозданного звучания, такой как ты, которому даже важен не столько чуткий слух, сколько сила эмоций, чувств, воображения, самая настоящая проницательность, может по достоинству и без прикрас оценить всю полноту жизни в каждом из колебаний, в каждой из частот того или иного элемента, находящегося в постоянной вибрации.

Ведь даже покой есть движение.

И даже сейчас, пребывая в состоянии покоя, подчиняясь требованию Сферы недопущения никаких движений во имя достижения тобой же самых ее глубин, самых дальних ее границ, и даже выхода из нее через одну-единственную прореху микроскопических размеров, которую не смог бы обнаружить ни один доступный тебе микроскоп, ты находишься в этом невероятном для тебя же движении. Общее звучание синхронизированных друг с другом разных по природе своей, но однородных по своей сути элементов мироздания движет тебя вперед, но в обратную сторону, куда тебе правильнее всего направиться.

И направление твоего движения - к началу нового Цикла.

И с каждым мгновеньем каждый новый индивидуальный элемент, проходящий сквозь тебя, становится все более одушевленнее, все более одухотвореннее, все более как-то живее.

Как будто это только твое, только личное. Настолько, что ты чувствуешь себя в каждом из этих звуков.

Как будто они собирают тебя по кусочкам, частица за частицей, каждая из которых твои чувства, твои эмоции, твои противоречия, твои мысли.

Или же не только твои.

И оттого ты можешь испытывать даже боль, отличающуюся от прочих неприятных ощущений (которых, впрочем, нет) особым наслаждением, удовольствием до уровня мазохизма. Как будто это вынужденное предвкушение перед грядущей эйфорией, о которой ты можешь лишь либо вспоминать, либо фантазировать.

Ведь в целом мироздании нет для тебя ничего более насыщенного искренностью и неповторимостью впечатлений, которыми не может обладать искусственное звучание.

Нет, тебе конечно знакома вся возможная звуковая электронная палитра, воспроизводимая бездушной машиной. Хотя, конечно, у всего есть эта удивительная энергия, незримая физически, но ощутимая всем твоим естеством.

Признайся, не раз тебе бы хотелось стать таким механизмом.

Кажется, сейчас, под давлением пронзающих тебя звуков, тебе удается достичь этого, настолько ты чувствуешь свою живость. Да, это очень сложно понять, дать объяснение этому парадоксу, но именно это и происходит с тобой, именно это позволяет тебе почувствовать Wrota Sfer.

Жизнь и живая материя в обличье машины.

Невероятное хладнокровие от переполняемых тебя чувств и эмоций.

Кажется, в этот миг ты можешь АБСОЛЮТНО ВСЕ. Да, абсолютно все доступно тебе под воздействием той Жизни, что разбросана по фрагментам, возвращаемым тебе один за другим в этом удивительном и чудесном состоянии покоя в движении, предоставляемом тебе Сферой.

Именно сейчас перед тобой открыта вся полнота свободы.

Именно сейчас тебе доступно для более-менее подходящего объяснения понимание ее так, как тебе хотелось бы рассказать об этом, путем бездушности и хладнокровия.

Кажется, состояние мертвого холодного механизма, обладающего, однако, возможностью мыслить, чувствовать, наслаждаться, не зависящего при этом даже от собственного физического обличья, которое требует обязательной диагностики, обслуживания, проверки на наличие ошибок, питания, обновления, подходит тебе в эти мгновенья, насыщенные фрагментами твоей индивидуальности, что складываются постепенно в единое целое, как нельзя кстати.

Это как а не пошли бы вы все к такой-то матери, отчего внутри неожиданно рождается даже некоторая злость, даже ненависть ко всему, что может в этот миг тебя окружать.

Независимость от самой Жизни, сформированная Жизнью.

Независимость от самой Сферы внутри Сферы.

Хладнокровие и ненависть как ощущение возвращающейся свободы, о которой прежде были либо воспоминания, либо фантазии.

Своего рода, оружие, невиданное доселе никем, нигде и никогда.

Можешь даже сжать кулаки и стиснуть зубы, и тогда вся полнота жизни рождается у тебя прямо в легких. И ты не спешишь избавиться от нее, стараясь выдыхать медленно, буквально по капле.

Где еще ты встретишь такую терапию Жизнью?

Хладнокровная бездушная машина, кажется, захватывает в этот миг твою плоть, подходящую под твое возбужденное до состояния неподвижности в движении сознание, становясь для него идеальным сосудом, но, и это главное, не клеткой, из которой тебе всегда хотелось вырваться раз и навсегда, и только Wrota Sfer долгожданный для того шанс.

Ты можешь, однако, почувствовать, как проходят эти звуки сквозь тебя по спирали. Ты можешь почувствовать, как раскручивается она внутри твоего естества. Нет, не физически в теле, но в твоей голове, увлекая все твое существо за собой.

Ты можешь, однако, испытать некий восторг от того, что каждый из этих звучащих элементов, пусть и отличающихся друг от друга (но в то же время так на друг друга похожих), всегда стремится к тебе именно по спирали, никак по-другому.

Звучит так, словно машина вдруг смогла почувствовать и понять насколько важно это движение, заданное Сферой.

Все внутри Сферы движется лишь по спирали.

Все внутри Сферы развивается только лишь поступательно-вращательным движением, будто пробуриваясь сквозь бездну Небытия и пустоты.

Благодаря этому движению ты можешь слышать ее дыхание, ее пульс, зародившийся еще до момента ее очередного возрождения.

Потому что тебе известно и другой принцип движения и развития Жизни, отличающийся в корне от того, что ты испытываешь сейчас.

И в то время, когда спираль развивается в тебе, увлекая тебя все глубже и глубже, прямая линия надежно скрепляет твое сознание, не позволяя ему утратиться и покинуть твое холодное бездушное тело, скрепленное точно такими же прямыми и невероятно мощными линиями, от которых ты пребываешь в невероятном восторге, вдыхая естество Жизни и свободы полной грудью.

Спираль внутри тебя позволяет тебя чувствовать твои прямые линии, вот что происходит с тобой на самом деле.

И не может быть в этот момент как-то иначе.

И все, что сейчас намешано в тебе, вместе с тем и есть та одушевленность, которой тебе так не хватало прежде. Будто без этой части те пустоты внутри твоего существа при каждом прикосновении к ним кричали, доставляя тебе страдания, которые порождали твою злобу, даже ненависть.

И будто сейчас ты внутри Великого Источника, путь к которому преодолен вот так внезапно, что ты не можешь вспомнить всех подробностей своего перемещения к нему. Но оказавшись сейчас там, где тебе НУЖНО сейчас оказаться, ты можешь, наконец, заполнить пустые пространства в тебе для того, чтобы ощутить свое собственное завершение.

И с закрытыми глазами ты будто вновь опускаешь веки так, как если бы они принадлежали уже не телу, но сознанию.

И только тогда ты можешь почувствовать это движение тебя по спирали таким, каким оно есть на самом деле плавным и каким-то тягучим. И кажется, что сейчас твое тело и сознание растягивается в какую-то бесконечную спиралевидную цепочку. И так и должно происходить в самом конце этого момента, где ты, кажется, находишься внутри Великого Источника.

И поверь, совсем неважно сейчас, Великого Источника чего.

Самое важное заключено сейчас только в тебе.

Ты вдруг понимаешь, что именно ты хранишь внутри целую Сферу, вновь рождающуюся после завершения прежнего Цикла.

Движение по спирали, которое ты чувствуешь слишком ясно и со всем осознанием его, это движение самой Сферы, хотя, скорее всего, это не так, но какая в этот момент тебе сейчас разница? Ведь на самом деле движение Сферы намного сложнее, да, НАМНОГО сложнее, и надо обладать таким складом ума, чтобы он полностью был сосредоточен на этом все время своего существования, чтобы увидеть этот хитрейший и замысловатый путь.

Движение по спирали, движение Жизни, ты можешь наблюдать и внутри Сферы сейчас, будто обнажившей перед тобой все свое нутро. И тогда это похоже на целую мастерскую, где ни на миг не прекращаются важные процессы.

Лишь закрыв глаза, в целых два слоя, ты можешь не только увидеть все это, но и понять. Понять со всей твоей логикой, которой нет в реальности, хотя в реальности есть все признаки этой Жизни, которую ты принимаешь по кусочкам.

Понять и насладиться.

4. Это сон, долгожданный и самый глубокий, какой только ты можешь себе представить. Именно ты.

И ты плавно и очень бережно погружаешься в это чудесное состояние. Практически незаметно ты как будто выпадаешь из своего тела, из своего привычного сознания, повинуясь звучанию, захватившему все твое естество. Ты еще можешь свободно насладиться каждым мгновеньем его, каждым звуком, каждой частицей общего звукового фона, наполненного индивидуальными и похожими друг на друга элементами.

Под мягким и самым полным влиянием Wrota Sfer на твое сознание ты всего лишь на миг закрываешь глаза. Поверь, самый лучший способ познать и насладиться всеми тайнами и откровениями внутри этой неповторимой силы, перед которой ничто не может устоять, это просто лечь и позволить всему твоему телу замереть недвижимо. Твои глаза закрываются сами собой, всего секунда (или даже меньше) проходит с самого начала этих преобразований, увлекающих тебя в самую глубину их, открывающих перед тобой твое собственное существо со всеми твоими тайнами, о которых тебе, поверь, не было известно прежде. Быть может, твое тело, твое сознание уже готово к этому расслаблению, даже ждет его, зная, что именно нужно сделать для того, чтобы отправиться на самую глубину и даже еще глубже, за пределы отсутствия времени и формы в самый последний миг перед новым жизненным Циклом.

Проходит всего ничего с того момента, как твои веки надежно опущены. Так, что просто нет сил разлепить их.

Ты еще можешь услышать нечто подлинное, что доносится откуда-то со стороны, пытаясь втиснуться в эти метаморфозы, уже начавшиеся в твоей постепенно освобождающейся от твоего же присутствия голове. Звуки природного естества или что-то искусственное, такое, как, например, тиканье настенных часов, колебания маятника. Огромного маятника, созданного, кажется, фантастически могучей силой, которая прямо сейчас овладевает тобой мгновенье за мгновеньем.

И он обязателен.

Это тоже часть невероятных преобразований для тебя, часть невероятных преобразований в твоей голове. Кажется, это такой же результат твоей деятельности, что и сон, неумолимо сливающийся с прежней физической реальностью.

Wrota Sfer степенно и плавно вливается внутрь тебя, заполняя собой все пространство твоего существа, как физического, так и возвышенного, недостижимого для твоего тела. Можно сказать, что сейчас твое тело и дух бережно и аккуратно сливаются воедино, становясь однородным веществом, тем же, из которого Сферой создано АБСОЛЮТНО ВСЕ.

Можно так сказать, что сейчас Сфера вливается в тебя, обретшая нехарактерную прежде для нее форму.

Мыслящую форму.

Ты видишь Свет.

Ты видишь нутро Сферы так, как если бы он был твоей собственной сущностью, наблюдаемой тобой каждое мгновенье твоей жизни.

Черт возьми, Светом наполняется ВСЕ. Такое ощущение, что ты можешь и видеть, и даже слышать (не говоря уже о том, чтобы чувствовать) Свет внутри того же самого Света. Будто некая однородная субстанция остается внутри идентичной ей однородной субстанции.

Ты видишь, как внутренний Свет играет с тобой.

Хотя на самом деле это его язык общения, вполне тобой понимаемый. Ведь иначе тебе нет никакого шанса войти в этот чудесный сон при всей необыкновенной силе Wrota Sfer. Ты просто уснешь на какое-то короткое время, за которое из твоего существования непременно выпадет существенная часть ее. Ты просто пропустишь немаловажную часть Wrota Sfer, откроешь глаза и вернешься в прежнее бодрствование, голос Wrota Sfer будет продолжаться, но исчезнет связь между прошлым ее и настоящим.

Ты предаешься этой игре Света, достигшего твоего расслабленного сознания, твоего расслабленного тела.

Ты устремляешься ему навстречу.

И Свет устремляется навстречу тебе.

Он кружит вокруг тебя, он кружит тебя, он кружит все внутри твоего осознания твоего присутствия рядом.

Свет разливается целыми каскадами.

Свет взрывается самыми настоящими фонтанами брызг.

Свет растягивается и сжимается до бесконечно малых расстояний, растягивая и сжимая тебя вместе с ним.

Свет ликует и торжествует.

Свет злится и приходит в ярость.

Свет нейтрален и в то же время напрямую зависит от тебя.

Свет возвращает тебя в особое состояние неги и абсолютного удовлетворения до полного разрушения и опустошения, которое сияло где-то на самом горизонте основных событий когда-то.

Свет умиляет.

Свет слишком величественен, свет слишком полон смысла, чтобы забыть его, обратить его в иллюзию в момент пробуждения.

Свет подобен смертельной ловушке, из которой невозможно выбраться. Но в том все и дело, что эта ловушка желаема тобой. И именно в нее тебе и хотелось попасть с того момента, как тебе посчастливилось поддаться силе Wrota Sfer и просто закрыть глаза на миг, вдыхая и глотая со всей твоей жадностью.

Оживает внутри глубокого чистого сияния былое.

Невероятно удивительное, фантастическое, кажущееся тебя невозможным, само собой мягко вползает оно в твое сознание, в твое воображение, которым ты просто не можешь воспользоваться для сформирования тех образов, что прячутся в глубинах Света, там же, где и ты. Всего-то стоит протянуть руку, чтобы схватить любой из них, но обнаружить только что-то другое.

Свет рассеивает.

Свет представляет тебе новое Нечто, которое ты можешь с уверенностью чувствовать в качестве твоего собственного.

И вот уже эти индивидуально неповторимые звуки приобретают специфические отличия со знакомыми тебе естественными звуками.

Свет переливается подобно какому-то звуковому спектру, переходя из визуальной силы в звук.

Свет мерцает, войдя с тобой в некий резонанс, подстроившись под твою собственную частоту.

Да, ты однозначно помнишь.

И Свет сохранил для тебя то, что всегда было твоим. Сфера сохраняет для тебя то, что никогда тебя не оставит. Или же именно благодаря этому Сфера может проходить один жизненный Цикл за другим, не утрачивая своей собственной первозданности.

Свет передает тебе независимость.

Свет освобождает тебя.

Свет очищает твое сознание от всего лишнего, чего не должно быть сейчас, что могло бы прервать его (и твое подлинное существо) хоть на долю мгновенья.

Свет подлинная твоя реальность.

Свет подлинное Бытие, представленное тебе Сферой.

Свет так и рвется из каждой частицы тебя.

И этот невероятный сон настолько крепок, насколько твое тело и сознание готовы к его восприятию.

И кажется, что не должно быть так, чтобы было как-то по-другому хоть на ничтожную малость. И кажется, что ты специально отдаешься Wrota Sfer так, чтобы оставить для себя этакую лазейку для невозврата из-под этой силы, овладевшей тобой и заставившей тебя просто закрыть глаза.

И это вполне объяснимо и даже оправдано.

И кажется, что эта сила Света, стопроцентно доминирующая в твоем сне, вот-вот вырвется в реальный мир. И в этом не будет ничего удивительного, что можно будет назвать каким-то феноменом. В конце концов, удивление тебе не присуще.

Потому что сон намного насыщеннее для тебя в сравнении с реальным миром. Потому что нутро Сферы, воспроизведенное Светом, сгенерированным Wrota Sfer, практически не идет ни в какое сравнение по наполненности Жизнью с отдельной ее частью. Потому что Свет, играющий с тобой, обладающий невероятными чудесными свойствами и возможностями, обращающийся к тебе на понятном тебе языке, намного более понятен и воспринимаем тобой как должное, чем бытие, временность которого Wrota Sfer описывает практически идеально и досконально, хотя ничего нового ты, впрочем, и не ожидаешь.

Ничто не усыпит тебя сейчас лучше, чем Wrota Sfer, где Светом Сферы заполнено все.

Это нечто новое.

Это нечто былое, представленное тебе на каком-то ином уровне, с той стороны, которая еще не изучена тобой, и у тебя даже не возникало не то что сомнений, но даже самой мысли о том, что так вообще может быть.

В какой-то степени, ты можешь даже начать сомневаться в своей подлинной принадлежности тому, что находится вне пределов Света.

И в том и заключается твое стремление как можно скорее расслабить тело и дух, чтобы насладиться своими сомнениями, чтобы просто вообще ни о чем не думать, а только предаться тому, что хранимо Светом Сферы для тебя.

Не хочется просыпаться?

Это вполне нормально.

Это даже чересчур нормально.

Это слишком нормально, чтобы вообще говорить о каких-то нормах.

Но не о нормах сейчас речь.

Сфера и есть нормы.

5. Сфера это целые скопления бесконечностей, времени и пространств.

Чтобы понять и почувствовать это, чтобы хотя бы попытаться представить это всем своим естеством, недостаточно только Wrota Sfer.

Но легче всего сравнить это с космосом.

Легче всего представить скопления звезд и целых галактик, скопления целых звездных и галактических систем, сверхскопления вообще каких-либо космических объектов, всех как один движущихся по спиралям.

По крайней мере, Сфере внутри тебя так будет удобнее.

Это кульминация.

Все достигает в этот миг своей критической точки.

Все насыщается в этот миг максимумом частот и колебаний, включая все то, что наполняет тебя сейчас.

Даже твой кажущийся беспробудным сон, из которого нет ни желания, ни возможных возможностей выйти, покинуть Свет из-за вполне оправданных опасений не увидеть и не испытать его вновь, набирает полноту яркости и каких-то событий, которые просто есть в твоей памяти, недоступные для визуального воплощения, но от которых все внутри тебя ликует в восхищении.

Даже привычная реальность физического бытия вокруг, представленная безграничностью сферического космического пространства, предоставленного для движения по спирали, наполняется мощнейшим наполнением тех пустот, которые больше не годятся быть вне Жизни. И тогда пронзает все твое существо выжидающий фон, как отголосок того звона из далекого-предалекого Великого Источника, теперь уже непрерывного в своем звучании.

Тогда все будто разделяется. Тогда не остается никаких промежуточных точек между ярко выраженными направлениями.

И это изумительно так, будто держишь ты в руках подлинный смысл всего сущего. Вот он, физическое воплощение его в твердом сером изваянии в виде застывшей в своем новом рождении Сферы с высеченными углублениями и выпуклостями изнутри.

Sigqan

1. Это путь. Точка, имеющая смысл расстояния от края до края, где нет иных точек, которые могли бы разделить путь на части.

Начинается путь на самом краю окутанных непроглядным серым туманом древесных стволов за твоей спиной. Они не имеют веток. Они вообще похожи на тонкие пики, широкие у основания, постепенно сужающиеся где-то наверху, куда нельзя пробиться твоему взгляду. Они подобны нескольким слоям какого-то частокола, ограждающего тебя от того, что находится внутри того места, скрывающегося в самой глубине их.

И в то же время ты знаешь, что они не позволят тебе вернуться обратно в то место, указывая тебе путь только вперед.

А прямо перед тобой прямая.

Строгая прямая, проложенная/протоптанная/прокатанная кем-то еще до тебя. Но тебя этот совсем не удивляет. Ты прекрасно знаешь, что прямая не исчезает в глубинах голых и таких же прямых древесных стволов, не заканчивается там, но проходит насквозь, исчезая где-то далеко в бесконечности.

Бесчисленные капли дождя бесшумно падают все из той же серой мглы у тебя над головой, и вместо их успокаивающего шелеста ты слышишь нечто иное, разливающееся повсюду.

То некие глухие низкочастотные щелчки, подобные вспышкам возможных периодических молний где-то в глубинах густого тумана у тебя над головой и вокруг. Ты будешь слышать их на всем протяжении по прямой, по которой направишься прямо сейчас. Щелчки будто приятно копошатся у тебя в голове, принуждая тебя сделать первый шаг, за ним еще один, и еще.

Самое главное тронуться с места.

Самое главное решиться двинуться прочь от того места, где на интуитивном уровне тебе было по себе.

Перед тобой прямая, совершенно четкая, совершенно предсказуемая, омываемая постоянными каплями дождя. Некие слезы, будто омывающие каждый твой шаг, оплакивающие весь твой поход до самого последнего твоего движения. И все дело в твоем стремлении сойти с прямой в сторону, проложить свой путь, куда более извилистый, куда более непредсказуемый, какой-нибудь по спирали, например. Представляется он тебе намного короче, где в конце не ожидаемое завершение, но что-то иное.

Даже твои собственные ноги так и стремятся увести тебя с этой унылой предсказуемой полосы.

Но в том все и дело, что по обеим сторонам ее неизвестность. Столь же серая густая мгла, скрывающая от тебя поверхность, которой может оказаться если не жестокая безжалостная трясина, то черная бездна.

Тем не менее, ты уже сейчас может пройти все свое предсказуемое грядущее до самого окончания, столь же устрашающее, которое совершенно тебе не подходит.

Не в меньшей степени из обычного страха.

Густой туман повсюду и ясная прямая, к которой ты не имеешь никакого отношения.

И еще твои ноги, желающие сойти в сторону, будто не принадлежащие твоему телу, не подчиняющиеся твоему рассудку.

И что самое важное не должно быть никаких пауз. Не должно быть никаких остановок, никаких передышек, только новые шаги. И только новые шаги подавляют все твои опасения, всю твою неуверенность, все ростки твоего страха пройти по четкой прямой до конца.

Ты слышишь все новые фрагменты, каким-то странным непонятным образом пропущенные тобой в самом начале их звучания, как будто они были с тобой с самых первых секунд твоего похода, но твое сознание было отвлечено чем-то сторонним, например, теми самыми щелчками, подобными периодическим вспышкам молний, которые неустанно не дают тебе сосредоточиться на четкой прямой. Быть может, это по их воле твои ноги так не хотят подчиняться всему остальному твоему телу. Потому что эти щелчки действительно вызывают внутри тебя особые чувства, как будто какие-то неестественные и не принадлежащие непроглядному туману, но проводимые им из того места за твоей спиной, куда тебе теперь не попасть. Оттого ты слышишь их со всех сторон.

Их и их отголоски.

Все потому, что ты чувствуешь их внутри себя.

Все потому, что ты чувствуешь густой туман внутри себя. Ты чувствуешь весь его трепет.

То, что внутри него, то, чем он, по своей сути, является, не может быть объяснено с точки зрения предсказуемой и вполне понятной от начала и до конца прямой. Именно это губительно для него. Именно это губительно для тебя.

То, что можно разложить по полочкам, то, что можно совершенно точно описать и просчитать на строгой прямой, совершенно открыто, совершенно как на ладони, а значит, доступно.

Нужно ли это тебе?

Наверное, ответ был известен тебе всегда.

И с самого первого своего шага прямая вызывает у тебя чувство отторжения, свободная от серого тумана и пронизывающая его насквозь целиком.

Не для того Сфера подарила тебе жизнь.

Не для того Сфера рассчитала тебя, придумав и создав все условия для твоего появления на свет.

Только не для прямой.

И на самом деле ты видишь иное направление своего движения, спрятанное прямо у тебя перед носом на открытой поверхности прямой, кажется, неподвластное визуальному восприятию кого-либо другого на твоем месте. Это как наложение одного элемента реальности на другой. Это маскировка, о которой неизвестно никому кроме тебя. И даже тебе с трудом удается различить ее.

С трудом.

Но удается.

И тогда тебе стоит передать власть своим собственным ногам, которые разумно уводят тебя в сторону в момент появления на прямой каких-то препятствий, так и норовящих возникнуть у тебя при каждом новом твоем шаге.

И преграды эти вполне естественны, и ты не столько знаешь о них, не столько предугадываешь, сколько про себя хочешь, наконец, столкнуться с каким-либо из них лицом к лицу. Почти все они неизбежность, требующая от тебя скорейшего соприкосновения с ними, если не с каждой, то с немалой частью их точно.

Тем не менее, они не должны иметь к тебе отношения.

Они ничем не связаны с тобой.

Цель этих преград неизменна вернуть тебя на прямую, направить тебя по прямой, заставить тебя полагаться на уже кем-то прописанный порядок вещей, сузить твое восприятие до четкой точки, движущейся по строгой предсказуемой линии.

Цель этих преград всего одна ослабить тебя, не дать тебе возможности пройти путь от края до края, заставить тебя сделать как можно больше остановок, пауз, и, в конечном счете, остановить окончательно и насовсем. Потому что на прямой этого добиться крайне легко, ибо прямая предсказуема.

В то время как видимая твоему глазу прямая так и кишит примитивными стандартами физического существования, снова и снова стремящимися затормозить тебя, указать тебе кем-то проложенное направление, путь, по которому пытаются вести тебя твои собственные ноги, принадлежит только тебе, указанный тебе Сферой. Это не значит, правда, что ты не встретишь на нем каких-либо преград. И преграды там не менее трудны, требующие от тебя всех твоих сил, отчего стремление вернуться на прямую со временем может и будет только расти. Тогда ты и услышишь шелест дождя, который сопровождает тебя на всем твоем пути вперед.

Он заставит тебя сомневаться.

Он будет принуждать тебя обращаться к твоему собственному сознанию с требованием критики уже пройденных тобой шагов.

Он попытается выставить их смехотворными.

На какое-то время шелест дождя затмит собой даже глухие низкочастотные щелчки, не оставляющие тебя, и все больше раскрывающие твое собственное звучание. Оно уже дало о себе знать где-то в самом начале пути, влившись сначала в мелодии, отличные на слух от всего того, что тебе удалось услышать за время, потраченное на свершение какого-то количества шагов однажды, затем в слова и в целые предложения. Хотя нет, твое собственное звучание было заметно с первых же твоих шагов прочь от места, похожего на какой-то мертвый лес с обрубленными и обтесанными деревьями, за которыми пряталось Нечто, куда тебе, тем не менее, предстоит вернуться, и тебе понемногу становится об этом известно. Именно тогда, с первых твоих шагов тебе стало понятно, что прямая не должна быть твоим направлением вперед.

И тогда шелест дождя становится вдруг твоим надежным союзником.

Тогда шелест дождя принуждает тебя к некоему осмыслению.

Тогда шелест дождя требует от тебя большей собранности и концентрации, чем было до этого момент у тебя прежде.

Он требует от тебя еще большей мотивации.

И тогда ты можешь даже услышать внутри него треск кристаллизующихся изнутри капель, бесшумно ложащихся тебе на плечи в виде снежинок.

Они становятся твоими источниками мотивации делать новые шаги из стороны в сторону, чтобы избежать движения исключительно по одной линии. О да, ты ждешь этого момента с нетерпением, даже больше чем очередного своего шага мимо тех естественных благ, представленных тебе на прямой.

И все меньше они представляют для тебя интереса.

И все больше ты слышишь раздраженных вздохов и возгласов разочарования из уст тех, кто ожидает от тебя правильности твоего поведения, строгости твоего движения по уже проложенной кем-то до тебя строгой и кажущейся неподвластной поворотам или прочим искривлениям полосе.

Их раздражение и разочарование от не оправдания тобой их ожиданий может и непременно будет раздражать и тебя, и единственным способом перенести твое собственное раздражение остается только движение по уже выбранной тобой извилистой линии, лишенной точек, которые делили бы ее на части.

Мне все это так знакомо, знаешь ли.

Ты должен и злиться от досады, когда у тебя что-то долго не получается или уходит больше времени, ты должен оставаться нейтрально холодным, когда сосредоточен на том, что тебе нужно сделать, ты не должен сдерживать своего удовлетворения по окончании очередного своего шага ради собственного движения вперед. Вот как должно быть.

И про себя ты понимаешь, что тот путь, которым ты следуешь, излишне требователен, и немалое количество людей осталось на нем, полностью обессиленных, с чего-то решивших, что Сфера выбрала их, наградив каким-то особенностями.

Совсем как ты.

Поверь, даже я могу заставить тебя сомневаться, ха-ха.

Я Единственный в своем роде. Лишь Мне Сфера доверилась, создав меня когда-то.

И даже ты не слишком отлаженная копия, что уж говорить обо всех остальных, уверенных в своих силах.

Причем, одна их часть добровольно лишила себя жизни, другая провела остаток своих дней в психушках. Так что выбор-то у тебя не такой уж и богатый, ха-ха. Ну, если, конечно, ты не отбросишь эти навязчивые идеи точно так же как можешь отбросить то, что предлагается тебе строгой предсказуемой прямой.

Но ты ведь можешь отбросить все это, не так ли?

Я знаю о твоей упертости.

Я знаю о том, как ты можешь идти до конца.

И прямая для тебя слишком легка и предсказуема. А потому просто скучна и пресна.

Конечно, как уже было сказано выше, в тебе присутствуют опасения собственной слабости перед ней. Что ты просто не вытянешь ожидаемой кем-то от тебя предсказуемости уже только в силу твоего склада ума, понятного с первых же твоих шагов прочь по представшему перед тобой пути.

Тем не менее, несмотря на твое стремление не ступить на прямую, она оказывается такой же упертой, что и ты.

Ты никуда не денешься от ее попыток влиять на тебя.

Ты зависишь от своей физической сущности. И это основной фактор, играющий против тебя. И в нем заложена вся основная и немалая мощь прямой. В нем заложена вся основная и немала мощь любого пути. Даже такого, какой избран тобой в качестве альтернативы, или предназначен для тебя Сферой. Тоже кем-то или чем-то.

Ибо не бывает ничего своевольного.

Все подчинено чему-либо или кому-либо.

Ты можешь лишь принять или отказаться, но нельзя совершенно игнорировать.

И всякая твоя попытка уйти от очередного препятствия, предложенного тебе в качестве отвлечения от совершения тобой необходимых тебе шагов, имеет для тебя последствия. И совсем необязательно, что они коснутся кого-то другого.

По большей части, последствия коснутся тебя.

Я знаю (и ты тоже), что твое стремление уйти от движения по прямой может ранить тебя. Я знаю, что оно уже сделало это не единожды и даже не дважды.

Все, как было и со мной. Точь в точь.

Это непременное условие, установленное Сферой, которого нельзя избежать, в пользу извилистой кривой. Не каждому дано справиться и сделать выбор в пользу отстранения.

Одиночество основной и единственный твой спутник. И так и должно быть, если ты, конечно, не хочешь, чтобы в долю секунды твоя извилистая кривая не обернулась предсказуемой обезличенной прямой, чтобы твой путь вдруг разделился на части, предусмотренные кем-то до тебя, мол, ТАК НАДО И НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ИНАЧЕ.

Потому что ИНАЧЕ из твоего существа пропадут глухие низкочастотные щелчки. И дороже их у тебя больше ничего может вдруг оказаться. А за ними Пространства и Формы. За ними то, что сближает тебя со Сферой, что связывает вас, что может оказаться там, куда тебе нет дороги обратно, огороженное несколькими слоями обрезанных, обточенных, гладких древесных стволов, скрывающихся в густой пелене тумана. За ними Ты, то, что придумано Сферой.

За ними то, что отличает тебя, то, что ты можешь назвать своей индивидуальностью, твоим личным восприятием, твоим мышлением, твоими собственными выводами.

Пусть тебя могут из-за них называть кем угодно.

Пусть кто-то вертит пальцем у виска, пусть пророчат тебе дорогу к умалишенным, поехавшим, одичалым, у которых явные проблемы с мышлением, с психикой. Пусть кто-то считает, что тебя надо спасать. Пусть кто-то обреченно вздыхает, мол, тебя уже не спасти. Мол, ни семьи, ни детей ради продления твоего рода, ни цели в жизни.

Твоя цель твое движение по извилистой кривой, огибая препятствия, оставляющие в твоем пребывании Здесь и Сейчас определенные последствия. Тебе вовсе необязательно оставлять следы, заметные кем-то со стороны (а тобой и подавно). Самое главное твое движение, сам путь, сама точка тебя где-то, обозначающая твое бытие, движущаяся по такой траектории, которая не сливается со множеством других точек, движущихся по строгим прямым линиям.

Пусть кто-то называет это как угодно. Пусть кто угодно и что угодно считает по этому поводу, тебя это не должно касаться.

Пока ты слышишь эти щелчки, отдающиеся в твоем собственном сознании, во всем твоем естестве, ты можешь двигаться, делая все новые шаги.

Тем более что никто и ничто не может запретить тебе совместить, как говорится, приятное с полезным. Ну, например, делать своевременные паузы и позволять твоему сознанию набираться новых сил в то время, как твое тело берет на себя необходимую для продолжения его полноценного функционирования нагрузку. Чтобы, как говорится, мышцы не атрофировались. Так что ты можешь делать какую-нибудь совсем несложную физическую работу, пока необходимые для совершения очередного твоего шага по извилистой кривой мысли вновь собираются во вполне ясную четкую форму.

Пожалуй, в этом плане прямая подходит тебе идеально.

Ведь если твое тело просто одряхлеет, как же ты сможешь двигаться дальше?

Только такая несложная работа, не требующая от тебя активной мозговой деятельности, и то, что выжимает из тебя немало соков вот что ждет тебя с самого начала твоего пути по извилистой кривой, где нет никаких точек, которые непременно разделят ее на фрагменты. Твой путь должен быть цельным, можно сказать, чистым. И твоя готовность к нему, кажется, проводилась тобой с первых шагов.

Тебе как будто было с рождения известно о том, сколько от тебя потребуется в твоем физическом бытие и что тебе предстоит сделать, чтобы пройти эту извилистую кривую.

В принципе, совсем немного столько, чтобы поддерживать функционирование физического тела. И много ему не нужно. Благодаря незатейливому физическому труду буквально базовые потребности: теплое место и питание.

А вот все остальное имеет значение уже только для твоего сознания, для твоего восприятия окружающего бытия, для обозначения тех вопросов, ради которых ты избегаешь своего движения по строгой и предсказуемой прямой, проложенной кем-то другим до тебя.

Настолько физическое тело так малозначительно для тебя.

Настолько твое неприятие твоего физического существования, существования самого физического бытия владеет твоим сознанием.

Может быть это симптом?

2. Это голос.

Ты слышишь его совершенно внезапно. И он внезапен всегда, сколько бы раз тебе не пришлось пройти по извилистой кривой в ожидании голоса в конкретной временной точке, о которой тебе уже известно, и вот сейчас он прозвучит.

Нет, вопреки всем твоим ожиданиям голос ВСЕГДА внезапен.

И голос ВСЕГДА обозначает пройденную половину пройденного тобой пути, это правило без исключений.

Голос оказывается вдруг.

И вдруг несет с собой некое озарение, некое просветление, которое подобно удивительным и превозносящим тебя над всеми прочими, кто может оказаться на твоем месте знаниям. Ты не получишь их нигде больше, только на извилистой кривой. И даже прямая не позволит услышать тебе этот голос во всей его полноте.

Голос представляет собой продолжительный нисходящий откуда-то из самых глубин реальности тон от высоких частот к низким, теряющимся все в той же бесконечности существующего физического бытия. Удивительным образом ты не можешь определить момент возникновения его в твоей голове. Будто твое отвлечение на все прочие фрагменты звучащего в твоем сознании действа со всеми их эффектами, которые однозначно захватывают твое возбужденное воображение, настолько велико, что принуждает тебя пропустить столь важный, практически ключевой момент на всем твоем извилистом пути

Конечно же, ничего подобного с тобой не могло бы произойти на прямой. Тебе не удалось бы услышать этот голос, означающий весь смысл каждого твоего шага по извилистой кривой.

И смысл этот невероятно прост, и не может не восхищать и не впечатлить тебя столь идеальной своей простотой, чтобы к тебе пришло полное понимание того, почему и ради чего тебе вообще надо совершать один шаг за другим, и ради чего вообще существует этот густой серый туман вокруг, которого не должно быть при следовании тебя по фиксированной предсказуемой прямой. И смысл способен выбить из тебя слезу, полную самых сильных чувств, превозмогающих все прочие чувства, в один миг предстающие перед тобой самыми жалкими и фальшивыми.

Смысл этого голоса заключен в твоем возвращении в начальную точку.

Смысл этого голоса обозначает отсутствие противоположности старту. Нечто вроде односторонности листа Мёбиуса, при которой движение всегда будет возвращаться к одной стороне.

Смысл этого голоса будто открывает тебе вечную истину невозможности достижения конечности, и неизбежности возврата к первоначальным координатам, в самое-самое начало.

И тогда ты будто чувствуешь особое свое дыхание ровное, размеренное, плавное, при котором не можешь задохнуться.

В какой-то момент ты понимаешь, что это нечто новое для тебя.

Нечто новое, доставляющее тебе явное удовольствие.

И еще ты замечаешь, что можешь вообще задержать свое дыхание и просто не пытаться дышать, все равно ощущения останутся теми же. Тем не менее, голос принуждает тебя к некоему внутреннему очищению, будто при каждом новом вдохе и выдохе ты пропускаешь целую реальность через все свое существо, и ты можешь насладиться всеми вкусовыми ее оттенками, отбросив всю пресную часть их, которая, между прочим, так же содержит в себе какой-то смысл.

Этот голос кажется каким-то бесконечным.

Этот голос кажется тебе тянущимся от самого начала звучания всей этой композиции длиною в целую твою жизнь, представляющейся подстроенной под твою жизнь, и только лишь в какой-то момент ее (наступающий где-то в самой ее середине) тебе удается различить его, наконец-то обратить на него свое внимание.

И тогда уже голос тебя не отпустит уже до самого конца.

Но кажется, что ради него ты и проходишь этот путь.

Кажется, что весь твой путь и задуман ради него. Кажется, что весь твой путь образован кем-то или чем-то, знающем о твоем существовании, как и о твоем стремлении услышать этот удивительный и захватывающий голос. Ощущение такое, что все это разовое, что голос предназначен для восприятия тобой всего единожды, что весь этот извилистый путь больше не повторится, но ты отлично знаешь (и даже как-то больше), что это совсем не так.

И есть даже какое-то чувство гордости оттого, что ты понимаешь все это, что тебе предоставлена сама возможность знать об этом, которой наверняка не было бы на прямой. Там было бы все очень просто, по шаблону, не по-твоему, не твое.

Ты понимаешь, что каждый твой новый шаг ведет тебя обратно.

Как будто ты делаешь некий круг, чтобы вернуться в то священное место, куда нельзя было войти в самом начале прячущимися в тумане обрубками деревьев в несколько слоев, защищающими его от тебя же.

Тебе можно попасть туда только отдаляясь от него с каждым новым твоим шагом, который ведет тебя прямо к нему же. И самое важное - не попасть на прямую.

Не всем дано услышать этот голос.

Не всем, уж тем паче, дано разобрать его значение.

Хотя, может быть, им и не нужно этого, отвлеченным звонким детским смехом и заботливыми любящими объятьями, а может быть даже плеском алкоголя в бокале или же ласкающим слух звоном монет.

Что одно, что другое, что третье, что четвертое фальшивка. Это совсем не то, что нужно именно тебе. Это совсем не тот мир, который тебя устраивает.

И если, как уже было замечено прежде, тебе можно смело поставить диагноз какого-нибудь типичного шизоида, пусть ставят. Главное в том, что тебя это устроит. Главное в том, что та истина, о которой тебе на самом деле известно, неопровержима.

Неопровержима даже тобой.

Неопровержима уже хотя бы потому, что ты чувствуешь и можешь наблюдать ее подтверждения одно за другим день за днем на протяжении всего этого пути, оставаясь на извилистой кривой и не переходя на прямую ни на миг.

Ты знаешь, что людям хочется проводить какие-то разделительные линии, хочется как-то ограждаться, искать и находить какие-то объяснения, которые бы их устраивали, подстроенные под их решения.

Но голос этот, возникающий где-то в середине извилистого пути, но ни в коем случае не делящий его на части и позволяющий тебе идти и идти, не останавливаясь, но проникаясь чем-то новым, что имеет глубокий смысл, что может влиять на тебя, указывает тебе на всю фальшь этих искусственных границ, которые просто лопнут по одному сильному щелчку пальцев. И тебе совершенно не нужно делать этого, чтобы наблюдать грандиозное падение некоего занавеса, расслабившись и получая удовольствие за наблюдением внезапной паники и суеты в попытках несчастных вновь зарыться как можно глубже в землю, надежно спрятавшись друг от друга. Здесь, на извилистой кривой, ты чувствуешь себя будто на вершине идущего ко дну айсберга, понимая при этом, что этот кусочек его, занимаемый тобой, никуда не денется.

Здесь, оставаясь на извилистой кривой, ты с гордостью понимаешь, наблюдая эти множественные заграждения, возведенные людьми от людей, от самой реальности, от несправедливости и жестокости ее, и потому будто стремящиеся исказить реальность в свою пользу, что нет среди людей никого, кто не был бы таким же не нормальным, кто не был бы болен, кто не подошел бы под термин шизоида, кто не получил бы свой диагноз. И твоя довольная улыбка в этот момент вполне объяснима. Как объяснимо твое облегчение, ведомое этим голосом прямо как за ручку.

Особенно с учетом твоего понимания независимости от того физического бытия на уровне сознания. Твое существующее физическое тело временно. Твое существующее физическое тело не более чем проводник тебя туда же, откуда ты выбираешься, чтобы ступить на кем-то до тебя проложенный путь, который, в конечном счете, приведет тебя на то же самое место. Все так же вполне предусмотрено.

Твоя задача сделать определенное количество шагов, чтобы услышать самое важное из всего звучания и просто идти за ним.

Идти и делать все больше наблюдений и выводов.

Твоя задача, чтобы тебя вели. Это самый лучший для тебя исход с учетом твоего призвания не сворачивать с извилистой кривой. Причем твой поводырь не ступит на твой путь так же категорично, как ты избегаешь его прямой. С той же степенью, с которой ты знаешь все об извилистом пути, твой проводник знает все о том пути, где тебе нет места для совершения хоть одного шага.

Голос где-то на середине твоего пути обнажает твое никуда не девшееся наитие, которое всегда было с тобой, открытое и честное настолько, что невозможно даже поверить в то, что оно вообще существует рядом с тобой. Но оно намного более подходит тебе в сравнении с ярлыком шизоида, будто отличающим тебя от всего остального рода людского. Большинство просто не поймет своих собственных недостатков, это всегда так, с учетом твоей обособленности и концентрации внимания на себе. И именно этого требует от тебя то одиночество, которое ты с охотой принимаешь во благо даже больше не себе, но Сферы.

Наивное дитя, совсем не приспособленное к коммуникациям с тебе подобными (разумеется, в плане физиологии) существами, мыслящее, однако, совсем не так, как они хотели бы, но в угоду Сфере, о чем не поймет 99,9% из тех, с кем тебе приходиться контактировать. И тебе просто не о чем говорить с ними. Тебя интересует лишь внешнее, то, что окружает тот вакуум, где ты чувствуешь себя не так, как тебе необходимо себя чувствовать как существу, рожденному в нем, плотно привязанному к нему физически. Тебя интересует лишь Сфера, позволившая тебе идти по извилистой кривой. И ведь на самом деле в твоем окружении нет, наверное, никого, кому были бы понятны эти твои настроения.

Одиночество слишком сложное направление, где нет уже кем-то прописанных и отлажено работающих шаблонов, и каждый шаг подразумевает неизвестность, без определенного уровня знаний практически губительную для всех и каждого.

Им проще приклеить к таким как ты ярлык ненормальности. Им проще, когда все понятно без излишних заморочек.

Еще немаловажен тот факт, что ты никогда не пустишь своего проводника на свой извилистый путь. Даже если он будет сильно хотеть коснуться твоих следов, пытаться найти с тобой общий язык, ты всегда будешь держать его на расстоянии. Все, что тебе нужно от него возможность продолжать твое движение. Ты, конечно, можешь даже пытаться подражать своему проводнику, чтобы где-то что-то пытаться решить своими силами. Но ты можешь только ПЫТАТЬСЯ, и никто не сказал тебе о том, что пытаться и делать разные термины.

На самом деле тебе не стоит даже пытаться.

Называй как хочешь: лень, отсутствие мотивации, отсутствие элементарной силы воли, но это не твое априори.

ВСЕ, АБСОЛЮТНО ВСЕ направлено на то, чтобы отдаваться воле Сферы, и только это имеет для тебя значение.

Тебе не нужны никакие попытки даже на сопротивление.

Ты знаешь, что Сфера все давно сделала в твою пользу, все предусмотрела заранее, и тебе осталось только неумолимо двигаться вперед шаг за шагом в ее же объятья.

Этот нисходящий, плавный, продолжительный тон принадлежит ей.

В ее руки ты движешься с самого первого своего шага по извилистой кривой, наложенной на строгую предсказуемую прямую для того, кто будет с тобой рядом, чтобы тебе оставалось лишь двигаться без остановки.

С каждым своим новым шагом чувствуешь ты изменения в его твердости и откровенной тяжести.

Понимаешь и без какой-то обиды, без какого-то страха, даже без сожаления принимаешь ты тот факт, что непрерывный звучащий голос Сферы, этот нисходящий от высоких частот к низким тон отнимает у тебя прежние твои силы, которые уходили у тебя на твое движение только вперед, приближающее тебя в прежнюю точку, в самое его начало, ради которого твое движение и было задумано.

Ну и пусть. Топ-топ

-Шизоид замкнут, направлен на себя, бывает резок и неумел в общении

Ну и пусть. Топ-топ

-Шизоид требователен к другим

Ну и пусть. Топ-топ

-Заметим важную, ключевую вещь для шизоида: шизоид не принимает мира таким, каков тот есть. У шизоида есть обычно собственное представление о мире, и он постоянно сравнивает свое собственное представление с реальным опытом. Тогда есть знаменитое выражение: воспринимаю факты назло фактам. Это сказано о шизоиде.

Ну и пусть. Топ-топ

-То есть я воспринимаю мир таким, каким хочу его видеть

Ну и пусть. Топ-топ

-Шизоид необычайно требователен к своим друзьям и близким людям Хотя мы не говорим о женщинах, есть строчка из знаменитой песни, ее когда-то исполняла , хотя песня изначально на другом языке, там поется от лица женщины, хотя фраза типичная о шизоиде: если я тебя придумала, стань таким, как я хочу. Там типичная фраза о шизоиде. Он смотрит не в человека, а в свое представление о нем

Ну и пусть. Топ-топ

-Он имеет некий идеал и накладывает его на живого человека так, чтобы тот идеалу, образцу, строго соответствовал

Ну и пусть. Топ-топ

-У шизоида есть, так сказать, полюса неустойчивости. Представим себе, что все эмоциональные состояния, в данном случае, шизоида, мы распределили по шкале. И тогда на одном полюсе этой шкалы у шизоида эмоциональная ранимость, скажем так, раздражительность и чувствительность вплоть до ранимости. Это человек, который как бы тонко чувствует эмоционально и может быть обижен любым, даже невольно произведенным поступком

Ну и пусть. Топ-топ

-А на противоположном полюсе эмоциональная тупость, уплощенность. И тогда вот, что можно сказать о шизоиде: обычно эти два полюса не исключают друг друга в данный момент. Только что человек чуть не плакал, и вот он абсолютно уплощен эмоционально. Это такой человек, который обижает вас, но при этом на вас же обижается

Ну и пусть. Топ-топ

Так ли все это уж важно, когда шаг за шагом все ближе и ближе к окончанию пути, и физическая реальность, какой бы она для тебя не была, утрачивает свое первоначальное для тебя значение?

Пусть вслед, да даже в лицо, летит что угодно.

Пусть вслед, даже в лицо, летит что угодно, в том числе из уст твоего проводника, надежно ограждающего тебя от всего лишнего, что тебе совершенно не нужно.

Шаг за шагом по воле голоса ты постепенно становишься настоящим и долгожданным для тебя же призраком. В этом физическом мире.

В мире, постепенно становящемся для тебя все больше нематериальным.

В мире, строгая предсказуемая прямая словно отдаляется от тебя физически, и если ты попытаешься ступить на нее, то уже не будешь ощущать под ногами твердую поверхность.

Топ-топ

Топает малыш

Топает некто с душой ребенка, который никогда не оставлял тебя, который помогал тебе делать очередной шаг, видимый, наверное, кем-то невооруженным глазом.

Да ну и пусть.

Закрыв глаза, наслаждаясь этим обворожительным, ни с чем несравнимым голосом, пропуская его сквозь все свое естество, будто нанизавшись на некую тугую нить и сверху вниз неспешно скользя по ней, ты чувствуешь, как отрешаешься от собственного физического тела. Не удивляйся, если вдруг обнаружишь свою полную физическую наготу. Наверное, она больше всего подойдет для того, чтобы голос вел тебя, не отпуская тебя ни на мгновенье.

В конце концов, нагота остается с тобой в самом начале твоего пути, и с ней же ты и вернешься к своему старту, чтобы испытать уже знакомые тебе ласки, на которые способна Сфера перед новым твоим началом.

Ты можешь представить себя нагишом перед источником чистого света, кажется, вот так выглядит тот самый Бог, Творец, Созидатель, о котором столько споров вокруг, послания которого переданы летописцами из глубокого прошлого. И это и есть горькая правда для всякого, кто оказывается по ту сторону бытия спустя жизнь.

Но тебе известно другое.

И то другое подтверждается тем плавным нисходящим от высоких частот к низким, сверху вниз тоном.

И вот уже этот спуск происходит внутри тебя, представив тебя источнику чистого мягкого света, которого ты даже можешь коснуться. Но коснувшись, ты уже не сможешь оторваться от него, преобразившись в часть его.

За тем только, чтобы вновь в какой-то момент отделиться, сохранив при этом прежние воспоминания, сохранив принадлежность к чему-то великому, чему будет посвящено очередное твое перемещение по извилистой кривой шаг за шагом.

В ином бытие, в иных условиях.

Но непременно с надежным поводырем, с верным проводником под руку.

Тебя окружает невероятно надежная защита. Защита Сферы, лучше которой просто невозможно себе представить.

Двигаясь вслед за плавным нисходящим голосом ее, ты чувствуешь свое уверенное расслабленное дыхание. Ты чувствуешь свою Подлинность, свою Индивидуальность, свою Неповторимость.

Голос лишает тебя возможности мыслить.

И на самом деле тебе не нужно думать о том, чтобы мыслить.

Голос убирает все сомнения, голос приводит тебя к правильным решениям, которые требуют своего формирования и сохранности в том виде, который образуется в твоем сознании.

И все происходит как-то само собой, как-то механически, и тебе не стоит даже напрягаться, чтобы рождать каждый из них на обозрение как на слух, так и на глаз.

Голос вытесняет из твоего сознания абсолютно все имеющее отношение к физическому твоему естеству, к самому окружающему тебя физическому бытию.

Голос оставляет тебе только то, что нужно для совершения тобой очередного шага по извилистой кривой.

Например, образ его самого как нисходящего от высоких частот к низким тона, четкой линии в окружении густого тумана, представленного таким же тоном вокруг, пронзенного ею изнутри.

Кажется, при всей твоей физической наготе здесь и сейчас, в сопровождении голоса Сферы, ты чувствуешь себя таким же серым густым туманом, его воплощением в конкретной реальности, казалось бы, недоступной для него, огражденной людскими границами.

Будто людям действительно невдомек истинное положение дел.

Будто людям просто плевать на Сферу.

Будто самое здесь и сейчас единственно правильное положение дел, гораздо более важное в сравнении с той временностью, о которой тебе известно, и которая ведет тебя в обратную сторону.

И все твои шаги просто смехотворны, как шаги какого-нибудь шизоида.

Да и пусть.

Ты идешь по извилистой кривой и стараешься удержаться на ней не ради кого-то или чего-то еще, ты совершаешь свои шаги, крепко держась за своего проводника не потому, что они должны быть важны кому-то или чему-то кроме тебя.

Ты просто проходишь СВОЙ путь.

Тебя могут не слышать, тебя могут просто не понять, в тебя могут тыкать пальцем и откровенно насмехаться ну и пусть.

Ты проходишь СВОЙ путь.

Так задумано Сферой.

Шаг за шагом, вдруг обнаружив свое направление в обратную сторону по воле этого голоса, ты проходишь только свой путь.

И знаешь, тебе это доставляет неприкрытое удовольствие.

Ты чувствуешь себя совершенно полноценно в этот момент.

Твоя нагота перед источником мягкого чистого света, лишенного холода и тепла, в этот миг будто тебя окрыляет.

В этот миг все внутри тебя, включая твое собственное сознание, находится в таком состоянии, когда нет возможности чувствовать вообще ничего. Будто тебя в этот миг просто нет. Как будто нет ни единого намека на твое существование.

Как будто твое присутствие заключено в небытии тебя во всех смыслах, во всех состояниях, отчего невозможно сказать о каком-то физическом давлении, что ли, оставляемом как тобой, так и внутри тебя при твоем естественном существовании в конкретной точке времени и пространства.

И прямо сейчас, наблюдая каким-то особым зрением густую пелену тумана вокруг своего собственного плавного скольжения откуда-то сверху вниз, ты вдруг понимаешь, что именно так и должно быть внутри тумана, и это именно то состояние, которое характерно для него, которое характерно для тебя.

И каждый твой шаг содержит в себе это состояние полного небытия, полного отсутствия тебя в окружающей тебя реальности, которое может иметь для кого-то некоторое значение.

Это принадлежит ТОЛЬКО тебе.

Ты проходишь СВОЙ путь.

Топ-топ, шаг за шагом, все ближе к началу, все вернее к тому, что оказалось вдруг у тебя за спиной и тебе оставалось только лишь сделать свой первый шаг прочь.

Пусть они думают кто угодно и что угодно, пусть тычут пальцем, пусть крутят пальцем у виска. Ты знаешь правду. ТЫ. ЗНАЕШЬ. ПРАВДУ. Голос ее звучит.

Quod Perierat Templum

Это откровенный страх.

Но в той же степени это еще и лучшее из всего, что может предложить тебе Сфера. И это откровенный соблазн.

Храм был утрачен.

И когда это произошло, тебе вдруг стало понятно, что, в общем-то, не случилось ничего страшного, что могло бы стать откровенной катастрофой какого-нибудь вселенского масштаба, после которой не остается вообще ничего. Даже первородного Хаоса.

Тебе вдруг стало понятно, что отсутствие каких-то границ, каких-то форм, какого-то пространства на самом деле предоставило тебе особую возможность как-то раскрыться, обратиться к тем элементам внутри твоего сознания, о которых тебе никогда прежде не было известно. О которых вообще невозможно было подозревать, да.

Храм был прекрасен.

Храм оставался светел и чист.

Храм оставался полон особой энергии, особой силы, которой просто невозможно было не дорожить.

Храм заставлял тебя трепетать в благоговении.

Одна лишь мысль о твоем пребывании в храме могла показаться святотатством, оскорблением этого Священного Места, лишенного хоть грамма сомнений и темных помыслов. И не было во всей Сфере ни одной точки, которая могла бы быть столь же Священной, которая могла бы стать Абсолютным Хранилищем Абсолютного Света.

И тебе был туда доступ.

Да что там доступ, твое пребывание там оставалось постоянным. Не было ни мгновенья, когда бы тебя не было внутри стен храма.

И тебе больше ничего не нужно было ни видеть, ни слышать, ни чувствовать, ни вообще знать, что могло бы соперничать в необыкновенности и чистоте света и непоколебимости этого света, твоя принадлежность к которому никогда не оспаривалась.

Но в какой-то миг храм был утрачен.

Ты не можешь сейчас объяснить, как это случилось, а самое главное почему.

Хотя нет, причины тебе понятны и ясны невероятно четко твое время, твое испытание, твоя принадлежность.

Храм был утрачен, оставив тебя наедине с твоим собственным существом при отсутствии стен, хранящих чистый и добрый свет, которым тебе было так тяжело напитаться вдоволь. А ведь тебе пророчили нести внутри себя его силу. Тебе говорили прямо в глаза о твоей принадлежности его чистому доброму свету, который достигал самые дальние концы целой Сферы, и тебе не доставляло бы труда озарять их собственными силами.

Но когда храм был утрачен, тебе открылось вдруг что-то иное.

Что-то, не связанное с храмом и уж тем более с его содержимым.

Трудно сказать, быть может, это Сфера навалилась на тебя со всей ее мощью, перед которой храм без труда выдерживал свое место, будто огражденный от этой грубой силы, которая предстала перед тобой и взяла в плотное кольцо. А если нет, то ее нутро ты чувствуешь в этот миг со всей остротой своего естества.

Это другая сила, кажущаяся тебе отвратной, но в то же самое время представляющей для тебя немалый интерес.

Как некий хищник, который вместе со всей своей угрозой представляет тебе мощь, пусть и грозную, но на интуитивном твоем уровне не представляющую ля тебя смертельной опасности. Даже наоборот, призывающую к себе, и призываемую лично тобой.

И тот свет, таившийся в храме, часть которого остается внутри тебя спустя время после его утраты, подсказывает тебе, что нет для него никаких опасностей, обнаженных перед тобой со всех сторон и тянущих тебя к себе. Ты чувствуешь, как свет внутри тебя сам требует эту силу. Как будто она является источником его подпитки, сохранения его наличия в тебе.

Твой самый верный союзник, находящийся внутри тебя, призывает тебя к ней.

Этот соблазн тобой практически непреодолим.

Этот соблазн непреодолим никем, кто обладал бы такой же силой, что есть у тебя, что была у меня.

Этот соблазн и не должен быть преодолен. Как бы тебе не хотелось обратного.

Я скажу тебе правду: это Сфера, которой просто необходимо освободить ту часть тебя, что была раздавлена тобой с самого начала твоего пребывания в храме. Эта часть неизбежна, как неизбежно ее высвобождение из-под гнета света, таящегося внутри твоего сознания. Не должно быть так (И НЕ БУДЕТ ТАК), чтобы доминировало лишь что-то одно. Не должно быть так (И НЕ БУДЕТ ТАК), чтобы перевес происходил лишь в одну сторону. Не должно быть никакого доминирования. Сфера никогда не допустит нарушения Баланса условий, которым нет никакой альтернативы. Даже сама Сфера не абсолютна, ибо есть то, что находится за ее пределами.

Нравится ли тебе такое устройство существующего порядка или нет, но тебе не избежать данного противодействия.

Именно поэтому храм и был утрачен.

И вряд ли твое горе и горечь от случившегося, при котором утрачено все, что могло быть и было тебе так важно (или же казалось важным), не будет отпускать тебя так долго.

Сфера предлагает тебе такие условия, при которых у тебя практически нет времени на оплакивание того, что составляло неотъемлемую часть твоей прежней жизни в обнимку, ради чего тебе стоило просто быть, что определенно воодушевляло и стимулировало тебя на свершение благородных и честных поступков, искренность при которых так и рвалась наружу из твоего чистого сердца. И настает такой момент, когда былое благородство вдруг отделено тобой глухим барьером.

Как там в песне: жаль, ангел тебя не спас.

Забудь.

Разжуй и выплюнь.

Ты прекрасно знаешь правду. Все легко и просто.

Ты слышишь этот сильный хор, от которого так и веет какой-то тоской. Но прислушавшись получше или просто подождав некоторое время, ты можешь различить нечто грозное и коварное в самой глубине его, что постепенно охватывает его тяжелым, практически чернейшим Небытием, обращенным к тебе.

Буквально во всех подробностях представляет этот хор все твое физическое существование, при котором за тобой прежде не было ничего, что могло бы выступить против тебя, назвать тебя плохишом, что могло бы указывать на тебя как на какого-нибудь отпетого негодяя, на испорченную преступными помыслами личность. Никто и никогда не жаловался на тебя, наблюдая твой тихий и неприметный (можно даже сказать, скучный) образ жизни, где просто не должно было бы оставаться месту какой-то наглости, хамству, стремлению поднасрать или обидеть. Пусть даже если речь зашла бы об откровенном преступнике рецидивисте, к которому у тебя однозначно возникла бы симпатия просто из-за твоего внутреннего желания видеть в окружающих людях остатки человечности.

Теперь все немного не так.

Сфера предоставляет тебе возможность некоего доминирования.

И ключевой момент заключается в том, что тебе даже нравится твоя перемена. Иначе, в чем смысл утраты храма?

И дело даже не в каких-то попытках уберечь себя от угроз собственным здоровью и жизни, когда условия просто принуждают тебя либо бить на опережение, либо бить в ответ наверняка.

Все гораздо понятнее и эфемернее элементарный эгоизм. Когда просто тупо под себя. Мол, своя рубашка ближе к телу. Чувство собственности, чувство внезапного и непомерного самолюбия, при котором и слова тебе нельзя тебе сказать критики. Мол, шли бы вы далеко и надолго: МНЕ нужнее.

Как все просто, оказывается.

Именно в этот миг ты чувствуешь Сферу внутри своего естества как никогда остро, чувствуешь ее мощь, ее хладнокровие и расчет, которому нельзя не подчиниться. Которому НУЖНО подчиниться.

Оттого твое понимание всей легкости оболванивания, оскотинивания, уничижения, унижения, кажется таким доступным.

Именно сейчас ты чувствуешь собственную порочность.

Ты чувствуешь порочность собственного физического тела, которое совсем не годится для удержания внутри того чистого доброго света, которым был когда-то переполнен храм.

Именно сейчас ты осознаешь насколько все вокруг того места, где он был еще вчера, а теперь там, где находишься ты, будто подменяя его во время его отсутствия, так убого, так скособочено, так косо, так криво, так примитивно. И не найдется столько терминов, которые можно было бы удачно подобрать для описания этих сравнений.

Именно сейчас ты осознаешь насколько мерзко это физическое, что предложено тебе Сферой сейчас.

Мерзко так, что тебе ничего не остается кроме как с охотой принять это.

Потому что только так ты можешь стремиться к возрождению своего пребывания в храме.

Он нужен только лишь тебе. Он просто невозможен для существования среди всей этой убогости. Он невозможен для существования среди тех, кто может оказаться внутри него, оскверняя его чистый добрый свет одним лишь своим присутствием в одной с храмом точке времени и пространства. Все из-за того света внутри тебя, который ты так хочешь сохранить для личного пользования, чтобы никто другой не посмел бы его коснуться.

Свет храма будто говорит с тобой.

Свет храма будто играет с тобой.

Он не позволяет тебе как-то застыть, затвердеть, врасти в твое естество, принадлежащий только тебе и ограниченный без постоянного источника, которым и являлся храм.

Ты чувствуешь это и понимаешь со всей ясностью своего сознания. Она ведь никуда не делась с того момента, как храм был утерян. Сфера предлагает тебе сохранение ясности твоего сознания. И ты отдаешь отчет каждому своему действию, направленному на сохранение света храма внутри себя, и твое нынешнее поведение, при котором происходит оболванивание и оскотинивание окружающих тебя людей, пребывающих в одной с тобой физической реальности, продиктовано волей света, которую ты принимаешь в качестве оправданий такого отношения.

Они просто совпадают с тем, что говорит тебе этот свет. И голос его полон грубой предупреждающей мощи, окружающей звучащий хорал.

Ты чувствуешь, что сейчас тебе хватит легкости даже на обычное убийство. Ты чувствуешь, что сейчас тебе дано отнять даже не одну людскую жизнь, и у тебя есть все основания для совершения этого деяния.

Кто-то обратил внимание на то, что твое по праву рождения.

Кто-то решил, что свет внутри тебя слишком чист, слишком мягок и слишком уютен, чтобы принадлежать лишь тебе. Либо не только тебе, либо вообще никому. Ты чувствуешь чьи-то жадные взгляды, проникающие даже сквозь стены твоего дома, чтобы наблюдать тот свет внутри тебя.

Они заслуживают такого твоего отношения после того, как храм был утрачен.

Это по их вине произошло столь печальное событие.

Тебе не надо ничего помнить, никаких подробностей, тебе не нужна даже никакая уверенность в вине этих людей, тебе не нужны никакие доказательства в ее подтверждение. Сейчас тебе достаточно только лишь самого факта того, что храм был утрачен, и у тебя есть вполне четкие виновники в том, чтобы быть отмеченными твоим пальцем в них. Да даже вполне конкретных виновников у тебя нет ЛЮБОЙ смог бы заставить храм исчезнуть из твоей жизни.

ЛЮБОЙ виновник.

Ну, или потенциальный виновник.

Вне храма ты наблюдаешь одно и то же в КАЖДОМ, даже в тебе это остается, несмотря на существующий внутри тебя свет Сферы. И, кажется, даже ты в этом черном списке.

Но себя ты, конечно, при случае оставишь напоследок. Чтобы за то время, пока ты будешь, как говорится, оттопыриваться на всю катушку как с хера сорвавшись, жажда возмездия в твой адрес разбухла как можно больше, разжирела, разрослась до невероятно огромных размеров.

И в твой собственный адрес жажда возмездия, пожалуй, куда горячее и жгучее в сравнении с кем-либо другим.

Тебя, оказывается, слишком легко вывести из себя.

Тебя может достать все, что не понравится визуально, на вкус, на ощупь.

Тебя раздражает даже открытие глаз поутру, после которого рассыпается в прах вчерашняя надежда на возрождение храма, с которой ты засыпаешь глубоко так, что даже не просыпаешься. И твоя усталость результат твоих переживаний и ностальгии по храму, бывает, до слез.

Тебя тянет подпевать артистам, песни которых ты нередко слушаешь вновь и вновь, чей голос достигает тебя до самого сердца, что бьется в твоей груди сильно и страстно в ожидании чего-то светлого и трепетного.

Тебя может довести даже чувственные и искренние объятья двух любящих друг друга людей, чьи чувства достигают тебя при просмотре какой-нибудь драмы с обязательным счастливым концом всех их страданий. Ты прекрасно знаешь, что все это киношная фальшивка, что на самом деле актеры, исполняющие главные роли, могут ненавидеть друг друга до смерти и устраивать на съемочной площадке нешуточные скандалы с применением рукоприкладства и наставлением друг другу синяков или более серьезных увечий. Ты прекрасно знаешь, что двигатель киношных светлых чувств и переживаний неизменен деньги. И в тебе возникают особые эмоции, когда до тебя доходит информация о настоящих любовных перипетиях актеров во время съемок, об образовании ими семейных отношений, пусть не всегда долгосрочных, но невероятно искренних, о которых они рассказывают в своих интервью с придыханием.

Когда тебя никто не видит, ты позволяешь себе такие слезы.

Потому что это искренние слезы, неподвластные тебе.

Потому что это свет сочится из тебя при каждом подходящем случае, когда Сфера напоминает о себе в твоем сознании. Когда храм напоминает о себе, о котором в твоих воспоминаниях вспыхивают какие-то непонятные образы, слишком быстро исчезающие, чтобы позволить тебе проникнуться их подробностями.

Никто не должен наблюдать твой свет, который слишком ценен, чтобы быть представленным кому-то кроме тебя. В нем слишком много подлинности тебя, перед которой даже тебе не всегда удобно.

И вот тебе удается заставить его вернуться обратно в его тесную клетку твоего физического ничтожества, где даже разум крайне ограничен в своих возможностях.

И дальше ты стискиваешь зубы в какой-то пробуждающейся холодности, облаченной в рваное рубище злости. Ты чувствуешь прилив физических сил, сжимаешь кулаки, когда начинаются финальные титры очередной киношной драмы, заставившей твое сердце биться сильнее в восторге от твоих собственных переживаний. Все из-за твоего собственного бессилия вернуть все как было. Потому что реальность говорит совсем другое. Потому что в реальности все решается куда проще, без возведенных к небу рук и причитаний. Потому что ты просто не сможешь как в кино, потому что храм был утрачен, но осталась крошечная частица хранившейся в нем силы. Крошечная настолько, что одно неверное движение способно расправиться с ней раз и навсегда.

И чем глубже ты прячешь ее, для которой просто жизненно необходимо и дальше оставаться под надежной защитой твоих крепких сомнений насчет окружающей тебя реальности, тем сильнее твоя вера в возрождение храма столь же внезапно, что и его утрата.

Ты сможешь ударить как можно сильнее.

Ты сможешь ударить наверняка.

Ты не сомневаешься в своей холодности.

Ты не сомневаешься в своей правде со всем своим стремлением отстоять ее силой против хоть тысячи врагов. Тебе просто нужно что-то такое в руках, что способно не просто ударить подобно какому-нибудь куриному бздёху, но тупо въебать, чтобы аукнулось чуть ли не за пределами Вселенной. И голые руки совсем не то, что тебя устроит. И перед твоим мысленным взором простирается уже безжизненная пустошь, выжженная обугленная земля, искалеченная одним крайне разрушительным ударом, после которого о жизни говорить не приходиться.

И кажется, что даже тебя нет, и этот пролет невидимой камеры над разбитой землей, покрытой сплошь руинами разрушенных до самого основания зданий и сооружений, самым настоящим бескрайным пепелищем, где нет места ничему живому, подобен некоему отчету о проделанной работе.

Но вот ты вдруг оказываешься лицом к лицу с противником, к которому у тебя есть претензии, касающиеся утраты храма, и не больше никого вокруг, кто мог бы вмешаться в этот ваш спор, кто мог бы помешать тебе восстановить справедливость, кто мог бы предотвратить рождающееся отмщение. Больше того, твои руки не пусты, и тебе не нужно надеяться только на собственные кулаки, и достаточно всего лишь нажать на курок того, что ты сейчас держишь в руках, и в руках твоего оппонента нет ничего, чтобы защититься.

Ему плевать на твой храм, ему плевать даже на тебя, и он не скрывает своего отношения к тебе, и к тому, что мы можешь сейчас с ним сделать. В какой-то степени он просто безумец. Может быть, он вообще не понимает, что происходит вокруг, напичканный психотропными препаратами или еще чем, что подавляет все его восприятие окружающей реальности.

Но даже если бы он дрожал от страха, глядя на тебя в точно такой же ситуации, вряд ли бы для тебя что-то изменилось. Потому что именно таким он предстает перед тобой совсем жалким, совсем беспомощным, которого тебе хватит раздавить усилием одного пальца как какое-нибудь мелкое, но противное насекомое, которого ты даже не почувствуешь в пальцах.

Именно таким предстает твой противник перед чистым мягким светом, остающимся внутри тебя.

Испытывает ли твой противник к тебе ненависть, или же, накачанный тяжелыми химикатами, просто ничего не понимает, или же ему абсолютно начхать на твои переживания, и ему важно донести только свое оказавшись с ним лицом к лицу с оружием в руках и превосходя его, ты чувствуешь что-то такое, что не позволяет твоей категоричности одержать над тобой верх.

Если ты попытаешься нажать на спусковой крючок, то он вдруг застынет на одном месте, намертво застопорится, и не сдвинется ни на миллиметр, как бы тебе не хотелось сделать этот выстрел.

Свет внутри тебя устроит драка, учиненная тобой ради очищения собственного имени или исцеления пострадавшего твоего самолюбия.

Свет внутри тебя устроит грязь оскорблений, посылаемых тобой в адрес твоих противников с той же самой целью, причем, чем больше свидетелей их будет, тем тебе больше удовлетворения, чтобы как можно больше сторонних глаз и ушей, поскольку твои оскорбления должны достигнуть не только одного прямого твоего обидчика.

Свет внутри тебя устроит даже твоя агрессия против близких тебе людей.

Но естественно, что ты будешь пытаться сдерживаться, когда перед тобой окажется тот, кто сможет легко дать тебе в морду без промедления, и ты просто ничего не успеешь сделать в ответ. Или же заставить тебя испытать те самые угрызения совести, о которых ты знаешь с детства, но которые всегда казались тебе чем-то мифическим и непонятным.

И только и всего.

И про себя ты хочешь, чтобы виновники утраты храма наказывали себя сами, без твоего участия, в то время, как ты будешь оставаться на стороне и молча наблюдать за их агонией, понимая и испытывая полное моральное удовлетворение от мысли об абсолютной чистоте твоих рук, на которых нет ни капли крови. Вот что тебя устроит на самом-то деле.

Потому что это надежда.

Глубоко-глубоко внутри (и даже тебе не под силу вытащить это на свет) ты испытываешь эту надежду. Это она питает твою веру в возрождение храма на прежнем месте.

И это она не позволяет тебе надавить на спусковой крючок, чтобы лишить мерзкую тварь, у которой нет никакого представления о храме, но которая всем своим естеством хотела бы оказаться там, ведомая собственными надеждами, ее ничтожной жизни.

Отнять жизнь у подобного тебе совсем не то, чтобы прихлопнуть какого-нибудь мелкого кровососущего или разносящего инфекции и заболевания паразита, которого ты не задумываясь давишь тем, что под руку попадется или собственными пальцами.

Убить кого-то тут особый дух нужен, умение сломать в себе все, что составляло бы тебя прежде. Хоть собственноручно, хоть косвенно, когда в твоей причастности нет сомнений. Это и есть такая лазейка, предусмотренная Сферой, создавшей тебя и удерживающей тебя в храме определенное время, за стенами которого целый океан гнусности и откровенного эгоизма.

Жизнь священна, и у тебя это в крови, в генах, в том, что составляет все твое подлинное естество.

Совсем немногим удается сломать себя и отнять чью-то жизнь, пусть даже если это будет жизнь самого Дьявола.

И глядя в глаза своего безоружного врага, можно даже сказать, приставив нож к его горлу, сжимая рукоять со всей своей физической силой, схватив голову его за волосы и запрокинув для большей натянутости кожи, ты понимаешь, что у тебя нет той силы, которая заставила бы тебя совершить это серьезное действо, в одну секунду способное перевернуть все твое существование с ног на голову, способное погубить тебя безвозвратно. Даже с учетом твоих слез, что сами собой льются из глаз, обжигая лицо ненавистью к тому, по чьей вине храм был утрачен, ты не сможешь. И ты отлично понимаешь, что ты не сможешь.

И в том заключена угроза продолжающегося в твоем сознании хора, который по факту оплакивает твою беспомощность.

На месте утраченного храма, там, где ты сейчас находишься, сжимая в руках жизнь твоего ненавистного врага, виновного в самом страшном злодействе против тебя в лишении тебя храма четкая граница. Ты видишь ее столь же ясно, что и кровь на твоих руках, что и погасший внутри тебя свет, частью которого ты сейчас остаешься. Ты видишь черную пустоту, внутри которой вечный холод, совершенно неподходящий твоему существованию. Не ради него Сфера дала тебе жизнь.

Ты на каком-то молекулярном своем уровне не сможешь перешагнуть эту границу.

Как будто ты заранее знаешь, что твои ожидания все равно будут вознаграждены. Если не оправдаются, то наверняка принесут не менее значимые для тебя плоды. Никакой крови.

Что бы не находилось в твоих руках, какая бы боль не владела твоим сердцем, всем твоим природным естеством, что до сих пор пребывает где-то в храме, что не позволяет тебе сдвинуться с места прочь, ты БУДЕШЬ сдерживаться. Пусть уж лучше твои слезы искренности, рвущиеся на свободу при определенных условиях, будут овладевать тобой где-нибудь в киновселенной или же в музыке и песнях, которым ты подпеваешь, чувствуя приятные волны, накатывающие на тебя со всей их мощью.

Твои сантименты, которые непременно берут свое с учетом твоего раздражения на всех и каждого, причастных тому, что храм был утрачен ключ, рано или поздно обязательно открывающий дверь этой необходимой тебе надежды.

Не бывает так, просто не может быть так, что твоя боль, твое неугасимое горе утраты самой главной ценности твоего существа, было напрасным.

Ибо не должно оно пройти впустую.

Так устроена Сфера, стремящаяся к сохранению Баланса.

Свет внутри тебя непременно должен восполнить свои силы.

Это как мертвая и живая вода. Мертвая сращивает отделенные друг от друга части воедино, живая же возвращает прежние свойства целостности. Точно так же темная сила, двигающая тебя при отсутствии священных стен, не позволяет свету внутри тебя затухнуть, созидая мотивацию твоего яда, чтобы в какой-то момент исцеление коснулось тебя, коснулось твоего болящего сердца.

И тогда к тебе приходит любовь, перерастающая в сильную привязанность, при которой ты добровольно отдаешься в тянущиеся прямо из тебя руки чувств ласки и оттого упокоения.

Она вполне может быть даже тебе навязана обстоятельствами, которые ты непременно воспримешь как знак, как бы тебе не хотелось уйти от этого.

Она как незапланированный тобой подарок, которому ты просто разрешаешь иметь место в твоей жизни.

Тем не менее, она ожидаема тобой, но за тобой не было ни единого шага навстречу из-за твоего разочарования и обиды. Из-за той боли, которая сковала твое естество в прежних строгих границах на месте утраченного тобой храма.

Она не вернет тот прежний храм, и ты это знаешь.

Она может позволить тебе другой храм, где твой свет сможет найти свое пристанище.

Не то, чтобы это прямо такой уж шанс.

Однако это возможность, за которую тебе необходимо уцепиться. Потому что Сфера не разрешит тебе просто исчезнуть, погаснув в безвестности. Черт с ним, с твоим наследием, сейчас речь только о тебе, о твоем месте.

Храм был утрачен, но остался после него кто-то еще в качестве напоминания о нем, о том, что должно быть твоим, что всегда принадлежало тебе и ДОЛЖНО принадлежать тебе даже после его исчезновения. Это свет внутри тебя не утратил своей связи с потерянным храмом, как твое сознание еще остается там.

Это свет внутри тебя сформировал твою любовь, перерастающую в привязанность.

И тот, кто появился в твоей жизни подобно некоей сырой губке, которая достаточно легко стирает все твои прежние огрехи (за исключением лишения жизни) вроде мела на какой-то школьной доске, никуда не уйдет и не оставит тебя по воле Сферы. По твоей же воле. Не потому что ты захочешь или нет, а потому что твоя воля не будет иметь особого значения. И тебя все будет устраивать.

a). Sulfur

Это мужская сила.

Это юношеское озорство.

Это кипящая кровь, которая не остывает.

Это напористость и упертость, даже не столько упорство.

Это твердый барьер.

Это неумолимое движение вперед, оставляющее позади себя невозможность обратимости к прежним обстоятельствам.

Это пьянящий привкус, наполняющий рот сам собой.

Это кровь и пот, от соленого запаха которых приятно дурманит голову, призывая к еще большей крови и поту.

Это невероятная закалка тела и духа.

Это, в конце концов, просто оружие в сильных уверенных руках.

Много эпитетов, много перечислений каких-то достоинств и недостатков.

Невозможно устоять, обладая этим, от соблазнов удержания целого мира под собственным контролем.

Это цепкость рук и железобетонная хватка пальцев.

Страшно ли это? Способно ли это на большее, чем просто страх?

О, да.

Я видел то, на что способна мужская сила, целый океан ее, таящийся под физической кожей.

Я видел это с самого своего детства.

Я наблюдал за тем, как мои сверстники во всей своей юношеской удалью, со всем своим задором, со всей своей кипучей кровью и нешуточным огнем страсти в глазах, проводили все свое свободное время в любовных приключениях. Как ебли они все, что двигалось, все, что хотело раздвинуть ноги, все, что раздвигало ноги со всей своей открытой страстью оказаться в жарких мужских объятьях. Я наблюдал, как оттягивались они в особых увеселительных заведениях, как мотались по борделям в поисках подходящей крали, которую можно было драть часами напролет с паузами на перекур. Я наблюдал, как просто выли они подобно мартовским котам, которым жизненно необходимо залезть на достойную самочку с большими сиськами и глубокой вагиной.

Это я в их возрасте ходил с сохой или тренировался с мечом в руках, восседая на лошади под присмотром отца. А может быть, я усиленно был поглощен искусствам языка, которые открывали передо мной невероятные формы и пространства. Но в обоих случаях мне некогда было с головой окунаться в женские лона самой разной глубины и уж тем более ширины.

Тогда мне прививали нечто другое, более значимое. Тогда мне прививали принадлежность отдельному пути, по которому далеко не каждый может сделать хоть пару твердых шагов, и уж тем паче никто из тех ловеласов или откровенно озабоченных дымящимся концов трахарей. Я видел, как пускали они слюни при виде специально оголенных женских прелестей на картинках или еще где, куда был свободный доступ всем желающим.

С не меньшим восхищением любовались они дорогими средствами передвижения, как будто специально для них те были оформлены самыми лучшими дизайнерами, отполированные до завораживающего все сознание блеска. Прямо хватай, заводи, и уебывай как можно скорее, наслаждаясь скоростью, едва ли не достигающей скорости света, а то и переплевывающей ее в несколько раз.

Красивые и яркие игрушки, стоимость которых невероятно высока стоимости игрушек, сохраненных в памяти с детства.

И ради них стоит здорово напрячь все части своего тела, даже подключить язык, который при необходимости может плести самые невероятные по своей фантастичности сказки.

Да, я говорю сейчас (и ты знаешь) о чувстве собственности.

Я говорю сейчас о том, что ДОЛЖНО БЫТЬ ТОЛЬКО МОИМ, ЗА ЧТО Я ПАСТЬ ПОРВУ ВСЕМ И КАЖДОМУ У МЕНЯ НА ПУТИ. И, как правило, физическое превосходство играет в мужском существе одну из ключевых ролей, если не единственную.

Разукрасить все лицо противника, переломать как можно больше костей, чтобы позднее с довольным видом хвалиться своими физическими навыками и превосходством перед друзьями, которые по факту остаются такими же потенциальными соперниками в борьбе за им не принадлежащее изначально. Кажется, в этом проявляется основа физического превосходства, физической силы.

Мол, мам, я хочу то-то и то-то, ну купи.

А спустя годы никого и упрашивать не надо. А нередко бывает и так, что советоваться по этому поводу не следует даже с самыми близкими людьми. Потому что кулак под нос. Я главный, это мне нужно. Вот прямо кровь из носу.

И ради своей цели мужское естество готово даже на преступление.

Мужское естество слишком бурно реагирует на недоступность того, чего бы сильно хотелось, но не получается. Но еще большее бурление вызывает утрата того, к чему больше чем привязанность, практически часть его едва ли не с первого мгновенья.

Просто сила мужского естества требует своего.

Как будто вдруг обнаруживается полное отсутствие ее и срочно требуется что-то такое, что могло бы наверняка скрыть этот постыдный факт. Именно постыдный в силу раздутого по природе своей мужского самолюбия, основанного на все том же физическом превосходстве и желании физически доминировать над всеми потенциальными конкурентами.

Эта энергия неостановима, эта энергия буквально прет, буквально распирает, раздувает молодецкую удаль, которая никуда не девается со временем. Эта энергия отключает в мозгу все, оставляя активным только стремление забрать то, что представляет интерес, что кажется вдруг таким родным. Забрать, оберегать как зеницу ока, и ни в коем случае не упустить из крепкой хватки рук со всеми инстинктами хищника, схватившего долгожданную добычу.

Конечно же речь идет о женщине. Она самый точный показатель уровня собственника в мужском обличье.

Бурная половая активность в юношеском возрасте, беспорядочные интрижки, периодические вспышки страсти, источниками которых являются гормоны, овладевающие сознанием, и унять их буйство способен лишь адреналин, поднимаемый, например, жаждой скорости или игрой с законом, тем не менее, неизбежно затухает. И тогда приходит осмысление собственного места в этом мире.

Как говорится, натрахался, нагулялся, угомонился, привел свой конец в порядок, следует теперь задуматься о постоянном партнере и спутнике жизни. О той, с которой тебе хотелось бы растить собственных детей, строить собственный Дом, собственное будущее.

И вот с этого момента начинается все самое интересное.

Начинаются отношения.

Это такие отношения, где грубая физическая сила, от которой вдруг происходит все остальное, выкрученное на максимум, является доминирующим в них фактором.

Да, мне было известно о традициях, исходящих из древности, при которых мужчина являлся неоспоримым лидером в семье, олицетворившим собой и некоего титана, на плечах которого огромная ответственность, и могучего воина, готового и способного отстоять сохранность дома от внешних врагов, и мудреца, всегда готового изречь дельную мысль, и краснобая, умеющего одним лишь словом уладить любые обиды и непогоды в своей семье. Отца и мужа беспрекословно слушались, его воля, его решения и слова считались законом, за нарушение которого следовало наказание. Именно мужчине семья держалась в целости и сохранности.

Нет, это не рабовладельчество.

Рабовладельчество это когда чья-то мужская сексуальная неудовлетворенность порождает обиду на уровне целого культа, вбиваемого в массы с рождения.

Мне все это знакомо, о, не сомневайся.

Мол, не дала, я тебе устрою. И устроилось так, что на целые тысячелетия мужское естество, стремящееся к превосходству над женской утонченностью (и к ней я еще вернусь), как будто лишилось рассудка от самого настоящего дефицита сексуальной удовлетворенности. Объявило мужское естество женскую утонченность какой-то второсортной сущностью, обернув свое чувство собственности в красивый фантик, якобы, заботы над столь хрупкой ценностью, не забыв, однако, метод публичного кнута и сверкающего на солнце всем цветами радуга пряника. Я был свидетелем подобного отношения. Я был свидетелем публичных изуверских расправ над той самой хрупкой ценностью, ради которой звезды достаются с небес и горы сворачиваются.

Кажется, я уже рассказывал тебе о чем-то подобном.

А о чем не рассказывал, так это о подлинных слезах от утраченной половины мужского сердца, ставшей однажды его частью.

Я не рассказывал о той боли, свидетелем которой я был, понимавший, что у меня не было таких возможностей, чтобы что-то сделать. Все, что я мог, это делать свою работу, ожидаемую от меня, чтобы не нарушался отлаженный ритм, от которого зависело, в том числе и мое собственное положение. Я был рядом, понимая, на что способен человек, безвозвратно утративший огромную часть самого себя.

Я видел, как может прогнуться даже самый сильный мужской характер под давлением подобных обстоятельств утраты, когда после двух-трех десятков лет семейных отношений жена внезапно объявляет о своем уходе к другому мужчине, и остается хотя бы мизерный шанс на возвращение ее в прежнюю семью к прежним отношениям, где все вроде бы спокойно и идет своим чередом. И кажется, все дело в этой обыденности и рутине семейных будней, требующей чего-то нового и яркого.

И тогда вполне к месту вопрос о твоей собственной причастности к распаду и разрыву этих уз.

Я видел красные от нескольких бессонных ночей глаза человека, для которого этот внезапный разрыв стал очень сильным ударом прямо под дых, и без поддержки со стороны он бы просто сломался.

Я видел все его попытки вернуть жену обратно, когда он ночами караулил жену у входа в ее новый дом, как откровенно плакал, просто рыдал, забыв обо всем на свете. Точно так же рыдает ребенок, потерявший любимую игрушку, и даже замена ее на аналогичную не заставит его угомониться, и кажется, что только отцовское рявканье может сделать это, что совершенно не означает положительного для ребенка результата.

Я видел, как новому жениху разбивали в кровь все лицо, колотили так, что тот просто полз на карачках. Дурная, откровенно говоря, попытка все исправить, но вполне естественная для крепко уязвленного мужского самолюбия.

Так вот, такой удар под дых не идет ни в какое сравнение с настоящим ударом, подобным взрывом бомбы.

Я видел как любимая и любящая жена медленно умирала, угасая и тая прямо на глазах мужа, который мог лишь только быть рядом и пытаться облегчить ее страдания. Болезнь убивала ее медленно и мучительно, призывая их обоих к слезам, и они часто плакали, прощаясь друг с другом, стиснув друг друга в искренних объятьях. Все мысли его крутились только вокруг ее страданий, исход которых приближался день за днем, час за часом. И муж ее не оставлял этих бессмысленных попыток что-то сделать, хотя бы затормозить губительные процессы внутри его жены. Я был с ними немалую часть времени в тот тягостный период, и не только один я. Я совершенно не знал, как вести себя в таких условиях, что говорить этому человеку, чтобы не сболтнуть чего-нибудь лишнего. Я восхищался, тем не менее, его стойкостью, всей его волей, всем его мужским естеством, сжатым в невероятно тугой комок, который не позволял ему просто раскиснуть в бесформенную массу, не имеющую даже веса.

Он действительно любил свою жену.

Он искренне оплакивал ее еще при жизни, хотя такое существование, где каждое движение отнимает силы и причиняет жуткие физические страдания, назвать жизнью не повернется язык.

Он знал, что она не выкарабкается, слишком многое было упущено.

Он заранее начал подготовку к ее уходу из жизни.

Он сделал все для того, чтобы проводить жену в последний путь со всеми почестями, он вложил максимум своих возможностей, хотя ему нешуточно помогли со стороны, и я был в том числе.

Он пересиливал собственную физическую усталость во время погребения своей жены, во время оплакивания ее, стоя на коленях перед ее телом.

Он совершенно не походил на типичного собственника, взявшего под контроль каждый шаг того, к кому испытывал слабость, внутри которой был обычный эгоизм и стремление удержать то, что представляло бы для него интерес в своих руках любыми силами. Особенно, физической.

Насколько мне было известно, и я наблюдал это собственными глазами, между ними сохранялись довольно теплые отношения. Она была не просто ему женой, но другом, каким-то сообщником, что ли, надежным союзником, которому можно довериться.

Конечно, как и в любой семье, всегда есть место трениям и недопониманию, никто не ангел с крыльями, но ни разу эти недомолвки и какие-то шероховатости не были выставлены на всеобщее обозрение. Просто он знал, что требовалось от него в качестве хорошего мужа и мужика в доме, она знала, чем предстояло заниматься ей, чтобы и дальше оставаться любимой женой. Я, конечно, знал, что он мог устроить перепихон на стороне, как говорится, сладкого тоже хочется, и от одной и той же манды рано или поздно все равно устаешь. Я знал и том, что и жена его знала о таких его возможностях. Но большего мне было знать не дано, и дальше просто начиналось сугубо личное дело.

Но я никогда не видел на лицах их обоих фальшивки, которая свидетельствовала бы гнилости в их отношениях. Он мог, она могла и знала о его возможностях, как обстояло на самом деле, черт его знает, свечку я не держал.

Но ни разу я не слышал ни из его уст, ни из уст его жены что-либо негативное, что порочило бы их отношения, что бросало на них обоих хотя бы тень сомнений в искренности их чувств.

Он уважал свою жену, он дорожил ей.

Все его внимание во время погребения ее было обращено к ее телу.

Он смотрел на ее могилу до самого последнего броска земли, похоронившей его жену на глубине в человеческий рост.

Он был не собой в тот момент. Он предоставил все свое существо той силе, которая оставалась в нем, которая удерживала его, не позволяя просто рухнуть на землю рядом местом захоронения.

Тогда он был подобен какому-то могучему воину, вставшему на колени над погребенной под множеством камней возлюбленной, рядом с которой пылал огонь, зажженный им в качестве проводника ее души в тоннеле по пути в загробный мир.

Его жена овладела им с того момента, как они впервые встретили друг друга. Он сам говорил об этом с нескрываемым восторгом, обращаясь к собственным воспоминаниям. Она овладела им настолько, что оставалась с ним некоторое время даже после ее смерти. Он говорил с ней, оставаясь в стенах их общего дома. И казалось, что он начинал сходить с ума при этом стараясь вести себя более-менее естественно как в работе, так и в общении с окружающими людьми.

Но в конечном счете он отпустил ее.

По ее же собственной просьбе.

Он отпустил ее полностью, постаравшись не оставить ничего, что могло бы напоминать о ее существовании в его жизни. Он даже продал дом, в котором провел с женой самые лучшие годы своей жизни.

Так и должно было быть. Опять же по его словам.

Ему понадобился всего год-полтора на то, чтобы пройти этот горький путь и вернуться в прежнее русло.

Я был с ним все это время.

Я видел достаточно его страданий.

Я видел его безумие, о котором постараюсь умолчать сейчас.

Однако, я не могу не сказать сейчас о том, что я и сам видел своими собственными глазами ее призрак. Я видел некую легкую дымку, находящуюся в их доме, к которой он обращался и протягивал свои руки, желая ощутить ответное прикосновение. Я видел в своей жизни достаточно и меня трудно чем-либо удивить, но тогда я был изрядно впечатлен, скрывая увиденное от сторонних ушей и надежно держа язык за зубами.

И вот в какой-то момент в моей жизни появилась Она.

И я не был, честно говоря, готов к Ее появлению. Ну как не был, несмотря на то, что я не верил в то, что найдется в ЭТОЙ жизни такая, которая подходила бы под мои завышенные требования, где-то про себя я еще надеялся на то, что еще не все потеряно. Да и после всего того, что случилось с женой одного из тех, кого я знал лично, мне не очень-то и хотелось рисковать.

Я слишком хорошо себя знал, чтобы открыть в себе нечто такое, что было бы уникальным и выпадающим за рамки разумного объяснения.

Я не был ангелом, можно так сказать, я не был слеплен из иного теста, я оставался принадлежностью ЭТОМУ миру, несмотря на то мировоззрение, к которому был приучен с детства. Со всем своим запасом знаний о Сфере и стремлением к отличности от всех остальных, я оставался одним из них с тем набором качеств, которые ничем не выделяли меня из толпы.

Я специально завысил планку своего представления о том, чего я хотел от женщины, которая могла бы стать моей женой и матерью моих детей, чтобы не желать видеть свою обычность в деле.

Но так получилось, что все мои представления об идеалах рухнули перед лицом Той, которая, таки, вошла в мои будни.

И вот у меня появились эти отношения, и я ожидаемо обнаружил, что Она не стала единственной главной ценностью, затмившей собой все то, что имело для меня самый живой интерес.

-Просто это не твое, и ты знаешь, что это так, - сказал мне тот самый человек, который похоронил свою жену и смог ее отпустить уже после ее смерти, - Тебе хочется найти с ней общий язык, но все внутри тебя говорит о том, что это невозможно. Ты мыслишь где-то на отдалении от материальности и приземленности. Тебе некогда проникаться этим миром, откуда Она пришла к тебе.

-Но я все же думаю о Ней, - не мог покривить я душой, - Где-то про себя я понимаю, что Она не пустое место.

-Может быть, ты не хочешь уподобляться большинству, сдерживая свои анатомические чувства, - улыбнулся он, уже начавший новые отношения с женщиной, которую я видел в лицо и знал лично, - Я достаточно тебя понял, чтобы представлять твое неприятие к стандартам, от которых тебе никуда не деться.

После его замечаний я вдруг обнаружил в себе чувство невероятной ревности. Я вдруг обнаружил, что переживаю за Нее, когда Ее не было рядом со мной. Я вдруг обнаружил, что чувствовал себя неуютно, пока нас разделяло расстояние, и даже возможность общения на расстоянии не унимала моих переживаний и мыслей о Ней где-то там. А вдруг там Она вот прямо сейчас находилась в объятьях кого-то другого и с издевкой рассказывала ему о том, каков я в ее глазах? Вдруг прямо сейчас Она унижала меня, умаляла мое достоинство, уничижала меня как мужчину со своим собственным мнением, используя при этом самые мерзкие слова и выражения? И хоть я все равно этого не слышал и мог только накручивать себя и расстраиваться лишний раз по этому поводу, осадок-то оставался.

Я позволил себе трепаться с Ней о моих взглядах на эту жизнь и моем в ней месте. Это было явной ошибкой, которую уже нельзя было исправить, и я винил себя за свой длинный язык.

Я вдруг обнаружил, что не могу позволить себе каких-то вольностей, которые могли бы сыграть против меня, если я хотел, чтобы Она и дальше продолжала быть в моей жизни.

Я вдруг обнаружил, что могу терпеть эти лишения из-за Нее рядом с собой.

Я обнаружил вдруг, что не готов указать Ей на дверь, даже если бы я и хотел так и сделать.

И еще я обнаружил вдруг, что могу поднять на Нее руку, что передо мной нет таких преград, которые служили бы тормозом для моей вспыльчивости.

Хуже того, я вдруг заметил, что Она хотела этого насилия. Я чувствовал что-то такое внутри себя, что исходило от Нее, как-то играло и забавлялось, провоцируя меня на раздражение и агрессию, которых, по идее, не должно было бы быть.

Она будто на каком-то ментальном уровне, недоступном мне для понимания и восприятия во всей его полноте, призывала меня к тому, чтобы я показывал перед Ней свое физическое превосходство, превосходство вообще во всем.

И вроде не было явных причин как-то конфликтовать, и Она как-то угождала мне, мягко давила своей кротостью, своим пониманием меня, моих мыслей. И вот именно по этой причине я чувствовал исходящее от Нее нечто, призывающее меня к безрассудству.

Она что-то делала со мной, вызывая во мне чувство превосходства на ней.

Она будто негласно требовала от меня быть безоговорочным лидером. Она навязывала мне те качества, от которых мне было некомфортно.

Прежде.

И я чувствовал, что то, что по Ее требованию открывалось во мне, не было таким уж дискомфортом. Я чувствовал, что эти дополнения, происходившие во мне, как-то удачно вписываются в тот узор, который представлял меня с рождения, описывающий всю мою подноготную. Как будто бы без них картина, представляющая меня, казалась не то, чтобы неполноценной, но какой-то неясной, не имеющей важных элементов.

И то были элементы, не отпускающие меня за пределы физического мироздания, которому принадлежало мое сознание.

Как будто сама Сфера указывала мне мое место. Она как будто напоминала мне, в очередной раз утратившему воспоминания о моих прошлых воплощениях там-то и там-то, о том, что я имел физическую оболочку, надежно привязанную к тому или иному бытию, и мне следовало использовать все ее ресурсы для исполнения возложенных на меня ею задач.

И мне не следовало страшиться тех качеств, которые открывались мне благодаря Ей.

Она действительно была слишком хорошенькой, чтобы я просто выставил Ее за пределы своего пространства. Если Она и не была Той, которая на самом деле подходила мне, то Она была предназначена мне с определенной целью, и я это понимал со всей ясностью своего ума. Да, Она не могла затмить собой некоторые мои интересы. Но Она стала одним из них, что составляли для меня некий смысл моего существования в ЭТОМ мире.

И я вдруг понял, что не могу позволить себе избавиться от Нее.

Я был бы откровенным идиотом, если бы так и сделал.

Все, что мне было нужно, и было нужно Ей, это лидерство по отношению к Ней, Ее ведомость мной.

Она будто была моим испытанием на проявление моей мужской силы.

И вот я в какой-то момент повысил на Нее голос. Я позволил себе орать на Нее, я позволил себе оскорбить Ее. И Она вспыхнула пунцовым оттенком на своем лице от обиды, она просто разревелась, и это было вполне нормальной Ее реакцией.

-Что я тебе, собака какая-то? недоумевала Она, глотая слезы.

И тогда я поспешил обнять Ее и приголубить, сжать в своих объятьях крепко-крепко, понимая, что у меня просто не было другого выбора поведения. Я извинялся перед Ней, пуская в ход самые нежные и ласковые слова, которые знал по отношению к женщине, и мне удалось загладить эту вину.

И это оказалось достаточно легко для меня обидеть более слабого и потом убедить его в том, что такого больше не повторится.

Но я понимал, что этот ключ оказывался для многократного использования.

Я понимал, что этот ключ являлся идеальной для меня альтернативой.

Вместе с тем я чувствовал сильные опасения, что Она сама повернется ко мне спиной и помашет мне на прощание ручкой, если соизволит, конечно, после такого моего поведения. Я бы сам попытался так сделать, если бы в меня плевали.

Но еще был соблазн подчинения, привязке к себе наверняка, чтобы то, что представляло для меня интерес, оставалось при мне как можно дольше. Лишь бы палку не перегнуть.

И эта мысль некоего эксперимента не давала покоя.

Я уже представлял себе всю картину своей агрессии так ясно и отчетливо, что уже проходил эти события на самом деле.

И вот я влепил Ей пощечину. Вроде бы несильную, но рассекшую Ее губу до крови.

С моей стороны это было незапланированным поступком. Я не провоцировал Ее намеренно, чтобы моей ответной реакцией стал этот звонкий щелчок Ее по лицу, чтобы кровь пошла.

Шесть месяцев прошло с момента наших отношений до этого мгновенья. Каких-то шесть месяцев, ага.

Я просто вспылил в этот миг.

И моя собственная реакция на эту пощечину получилась практически молниеносной.

И кажется, что Она не сразу поняла, что я сделал с Ней, и что стало источником боли, вспыхнувшей у Нее на лице, за которое Она схватилась рукой. Она просто застыла на месте, распахнув глаза, которыми смотрела на меня растерянным взглядом.

Лишь оказавшись в моих руках, стиснувших Ее чуть ли не до хрустнувших костей, Она затряслась и заскулила от нахлынувших слез.

Как мог я рассыпался в очередных извинениях словесных ласках, намереваясь Ее успокоить. Она всхлипывала, и рыдала и рыдала не в силах остановиться, будто я угодил в какое-то нежнейшее место, внутри которого находилось целое море слез, и они уже текли сами по себе.

Я долго не мог (да и не хотел) выпускать Ее из своих объятий, чувствуя Ее напряженность и собственное беспокойство по поводу всех возможных последствий своего поведения.

И вроде бы Она успокоилась и перестала, наконец, плакать, лишь только шмыгала носом.

-Я пойду подышать свежим воздухом, - потребовала Она спустя время после долгого стояния перед зеркалом и замазывания ссадины на лице.

За окном дома был уже вечер со всеми его возможными приключениями для одинокой на улице женщины, хотя, конечно, я знал, что Она не пойдет далеко, прекрасно понимая вероятность угроз. Однако я чувствовал, что должен был уступить Ей, дать Ей возможность освежиться после дневных слез и боли. Может быть, я был неправ в тот миг, но я чувствовал свою вину, результат который привел к этому Ее пожеланию.

И Она вышла-таки, во двор и заняла место на пустой скамейке, которую я мог наблюдать из дома.

И я заметил, что выглядывал в окно каждую пару минут и взгляд мой был остр и пронзителен, направленный всего только в одну точку, где была Она. Меня не интересовали никакие прочие детали вокруг Нее. Я чувствовал, что мне неуютно, неудобно оставаться внутри дома, в то время как Она была в другом месте. Так рядом и так далеко. Я чувствовал, что у меня просто не хватает терпения позволить Ей и дальше оставаться на улице под светом зажегшихся фонарей, хотя было еще не так темно.

И в последний миг я вышел из дома с намерением привести Ее с улицы.

Нечего Ей было там высиживать. Хватит, надышалась.

Она повернула голову в мою сторону, но подниматься с места, кажется, не собиралась.

-Ну как ты? спросил я, сев рядом с Ней на скамейку.

-Ничего, - негромко сказала Она.

-Может, пойдем домой? предложил я, - Темнеет.

-Пожалуйста, - остановила Она, не повышая голоса, - Тут так хорошо сейчас. Ты иди, я еще чуть посижу.

Но я не мог уйти.

И Она опустила голову мне на плечо и постаралась как можно плотнее прижаться к моему телу.

-Я думаю, мне нужно съездить к маме, - озвучила Она свои мысли, позволив мне сжать ее руки в моих руках, - На неделю, возможно, две или три.

-Прости меня, моя Хорошенькая, - в очередной раз обратился я, чувствуя, что последствия моей пощечины грозили оказаться куда больнее, чем я мог бы ожидать.

-Все в порядке, зай, - вроде бы успокаивала Она мои томительные опасения, - Я по-прежнему люблю тебя. Просто мне нужно как-то собраться.

-Давай поедем на море, - предложил я, готовый ради этой идеи прямо сейчас залезть в крупные долги.

-Нет, не надо, - остановила Она, - Давай просто сейчас посидим вот так.

Она закрыла глаза, спустя всего какие-то мгновенья я понял, что Она задремала.

Я вынужден был Ее легонько разбудить и проводить до самой кровати. Она не противилась, прижимаясь ко мне, даже попыталась рассмеяться.

И вот Она уснула прямо в одежде, оставив меня наедине с переживаниями по поводу Ее идеи поехать к маме. Я понимал, что мама могла накрутить Ее против такого будущего зятя, который поднял на ее дочь руку. Она обязательно расскажет об этом моменте, Ей необходимо будет объяснить причину переживаний, подтолкнувших Ее к этому визиту к родителям. А я знал о Ее открытости, о том, что Она не могла бы солгать. Женщина не должна лгать, женщине несвойственна ложь.

Просто это какой-то иной язык, который надо понимать, даже чувствовать.

Я провел бессонную ночь, во время которой вряд ли бы смог уснуть.

Оказывается, я очень дорожил Ей. Вопреки утверждениям о том, что Она не была моей, я понимал, что должен был нести ответственность за то, чтобы Она и дальше оставалась рядом.

Я не хотел Ее отпускать.

Она стала частью моей обыденности, моего существования. Частью меня самого.

Ее сон был глубок и крепок, всего раз Она проснулась по естественной нужде, и практически не понимала, что ей хотя бы следовало раздеться. С каким-то отключенным сознанием Она вернулась в кровать, оставаясь в верхней одежде. Она будто бы легла пьяной, и спустя несколько часов сна алкоголь еще не выветрился из Нее целиком.

Честно говоря, меня все равно под утро просто свалило с ног прямо за кухонным столом, за которым я провел всю ночь.

И я совершенно точно знал, что уже тогда, в моем сне, о котором я уже ничего не помню, я почувствовал этот сильный до какого-то одурения противный сладкий привкус во рту, а в голове раздался этот отвратительный звук, напоминающий тяжелый непрерывный визг, подобный тому, с которым остро заточенная сталь ножа пытается зачистить поверхность металла.

Проснувшись, я продолжал испытывать эти неприятные ощущения, от которых внутри меня все оставалось каким-то тяжелым, принуждая меня лечь в кровать для немедленного продолжения сна. Однако я понимал, что уснуть уже вряд ли смогу. И от этой мысли мне становилось еще хуже.

Она была в доме.

Пока Она никуда не собиралась уезжать.

Она вела себя так, будто ничего не случилось вчера, Она даже не подавала вида, что вчера я повел себя как какой-то зверь. Она приготовила мне еду, поставила рядом большую кружку с напитком, к которому я питал немалую слабость в ЭТОМ мироздании. Она подготовилась к моему пробуждению. Она даже подала мне кружку с холодной водой, которую я осушил одним глотком, чтобы сбить неприятные тяжелые ощущения после своего пробуждения. И мне даже как-то полегчало на какое-то время.

-Почему ты не лег в кровать? пожурила Она, сидя рядом со мной и заговорив со мной только когда я приступил к еде.

-Не мог уснуть, - отвечал я, чувствуя некоторое легкое отторжение, которое пока что не мог никак объяснить, - Я даже не помню, как меня затянуло в сон. Я и сейчас хочу спать. Сейчас из-за стола вылезу и на боковую.

-Я решила никуда не ехать, зай, - негромко объявила Она.

-Почему? только спросил я, будто уже зная об этом Ее решении и совсем не удивившись тому, что только что услышал вслух из Ее уст.

-Я не могу тебя оставить одного: тебе будет нелегко в одиночестве.

-Это хорошее замечание, - кивнул я в Ее поддержку.

-Лучше сходим прогуляться, - предложила Она, - Неспешно, под ручку.

Она улыбнулась и прикоснулась ко мне рукой.

-Хорошо, - принял Ее предложение я, - Вот высплюсь, приведу себя в порядок, и сходим прогуляться.

Мне было сытно после Ее готовки. Мне всегда было сытно, что бы Она ни готовила в качестве кормежки, и в этом заключался, наверное, самый главный Ее плюс. Такую женщину хотелось бы иметь каждому мужчине, это точно.

И благодаря ее стараниям я чувствовал, лежа в кровати, как меня просто тащат куда-то на глубину, где неприятный сладкий привкус во рту и насыщенный частотами визг металла о металл никуда не исчезали, предлагая мне только себя и ничего иного. Но сейчас, на сытый желудок, мне было просто все равно.

И во сне я чувствовал, как все вокруг меня было совсем чужим.

Все образы, все их звуки, все их цвета и оттенки, вся живость их, все действо, частью которого я стал все было каким-то инородным, каким-то искусственным, каким-то неестественным. Каким-то не моим.

Я чувствовал себя во сне лишним, не вписывающимся в общую картину происходящего вокруг.

То был не мой мир.

То был не я в нем.

То было взаимное отторжение меня и того бытия, что представало предо мной в том сне.

И именно это отторжение и являлось противным сладким привкусом во рту и тяжелым насыщенным частотами визгом металла о металл.

И даже сам весь этот сон не должен был сниться мне, предназначенный кому-то другому, и я знал это, и воспринимал его с прежним спокойствием, которое было характерно для меня.

Все было совсем неправильным.

И даже при пробуждении я не понимал все свое собственное естество, как будто переселенное в иное тело, переживающее иной ход событий где-то в ином физическом мире, в то же время знакомое и привычное мне

b). Hydrargyrum

Это женская утонченность.

Это кротость.

Это несмелость, заставляющая сердце биться совсем нежно, совсем трепетно.

Это журчание ручья, где холодная вода чиста и прозрачна настолько, что отражает все черты лица, подобного лику прекрасного ангела, перед которым просто физически невозможно не встать на колени.

Это грация и невероятная легкость в каждом движении, которую хочется видеть и чувствовать снова и снова.

Это воплощение искренности, на которую можно только надеяться, и о которой можно только мечтать.

Это солнечный свет, теплый и нежный, ласкающий твое сердце. И ты чувствуешь его внутри себя так, что дыхание замирает, принуждая замирать целый мир. Это ладони, подобные ладоням матери, которая знает о нежности твоего сердца абсолютно все и не позволит даже себе причинить ему какой-то дискомфорт.

Это улыбка, совсем обезоруживающая, от которой нет защиты.

Это взгляд, проникающий глубоко внутрь, и от него невозможно спрятаться. Это ясные и добрые глаза, недоступные для темных и злых сил.

Это природное естество, воплощенное в плавности линий и форм, в каждом из известных чувств.

Это первозданность целого мироздания, это неиспоганенность, что ли, внешними факторами, подобными каким-то чужеродным вирусам, способным изуродовать и загрязнить до жуткой и пугающей все твое сознание бесформенности.

И можно привести еще кучу эпитетов и сравнений, которые спрятаны глубоко внутри физической оболочке, обрусевшей за долгое время, отшлифованной обстоятельствами самого разного характера, но в целом препарирующими все человеческое естество. Все эти эпитеты и сравнения только лишь прячутся где-то в глубине, готовые по первому же пожеланию оказаться под рукой, точнее, на языке. Они отнюдь не утрачены и не подзабыты, вопреки ожиданиям или опасениям.

Они вызывают стеснение. И оно совсем немалое на самом деле.

И это не идет из детства или юности, когда женское естество вызывает внутри что-то непонятное, открывая перед тобой целый иной мир, куда трудно войти, и где следует вести себя не так, как ты привык в своем мужском мире. Оттого так трудно выразить женщине свои чувства в словах. Наверное, из-за какого-то отпечатка в детстве, оставленного матерью, перед которой приходиться просить прощения или оправдываться за совершенные пакости. Все-таки, женщина открывает дорогу в реальный мир, женщина носит тебя под сердцем, голос женщины ты слышишь с первым своим вдохом, стук ее сердца, а потом еще и сосешь ее молоко.

Но все не так однозначно.

Сколько таких женщин, которые будто не знают о своем женском естестве.

Сколько таких женщин, которые готовы променять свою природу на звон металла и прочих материалов, применяемых для изготовления материальных монет самого разного достоинства, блеск драгоценных камней на пальцах, шее, на прочих частях тела, шелест бумажных или еще каких купюр, на материальный достаток, в конце концов. На место, где сытно и сладко, где есть много возможностей для удовлетворения своих прихотей. Оттого куда грубее и жестче слова, часто срывающиеся с женских губ, которые так и просятся быть зацелованными со всей мужской страстью, оттого острее насмешки и откровеннее недовольство.

О, да, женское чувство собственности куда страшнее мужского.

Это у мужчины основное превосходство заключено в силе.

Но у женщины возможностей превосходства намного больше.

И тогда не остается в женщине ничего из того, что могло бы напоминать в ней женскую ласку и чистоту природного естества. Тогда на месте ее хищник, перед которым не должно быть преград. Тогда женщина намерена драться за то, что ДОЛЖНО БЫТЬ ее и ТОЛЬКО ЕЕ всеми доступными способами. Она ведь женщина, и это мужчинам необходимы какие-то границы, чтобы физическая сила не приобрела статус всеобщего Хаоса. А вот женское существо всегда вне границ слабое, беззащитное, милое, нуждающееся в качественном уходе и заботе, в поддержке в трудную минуту.

А то, что ведет оно себя как мужское существо, буквально подражая его привычкам и слабостям не судите строго, мол, а как снять напряжение?

Миру женского существа всегда нужен источник существования. Мир женского существа не может обходиться без такого источника, он просто погибнет, и это устроено не просто природой мироздания, но самой Сферой, пусть это и кажется каким-то неправильным. Хотя, конечно, никакой неправильности, иначе зачем вообще все так устроено для существования мыслящих существ, которые должны продолжать свой вид? И сколько раз я пытался найти недочеты в этих своих выводах.

Борющаяся за свое женщина ничем не отличается от матери, оберегающей своего ребенка от одной только возможности угроз и опасностей.

Я был в этом тонком мире, где слышал со всей ясностью журчание ручья, шелест колышущейся на ветру утренней травы, даже легкий звон солнечных лучей, успокаивавших все мое сознание после ужасного визга металла о металл.

Я попал в этот тонкий чувственный мир с того момента почти сразу после того как мне был поставлен смертельный диагноз.

Даже еще раньше с того момента, как понял, что со мной происходило что-то неладное.

И я не хотел говорить Ей о своих проблемах. Но, кажется, Она догадывалась, нет, чувствовала это своим миром, открытым для меня.

Даже больше: я как-то сразу пришел к мысли о том, что Она появилась в моей жизни исключительно ради того, чтобы проводить меня в последний путь как можно безболезненней.

И вот я сказал Ей правду, и Она сказала мне, что знает о моем состоянии, которое только ухудшалось день за днем. Именно по этой причине я чувствовал неприятный сладкий привкус во рту и столь же раздражающий глубокий визг металла о металл, которые только набирали свою силу, забирая силы у меня и причиняя мне все новую физическую боль.

И тогда Она взяла меня под свой полный контроль.

Она сказала мне, что всегда знала о том, что где-то неподалеку от Нее находился тот, кто нуждался в Ней, над кем Она просто обязана была взять опеку, кто был бы для Нее дороже собственной жизни.

И вот я целовал Ее, и чувствовал нечто удивительное и вряд ли объяснимое кем-либо другим на моем месте.

Это слишком напоминало свежесть чистой ключевой воды, которую я неоднократно пил и напивался на целой день всего лишь одной кружкой. Неправда, вода имеет вкус, даже не привкус, а именно вкус, который можно почувствовать, лишенным возможности передать ощущения на словах. И вот именно знакомый мне вкус ключевой и насыщающей мое тело воды, касался моих губ, касавшихся Ее губ и сливающихся в долгом поцелуе. Наш поцелуй был действительно долгим, и это Она позволяла мне как-то насытиться вдоволь этой живительной свежестью, необходимой моему увядающему день за днем телу. Можно так сказать, я чувствовал после этих ласок прилив свежих сил, которых хватало, чтобы на какое-то время уходила боль.

Но это был так же поцелуй никакой не жалости ко мне, ни сочувствия, ни поддержки, ни даже страсти.

Это были поцелуи, подаренные мне женщиной, которой я был важен, которая посвящала мне все свое время, которая взяла меня в моем же доме под свою, можно без сомнений сказать, материнскую ласку. Это были поцелуи женщины, думавшей обо мне день и ночь, чья искренность сквозила в каждом Ее слове, в каждом Ее движении, в Ее взгляде. Я чувствовал Ее внутри себя. Я чувствовал Ее переживания даже еще подробнее в сравнении со своими.

Она появилась в моей жизни, как это бывает почти всегда, случайно.

Я совершенно не ждал появления в своей жизни каких-либо женщин, прекрасно видевший движение окружающих меня людей в бездну примитивщины и минимализма в контактах между ними. Любовь и отношения ради корысти и удовлетворения собственных амбиций. Откровенная фальшь или принуждение в силу неосмотрительной беременности после пьяной интрижки, и все в таком духе.

Я видел откровенных шалав, ступивших на дорогу распутства едва ли не с юных лет. Никакого контроля, никакой ответственности, никакой чистоты и искренности в чувствах. Искренность только в стремлении удовлетворить зуд между ног и просто весело убить время в компании с откровенным отребьем, по которому давно плачет тюремная камера.

Я не верил ни в какую любовь, ни в какую искренность светлых чувств, рожденных по воле свободного от низменных страстей сердца.

А вот с появлением Ее в моей жизни, с самого первого мгновенья моего с Ней общения, я почувствовал неподвластные мне перемены. Все внутри меня настаивало на том, что мне просто необходимо было тянуться навстречу той симпатии, которую Она мне оказывала.

Я оказался под Ее мощной энергетикой еще до своего обследования у докторов.

Я увидел этот нежный и трепетный девичий Ее мир с самого начала наших отношений.

Я понимал, почему так случилось, одоленный своим недугом и стремившийся к этому нежному и трепетному Ее девичьему миру на всех парусах.

-Я не позволю тебе сдаться без боя, - решительно завила Она, - Ты так просто не отделаешься.

И под Ее давлением, но с немалой охотой я начал свои походы по врачам: обследования, анализы, какая-то терапия, прием дорогих таблеток. И надо отметить, что дело даже пошло на некоторые улучшения.

Однако я чувствовал сквозь собственное воодушевление, что надолго этих позитивных эффектов не хватит. Но меня вдохновлял этот Ее контроль, эта Ее решимость, самоуверенность, с которой Она взялась пользоваться мной как каким-нибудь предметом в кармане, словно отвлекающим Ее от глубоких проблем. Мол, повертел в пальцах пришло облегчение.

-Ты говорил во сне, - сообщила Она, когда я открыл глаза однажды поутру.

-И что я говорил? с неподдельным любопытством поинтересовался я.

-Просил прощения.

-Что я делал? на всякий случай переспросил я, поневоле возвращая в памяти какое-то невнятное мельтешение, происходившее вокруг меня во сне.

-Ты просил прощения у кого-то, к которому обращался на ты, за то, о чем не говорил, - спокойным негромким тоном разжевывала Она, - Ты что-то видел во сне?

-Не могу сказать, что я конкретно видел, - честно признался я, - Но это однозначно меня не касалось. Я будто был зрителем чего-то похожего на кино, происходящее вокруг меня, с моим участием, но не имеющее вместе с тем ко мне отношения. Я просто не помню подробностей.

Она приготовила сладкий чай, поставила стеклянную вазочку с печеньем и конфетами. Сейчас, вот именно в этот момент нашего общения, я вдруг почему-то подумал, что смог бы сказать, вопреки своим утверждениям, что что-то из этого сна казалось мне достаточно четким.

-По-моему, я ударил тебя, - сказал я.

-Ух ты ж, - улыбнулась Она.

-Не сильно. Влепил пощечину, - пустился я в подробности, - Только это был не я сам, и не ты.

-Это как? живо поинтересовалась Она.

-Все было не моим, - попытался сообразить я, - То, что я сделал, не было для меня характерным поведением. А ты не была моей женщиной, однако я не хотел выпускать тебя из своих рук. Ну, знаешь, как какую-то ценность, которая имеет значение просто потому, что она уже в руках, и ты можешь делать с ней все, что пожелаешь. И потом я мучился и не мог уснуть, а ты приготовила мне завтрак, как будто ничего не случилось, после которого меня забрал сон. Примерно как-то так.

-Забавно, - усмехнулась Она.

-Очень может быть, - пожал я плечами, - В моем сне ты хотела уехать к маме на какое-то время, но потом передумала.

-Давай навестим родителей, - немного подумав, предложила Она, - Сначала твоих, потом моих. Просто ненадолго сбежим из города. Только ради тебя, ради твоего здоровья. Я вообще думаю перебраться за город. Куда-нибудь поближе к лесу, к озеру.

-Ты действительно так считаешь? переспросил я, чувствуя, что в этой идее на самом деле было что-то осмысленное.

-Да, я так считаю, - подтвердила Она, - Это то, что тебе не хватает. Я думаю об этом уже не первый месяц. Даже кое-что подыскала в качестве подходящего уголка.

-Шустрая ты у меня, - не смог сдержать я улыбки.

-Это нужно тебе. Посмотри на меня, зай.

И вот я посмотрел в Ее глаза, и увидел в них ничем не прикрытую печаль, схожую по своему смыслу с моим пониманием собственной безысходности.

-Ты слабый больной человек, милый, - негромко заявила Она, - Ты это знаешь, я тоже.

На миг мне вдруг показалось, что это Она пыталась внушить мне мое болезненное состояние. На миг меня охватило мимолетное сомнение в том, что я умирал. На миг я будто открыл глаза, чтобы вырваться из какого-то кошмара, в котором находился долгое время. На миг я утратил и этот привкус во рту и этот звук в голове, унимаемые благодаря моим с Ней длительным глубоким поцелуям, похожим на способ передачи жизненной силы из одного тела в другое.

Или же наоборот, высасывания моей жизненной силы Ею для того, чтобы как можно скорее и наверняка убить меня.

На миг я почувствовал себя где-то за пределами привычной мне реальности, в которой оставалось лишь мое тело, в то время как мое сознание находилось совсем ином месте.

И там и журчал нежный ручей, шелестела трава на ветру, тонко звенели лучи солнца, ласкающие подлинное пространство вокруг меня, находящееся в таком месте, которое было оставлено Сферой специально меня между уже образованными и только готовыми к рождению мирозданиями.

И лишь глядя сейчас Ей в глаза, я мог воспринимать себя именно там.

Не в первый, но и не в последний раз.

Но именно в этот миг я пришел к мысли, что такое место ожидало меня и в настоящей физической реальности. Именно такое место Она предлагала мне за пределами Ее сознания.

Тогда я не был удивлен подобными чудесами. Я даже мог ожидать чего-то такого от Нее, лучше меня понимавшей безнадежность всех попыток победить мой смертельный недуг.

Глядя в Ее глаза, на миг я утратил свое место в реальности, чтобы больше не возвращаться обратно.

Я просто не помнил того короткого периода времени, после которого я и Она оказались вдали от шумной городской суеты.

В этот короткий промежуток времени Она будто поглотила меня, утащила меня в самую глубину своих ясных глаз, взгляд которых мне всегда доставлял удовольствие и чувство удовлетворенности. О да, взгляд Ее глаз завораживал и не выпадал из памяти. И ради него я был готов оставаться каким-то ручным и податливым, совершая самые дурные и бессмысленные поступки. Этот взгляд разгонял кровь по всему моему телу, ускорял и усиливал мое сердцебиение.

Я просто исчезал, неустанно восхищавшийся Ее взглядом.

И он ведь никогда не менялся, сохраняя свое единственное значение внушать мне чувство жизни и спокойствия, которого мне, под его воздействием, не доставало.

Вот и теперь я, казалось, растворился в Ней, перемещенный внутрь Ее сознания, чтобы не мешать ее делать то, ради чего Она вошла в мою жизнь в определенный день и час.

Я что-то делал, с кем-то общался по поводу жилищных условий, как-то себя вел, но совершенно не помнил ни одного своего действия со всей ясностью своего сознания. Она как взяла меня в свои руки, так и продолжала делать что-то без моего активного участия, просто положив меня в свой карман.

Это было похоже на какой-то очередной мой сон, где я казался сам себе ненастоящим, неестественным, где я казался себе все таким же зрителем, каким-то гостем на чужом месте.

Но вот я пришел в себя, чувство реальности вновь было доступно мне практически на сто процентов, чтобы дать мне возможность обнаружить свое пребывание в просторном доме где-то далеко за пределами прежнего города, где я мог дышать только лишь наполовину, если и того не меньше.

-Это ТВОЙ дом, - настаивала Она, предоставив мне для ознакомления все подписанные и заверенные необходимыми регалиями документы.

Там было полно моих (а если не моих, то идеально подобных моей) подписей.

-Точно мой, не НАШ ОБЩИЙ? на всякий случай спросил я.

-Твой, - повторила Она, чтобы дать мне возможность испытать облегчение, - Никто не сможет претендовать на него без твоего согласия. Даже я. А я сделала все, что смогла, чтобы этот дом был твоим.

-Ну что я могу сказать. Спасибо тебе, конечно, но один я здесь окочурусь куда быстрее. Это место как минимум для двоих. Ты ведь не оставишь меня здесь?

-Чтобы я не слышала больше таких вопросов, - строго, но в то же время миролюбивым тоном предупредила Она, - Слишком много желающих тебе благополучия людей приняло участие в твоем переезде сюда.

-Прости, но я не могу сдержаться и не сравнить это место с подходящим мне смертным одром, - со всей ответственностью за каждое свое слово заметил я.

-Прощаю, - коротко ответствовала Она, - И если тебе хочется так думать, то я приму твой последний вздох. Только не жди, что он случится так скоро, как ты рассчитываешь.

Нет, так не могло быть на самом деле.

И мне казалось, что действительно не было.

Я просто ничего не сделал в этой жизни такого, за что мне был сделан такой подарок судьбы.

Но вот это было, и Она действительно привела меня в место, максимально совпадающее с тем мирозданием, которое я наблюдал внутри Нее, куда был свободно вхож, в котором чувствовал себя как у себя дома, и который не только не отторгал меня, а даже хотел, чтобы я был там до самого конца моих дней.

Неподалеку от дома журчал ключ с постоянной освежающей и сытной водой, имеющей вкус.

Неподалеку от дома простирался пригорок с зеленой луговой травой, запахи которой так и стремились ко мне, перебивая неприятный кисло-горький привкус во рту.

Окна дома были расположены на солнечной стороне, и я на самом деле слышал негромкий и какой-то плавный и мягкий звон льющегося солнечного света, который приятно согревал меня, стараясь не причинять мне неприятных ощущений жара.

Простор внутри дома позволял, даже призывал меня обнять Ее в любой его точке и слиться в новых продолжительных поцелуях, против которых Она совершенно не возражала и даже приветствовала. Она приветствовала эти обнимашки, эти стремления с моей стороны потискать Ее, поласкать не столько из страсти, которую я чувствовал по отношению к Ней, сколько из-за морального воодушевления, на которое Она меня двигала. Она приветствовала эту мою жажду Ее несмотря на то, что сама тратила драгоценные живительные силы, поддерживающие мое состояние, пока еще работоспособное. Она жертвовала собственным здоровьем ради меня.

Только вот, в отличие от меня, Она имела возможность восстановиться до прежнего уровня своих сил.

В первую же ночь нашего с Ней новоселья, отметить которое мы планировали в первые же выходные в кругу близких нам обоим людей, Она искренне расплакалась.

Я в первый раз за все время наших отношений видел Ее слезы.

То были слезы откровенного бессилия. То были слезы человека, который выложился на максимум своих возможностей, но с него требовалось еще усилий.

В мой адрес.

Для меня.

И я понимал, что ничего не мог поделать с тем, чтобы не позволить Ей и дальше растрачиваться на меня.

Я понимал, что не мог заставить Ее оборвать все Ее попытки подпитывать меня, чтобы боль не преследовала меня, не принуждала меня ныть и кривить лицо в гримасах.

Получалось так, что я был прямым виновником Ее слез.

-Я устала, - пожаловалась Она, находящаяся в моих руках, - Я так устала, зай.

Она честно старалась просто не разреветься. Просто навзрыд. Тем не менее, всхлипывания овладели Ей.

-Не отпускай меня сейчас, - просила Она, желая, чтобы хватка моих рук оставалась как можно крепче.

-Конечно, не отпущу, - успокаивал я, чувствуя ком в собственном горле, - Тебе нужен полный отдых. Поваляйся в кровати день-другой, приди в норму.

-Я никогда так не уставала.

-Ты у меня самая настоящая пчелка. Трудишься и трудишься.

-Да, - судорожно выдохнула Она и шмыгнула носом, - А кто еще, если не я, о тебе так позаботится? Я люблю тебя, зайка, я хочу помочь тебе хотя бы уйти максимально легко. Я знаю, что ты никого другого не примешь на мое место. Просто не сможешь. Я чувствую, насколько ты доверяешь мне, я чувствую, насколько ты доверяешь этому миру, зайка.

-Может, нам стоит расписаться? внезапно подумал я.

-Ты этого действительно хочешь? Она даже перестала всхлипывать.

-Пока есть такая возможность. И потом ты сможешь воспользоваться этим домом.

-Мне не нужен твой дом, - категорично отрицала Она, - Но выйти за тебя я согласна.

А за месяц до свадебных торжеств Она объявила мне, что я стану отцом.

Так я чувствовал, что выполнил все, что должен был выполнить в ЭТОЙ жизни.

Я чувствовал, что должен был сделать Ее просто какой-то богиней, что должен был вознаградить Ее за все то, что Она уже сделала для меня. Я чувствовал, что свадебная церемония должна была возвратить Ее подавляющую часть затраченных на меня живительных сил, которые явно были необходимы Ей для принятия приближающейся неизбежности. По сути, я понимал, что я должен был принять на себя этот сильнейший удар, после которого я уже не оправлюсь.

Я, казалось, впитал Ее природное женское естество. Я, казалось, перенял Ее мир с журчащим ручьем, колышущейся на ветру травой, со звенящими лучами солнца, оказавшимися реальным местом в физическом мире. Я, казалось, забирал его, по Ее воле.

Она сильно ослабела, лишенная прежней силы, переданной мне, поделившейся со мной самым ценным, что было у Нее, что было источником Ее естества, самой Ее жизни.

И я дал Ей этот шанс вновь насладиться Ее богатством, открытым Ею добровольно и исключительно ради меня.

Это был самый лучший и счастливый день в Ее жизни.

По своему смыслу этот день больше не мог повториться, и Она поняла это практически сразу, и откровенно наслаждалась этими невероятными фантастическими мгновеньями, чувствуя себя маленькой девочкой чистым ангелочком, открытым и светящимся изнутри, подаренным этому миру за какие-то значительные заслуги.

Когда я целовал Ее в этот день, Она просто таяла и млела, стремясь удержать меня в своих руках так, будто это я мог бы растаять без остатка, оставив Ее в жестоком одиночестве в этот счастливейший для Нее миг.

Я никогда прежде не видел такого блеска в Ее глазах, когда Она благодарила меня за этот день. Я никогда не видел такой человеческой открытости, такой искренности, которая была обращена ко мне из каждой клеточки Ее тела, будто мне довелось увидеть Ее душу тогда.

Она благодарила меня за этот день со слезами на глазах.

И в этот момент ее слезы визуально демонстрировали мне весь Ее трепет, сопровождавший Ее всю церемонию от самого начала и до конца.

Она не хотела снимать свадебного платья даже под конец дня, когда мы остались одни, глядя в чистое звездное небо, обнявшись друг с другом и прижавшись друг к другу как можно сильнее.

-Я благодарна тебе за этот праздник, мой милый Хороший, - сказала Она, - Даже сейчас все во мне не может успокоиться, все продолжает ликовать и петь.

-Ну, я должен был постараться в обмен на твою поддержку, - как-то буднично пожал я плечами.

-Я снова твой должник.

-Прекрати, - мягко остановил я, - Это обычное человеческое отношение. Ты заслужила даже еще больше, чем я смог сделать. Я уже не смогу большего, если вообще смогу что-то.

-Я буду рядом, обещаю тебе.

И она оставалась рядом.

Она не оставляла меня как какую-нибудь игрушку на выброс, утрачивавшую день за днем своей ценности. Буквально на следующее утро после свадебных торжеств меня просто пригвоздило к кровати и не собиралось отпускать до самого моего окончания пребывания в физическом мире. И, как и я, Она ожидала подобного исхода. И она была готова принять мою участь.

Она была со мной в момент физической смерти моего тела, держала меня за руку, смотрела прямо в мои затухающие глаза, прощаясь со всей своей нежностью, на которую была способна.

Но однако Она оставалась всего лишь фрагментом, еще одним сном

Phyein

Это само время, обретшее высокую плотность.

От твердой и абсолютно неподвижной точки вне пространства, формы, объема, значения, до практически утраты своего прежнего смысла и существования, обращенное в нечто бесконечно вязкое и тягучее, при котором заканчивается понимание всего сущего и могущего существовать в вероятных вероятностях.

И уже сейчас, с момента возникновения одной этой обездвиженной точки, можно расслышать в тишине небыстрый ритм, обозначающий Начало, устремляющееся в самую глубину Существования времени.

Это гипнотический ритм, заклинающий все твое сознание сосредоточиться на нем, отринуть все, что могло быть вокруг, но чего нет по факту, иначе не возникло бы никакой точки. И подчинившись его воле, ты, кажется, понимаешь все обстоятельства ее появления при отсутствии пространства, формы, объема, значения. Четкий и уверенный, какой-то твердый, проникает ритм в твое природное естество, подстраивая его под свое звучание. Он однозначно сильнее тебя, сильнее кого бы то ни было на твоем месте. Он ВСЕГДА сильнее.

Он всегда принуждает к его же собственному ожиданию.

И всякий раз дождавшись его, ты понимаешь, что больше не можешь слышать ничего другого, что могло бы достигнуть твоего слуха. Он ВСЕГДА заставляет умолкнуть все прочее, даже то, что подобно ему.

Это неспешный монотонный ритм одной-единственной басовой струны, наполненной темным отсутствием самого бытия, но грубо предупреждающий тебя ничего не предпринимать, но быть отстраненным и безвольным наблюдателем.

Ты можешь даже различить совсем легкий эффект реверберации, направленный только внутрь тебя, как некая попытка соединиться с тобой, указать тебе на возникновение грядущего Существования.

Всего лишь какое-нибудь нейтрино, или что там самое мелкое или еще мельче, появившееся и отделившееся от Единого Целого в качестве некоего Сопротивления, необходимого для продолжения этой Целостности, обладающее при этом отдельным мышлением это появление не могло не состояться.

Белая точка, в которой собрана вся цветовая гамма, все излучения, со всеми частотами и длинами волн, только набирает свое могущество, растущее по мере увеличения громкости своего ритма, резонирующего вместе с тобой для самой тонкой настройки его, которая уже больше не изменится ни на мгновенье.

Все должно быть внутри этой точки, будто уже расставленное по своим местам.

И в данный момент ты понимаешь, насколько огромно это ВСЕ, превосходящее микроскопическую точку, наблюдаемую тобой где-то, в том числе, и внутри тебя.

Ты чувствуешь, как нарастает эта колоссальная энергия.

И то энергия не одного только лишь созидания.

И то энергия не одного только лишь разрушения.

И тебе еще только предстоит увидеть всю ее мощь, которая поглотит твой рассудок, доставив тебе столько эмоций, сколько ты и представить себе не можешь, и оттого насыщаешься этим ритмом, с каждым мгновеньем набирающим лишь плотность и массу.

Ты будто сжимаешься вместе с ним, уплотняясь и тяжелея до однородного с этим звучанием состояния.

И постепенно ты уже не можешь считать себя прежней сущностью, которая осознает свою подлинную природу, видоизмененной, затвердевшей до какого-то сверх кристаллического состояния.

Кажется, что только оно было в твоих воспоминаниях, открывшихся вдруг вместе с гипнотическим монотонным ритмом.

Кажется, что он описывает тебя.

И сейчас нет ничего важнее этого самого начала грядущего Времени, которое непременно поведет тебя, и ты только и ждешь этого момента, и уже предчувствуешь со всей своей природной уверенностью, что пора.

И тогда ты слышишь плотный фон, наконец-то, направляющий тебя.

Это прямая, внезапно и долгожданно возникшая на месте прежней точки, которая продолжает ритмично настаивать в твоем сознании, которая принуждает тебя начать движение. И ты можешь двигаться только лишь вперед или назад, но строго по прямой без возможности сделать хотя бы шажок в сторону.

Плотный фон по тональности и высоте звучания совпадает с твердым механическим ритмом, будто не знающим о существовании иных эмоций и переживаний.

Но именно благодаря ему этот ритм приобретает особую силу.

Это как дополнительная возможность, выраженная в твоем четком шаге, в некоторой физической силе, вложенной в каждый твой шаг по прямой. Как будто ты не просто передвигаешь ногами, совершая движение, но чеканишь подобно какому-то воину, ступающему по некогда вражеской территории, разрушенной едва ли не до основания, с чувством беспрекословного победителя, перед которым склоняются головы твоих врагов в ожидании твоего вердикта.

Тебя будто переполняют особые чувства.

Чувство. Одно. И единственное.

Чувство превосходства.

И так было всегда. И воин внутри тебя никогда ни перед кем не преклонялся и не пасовал, всегда сохраняя неумолимое хладнокровие перед самого разного рода врагами.

Ты будто Солнце важное и беспощадное, от света которого зависит весь мир. И только тебе быть виновником его окончательного разрушения.

Ты можешь даже почувствовать завороженные взгляды и затаенное дыхание бесчисленного множества убожеств, которые в этот миг наблюдают за твоим движением по строгой прямой из недвижимой точки.

Ты можешь даже слышать их безмолвный восторг и раболепие перед тобой.

У тебя преимущество возможность движения.

И твое преимущество практически неоспоримо пока звучит этот усиливающий твердый и безжалостный басовый ритм фон.

И это только в твоем сознании доступен для наблюдения твой непреклонный путь строго по прямой.

И даже если вдруг на твоем пути окажется какое-либо препятствие, в любом другом случае означающее конец движения, тебя оно просто не остановит. Твоя сила в этот момент огромна настолько, что никакие препятствия не могут обозначать твою окончательную остановку.

Ты чувствуешь свою прямую осанку.

Ты чувствуешь, как приподнята твоя голова, и взгляд устремлен лишь вперед, параллельно прямой.

Просто даже твой взгляд в этот миг тебе неподвластен, лишенный возможности фокуса на чем-то или на ком-то со стороны.

Потому что прямая означает недопустимость ни единой возможности обращения в сторону.

Нет, ты, конечно, можешь двигаться в противоположную сторону.

Но только лишь в противоположную, и никуда больше.

И в этот миг поддерживающий ритм фон подобен некоей плоской доске прямо у тебя на спине, блокирующей все твои попытки отвлечься от четкой прямой хотя бы визуально.

Но этот фон реально вставляет.

Это лучшее сопровождение основного мотива, если однообразный ритм можно назвать таковым.

Ты ХОЧЕШЬ, чтобы больше ничего не было слышно. Ты ХОЧЕШЬ слышать только лишь два элемента, овладевшие твоим сознанием наверняка.

Ты ХОЧЕШЬ идти и смотреть лишь вперед, без оглядки и отвлечения.

Но ты прекрасно знаешь, что это всего-навсего начало движения, начало самого Времени, которое ты и представляешь по воле Сферы. Поэтому, наверное, для тебя не должно существовать никаких преград.

Но вот ты слышишь еще один фон.

Теперь это средние и высокие частоты, образующие четкую осмысленную мелодию.

И теперь ты можешь опустить и голову, и один только взгляд себе под ноги, или направить его куда-то в отсутствие выси, которая только сейчас начинает рождаться в твоей голове, как и глубина там, внизу.

Знаешь, ты можешь почувствовать, как мелодия двух фонов, движимых неугасимым ритмом, способная поднять тебя над прямой или же направить тебя куда-то сквозь нее в бездну. Ты чувствуешь некое расширение себя вдоль четкой и фиксированной прямой, будто растягиваешься по вертикали, достигая каких-то умопомрачительных размеров.

Двухмерность позволяет тебе теперь не просто крушить преграды, попадающиеся тебе на всем твоем гладком и ровном движении, которые могут запросто остановить любого другого на твоем месте. Теперь ты понимаешь, что можешь просто огибать их или просто поглощать.

Как в видеоигре. Как в каком-нибудь Марио.

Ты можешь растягиваться по вертикали, ты можешь подпрыгивать или пригибаться, а то и вовсе ползти, если что-то опасное оказывается прямо над головой.

Ты просто течешь, перекатываешься какими-то волнами, в глубине которых только камни, непрерывно обтачиваемые неумолимой водой.

Я думаю, это куда сильнее четкой отработанной чеканки искалеченного морально вояки, спустя бесчисленные сражения, добравшегося до вражеских территорий, чтобы пройтись по земле неприятеля, нещадно добивая остатки его живой боевой силы. Я думаю, быть течением намного, что ли, удобнее.

Думаю, ты тоже можешь контролировать мелодию средних и высоких частот второго фона, обозначающих лишь границы у тебя над головой и под твоими ногами, но все еще не представляющих форму, пространство, объем, значение.

И, кажется, тебе все меньше хочется предстать перед образуемым ими мирозданием, которое всегда разное.

Вверх и вниз, только вперед, что может быть лучше?

Ты можешь двигаться и назад, но это означает отдаление от того, что наверняка оказывается в конце, что наверняка оказывается едва ли ни при каждом новом твоем шаге. Потому что движение назад означает некую потерю или бесцельное блуждание и топтание на одном месте.

Это то, что по факту ты так ненавидишь и практически неприемлешь. И нет никого и ничего, что могло бы заставить тебя изменить на сей счет свои взгляды.

Но повторение нот в той мелодии, которую ведут средние и высокие частоты, цикличность ее, расслабляет тебя. Если ты и топчешься на месте, если даже можешь под влиянием ее сделать шаг-два назад, то это только для того, чтобы дальше пройти вперед шагов на пять.

Ты просто не можешь двигаться назад.

Здесь, в окружающей тебя двухмерности, движение назад как бы затягивает предстоящую неизбежность.

Это все равно, что чувствовать себя под контролем какого-нибудь геймера, взявшего паузу для того, чтобы приготовить себе перекус и отвлекшегося от происходящего на экране игрового действа, но при этом не поставившего игру на паузу. И приходиться только лишь ждать и проклинать его за эту заминку, чувствуя внутри все, что хочет движения ближе к бурной развязке сюжета и окончанию с финальными титрами.

О, мне это так знакомо!

Но, тем не менее, эта возможность поднимать и голову, и взгляд ввысь, или опускать их себе под ноги - это невероятный прорыв в твоем существовании, который вроде бы позволяет тебе почувствовать как-то больше.

Себя больше, своего ощущения в этой двухмерной плоскости, которая уже действительно плоскость.

И не просто плоскость, но даже фигуры, пусть до какого-то момента остающиеся проекциями, тенями, как и твое самосознание.

И наступает та самая долгожданная минута, самое любимое твое место в развитии звучащей в твоей голове темы.

Наступает то мгновенье, когда меняется само твое мировоззрение, само твое восприятие окружающей реальности.

Как будто ты внезапно сходишь с ума не в силах воспринимать эти изменения адекватно, которые слишком внезапны для тебя, чтобы у тебя было время подготовиться к ним. Не забывай о том, кто ты здесь и сейчас.

В этот самый долгожданный тобой миг общее звучание как-то раскидывается далеко по сторонам друг от друга.

Основной басовый ритм остается на месте, даже все остальные части общего звукового ряда вроде как на месте. Но в то же самое время ты слышишь этот удивительный эффект объемности. Как будто все три элемента захватывают все остальное пространство вокруг тебя, не пропуская больше ничего нового, что развивало бы звучащий сюжет. Они заставляют тебя оглядываться по сторонам, разрешив тебе свободно наблюдать происходящие метаморфозы уже по всем направлениям, не только строго вверх и вниз, не только строго вперед или назад. Они разрешают тебе отступить в сторону, протянуть вправо или влево от тебя, коснуться того, что было ранее недоступно, если тебе вообще было известно о существовании этого. Они позволяют тебе коснуться любого из тех, кто наблюдал за твоим чеканистым шагом приподнятой от важности твоей головой, кто чувствовал твой непоколебимый прямо взгляд, который скользил вдоль прямой, содрогавшейся при каждом твоем твердом четком шаге. Ты можешь видеть каждого из наблюдателей тебя.

Сейчас ты можешь намного больше.

Сейчас ты можешь со всей ясностью расслышать кружащие вокруг тебя сторонние звуки, кажущиеся криками неких птиц, которым не ведома земная твердь, и они проходят сквозь нее как нож сквозь масло, то пикируя в самую ее глубь, то выныривая из нее прямо у тебя перед носом.

Это целиком искусственные и приятные на слух звуки, тонкие как прозрачная пленка, но наполненные невероятно насыщенным содержимым.

Ты нигде больше не услышишь ничего подобного.

Ты можешь чувствовать сейчас свое собственное завершение.

Ты можешь чувствовать сейчас, что у тебя есть все, что тебе нужно для восприятия своей собственной глубины и полноты чувств и эмоций.

Их будто не было какое-то время назад, вот прямо только что.

И вот только что тебе удалось открыть некую дверь и перешагнуть порог, за которым все прежнее предстает иначе.

Ты сожжешь наблюдать и воспринимать уже никакие не тени фигур и их комбинаций. Представленных тебе еще совсем недавно в виде все тех же уродливых и убогих плоских теней.

Нет больше никакой плоскости.

Ты можешь наслаждаться полноценными и представленными перед тобой во всей своей первозданности физическими объектами.

Они только и ждут твоего нового появления, чтобы соединиться в очередное индивидуальное Нечто, всякий раз все более сложное и прекрасное в сравнении с прошлыми его модификациями.

Ты можешь слышать их.

Ты можешь слышать повсюду.

Нет ни одного такого звука, который скрылся бы от тебя, случись тебе находиться бы либо в двухмерности, либо в одномерности бытия.

Ты чувствуешь себя в плотном окружении этих трех основных элементов, чье звучание плотно оборачивает тебя, но вместе с тем ты воспринимаешь его далеко вокруг от твоего существа.

Те сторонние звуки, представляющиеся тебе криками неких птиц, полностью искусственные, тонкие как прозрачная пленка, внутри которой слишком много всего, это содержимое ритма и двух фонов, вместе составляющих формирующийся вокруг тебя и внутри твоего сознания осмысленный сюжет, пока еще представляющийся тебе чем-то отдельным от твоего существования. Как некий фильм с твоим участием, но без твоего присутствия во всех предложенных им событиях, который ты можешь наблюдать (пока еще) по ту сторону экрана.

Шары и сферы.

Кубы.

Цилиндры.

Пирамиды.

Тэтраедры.

Призмы.

Фрагменты и части всех перечисленных и бесчисленно прочих геометрических правильных и неправильных тел сами собой то и дело предстают перед твоим мысленным взором, образованные по воле звучащего в твоем сознании мотива.

И это уже напоминает некую мантру, от которой нельзя избавиться, которую невозможно ни вычистить, ни выскоблить, ни стереть из воспоминаний.

Ты видишь образованную ими реальность совершенно такой, какой она должна быть.

Или же такой, какой она должна быть в твоем сознании, которое способно на большее, чем тебе кажется.

Ты можешь сравнить себя с неким инспектором, проверяющим, или каким-нибудь дегустатором в этот миг, которому необходимо первым почувствовать на себе все достоинства физического бытия и его недостатки без возможности, однако, пожаловаться ее творцу.

Тебе следует задержаться сейчас, проникнуться окружающими тебя элементами мироздания, насладиться каждым из них, коснуться абсолютно всего, чтобы запомнить и больше не выпускать из памяти.

Тебе это нужно.

Тебе это важно.

Важно, поверь.

Потому что это не твой предел.

Не сейчас и уж точно не здесь. И ты в предвкушении куда больших метаморфоз.

И сейчас тебе необходимо пронзить реальность насквозь от края до края.

Сейчас тебе необходимо быть собой. Сейчас тебе необходимо предаться твоей природе.

Сейчас ты можешь будто предсказывать развитие звуковой темы и раскрываемых ею визуальных образов. Сейчас ты можешь будто видеть их во всех им доступных преобразованиях. Ты никогда не ошибешься, ты просто не можешь ошибаться, проходя сквозь физические тела, окружающие тебя повсюду, во всех доступных тебе частях сформированного пространства, со всеми его формами и границами. Со всеми его значениями, предусмотренными для него творцом. Сферой.

Ты можешь видеть одновременно его прошлое, его настоящее, его будущее одновременно.

Это касается каждого физического объекта, доступного для твоего восприятия, как визуального, так и осязательного.

Даже звучащая тема в твоей голове максимально как-то предсказуема тобой.

О, это особое невероятное чувство знание.

Абсолютное знание окружающего порядка вещей.

Абсолютное знание абсолютный контроль.

Стремление к нему, стремление к упокоению.

Трезвый взгляд, холодный расчетливый ум. Предсказуемость, о которой можно только мечтать.

Вот что означает твоя новая сила, твоя новая метаморфоза.

Ты ЗНАЕШЬ, КАК ДОЛЖНО БЫТЬ.

И твои знания касаются абсолютно всех и каждого.

Ты даже жаждешь видеть все от начала и до конца одним действием.

Перед тобой полная карта звучащей в твоем сознании темы.

Как будто карта твоего собственного существа.

О, это же еще лучше, чем тебе могло представляться. Твоя новая возможность пронзать пространство каким-то прямым черным потоком от края до края так, будто уже изначально оно обрело возможность своего физического существования, будучи пронзенным тобой, предполагает наблюдение тебя тобой же как бы со стороны. Все равно, что просмотр тобой твоего физического существования до момента приобретения его в конкретной реальности, в конкретной точке.

Каждый физический объект доступен тебе от начала до конца его существования в том мироздании, где тебе определено место быть.

Это возможность формирования выгодных для тебя условий.

Это возможность приобретения того, что ты хочешь.

Просто протяни руку и возьми.

И удержи.

Нет, в конечном итоге это тебе не наскучит.

Просто потому что не может наскучить, овладевая тобой снова и снова.

Как звучащая в твоей голове эта удивительная и единственная в своем роде тема тебя же.

И кажется, что все ради нее. Кажется, что все твое существование ради нее. Кажется, что ее существование ради тебя. Кажется, что вы едины. Кажется, что твое существование, что твое собственное звучание заключено в новообразованном пространстве изначально, предусмотренное Сферой.

Ты знаешь о себе все.

Ты знаешь все о той реальности, которая пройдена тобой от края до края. И разве это не здорово?

Разве не испытываешь ты в этот миг чувство восторга?

Но подлинный восторг еще впереди.

Ведь даже сейчас, наблюдая все от начала существования до самого его конца одновременно, ты чувствуешь себя где-то на очередном уровне происходящего вокруг. И в твоей голове.

И вот звучат новые элементы. Как живые инструменты, так и искусственные, не теряющие, однако, при осознании их искусственности своего очарования.

Ты ждешь их появления. Ты всегда ждешь их появления. Как будто ради них и затевался весь этот фантастический сюжет, как будто ради них затевались пространство, форма, объем, и все в том же духе.

Ты ждешь их появления уже только потому, что знаешь, что именно должно случиться сейчас, с первого мгновенья их звучания.

Ты ждешь их появления потому, что хочешь большего.

Ибо просто знания всего и обо всем устраивают тебя всего лишь на мгновенье.

Ты хочешь множиться, ветвиться, распространяться и занимать куда больше того места, которое тебе оставлено.

Тебе не хватает вероятностей.

Это не столько интересно для тебя, не столько тебя захватывает и поглощает, сколько важно.

Это способность фрактальности. Это совершенно необычное чувство, совершенно необычное состояние тебя. То, чего, казалось бы, у тебя никогда не было прежде.

Это зависимость от тебя.

И то, что происходит сейчас в твоем сознании, полностью подчиненном звучащей в нем музыке, разворачивающемуся сюжету, который способен вызвать самые настоящие галлюцинации и просто отключить возможность мышления, слишком сложно для качественного (правдивого) объяснения, чтобы быть разложенным тобой по полочкам.

И тебе просто необходимо утонуть в этом.

Каждый из новых элементов будто добавляет твоему физическому телу все новые слуховые проходы, через которые тебе доступна возможность слышать и быть в подчинении от каждого звука.

Каждый из новых элементов развивается по нескольким вероятностям своего звучания. В одном из новых слуховых проходов ты слышишь после высоких нот низкие, затем вновь высокие. Зато в другом после тех же самых высоких нот того же элемента, они поднимаются еще выше, чтобы постом снизойти до прежних высоких. А где-то еще они опускаются ниже.

И каждое изменение их в каждом отдельном случае всегда развивается по-своему.

Каждое такое изменение вынимает из твоего естества все новую твою сущность. Ты понимаешь вдруг, что состоишь из огромного множества собственных копий, устремляющихся вслед за вероятностями звучания нот.

Это не распад тебя, не расщепление тебя на похожие друг на друга части.

Это внезапная твоя множественность.

И сейчас ты можешь ощутить себя как-то по отдельности, и каждая часть тебя остается при этом с тобой.

Быть во множестве мест одновременно.

Одновременно совершать самые разные действия.

Уподобиться на какие-то мгновенья самой Сфере.

Вот она Божественность.

Вот он Абсолют, от которого можно просто сойти с ума, утратить чувство своего собственного существования при жизни.

Вот они ВСЕ до единого твои существования, будто предусмотренные Сферой исключительно для тебя.

Хотя, конечно, это не совсем так. Да даже совсем не так.

Ведь речь идет пока что только об одном пространстве, об одной единственной форме бытия, теперь уже максимально доступной тебе для пребывания и понимания смысла ее существования.

А нет никакого смысла.

И благодаря этой невероятной способности фрактальности всего сущего вокруг тебя и даже твоего сознания, ты, кажется, можешь принять этот безусловный факт как должное. Как вполне естественное.

Но, кажется, эта способность будет для тебя пределом твоего естества.

У всего есть предел.

Все небезгранично.

Все смертно.

И дальше путь только назад.

Но пока это лучшее из всего сущего, из всего доступного тебе. И ты понимаешь, что тебе доступно все.

Да, это чувство Бога.

Нет, не этих творцов, которым по силам созидание и крушение в силу достижения ими определенного уровня возможностей, за который они борются между собой день за днем, каждый миг своих жизней, по факту оставаясь каждый все на том же месте.

В эти мгновенья тебя озаряет понимание того единственного факта, который практически незаметен при любых других условиях, занимающих всю твою жизнедеятельность.

Тебе не надо ничего созидать.

Тебе не надо ничего разрушать.

Тебе не следует даже мыслить, полностью подчинившись обстоятельствам, которых СЛИШКОМ много.

Вот она та самая свобода, подлинная и недостижимая.

И ей не место в твоем сознании сейчас, движущемся по воле обстоятельств в самых разных направлениях, какие только вообще возможны.

И пусть это кажется бредом, приступом шизофрении, понятной только лишь тебе. Но именно тебе он принадлежит. И только ты можешь испытывать его в полной мере.

Но вот приближается кульминация.

Ты существуешь во всех вероятностях одновременно.

Все вокруг синхронно и однородно.

И невозможно теперь уже распознать среди этого полнейшего звукового отсутствия, состоящего из какого-то бесчисленного множества звуков и нот, в один миг окруживших тебя повсюду, закравшихся прямо в сердцевину твоего существа, прежнего сюжета, вроде бы понятного тебе, и в то же время утратившего смысл.

Лишь прежний монотонный басовый ритм все так же четок, но вместе с тем утрачивает ту силу, с которой к тебе приходило осознание твоей роли времени.

Все до единой копии тебя, до того, ведомые вероятностями звучащих нот, каждая в своем направлении, возвращаются к тебе.

Все вместе. Разом.

Но происходит это как-то безболезненно, что ли. Как-то незаметно. Как-то слишком внезапно и потому слишком легко. Так, как, будто бы, и должно сейчас быть. Кажется, что до этого обнаружения они занимали каждая в своем пространстве, разбрасывая себя и занимая собой полость своего пространства целиком. Это все равно, как если бы твое отдельное существо распространялось на всю Вселенную, каждый фрагмент которой занимал свое место внутри твоего физического тела.

И вернувшись в твое сознание разом, все копии тебя представляют собой отдельный и доминирующий вокруг тебя фон, содержащий в себе все доступные для твоего слуха частоты, высоты и тональности, все темпы, от нулевого до максимально быстрого.

Этот фон способен разрывать любое сознание, невыносимыми разрушающими все вибрациями.

И хоть ты вне досягаемости их физически, ты можешь чувствовать, к примеру, противный сладкий с металлическим привкус во рту. Или же освежающий и насыщающий привкус воды на губах.

Так, что даже сон кажется сном.

Так, что реальность отстранена от тебя, отделена от тебя надежным барьером.

Общий фон вернувшихся разом вероятностей тебя скребет и режет, щекочет и раздирает, строгает и будто сдирает с тебя кожу, обжигает и огнем, и абсолютным нулем, с болью растворяет твою физическую плоть изнутри.

Если хочешь, можешь почувствовать кровь из каждого отверстия твоего физического тела, можешь почувствовать, как обжигает кипящая и бурлящая кровь тебя изнутри, заливает каждую клетку твоего тела изнутри.

Но все это только лишь в твоем воображении.

И ради этого мгновенья и звучит эта тема и существует ее сюжет.

Из-за этого ты вообще принимаешь и можешь проходить сквозь это звучание.

Благодаря этому ты можешь чувствовать себя физическим воплощением времени, проходя сквозь пространство от края до края.

Можешь даже сравнить все происходящее с тобой в этот миг близящегося конца с эффектами крутых и тяжелых наркотиков, которые есть в наличии только у тебя и только ты знаешь, как приготовить их для собственного пользования.

Слабеет ритм, ни на мгновенье до этого не прерывавший твоего движения.

Слабеет твое сердце.

Слабеет твое сознание.

Слабеет твое естество, со всей силой которого пространство одного конкретного бытия развивалось и существовало все это время с самого первого момента своего появления.

Наступает развязка, за которой больше нет и не может быть.

И то, что происходит в ней можно сравнить, наверное, только с версиями и предположениями ученых самых разных точных наук о внутренних устройствах черных дыр в космосе.

Никакой логики.

Никакого подчинения причинно-следственным связям.

Никакого подчинения строгим законам самой Вселенной, такой многогранной и с трудом поддающейся расшифровке, и то не полностью.

Невозможно даже пытаться воспринимать происходящее вокруг тебя.

Лучшее, что можно сделать сейчас, это просто закрыть глаза и расслабиться, даже с учетом того факта, что все происходящее с тобой, включая твое движение, было возможно только при опущении тобой век и полной воле слуха, который оказался во власти звуков и преобразований.

Закрытые глаза физического тела, однако, позволяют тебе открывать другие глаза, в каком-то ином существе, и видеть то, что скрыто за привычной реальностью бытия.

Но ты и так это знаешь и принимаешь.

И сейчас если ты попытаешься воспринимать окружающее тебя пространство, скажем так, физически визуально, ты не сможешь продержаться и доли секунды, и то, что окружает тебя сейчас, просто уничтожит тебя. В том числе, уничтожит физически. Потому что твоя физическая плоть не сможет смириться с тем, что предлагает тебе пространство сейчас, ее просто раздавит, разорвет и расплющит изнутри, да все что угодно может случиться с ней. Но только не принятие обстановки.

Потому что сейчас нет даже Времени.

Прямо сейчас нет Тебя.

И пусть ты понимаешь, что все еще можешь чувствовать и мыслить, а значит, твое сознание не угасло и не растворилось без остатка, если ты сейчас откроешь глаза и попытаешься столкнуться с тем, что происходит вокруг тебя (да и с тобой лично) прямо в эти мгновенья, тебя просто не станет. И не станет, наверное, во всех смыслах этого слова.

Лишь только на слух ты можешь надеяться сейчас.

То, что твой слух сейчас воспринимает, ну или хотя бы может воспринимать, новый фон.

И он полностью лишен частот.

Ни низких, ни средних, ни высоких, которые насыщали бы его приукрашивали, придавали бы ему некую объемность.

Этот фон подобен той самой начальной точке в отсутствии какого-либо пространства, формы, объема, значения.

Ты будто пребываешь в самом и самом начале завершающегося в этот момент звукового сюжета, откуда начинались все прочие твои образы.

Лишенный частот фон, не давит на тебя, не пронзает тебя во все стороны, не проходит сквозь твое существо в самых разных направлениях, заставляя слышать какую-то раздражающую твой слух стороннюю грязь, мусор, способный вызвать элементарную рвоту и схватиться в панике за голову, которая могла бы просто взрываться.

Но именно из-за отсутствия необходимых частот ты не можешь описать этот фон. Ты не можешь определить даже его настроение, что уж говорить о каком-то смысле, который он способен передать, или об эмоциях.

Но этот фон будто удерживает тебя на одном месте.

Он не позволяет тебе ни малейшего движения.

Этот фон только тебе во благо.

Этот фон символизирует завершение, достижение конечной цели, в сторону которой и был пройден весь этот путь от точки до полного отсутствия тебя и простой невозможности твоего существования в конкретной точке.

Так, наверное, выглядит сама Смерть, само Небытие, нарушенное твоим пребыванием в нем.

И твоим предстоящим удалением из этого состояния, которое отвергается всем твоим естеством.

Но самое главное не открывай глаза до наступления полной Тишины.

Creatura Per Creaturam Continetur

Это очищение.

Я был Мертвецом.

Можно так сказать, я пребывал в самом безопасном для меня состоянии, на самом удобном отдалении от реальности и в то же время у самого порога ее, держа руку на ручке двери, за которой была достаточная для обзора ее щель. Хотя я не был до конца уверен в том, что видел в тот момент прежнее мироздание.

Я был свидетелем Тишины и Упокоения, о которых никто и никогда не расскажет, даже глядя в зеркало.

И тогда мне было совсем по себе.

Мне было по себе оттого, что после меня в прежней реальности оставался тонкий дух, можно сказать, тень, настолько прозрачная, что даже я сам не верил в ее существование. А ведь я слышал ее, я чувствовал ее как себя самого. И только благодаря ей я чувствовал не рвущуюся даже после моей смерти связующую нить с той реальностью, которая все еще оставалась со мной.

Только благодаря этой тени еще не наступал тот миг, когда прежнее мироздание утрачивало для меня свой смысл.

Только благодаря этой тени я будто еще оставался жив.

Я не утрачивал своего существования в прежнем физическом мире благодаря этой тени. Будто я не все сделал там при жизни, и тень моя служила неким дополнительным источником моего прежнего бытия до того момента, когда я полностью завершу все, что должен.

Я отчетливо слышал ее средние и высокие частоты, в которых по определению не могло быть низких частот. Низких: грубых, тяжелых, каких-то грозных или предупреждающих даже о возможной агрессии. Я никогда не был таким, я никогда не чувствовал себя способным на жестокое животное буйство, итогом которого могло быть лишение кого-то жизни. Напрямую, каким-нибудь ударом ножа, или физическое избиение. Максимум, на что могло бы меня хватить косвенное воздействие, так сказать, чужими руками, если бы я действительно хотел разделаться со своими обидчиками.

Нет, все было не так.

И благодаря своей тени, которая еще оставалась после ухода меня из физического существования, я мог убедиться в своей уверенности пребывания меня на этой средней линии между греховностью и праведностью.

Как говорится, о мертвых либо хорошо, либо ничего.

Да, я хотел оставить след в истории, как и любое другое разумное существо, я хотел, чтобы меня помнили после моего ухода.

Хотя, конечно, по правде сказать, я никогда не чувствовал себя обязанным сделать так, чтобы память обо мне стерлась как можно скорее, боясь забвения, о котором столько разговоров.

Я не так уж и мог в том физическом мире, который покинул.

Но то, за что я брался, я стремился всегда доводить до конца. Я никогда не отказывался от своих слов, и всегда исполнял задуманное. И мои мысли имели особое свойство оставаться моими, не зависящими от внешних обстоятельств. Нет, было несколько раз, что некоторые события могли оставить отпечаток в моем сознании, и я долго не мог стереть его так, чтобы ничего не напоминало бы о нем в дальнейшем. Но такое, повторюсь, было в моей жизни всего несколько раз.

Однако я не считал себя каким-то особенным, каким-нибудь ангелом с крыльями, или демоном с теми же крыльями, и когтями и клыками, на которого была возложена особая миссия спасти или до конца погубить этот не самый лучший из физических миров.

Я всего лишь старался делать хорошо ту или иную работу, за которую брался, чтобы, по крайней мере, мне не высказывали претензий (но желательно, чтобы хвалили и гладили по головке и ставили кому-то в пример). И, разумеется, я считал, что справлялся, раз мне никто не высказывал и не жаловался на недочеты.

Так что после того как мое физическое тело перестало функционировать, никаких катаклизмов вселенского масштаба не произошло. Для считанных единиц смерть моего физического тела стала тяжелым ударом, да, но это вовсе не означало, что их собственные жизни прекратились следом.

Физический мир не потерял собственной существенной части в моем лице, и мне нечего было бы волноваться по этому поводу.

Однако тень меня, которая еще оставалась привязанной к тому мирозданию, которое я покинул, обладала некоторыми возможностями, о которых я не имел представления, даже не догадывался, даже не думал догадываться. И мне стоило застроить внимание на ней, и я сделал это, понимая, что еще как-то привязан к прежней своей физической жизни. Тень меня представляла собой кусочек моего собственного естества, частицу моей индивидуальности, я не мог позволить себе утратить ее бесследно.

Благодаря своей тени я мог знать, что меня помнили.

Благодаря своей тени я мог знать, каким меня помнили, и что именно говорили обо мне.

Мой дух продолжал быть среди живых, среди тех, кого я знал при жизни, кого я называл своими близкими, своими союзниками, кто хотел и мог броситься за меня в огонь и в воду.

Странно, что это представляло для меня немалый интерес, что это оставалось для меня важным. И я чувствовал, что не мог окончательно уйти, не выяснив все подробности. Я чувствовал, что именно сейчас я мог сделать нечто важное, то, ради чего и пришел в этот мир.

Бывает так, что мертвые иногда важнее живых.

Я никогда прежде не думал об этом.

Хочешь знать, как это было?

Просто в какой-то момент я стал слышать свой дух. Я стал слышать его средние и высокие частоты, лишенные поддержки со стороны низких частот. Уже тогда я начал понимать, что время мое на исходе. И мне было как-то неважно. Я не стремился как можно быстрее закончить все свои дела, что-то исправить, или же наоборот, сойти с ума и пуститься в сумасбродство, мол, все равно мне конец.

И вот я мое тело замерло навсегда, остыло и неизбежно должно было истлеть и разложиться.

Я будто оставался среди живых, незримый для их глаз, безмолвный для их ушей, пресный для их обоняния, неосязаемый для их прикосновений. Я видел печаль и слезы скорби минуты траура, овладевшего ими. Я оставался рядом с ними, наблюдая их моральные страдания.

Я стоял возле своего прежнего физического тела, которое должны были вот-вот зарыть в землю.

Я наблюдал за множеством пришедших проститься со мной людей: родственников, друзей и знакомых, соседей. И уже тогда я мог видеть фальшь и отстраненность в глазах и на лицах большего числа их. Многие из них пришли просто потому, что им будто было интересно посмотреть на мое бездыханное тело, кому-то было просто все равно. А кто-то определенно злорадствовал, затаивший обиду на меня.

Я был свидетелем грызни и откровенной грязи между самыми близкими мне людьми, мол, а что ты сделал/ла, чтобы хоть чем-то помочь умирающему человеку? Мол, кто сколько вложил своих трудов и средств в его поддержку или на предстоящее погребение, когда всем уже было понятно что дело близилось к своему завершению, и я откровенно доживал свои дни. Мол, кто был с этим человеком рядом, кто был с ним все время, и все в таком роде, когда вроде бы взрослые разумные люди в один миг обнажают свои зубы, чтобы показать друг перед другом степень своей значимости или собственной важности.

Что-то такое мне довелось наблюдать еще при физическом моем существовании незадолго до последних моих дней.

Мои жена, не успевшая вдоволь насладиться бурей страстей со мной в статусе жены, моя мать, искренне оплакивающая своего сына, в трудную минуту оставались, наверное, единственными людьми из всех прочих, которые переживали утрату меня тяжелее остальных. Все их чувства, в том числе, негативные, были обострены до предела. Любое слово в мой адрес воспринималось ими обеими как некая агрессия, в ответ на которую следовало выпустить когти.

В первую же ночь после погребения моего физического тела моя тень явилась в наш с моей женой общий дом. Не то, чтобы это было по моей воле, хотя я действительно хотел и чувствовал, что мог направить оставшуюся часть себя в определенное место в определенное время, а именно ночью, когда человеческое сознание, заключенное в физическом теле, максимально расслабленно и лишено каких-либо блокировок в восприятии окружающей реальности.

В принципе, моя тень оставалась в нашем с женой доме с того момента как мое физическое тело умерло в руках моей жены.

И, кажется, она чувствовала мое присутствие после этого ужасного момента, свидетелем которого стала. Моя тень не покидала ее все эти дни, однако, не вступая с ней ни в зрительный, ни в речевой контакт, но, тем не менее, вливавшая в мою жену необходимые силы для того, чтобы пережить эти тяжелые минуты. Моя жена чувствовала присутствие меня рядом. Она любила меня при жизни, она была искренна в своих чувствах, она хотела быть со мной, она хотела от меня детей, ей было действительно больно лишиться меня как мужа, как человека, значившего для нее очень и очень много.

Она не хотела бросать наш дом, она не хотела никуда уходить из него.

И вот она проснулась среди ночи в кровати после того, как я встал рядом с ней, полностью видимый и слышимый моей женой, осязаемый ею, как будто живой человек.

-Я только что видела тебя во сне, - сказала она, рассматривая своего гостя и понимая, кто перед ней, - Впервые за три дня.

Она протянула ко мне руки, желая схватить меня, чтобы я сжал их в своих пальцах. Она совершенно не испугалась моего появления, она даже была довольна.

-Как ты? спросил я, странным образом не испытывая про себя никаких эмоций.

-Я чувствую себя полностью защищенной в этом доме, - открыто заявила она, - Все здесь наполнено тобой. Но мне тебя очень не хватает.

-Переживешь, - только сказал я, - Все проходит.

-Прости, что я не смогла сказать тебе до того, как ты ушел. Я жду ребенка от тебя, - не удержалась она и шмыгнула носом, - Девочка.

-Это отличная новость, - хладнокровно воспринял я, - Не надо плакать.

-Я не смогла сказать тебе, - повторила она, - Я не знаю, почему. Может быть потому, что я знала, каким отцом ты мог бы для него стать, но где-то внутри сомневалась.

-Не сказала, и не сказала. Зато говоришь сейчас.

-Прости меня, Любимый, - вновь всхлипнула она.

Я коснулся, наконец, ее рук, и они не схватили пустой воздух.

И она явно почувствовала всю их холодность и полное отсутствие принадлежности к тому физическому миру, в котором оставалась. Но, тем не менее, она не старалась как можно быстрее высвободиться из моей хватки.

-Даже сейчас я узнаю тебя, - улыбнулась она, прижав мои ладони к своему лицу, затем коснулась их губами, и я не чувствовал их тепла, вообще их прикосновения.

-Жизнь продолжается, - сказал я, - Я верю в тебя. Я верю в то, что ты найдешь для нашей дочери достойного отца, который поднимет ее на ноги и станет надежной опорой по жизни.

-Не говори так, Любимый.

-Сейчас все внутри тебя утихнет, раны затянутся. Ты не должна быть одна, тем более с ребенком на руках. Найди того, у кого хватит сил. Не будь заложницей этих стен. Ни в коем случае. Кто еще знает о том, что ты беременна?

-Никто. Даже твоя мать. Но я обязательно скажу ей.

-Обязательно сделай это, - настоятельно рекомендовал я.

Кажется, она ждала этой нашей встречи, чтобы поделиться со мной этой новостью, прежде чем поделиться новостью о своем положении с кем-либо. Она определенно пришлась по душе моей матери, она должна быть уверенной в том, что моя мать ее поддержит. Но вот ее родителям я как-то не особо пришелся по вкусу. И здесь могли возникнуть сложности.

А спустя девять дней после моего погребения я навестил того, кому мог доверять и доверял столь же полно, что и своей жене, и родной матери, у которой побывал после нее.

Он тоже был на моих похоронах, он хорошо знал моих родителей, он хорошо знал мою жену, мы активно общались друг с другом.

Он не проронил ни слезинки во время похорон. Я знал, что так будет, что его не прошибет на слезу даже смерть его кого-либо из собственных близких, будто в нем напрочь отсутствовало такое определение, как чувства, и нормальность выражения горя слезами казалась ему чем-то неестественным.

В его жизни мало что изменилось после моего ухода. Лишь стало еще больше самому до себя. Он редко кого пускал в свое личное пространство, всего несколько человек. И с моим уходом этот вход на его территорию стал уже и труднее.

-Да ладно, - с легкой усмешкой выдохнул он, обнаружив меня прямо посреди комнаты в его небольшой комнатушке, - А, впрочем, я почти не удивлен.

-Почти? переспросил я.

-Я о тебе не забыл, хотя должен был и как можно скорее.

Он приблизился ко мне, совсем уверенно, будто видеть призраков было для него привычным делом, затем вытянул ко мне руку и обнаружил холодный воздух.

-Нормально, - вновь усмехнулся он, - Ну и как там, под землей в деревянном ящике?

-Время придет узнаешь.

-Я помог твоим чем мог, - сказал он, усевшись напротив меня на тяжелый деревянный табурет, - На максимум меня бы точно не хватило.

Он был старше меня всего на год, но внешне казался каким-то стариком, с морщинами и усталым выражением на крупном лице. Если бы еще он подстригся и избавился бы от намеренно отращиваемой бороды, ему бы это наверняка пошло только на пользу. Сейчас я наблюдал откровенно брусеющего затворника посреди толпы окружающих его людей.

-Я знаю: я был там, я все видел.

И с ним я мог говорить более как-то открыто, будто видел перед собой родственную душу.

-Тогда ты должен был увидеть кучу фальшивок, которым было абсолютно плевать на то, что с тобой случилось.

-Я много чего там увидел, в том числе, фальшивки.

-Ладно, черт бы с ними, - кивнул он, - Ты пришел ко мне с какой-то целью?

-Я пришел к тебе потому, что ты можешь слышать меня, - со всем знанием дела заявил я.

-Да, это так, - не стал препираться он, - Я начал слышать это звучание, исходящее от тебя, с первого его мгновенья. Тогда, конечно, я не знал, что оно означало. Потом до меня дошло, когда ты сказал мне о своей болезни, от которой еще не придумали лекарства.

-Ты ведь знаешь об этом.

-Ну, что-то знаю.

Он поднялся со стула, чтобы дойти до шкафа, запертого на ключ.

-Это звучание Сферы, - сказал он и открыл шкаф, - Я и сам могу слышать что-то такое.

Он достал из шкафа толстую тетрадь, исписанную черными чернилами от корки до корки.

-Это звучание продолжалось и во время твоего погребения. Оно неизбежно, и никуда не денется. Оно будет продолжаться, покуда твое сознание и дальше будет существовать. Подойди ко мне.

Он положил тетрадь на стол, раскрыл, позволил мне встать рядом со столом, чтобы я мог наклониться и попытаться прочесть что-либо.

Однако вместо текста перед собственными глазами я вдруг обнаружил перед собой мельтешение каких-то образов, сменяющих друга с невероятно огромной, практически молниеносной скоростью, сопровождаемых мелькающими на той же скорости звуками, мешанина которых представляла собой отдельный мотив все тех же средних и высоких частот, лишенных их низкой грубой и тяжелой поддержки.

Я так и отпрянул назад, будто получивший внезапный удар по лицу.

-Ты еще здесь, - довольно улыбнулся владелец тетради, - Твое сознание еще не оставило этого мира, и ты просто не знаешь, что окружает тебя сейчас по ту его сторону.

-Что это значит? откровенно не понимал я, а затем не смог не уточнить, - Кто ты?

-Как сейчас ты являешься всего лишь частью общего сознания, я представляю собой часть Сферы.

Он закрыл тетрадь.

-Ты пришел ко мне, чтобы я отпустил тебя. Чтобы я исключил все твои сомнения и опасения. Чтобы я представил тебе множественность пространств, предназначенных для тебя. Чтобы ты был готов выйти, наконец, из этого мира.

После его пояснений я впервые после смерти моего физического тела почувствовал явное облегчение.

Как будто я мог глубоко выдохнуть на выходе из какого-нибудь горящего и сильно задымленного здания или на поверхности водоема, в глубинах которого находился довольно долгое время.

И что-то происходило со мной сейчас

SAIWS

Это нечто далекое, отделенное от тебя тончайшей и непреодолимой черно-серой пленкой, дрожащей, будто при прокручивании через старый проектор.

Это целый корабль в море, преодолевающий волны или безмятежную морскую гладь. Огромный, с множеством парусов, с множеством орудий по бортам, с отменной корабельной командой, каждый из представителей которой знает свое дело на отлично. Прямо какая-нибудь каравелла.

Уже долгое время корабль находится в плавни.

За это время он давно успел стать самым настоящим призраком, легендой, мифом, история которого передается из поколения в поколение на протяжении, наверное, веков, даже тысячелетий.

И не он обладает этим пронзительным высоким голосом, заявляя о себе целой Вселенной.

Это черно-серая тонкая пленка, отделяющая тебя от этого моря, от этого корабля, за которым ты можешь лишь наблюдать и хотеть пробиться на корабельную палубу, звучит и завораживает все твое существо так, что просто нет такой силы, с какой можно высвободиться из этого приятного плена.

Подобно это звучание твоему собственному голосу, который помнят матросы, готовые рассказать о бесстрашном капитане, прошедшем и огонь, и воду, и даже медные трубы на этом самом корабле.

А если ты и не имеешь к нему отношения, хотя эта вероятность микроскопически мала, и сам корабль пытается затащить тебя в свое пространство сквозь черно-серую звенящую пленку, то определенно тебе знакомы и море, чье тело давно стало для корабля единственной реальностью, и то, что может оказаться вокруг него. И ты явственно чувствуешь всем своим естеством, что этот корабль проходит целые эпохи, будто ищет тебя, будто ищет место в черно-серой пленке, через которое возможно ваше воссоединение.

И не сомневайся в том, что тебе есть о чем вспомнить, наблюдая за ним, таким непокорным и гордым на водной глади.

Ты помнишь целую историю.

Ты помнишь места, кажущиеся даже тебе какой-нибудь сказкой.

Ты помнишь некое королевство, о котором не напишут в школьных учебниках, могучее и важное в целом мире, словно канувшее в Лету, но на самом деле сохранившееся спустя долгие и долгие годы. Оно будто отделено от остального мира, или же находится в таком месте, куда не попасть обычному смертному.

Оттуда когда-то отправился в свое путешествие этот величественный и очень важный корабль.

Снег, лед, смертельный холод закаляли как его, так и всю корабельную команду, включая капитана. Снег, лед, смертельный холод оставались их стихией, оттуда вышли они в это бесконечное море.

Серое небо, по ту сторону которого глядел на них одинокий глаз солнца, казалось неким покрывалом над морской бездной и одиноким кораблем, бросившем ей вызов, чтобы ничей сторонний глаз, кроме твоего, не смог бы разглядеть истинную причину этого похода в какую-то безграничную неизвестность.

Там, на берегу, остались те, кто помнил о них, кто ждал и одновременно утратил всякие надежды на их возвращение домой.

Каждый из тех, кто отправился в этот излишне долгий, будто последний путь, может рассказать тебе целое множество удивительных историй из собственной жизни, в которых хватало места и бурным страстям, и яростным битвам, как на море, так и на суше, и высоким надеждам.

Каждый из тех, кто отправился в этот сложнейший поход, будто отражение другого, ибо истории эти похожи друг на друга, полные невероятной романтики, насыщенные детскими мечтами о чем-то огромном и светлом, и нет места в них горьким разочарованиям.

Это единый организм, ведомый одной целью.

Однако нет среди корабельной команды капитана. Нет того, кто имел бы качества беспрекословного лидера, каждое слово которого как закон и мудрость.

Сложилась команда как-то сама собой.

Но прежде не были члены ее знакомы друг с другом, хотя у каждого огромный корабельный опыт за спиной. И еще цель, ставшая общей, принудившая их собраться всем вместе на одном судне. Лишь рулевой и штурвала мог бы попытаться назвать себя капитаном, исполняя ключевую функцию умело уводить корабль от опасных преград.

Но в том все и дело, что именно он чувствует корабль как никто другой из всей команды.

В том все и дело, что он чувствует твое присутствие острее всех остальных.

И оттого все его движения невероятно четки и отлажены, а взор вдаль цепок и предельно холоден. Хватка его рук, сжавших штурвал, будто сросшихся со штурвалом, просто железна. Это ЛУШИЙ лучших из числа всех возможных рулевых, которые могли бы подняться на борт данного корабля.

Тем более что этот корабль делает все, чтобы помогать рулевому делать свое дело.

И кажется, что благодаря такой поддержке рулевой подобен бездушной машине, не знающей усталости, не знающей голода и жажды, приросшей к капитанскому мостику. И даже штурманы, будто не имеют для него никакого значения, хотя рулевой слушает и кивает головой, внимая их словам. Тем не менее, он больше слушает сам корабль, который направляет по ясному для него пути.

Он ясно слышит твой голос, исходящий из каждого миллиметра корабля, не прекращающийся ни на мгновенье, окружающий рулевого непрерывным кольцом.

И только рулевому ты можешь доверить свой голос, указывая верное направление.

Он слышит твой голос даже во время вынужденного сна, когда передает штурвал своим помощникам.

Только он твой шанс.

Мчит корабль в одну конкретную точку, находящуюся где-то за пределами существующего мироздания.

И кажется, что только один из всей команды знает верный маршрут. И только на хладнокровного рулевого вся надежда.

Видит он тебя в своих снах воочию. Наблюдает за тобой так, как если бы не было никакой тонкой черно-серой преграды между вами: между тобой и бескрайними морскими просторами за пределами снега, льда, и холода. Чьи отголоски ты можешь наблюдать далеко впереди.

Ты можешь ясно почувствовать этот взор, обращенный прямо к тебе сквозь расстояния и вероятности существования пространств.

Будто твоими глазами вглядывается рулевой в самую даль у штурвала.

Будто проживает тебя, будто коснулся он твоего сознания, и потому так хладнокровен и сосредоточен на своем рабочем месте.

Будто рулевой это ты и есть, и лишь одного фрагмента тебя не достает для того, чтобы твоя сущность была полноценной. Будто какая-то часть тебя отделена от твоего сознания, заблокирована по ту сторону тонкой черно-серой пленки, сквозь которую ты видишь безжалостно и уверенно преодолевающий морскую бесконечность корабль, казалось бы, движущийся не в твою сторону, но куда-то слева - направо.

И лишь в отдельные моменты открывается этот портал, напоминающий о том, кто ты на самом деле, кем был на самом деле всегда.

И ничто не обладает такой силой, которая могла бы разрушить корабль в щепки, до последнего гвоздя, превратить его в груду разломанных досок, несмотря на кажущуюся простоту его каркаса меж тем, как морские просторы до самого горизонта так и кишат скакнувшими далеко вперед технологиями и высоким прогрессом в кораблестроении. И еще самыми невероятными преградами, вроде как способными превратить корабль в историю с молниеносной быстротой.

Как, например, тебе самый настоящий жидкий огонь, представляющийся тебе какой-то невозможностью, губительный для деревянного судна даже в руках самого опытного рулевого?

Или как тебе сплошь толщи волн высотой в километры одна за одной?

Как тебе ветра, рвущие корабли на части?

Но как тебе снег, лед, и безжалостный холод, заставляющий и огонь, и воду, и даже ветер угомониться перед непоколебимой волей к воссоединению?

Все это напоминает твой зов, обращенный к одному конкретному человеку у штурвала, передавшийся каким-то телепатическим образом самым разным людям, за плечами которых самые разные испытания.

Поистине какая-то снежная морозная стойкость. Твоя.

Будто это твоих рук дело и корабль, и корабельная команда как средство.

И нет других вариантов обнаружения слабого места в черно-серой тонкой пленке и преодоления ее.

Но именно сквозь это слабое место к тебе возвращаются некие воспоминания, о которых, казалось бы, не было известно большую часть твоей жизни, и только в определенные моменты ее тебе открываются столь важные тебе тайны.

И тогда чувство реальности подвергается тобой сомнениям. Мол, что есть для тебя реальность? Мол, что более реально здесь и сейчас?

Ведь снег, лед, и холод временность, небольшие фрагменты между вероятностями и фактическим существованием.

Это все равно, что быть в центре чего-то огромного и такого разностороннего, развивающегося по еще большему разностороннему пути, где нет место однообразию, которое не допускает никакого развития.

Ну, почти не допускает.

Это все равно, что видеть вокруг невероятную гармонию форм и размеров и восхищаться воображением создателя их, пытаясь достичь максимального уровня его воображения, хотя ты прекрасно знаешь, что воображение основано на той же реальности.

Но здесь, в этом центре и есть твое место.

Ты отдаешь себе отчет в том, что тебе не нужно двигаться куда-либо, чтобы познать совершенство любого бытия, красота и идеальная слаженность элементов которого представляет собой удовлетворяющую твое сознание картинку. Ты отлично знаешь, что твое место созерцателя в самой середине, откуда в равной степени тебе видно все, не допускает движения куда-либо в одном направлении. И именно поэтому ты чувствуешь себя в плену.

Какая-то часть тебя покинула идеальное место, откуда было видно ВСЕ, оказавшись теперь где-то в ловушке, огражденной от прежнего места черно-серым звенящим барьером.

Все это похоже на иллюзию, из самого центра кажущуюся прекраснейшей иллюминацией, откровенным миражом, должным оставаться таким на расстоянии.

Ты можешь без стеснения и со всей своей уверенностью назвать этот центр Храмом, внутри которого таится невероятной белизны и чистоты свет. Благодаря ему эта иллюминация вокруг, состоящая из вероятностей форм и пространств, представляется предельно пестрой и контрастной, предоставляя твоим глазам возможность постоянного и уверенного сцепления, отчего в мозгу рождаются захватывающие дух чувства и эмоции. Именно из-за них ты можешь воспринимать собственную полноценность, свою собственную завершенность, свою собственную значимость.

И кажется, что твое место всегда было здесь, в этом Храме, единственном внутри целой Сферы, откуда так легко выйти, но вернуться, увы, намного труднее, если вообще возможно.

Но только не тебе.

Даже явившись в это место однажды, ты чувствуешь за собой нечто особенное, то, что позволяет тебе быть целым кораблем, таким же величественным, с множеством парусов и бортовых орудий, миссия которого призвала собраться вместе самых разных профессионалов, связанных между собой морями и целыми океанами.

И пусть сейчас это особое море, хоть и проигрывающее по своей площади океанам, но представляющее собой не просто огромные толщи воды, а целые толщи форм и пространств, каждое со своим ходом времени, каждое со своим бесчисленным количеством вероятностей, но все эти люди могут лишь на мгновенье впечатлиться окружающими их обстановками, после чего легко сожмут всю свою волю в твердый кулак и вернут способность критического мышления в свои головы, чтобы действовать с прежним своим хладнокровием.

Все вместе они чувствуют важность и особенность их путешествия.

Незримо ты с ними.

Незримо они с тобой.

И никакая черно-белая пленка, неважно, какой она толщины, не может разделить вас так, чтобы этот шанс на восстановление твоей целостности никогда не был бы использован.

Не может такого быть.

Такое просто невозможно в силу твоей особенности, не зависящей от твоей принадлежности к этому невероятному королевству из снега, льда, и холода, излучающему столь ослепительный свет.

Все дело не только лишь в одной твоей уверенности, однозначно побеждающей все твои сомнения, которые могут овладевать тобой в силу томительных ожиданий предстоящей неизбежности, когда просто невыносимо и дальше оставаться под гнетом разделения.

Ты просто ЗНАЕШЬ, что неизбежность не пропустит тебя.

Ты просто ЗНАЕШЬ, что корабль непременно пришвартуется возле твоей гавани, чтобы дать тебе возможность подняться на борт.

Хотя, конечно, это совсем не означает, что воссоединение тебя не приведет тебя к новому соблазну отдаться на милость красочных иллюминаций. А так и произойдет, и ты так же ЗНАЕШЬ об этом.

Ты даже ЗНАЕШЬ, как именно все случится, вглядываясь в морские пучины, легко преодолеваемые кораблем, сквозь черно-серую звучащую пленку.

Да, важное замечание: все по ту ее сторону монохромно и лишено яркой и насыщенной цветовой гаммы. Все, что ты наблюдаешь по ту сторону, подобно старому дрожащему кино, которое слишком дорого тебе, хранимое тобой где-нибудь в особом тайнике, куда нет доступа никому другому.

И в том заключена особая радость, особое удовольствие наблюдать его при погашенном свете ламп, оставаясь в полной темноте, тет-а-тет с собственными воспоминаниями.

И вполне объяснимы твои слезы, ползущие по щекам в этот миг.

И стереть их кощунство, строгое табу, буквально встроенная в твое сознание блокировка, от которой сейчас невероятная польза.

Твои слезы можно в этот момент наблюдать в глазах верного и надежного тебе рулевого, который сосредоточен на преодолении маршрута так, что совсем не моргает, усиленно вглядываясь только вперед.

Помнит он все твое прошлое, проведенное в королевстве снега, льда, и холода. Помнит даже, наверное, лучше тебя.

Вложены в него тобой огромные силы.

На него вся основная твоя надежда.

Не зря лишен рулевой своих собственных воспоминаний, полностью оказавшись во власти корабля. В твоей власти.

Вся история его твоя история.

Она о твоем безумном и богатейшем на события и впечатления былом. И почти каждый день в окружении матросов проходит в совершенно фантастических по своим содержаниям рассказах, прежде чем рулевой отправится на заслуженный отдых.

Это рассказы о Сфере, проявления которой лучше один раз увидеть воочию.

Каждое повествование рулевого всегда о чем-то новом.

Это просто какой-то Синдбад, за которым следует записывать, а потом представить каждую историю в качестве отдельного эпизода целого сказочного сериала. Но только такие рассказы могут звучать из уст каждого матроса на этом корабле. Каждому есть, что вспомнить.

Каждому есть, что вспомнить здесь, на борту. На борту именно этого судна. Каждому есть, что вспомнить о Сфере.

Сила ее, твоя сила, так и проникает в сознание этих людей.

Чтобы не задавали они лишних вопросов, прекрасно осознавая, куда направляются, и что должно ожидать и ожидает их в конечной точке.

Это огромная сила. Это невероятно мощная сила, это целые пласты ценных знаний.

Сменяют поочередно дни и ночи друг друга.

Сменяют друг друга целые пространства, целые эпохи.

Проходит путь корабль через самые разные события и условия, которые умещаются в считанные минуты твоих наблюдений за его упорным продвижением только вперед, только к тебе.

Любой другой на твоем месте просто бы лишился рассудка, наблюдая то, что происходит в эти мгновенья в твоей голове, перед твоим мысленным взором.

Ты во власти SAIWS.

Ты ХОЧЕШЬ быть во власти SAIWS.

Потому что это единственное, что волнует тебя больше всего.

Как ты будешь?

И ответ может дать только SAIWS.

Можно сказать, что ты существуешь благодаря SAIWS. Ты можешь чувствовать свое подлинное бытие вдали от того физического мироздания, поймавшего тебя подобно какому-то хищнику, пустившему в ход свое смертоносное оружие в виде красочной иллюминации, что пленила тебя больше чем ослепительное белоснежное сияние.

SAIWS дает тебе возможность увидеть снежные шапки высоких айсбергов, подобных горным вершинам где-то вдали, как будто корабль все еще находится в водах снежного и ледяного королевства, излучающего этот яркий свет.

И кажется, что сейчас ты пребываешь даже не в своей ловушке, из которой тебе вот-вот предстоит-таки выйти раз и навсегда, но где-то в Храме, странным образом сумевшем отделить часть тебя от твоего же существа. И тогда это и есть твое подлинное бытие, во время которого ты проходишь фрагменты Сферы один за другим, оставаясь при этом на своем месте. И в таком случае все это морское путешествие подобно кругосветке, огромнейшему кольцу с конечной точкой в ее начале.

И возвращение корабля и есть то самое слабое место тонкой черно-серой пленки, через которое ты можешь воссоединиться с собой.

На интуитивном уровне тебе было известно о ее существовании с самого твоего осознанного детства в физическом мире, что поймал тебя в свои сети.

Но просто нужно было какое-то время на то, чтобы почувствовать ее, услышать ее вибрации, услышать ее звон, навсегда оставшийся в твоей голове.

И долгое время ушло у тебя на поиски подобного звучания, которое совпадало бы с тем, что поселилось в твоем сознании, чтобы визуализировать эту границу, и понять, что даже с ней не все так безнадежно.

В принципе, SAIWS мало чем отличается от множества подобных ему мотивов по набору необходимых тебе для твоих стремлений частот.

Это как единственный в своем роде артефакт среди кучи похожих на него фальшивок, и требуется уже не какое-то умение выявить подлинник, но целый дар провидца или какого-нибудь колдуна или волшебника, обладающего особым чутьем.

Но лишь теперь, когда время твоего пребывания в одной конкретной физической реальности на исходе, ты можешь оценить всю мощь и полноту их звучания.

Можно так сказать, что каждый новый раз твоего погружения в эти глубины SAIWS звучит все более как-то сильнее, как-то насыщеннее илу глубже, а может быть, и вовсе иначе в сравнении с предыдущим.

Можно с уверенностью сказать, что каждый новый раз SAIWS представляет тебе нечто новое, отличающееся от того, что было прежде.

Можно так сказать, что всякое твое новое обращение к SAIWS движет корабль все ближе и ближе к тебе, совсем не начиная его путешествие из начальной точки, но продолжая его поход по морю со всеми новыми окружающими его обстоятельствами.

Как же может быть так?

Вдруг так не бывает? Но это так и есть.

Ravens Dream

Это сомнение.

1.

Я был Вороном.

И хоть вОроны, в отличие от ворОн, не живут на кладбищах, казалось, я нашел свой дом именно там, среди мертвецов.

И надо сказать, что тише места не найти нигде больше, как бы Сфера не старалась придумать максимально бесшумное мироздание. И даже космос не идет ни в какое сравнение по уровню бесшумности с местом, наполненным множеством бездыханных тел для их физического гниения и полного разложения.

Это страшная тишина на самом деле.

Но совсем немногие могут выносить ее. Особенно если рядом с таким местом нет никаких источников внешних шумов, которые могли бы разбавить ее напряженность.

И там, где я выбрал свое пристанище, не было никаких внешних шумов.

И было то немалых размеров кладбище.

Было разделено она на две половины, было огорожено оно крепкой каменной оградой, через которую каждый день проходили самые разные люди.

Немалая часть могил поддерживалась в ухоженном состоянии спустя долгое время после захоронения в них мертвецов.

И здесь все зависело от живых, часто навещавших своих умерших родных и близких.

И, признаюсь, я мог ожидать худшего, наблюдая за людьми с веток окружающих кладбище вековых деревьев.

Здесь не было места улыбкам и какому-то окрылению. Лишь слезы, задумчивость, темные тяжелые мысли и ожидание чего-то дурного и тягостного каких-то вселенских масштабов.

Я слышал непрерывное звучание, доносившееся откуда-то из-под земли, где образовалось огромное вместилище будто бы еще живых людей. Негромкое и сконцентрированное в одной крайне сжатой точке, сосредоточенной где-то в центре моего сознания, было звучание таким мягким, таким приятным, таким гладким и скользящим, что принуждало меня к оцепенению, полностью обездвиживало, чтобы пройти через всего меня.

Там, под землей, продолжалась жизнь.

Продолжалось оживление, куда более активное в сравнении с прежним оживлением в физическом мире.

Я чувствовал его так, как не могли бы чувствовать его живые, если вообще могли бы чувствовать.

Но так, представь себе, было, и я видел родственников и близких людей, приходивших и подолгу стоявших возле холмиков земли, под которыми лежали мертвецы, и между ними сияла целая энергетическая паутина, тянущаяся куда-то глубоко под землю.

Я не был уверен в том, что она достигала каких-то границ Ада. Я всегда знал, что ни Ада, ни Рая не существует в принципе, созданных исключительно убогим людским сознанием для какого-то контроля одних над другими, и никак иначе, но что-то определенно скрывалось в толщах земли, куда стремилась эта энергия, связующая живых и мертвых.

Но еще мне была знакома фальшь, которая витала над людьми, вроде как переживающими утрату дорого им человека, но по факту преследующими свои собственные интересы и желавшие скорейшей выгоды от его смерти, почти всегда материальной: деньги (включая владение дорогостоящей информацией) и имущество. Я будто проникал в каждого из этих людей, сидя на деревьях и внимательно наблюдая за живыми, собравшимися у места захоронения мертвых. Я старался не подавать никаких признаков своего существования, старался молчать, получая тем самым целое море самых разных впечатлений.

Мне доводилось видеть и малолетних детей, приводимых родителями на кладбище неизвестно, правда, зачем, даже с учетом зарытых в землю их самых близких родственников отца, матери, деда с бабкой. Наверное, для того, чтобы вбить ребенку в голову это тяжкое чувство серости всего сущего и откровенной жестокости бытия вместо детского наслаждения и упоения миром.

Нет, мне, конечно, знакомы слезы сыновей и дочерей, сердца которых просто разрывались от горя до конца их жизней. Даже если речь шла об откровенных социопатах.

Умирали по самым разным причинам.

И с откровенной и банальной старостью легко соперничал аморальный и деструктивный образ жизни, приводящий, в конечном итоге, и к самоубийству и к летальному исходу от злоупотребления алкоголем или чем-либо другим куда более тяжелым, вроде запрещенных наркотических веществ. О, сколько самоубийц, алкоголиков и наркоманов мне довелось наблюдать со своего места, сколько спившихся и скурившихся бродяг, сколько разгильдяев, осознанно и со всей своей ответственностью избравших путь алкоголика или наркомана, и причинивших невероятную боль своим самым близким людям.

И вроде бы среди них были не дураки, которым жить бы и жить, творить, созидать, а не только разбрасываться своими привилегиями направо и налево, транжиря родительский успех на всякое дерьмо.

Хотя, основная масса таких неудачников представляла собой поломанные и вконец разбитые самыми невероятными и жестокими обстоятельствами судьбы и примитивную маргинализацию.

Человек сильное существо. И телом и духом.

По крайней мере, я думал так когда-то. И должен был уважать человеческую природу.

Но я видел не только самоубийц, сломленных обстоятельствами, спившихся и отравленных наркотой.

Я видел откровенных безумцев, ведомых подскочившим уровнем либидо, от своих гормонов просто утративших рассудок.

В своей откровенной сексуальной неудовлетворенности они и вешались, и стрелялись, и резали себе вены, и чего только еще не делали, нередко приняв некоторую дозу алкоголя для храбрости.

Но были и такие, которые в силу своего детства в заднице или ради выпендрежа перед окружающими откровенно играли со смертью, или же зарабатывали себе подобными деяниями себе на жизнь.

Сколько же неприкрытого полнодурия скопилось глубоко под землей, которая была открыта мне сверху. Будто не было никакого периода взросления, и немалая часть всех этих несчастных так и не смогла выйти из детства.

И если ты думаешь, что я не включаю в это число отпетых негодяев: убийц, маньяков, аферистов, откровенных бандитов с большой дороги, приговоренных к смерти, то ты глубоко заблуждаешься.

Я видел тех, кто стал жертвой несчастного случая, тех, кому не хватило хладнокровия и скорости сообразительности, или элементарной реакции, чтобы избежать фатального исхода по независящим от их причинам. И таких было так же достаточно. И таких мне должно было быть жаль больше всего.

Я видел жертв болезней, подавляющее число которых было заработано ими самими. Как известно, все болезни от нервов. И даже говоря о генетической наследственности, можно докопаться до источника нездорового образа жизни, из которого берет начало эта самая наследственность. Бывают, конечно, исключения, но в случае с человеком разумным, процент исключения ничтожно мал. Для меня. Всегда. И пусть это моя строго субъективная оценка, мое строго субъективное суждение, однако оно основано на фактах и моих наблюдениях.

К примеру, масштабные эпидемии, возникшие вследствие отсутствия обычной гигиены, при котором вши и прочие паразиты на человеческом теле норма. Или процесс испражнения прямо в трусы при полной физической и умственной полноценности не вызывает никаких вопросов.

Или же раковые опухоли, которые можно преодолеть путем ампутации пораженных ими частей тела с последующей активной терапией, и человеку слишком сложно пойти на такой шаг в страхе ощущения себя пусть и живым, победившем ужасную болезнь, но физическим пусть не уродом, но недоделкой, чья жизнь непременно и круто изменится. Уж лучше страдать, уж лучше чувствовать себя на краю, откуда нет возвращения, но только не физическое препарирование.

Кладбище, ставшее моим надежным пристанищем, постепенно расширялось, захватывая все больше свободной территории. Так что вполне логично отпала надобность в ограждении его.

Все больше и больше мертвых тел помещалось под землю.

Все яснее, громче, и объемнее становились звуки, исходившие из кладбищенской глубины.

Все больше людей не выдерживало физической реальности и предлагаемых ею условий существования, основанных на развитии технологий.

Все больше людей будто стремилось за пределы физической реальности, на интуитивном уровне чувствовавших перемены в их существовании им же во благо.

И все это напоминало мне интуитивное бегство прочь от жестоких реалий, устраиваемой ими самими жизни.

И когда я рискнул сорваться с веток деревьев, чтобы промчаться прямо над головами живых, сделать несколько витков над всем кладбищем, снизившись до той высоты, при которой меня можно было попытаться схватить руками, меня будто не замечали. Будто моя физическая реальность стала каким-то образом для них недоступна, переступавших порог не кладбища, но какого-то потустороннего места.

Будто это я оставался вне новой физической реальности.

И мне в тот миг было доступно то, иное бытие, в котором жизнь продолжалась по иным правилам, но с прежними участниками, и прошлый статус каждого из них уже не имел никакого значения, а живым оставалось лишь наблюдать за торжеством ушедших от них родных и близких.

Как в той песне: мы встретимся снова, но будем иными, где мне доводилась особая роль кружить над этим абсурдом.

Да, тогда это могло казаться мне каким-то нонсенсом, самым настоящим сомнением, при котором реальность выходит за пределы понимания и уж тем более контроля.

И оттого я хотел быть схваченным чьими-то руками так крепко, как только это вообще возможно. И мудрость уже не казалась мудростью.

Но в какой-то миг я оказался под контролем.

Я был схвачен не руками, но просто взглядом.

Я чувствовал, как этот взгляд притягивал меня, направлял меня в нужную сторону.

То был взгляд ребенка, девочки лет десяти, не больше точно.

Она определенно видела меня, сидящего на дереве, она смотрела прямо на меня.

Ребенок пришел в паре с пожилой женщиной в черном платке, похоронившей своего престарелого супруга пьяницу, аорта от длительного, на протяжении многих лет употребления алкоголя которого просто разорвалась, более непригодная для исполнения своей функции. Это было неизбежностью, которую невозможно было как-то исправить, как-то исцелить, вообще как-то предотвратить. Счет жизни деда шел практически на часы, если не на минуты или секунды. Он упал, когда пришло его время, и разбил себе лицо. Жены не было рядом, но она ничем не смогла бы ему помочь. Я видел посиневшую часть его лица во время прощания немногочисленных родственников с телом, после чего мертвеца опустили в могилу. И тогда не было никакого ребенка среди них.

И было такое впечатление, что девочка пришла на еще свежую могилу специально из-за меня, чтобы найти меня своим взглядом и безмолвно позвать меня, зная при этом, что я не смогу удержаться на своем месте и откликнусь на этот призыв.

И вот я сорвался с ветки и через мгновенье оказался прямо на плече того, кто безмолвно велел мне это сделать.

Ворон достаточно крупная птица, размах крыла которого составляет полтора метра, и сидя на плече взрослого человека, он вполне может бороться за звание второй головы. Однако сейчас, сидя на плече этого ребенка, я физически чувствовал себя гораздо меньше в своих размерах. Какой-нибудь грач, или ворона, или галка, не имеет значения. Просто от прежнего ворона во мне будто ничего не осталось.

Тогда же до меня донесся приятный ломаный ритм, источником которого девочка являлась, так, будто была частью тихой кладбищенской атмосферы, так, будто принадлежала не столько живым, сколько тем, кто пребывал сейчас глубоко под землей и явно бодрствовал, издавая шумы и звуки жизни. Этот ребенок так же генерировал энергию, паутиной уходившей в самую глубь у него под ногами.

В руках девочки было печенье, которым она позволила мне полакомиться, и которое проглотил с радостью, намереваясь удовлетвориться им позднее, набив свой собственный зоб.

Девочка не заходила за ограду и не пыталась встать возле холмика земли с возложенными на нем цветами, предоставив бабушке возможность побыть наедине с дедом. И та даже не обращала внимания на то, что происходило у нее за спиной.

Покорно сидя на плече ребенка, я даже позволил себе закрыть на мгновенье глаза.

Всем своим нутром я чувствовал себя в безопасности рядом с ним.

Тепло тела девочки как-то отличалось от температуры воздуха вокруг, даже несмотря на серую пасмурную, хотя и не сырую, погоду.

Как будто тело девочки имело свои особенности. Как будто что-то, что имеет собственное тепло, поместили внутри более крупного теплого объекта, тепловые свойства которого пусть и совпадают с тепловыми особенностями находящегося в нем нечто, но вполне ощутима разница двух схожих температур.

Сидя на детском плече, я оказался где-то между ними, чувствуя сразу два идентичных друг другу, но все-таки, различных источника тепла.

Я практически сразу попал в это необычное гипнотическое состояние, вызванное ломаным приятным битом, сплотившим звучащие в моей голове голоса, доносившиеся из-под земли.

Я отчетливо слышал среди них и свой собственный голос, органично вкрапленный в общую магическую атмосферу неизведанной мною жизни, которая и удерживала меня все это время на деревьях вокруг кладбища. Я даже слышал эту энергию, уходящую далеко под землю. И я не могу сейчас сравнить этот звук с каким-либо похожим на него из целой коллекции знакомых мне звуков. Я не мог сделать этого даже тогда.

Сидя на плече этого ребенка, я пребывал в состоянии транса.

На мгновенье вернувшись в реальность и открыв глаза, я не обнаружил девочки, на плече которой пристроился. Тем не менее, она оставалась на своем месте, исчезнувшая из поля зрения моей собственной видимости. И я будто чувствовал под собой твердую пустоту.

Но все представлялось мне вполне естественным и логичным.

Я наблюдал окружающую меня действительность глазами этого удивительного ребенка, на плече которого я находился. Но при этом я будто не хотел обращать внимания на черную как смоль птицу на собственном плече, просто зная, что она была там. Как будто так и должно было быть.

И я понимал, что именно для этой цели ребенок и звал меня: чтобы я занял место не только лишь у него на плече, но и в голове, наблюдая вместе с ним реальность такой, какой она ему казалось сейчас. И, похоже, что именно этот ребенок, но не я сам, слышал в своей голове то же, что слышал я: и голоса, и ломаный бит, и энергию, проникавшую глубоко под землю.

И то, что наблюдала эта девочка, по природе своей воспринимавшая реальность гораздо острее и детализированнее, что ли, было достаточно естественным для нее в конкретный период времени, при вполне определенных обстоятельствах, невольной свидетельницей которых она стала, приведенная бабкой.

Вместо кладбища во все стороны простиралась черная бездна, в центре которой стоял этот ребенок с огромной, но в то же время, совсем небольшой черной птицей, символизирующей саму смерть и еще глубокую истину у него на плече. Как будто та самая смерть занимала свое законное место, куда невозможно было добраться никому и ничему во всем мироздании.

Внутри же черной бездны, прямо под ногами ребенка сияла эта энергетическая сеть, связывающая девочку с тем, что скрывалось в самых глубинах этого мрачного и пугающего места, откуда доносились все эти занимавшие мой слух звуки, представляющие все вместе мелодию, слышать которую смог бы далеко не каждый.

А по ту сторону от черной бездны находилась ее бабка, стоявшая у надгробия.

И пересечь эту черную бездну ребенку не представлялось возможным.

Самостоятельно.

Без надежного проводника.

Такого как я.

Такого как черный ворон, от которого так и веяло уверенностью и надежностью.

Такого, ради которого она и пришла сюда, ведомая пожилой вдовой.

Девочка любила своего деда. Искренне любила, и была рада очередной поездке в деревню к деду и бабке, где было так привольно и легко, особенно летом. Когда можно было до самых сумерек дышать свежим чистым воздухом, смотреть на чистое звездное небо, чувствуя себя окрыленной, как будто из какого-то иного мира, в котором все не так, но насколько именно, и насколько лучше или хуже, остается только догадываться.

Дед с бабкой разрешали ей почти все.

И дома в городе она чувствовала себя как-то неуютно.

А сейчас ей вообще было не по себе.

Она понимала, что произошло с дедом. Она понимала, что он ушел навсегда, что ей не суждено было больше услышать его голос, с которым он говорил с ней, внушая ей какую-то особую защиту, которой не было в городе. И даже ее собственные родители не могли бы предложить этой защите достойной замены.

Она не хотела идти сюда.

Она боялась.

И, казалось, что ребенок просто выдумал меня, чтобы вскоре обратиться к своему собственному воображению в качестве безотказной поддержки в столь неприятном для него месте.

И черная бездна вокруг, благодаря, мне у девочки на плече, не была такой уж непреодолимой.

И я явственно видел узкий, но очень надежный мостик, переправу, по которой ребенок мог бы пересечь это пугающее и ужасающее расстояние до спасительной бабушки, где бы та не находилась.

Но постепенно этот приятный ломаный бит, исполняющий роль целой важной и величественной церемонии все больше убеждал меня в моей собственной фантазии, в том, что все изменения, происходящие перед моим взором плоды моего собственного воображения.

Я будто пробуждался от какого-то сна в другом сне.

Постепенно я смог наблюдать в черной бездне всех тех, кого провожал взглядом в опускаемые в закрытых напоследок деревянных коробках глубоко в землю, чьи лица с навсегда опущенными веками, так легко и непринужденно застывали в моей памяти. Их оказывалось излишне много, так много, как если бы я вдруг пересекал реку с грешниками, навсегда оказавшимися в плену их собственного гнева и лупящих друг друга с неугасающим неистовством.

Они не пытались затянуть меня в свое скопление, причиняя ужасные муки, и мне было знакомо подобное место с подобными ощущениями, откуда не возвращаются.

Они просто были там.

Я мог наблюдать в этой черной бездне кипение жизни, казавшейся неугасимой, продолжающейся и бурлящей по своим законам, откуда, наверное, я выбрался однажды, обретя тело птицы и найдя свое место рядом с этим мрачным порталом.

Я, казалось, чувствовал все те страдания, всю предсмертную агонию, каждого из этих людей, ужасные муки и невероятную легкость и невесомость близкой смерти, через которые они прошли прежде чем оказаться в новых условиях своего существования. По сути, я чувствовал эту энергию, паутиной проникавшей под землю кладбища, соединившую мертвецов друг с другом неразрывным единым целым, благодаря чему они могли коммуницировать друг с другом.

Я чувствовал, что постепенно утрачиваю контроль над своим рассудком.

Я чувствовал приближение своего собственного конца.

Я чувствовал, как это место постепенно забирало мои силы, пытаясь напомнить мне о моем собственном прошлом, о том, откуда я был родом сам.

Я чувствовал, как мои собственные прошлые воспоминания возвращались ко мне.

Я чувствовал, как умирал множество раз ради того, чтобы вновь возродиться, а затем вновь умереть.

Я чувствовал себя самым настоящим пленником, чья участь была неизбежной.

Неизбежной, но в то же время наполненной глубоким смыслом, который открывался мне только сейчас.

Я помнил, как мне предрекали мое будущее, горькое и тяжелое, наполненное ужасными мучениями.

Я помнил, как наблюдал его своими собственными глазами, и не мог верить им, доверяя лишь своему чутью, никогда не подводившему меня, и которому можно было только завидовать.

И там, в самых глубинах черной бездны, площадь которой была бесконечно больше того, что открылась мне во время этого неспешного процесса, звучащего мягким ломаным битом, все было в разы сложнее и непредсказуемее, чем я привык наблюдать с древесных кладбищенских ветвей.

Здесь я наблюдал лишь тела.

Пусть мыслящие, пусть обладающие чувствами и эмоциями, которые они могли бы объяснить словами, пусть умеющие говорить и передавать из уст в уста информацию, познавать мир и делать логические выводы, не опираясь только лишь на животные инстинкты.

Но они оставались всего лишь телами.

Они оставались лишь наборами клеток и тканей, образующих органы, которые были обтянуты кожей. Совсем как я в тот момент. И все действия, совершаемые ими, совершались по воле процессов, происходивших у них в головах, направляющих эти самые наборы клеток и тканей на выполнение каких-то действий, в том числе, приводящих к их собственной биологической смерти.

Но там, внутри черной бездны, которую я видел и даже слышал, были они подлинные.

Как будто внутри черной бездны находилось бытие, доступное моему сознанию, куда я мог заглянуть, но видел сейчас, в своем физическом обличье совсем и совсем немного и мог только лишь домысливать собственные воспоминания.

Они, казалось, не просто уходили.

Они, казалось, возвращались в свое прежнее состояние.

Они, казалось, принимали свою прежнюю, истинную форму, избавившись от ненужных временных форм.

Они были гостями, желавшими в своей истинной плоти и крови, или как-то иначе, каких-то изменений, хотя бы на миг, и пройдя и пережив их, могли теперь успокоиться, вернувшись к прежним своим повседневным делам и повседневности прежнего бытия.

А ведь кто-то из них ожидал этого возвращения.

Я тоже думал о нем во время своих наблюдений за ритуалами погребения и зарывания людей в землю.

Теперь я будто и желал этого, и как-то, что ли, противился, тем не менее принимая эту неизбежность и наслаждаясь ее мотивом, который так и звал меня в мое истинное тело.

Если оно было в принципе.

И тогда я попробовал обратиться к этой черной бездне, к этим людям.

Но у меня ничего не вышло.

Лишь карканье, удачно слившееся с процессом, звучащим приятным ломаным битом, ублажившее мой собственный слух.

И оно вновь вгоняло меня в дремоту сейчас, из которой так не хотелось вырываться даже в моем физическом сне.

2.

Как я уже сказал, кладбище было поделено на две части.

И другая его часть была занята всеми теми, кто умер не своей смертью, но исполняя свой долг.

По факту это были все те же самоубийцы, сознание которых оказалось задурманено сторонними возвышенными речами о какой-то свободе, об опасности быть покоренными кем-то еще, которым не хватало той земли, которую можно было возделывать и обрабатывать еще не одну сотню лет. И тот, кем пугали и грозили этих несчастных, сам находился точно в таком же дурмане чьих-то сторонних речей о землях обетованных, могущих накормить и напоить по какому-то мифическому щелчку пальцев. А ведь так не было никогда, но запудренные с обеих сторон мозги просто отказались воспринимать реальность такой, какой она была все время их существования.

Забыли в мгновение ока, что надо прикладывать усилия, что из ничего не бывает что-то.

Но дело было сделано, и вот земля, места на которой и богатств хватало всем, залилась кровью.

Кто-то назвал смертоубийство людьми друг друга самым лучшим развлечение, когда-либо придуманным людским естеством. Ибо остался лишь только животный инстинкт, жажда крови, разбуженная страхом и желанием проглотить как можно больше, кнутом и пряником.

День за днем появлялись на кладбище все новые могилы для самых озверевших, самых безбашенных, самых безумных от жесткости ударов кнута и сладости пряника. Как будто в один миг стали утраченными прежние навыки и умения, уступив место единственному природному мастерству выживания.

Но вот в чем все дело: именно те, кто оказывался зарытыми в землю, и над кем развевались на ветру знамена и флаги, почему-то удостаивались самых-самых почестей и привилегий для их родных и близких. Мол, кто убит, тот светел и свят. Мол, не спрятался в штабе каким-нибудь писарем или денщиком, мол, не отсиделся вдали от самого пекла, где самая сеча и самая резня, и нет пощады врагам.

Павшие на поле боя, доступные для погребения как положено: дома, родными и близкими, были в почете настолько, что в их честь называли городские улицы, целые кварталы. Их матери ходили с гордо поднятыми головами, с уважением за своих сыновей, даже дочерей. Были прощены таким воинам все прежние грехи их по жизни.

Такая была своеобразная реклама, пропаганда принесения своей жизни в жертву. Чтобы погибнуть за пафосные речи о доблести и стойкости духа, за приближение сомнительной победы, за сомнительные дивиденды в угоду кому-то другому, крайне ничтожные (можно сказать, разовые) крохи которых как собаке кость с барского стола.

И это инвалиды и ветераны, контуженые, лишившиеся рук и ног, с медалями на груди, о которых вспоминали едва ли не раз в год, оставались менее значимыми. Мол, если жив остался значит так себе вояка, либо слишком хитро выделанный, который, вполне возможно, спрятался в тени битвы до самого ее окончания.

И никому не было дела до таких счастливцев, прошедших войну до самого ее финала, переживших все ее ужасы, но сохранивших свои, как оказалось, никчемные жизни, на которые никто не хотел тратиться.

Другое дело груз 200.

Ведь это идеальный повод для продолжения боевых действий, всегда поддерживаемый большинством.

Это всегда можно выставить напоказ, каким бы святотатством это не казалось. Это вполне прагматическое решение, когда речь идет об исключительности отстаивания прямо-таки жизненно важных интересов материальной выгоды и власти.

Тогда значение груза 200 превыше материнских слез по павшему в бою ребенку, всегда остающемуся единственной кровиночкой, какие бы действия не были бы совершены той при жизни, какие бы мотивы не двигали ею оказаться на поле боя. Потому что пролитая на поле боя кровь во имя чего-то значимого (для кого-то другого), всегда очищает.

Я видел среди павших воинов и откровенных бандитов, и самых настоящих маньяков, не пощадивших своих собственных отцов и матерей, и выбор у них был крайне скудный высшая мера или фронт.

Я видел среди павших воинов и загнанных в угол материальной нуждой, буквально с ростовщическими ошейниками, ради снятия которых несчастные вынуждены были пойти на этот крайне рискованный шаг и им не повезло.

Я видел среди павших таких воинов, которых воинами было просто стыдно назвать. Одни только опухшие от систематического употребления алкоголя и прочих веществ, разрушающих и сознание, и тело лица таких солдат, их трясущиеся руки, один только внешний вид из серии смертельное дуновение одного лишь ветра. Им бы только лечиться от своих зависимостей в специализированных учреждения, а никак не на поле боя с оружием. Категорическое нет.

Я видел среди павших воинов совсем еще ребятишек, которые даже еще жить не начали, буквально оторванные от материнской груди или из-под мамкиной юбки.

Использование таких юнцов в качестве груза 200 для оправдания эскалации вооруженного конфликта наиболее важно.

Это ведь генофонд. Ценный ресурс, нечто священное, нечто такое, на что не должна подниматься рука врага. Своим разрешено, да. Но вот враг просто права не имеет, и раз гибнут детишки, значит враг крайне опасен, не признающий никаких правил человеческого поведения (в войне-то), а значит враг не имеет права на существование.

Это называется придумывание проблемы с целью ее героического преодоления.

Нет, на самом деле это называется иначе. Глупость, откровенная сытость, во время которой следует хорошо отдохнуть, в том числе поиграться во что-нибудь из ряда вон выходящее от некоего безделья, даже высказать все, что думаешь о своем собеседнике, не особо подбирая слов, поиск источника неудач и трудностей где-то на стороне, даже неприкрытая ничем жадность всего лишь симптомы, признаки этого.

Это примитивная лень.

Да, откровенная лень.

Лень даже обратиться к своей собственной голове.

И последствия ее я видел в окружении флагов и знамен, истыкавших землю вокруг могил на все ширящемся кладбище.

Людям было совсем нетрудно найти себе врага. Лишь бы не поддерживать порядок в собственном доме, лишь бы глядеть в соседские хозяйства.

И накручивать себя. И накручивать себя все сильнее. И накручивать себя еще больше.

До состояния паранойи а вдруг соседи придут и заберут то, что на деле для тебя не представляет никакого интереса, а важно потому уже только, что вот оно, прямо под боком, прямо вот в руках. И тогда уже самому хочется, чтобы был тот, кто скажет тебе об этом прямо в глаза, без стеснения, с прикрасами, скажет как можно грубо, жестко, чтобы хлестануло прямо по сердцу, чтобы достало до самых глубин.

И такой придет, и скажет именно так, как ты хочешь услышать.

Потому что есть этот животный инстинкт, который не требует ничего сложного, а даже наоборот, взывает к тому, чтобы все было максимально примитивно либо ты, либо тебя.

Последствия лени просто хотя бы подумать я наблюдал каждый день и в дождь, и в солнце, и в ветер, и в мороз, вонзив свой взор в очередную группу людей, оплакивающих защитника Родины рядом с вырытой для него могилой.

Я видел закрытые наглухо гробы, в которых находились просто фрагменты тел, когда даже для прощания с мертвецом просто не было возможности.

Жуткие моменты на самом деле.

И даже я сам, не хотел смотреть на это, проникая своим взглядом сквозь дерево или металл, или еще какие-либо материалы, подходящие для захоронения в земле просто кусков мертвой человеческой плоти.

Я не хотел смотреть на это, просто пересаживаясь на другое дерево подальше от этого ужасного зрелища, которое требовало от меня моего самого пристального взгляда, чтобы эти невероятно жестокие и омерзительные образы сохранялись в моей памяти до самого последнего моего мгновения в этом сумасшедшем физическом бытие.

И тогда я просто закрывал свои глаза, стараясь войти глубоко в дремоту, отключив собственный слух от физической реальности и внимания звучащей в моем сознании теме тяжелых жужжащих и звенящих звуков, которые должны были все внутри меня как-то зажечь и угомонить одновременно, сдерживая меня в каких-то твердых руках так, что даже дышать я мог с трудом, но мне это доставляло искреннее удовольствие.

Мрачный твердый бит, призванный гнать солдат в атаку, поддерживался звуковыми дополнениями рвущихся вокруг бомб и снарядов.

Я был будто в реальности, во сне, и возвращался куда-то назад во времени разом.

Я слишком хорошо помнил все самое пекло.

Я слишком хорошо помнил самый ад, самую резню.

Я был в самой гуще схлестнувшихся друг с другом воинов, до того, казавшихся обычными работягами, воспитывающими детей, ходившими на работу ради того, чтобы в доме было что поесть. В нормальных условиях это были любящие отцы и мужья, любящие сыновья и братья, толковые профессионалы в своем деле трудиться. В нормальных условиях это были романтики, готовые в любой момент пуститься в самые безумные авантюры ради достижения внимания со стороны прекрасного пола. Им следовало бы держать в своих руках девичьи руки, а не смертоносные приспособления для умерщвления живой плоти. И казалось, что я видел в глазах каждого из них полное отсутствие восприятия окружающей реальности, какой-то гипноз, какой-то дурман, исказивший и блокирующий их сознание. Это как у некоторых народностей, представители которых перед очередным сражением принимали всякое варево для пущей храбрости и неистовости из самых разных ингредиентов животного или растительного происхождения.

И этот дурман был в глазах и отчетливо был виден на лицах ВСЕХ ДО ЕДИНОГО солдат, оказавшихся на поле боя.

Как будто кто-то другой занимал свое место в теле каждого из убивающих друг друга людей, изгнав из них их собственный рассудок и подчинив их только стремлению убить первым и не быть убитым самому.

Я тоже был таким безумцем.

Я видел самого себя откуда-то со стороны, глядя в свое собственное лицо, безуспешно пытаясь вернуться в свое искаженное и захваченное каким-то чужаком тело.

Я никогда не был таким прежде, каким наблюдал себя в тот момент.

Я не мог вспомнить, как и почему я оказался среди всей этой обезумевшей и ненавидящей друг друга массы. Мне казалось, что это был не я, что я находился в тот момент где-то в ином месте, максимально далеком от этой жуткой резни, благодаря чему я мог наблюдать свое какое-то роботизированное, механическое тело, воспринимающее только лишь приказы командиров, ведших солдат на яростное истребление врага.

Уже в тот момент я обрел способность кружить над этим кошмаром, расправив крылья широко в стороны.

И с высоты мне было доступно деталей гораздо больше, чем если бы я оставался среди обезумевших и рубящих друг друга на части людей.

И здесь, теперь уже в этой части кладбища яростное сражение продолжалось и не думало останавливаться до тех пор, пока последний из оставшихся в живых воинов не перестанет дышать либо от усталости, либо истекая от полученных увечий кровью.

А по краям этой арены я видел живых людей.

Я видел родственников и друзей каждого из солдат, безмолвно наблюдавших за ходом сражения. Там были и женщины, и дети, и старики, окружившие это жуткое место, подобно зрителя, на глазах которых разыгрывалось невероятное по своему ужасу представление. Они просто стояли и смотрели, не смея сделать и шага, чтобы хотя бы попытаться прервать взаимное людское истребление.

Я видел, как постепенно убивавшие друг друга чуть ли не голыми руками люди в броне и доспехах, постепенно проваливались все глубже и глубже под землю, чтобы уже там, вдали от живых продолжать свое проявление этой безосновательной и необъяснимой ненависти, взращенной речами кем-то со стороны. Им не нужны были никакие объяснения, никакие мотивы этого взаимного уничтожения, лишь одно стремление было в голове каждого убить.

Я видел на месте нещадного и ожесточенного сражения невозделанный кусок земли.

И это была плодородная земля, наверное до слез просившаяся на возделывание, желавшая приносить съедобные плоды, желавшая кормить и поить.

Только нахрен никому не нужная, когда враг на пороге, могущий отобрать лишние метры.

И вместо полезных и насыщенных минералами удобрений была сдобрена со всей щедростью земля людской кровью.

Никаких овощей, фруктов, ягод, ничего кроме зарытых с головой людских тел и их фрагментов. Ничего кроме неразорвавшихся снарядов и бомб.

Ничего кроме гадящих сверху хищных птиц, ожидавших свежего лакомства в виде людской плоти.

Длилась бойня весь день и всю ночь.

И не до сна было обезумевшим людям.

И не чувствовали они ни голода, ни жажды.

Только кровь кипела от адреналина и ярости.

Бились они до последней капли крови: и те, кто нападал, и те, кто оборонялся.

Но никогда прежде, никому из тех или других, не посчастливилось ступить на этот клочок земли в мирное время. Никто из них даже не знал о том, что это место вообще существует плодородное, наполненное свежим и чистым воздухом, просящееся в надежные и умелые руки.

Лишь в сухих похоронках фигурировало приблизительно расположение его.

И вот спустя какое-то время после жестокой сечи явился хозяин. И вздохнула эта земля с облегчением.

Но ненадолго.

Хозяин оказался очень влиятельным человеком, у которого в руках было почти все и власть, и связи, и возможности.

Было известно ему о том, что происходило здесь однажды, отраженное в двух строчках в учебниках по истории.

-Ну и что? только вопрошал он со всем своим хладнокровием и сухостью, на которые только был способен.

Никого не потерял он из тех, кто сражался не на жизнь, а на смерть в этом месте.

Пришел он сюда для того, чтобы построить себе дом, где было бы ему спокойнее вдали от городской суеты, где можно было думать и находить решения без оглядки и скидки на гвалт улиц за окном, где можно было расслабиться, просто включив приятные на его слух мелодии, где он был предоставлен самому себе.

Не смущали его останки солдат, зарытые в земле, не смущали неразорвавшиеся бомбы и снаряды. Пригнал он самую современную технику, все обезвредил, все перемешал в однородную массу.

Не медлил он с постройкой дорогущего коттеджа в несколько этажей. Хотелось ему комфорта, хотелось солидности.

-Это было давно, - все так же небрежно отвечал он на все замечания о произошедшей здесь битве, - Нет такого места, где не проливалась бы кровь. Что теперь, на деревья переселяться? Все на костях живем.

Построил он себе дом со всеми удобствами, нашлось места бассейну и спортивной площадке, нашлось место даже небольшому детскому парку для малышни, с которой приезжали к нему в гости друзья, такие же как и он сам черствые и откровенно наглые толстосумы.

Чхать он хотел на историю.

По факту, это он писал историю, оставаясь, однако, безымянным ее автором, пользуясь сухим языком цифр.

И он звал меня.

И я откликнулся на его зов, такой же щекочущий всего меня изнутри, и такой же дребезжащий, что и мотив яростного сражения с эффектами грохотов взрывов бомб и снарядов. Но в зове его не было ни ритма, ни мелодии, ни каких-либо эффектов.

Только жужжание струн.

И я чувствовал, что у меня нет ни желания, ни сил противиться этому его призыву.

И оказавшись на его территории, огражденной высоким забором из камня, перед которым были высажены туи, изрезанной множеством выложенных белоснежной, полупрозрачной каменной крошкой дорожек, соединивших между собой все фрагменты огромного двора, я с первого мгновенья вдохнул соленый запах крови.

Запах этот исходил из-под земли, переделанной хозяином своих хором в аккуратно стриженый газон с множеством клумб и системой автоматического полива.

Этот запах крови и тлена, кажется, был недоступен для обоняния всех остальных, кто оказывался здесь, проникавший сквозь стены коттеджа. От запаха нельзя было укрыться нигде в пределах, огороженных выложенным из камня забором.

Но этот запах был доступен не только мне, ради которого я прибыл, повинуясь зову хозяина дома.

Этот запах он вдыхал сам.

Этот запах он вдыхал собственными легкими.

Этот запах он чувствовал у себя во рту, на собственном языке, сглатывал вместе со слюной.

Этот запах наполнял пищу и воду, попадавшие к нему в рот.

И в какой-то степени этот запах даже доставлял ему некоторое удовольствие.

Он звал меня, чтобы я чувствовал себя в его владениях еще одним их хозяином.

Запах крови и тлена, исходивший от земли, огороженной забором из камня, странным образом влиял на мое сознание, на мое восприятие окружающей реальности, из-за чего я не имел возможности разглядеть лица хозяина дома.

Я не мог этого объяснить, но я как будто выпадал из своего собственного тела, когда он обращался ко мне, когда говорил со мной и каким-то особым образом понимал меня в ответ на его обращения. Он понимал каждый мой звук, каждое мое карканье, при этом четко контролируя мое его восприятие. Он будто вынимал свой визуальный образ из моего сознания, оставляя, однако, все остальное. Я просто не помнил в этот миг его лица.

Он протягивал перед собой руку, и все внутри меня так и устремлялось к ней, увлекая вслед за собой мое физическую плоть.

Он был абсолютной силой, доминирующей надо мной.

И я чувствовал точно такое же абсолютное превосходство у себя внутри.

Как будто с той же самой степенью он не видел меня визуально.

Как будто мы с ним были чем-то единым.

Как будто мы наблюдали друг друга, пребывая в одном теле, лицо которого можно было увидеть только лишь в зеркале.

Но в равной степени мы понимали причины, соединившие нас вместе.

Он был мной за пределами своего дома.

Я же был им внутри стен, где он пребывал в полном одиночестве в окружении лишь своих предпочтений и слабостей, имевших, в своей основе, эти запахи крови и тлена.

Он будто стремился к ним.

Он будто стремился к некоему источнику живительной для него силы, аналогов которого более не было нигде больше.

Я слышал в его доме эти крики искренней ярости и ненависти к ближнему своему, ставшему в одно мгновенье смертельным врагом.

Я слышал в его доме грохот взрывов бомб и снарядов.

Я слышал его одиночество, холодное и безжалостное, твердое и прямолинейное.

Он хотел этого.

Он стремился к этому, казалось, всю свою жизнь, вкладывая огромные средства в то, чтобы голова его оставалась чистой, а сознание ясным.

И только в этом месте, на этом клочке земли, пропитанной когда-то обильной кровью, он чувствовал себя там, где должен был, наверное, быть если не всегда, то уже давно.

Я видел множество самых разных людей, живых, не утративших своей связи с теми, кому пришлось нападать и обороняться не ради права возделывать эту землю и пожинать плоды своего труда, а просто для того, чтобы исполнить какой-то долг, неизвестно перед кем и почему. И живые люди служили внутренней стороной каменного забора, оградившего его владения.

Я видел этих людей.

Я кружил над ними, обращаясь к ним свысока и изредка, ясно понимая, что никто из них не откликнется на мой голос.

Взгляды их были обращены лишь в землю, наполненную ненавистью друг к другу до нестерпимого стремления лишить жизни любым способом, вплоть до растерзания себе подобного голыми руками.

Я много слышал о божественной природе человека.

Я много слышал о том, как Творец сотворил человека по своему образу подобию.

И вот подобные божеству существа уничтожали друг друга будто от нечего делать, будто в качестве развлечения, определив место живым в роли зрителей. И даже после своей смерти они оставили эту ярость как продолжающееся кровотечение из ран, зачаровавшее живых зрителей настолько, что те ничего не замечали большой черной птицы, чья тень беспристрастно и безостановочно двигалась над их головами, казалось, продлевая необходимую хозяину этого места атмосферу выгодного ему пребывания вдали от шумной городской суеты.

Битва продолжалась спустя время после ее физического окончания, и я отлично видел ее во всех деталях точно так же, как и столпившиеся по периметру живые люди.

Битва была нужна хозяину дома.

Битва служила ему источником движения мыслей и идей в его голове.

По вытянутой руке я взбирался к нему на плечо, когда он выходил поутру на крыльцо своего дома, вдыхая полной грудью прохладный воздух с кровью и тленом. И тогда он опускал голову вниз, и несколько долгих минут просто смотрел себе под ноги, оставаясь совершенно неподвижным.

И я чувствовал внутри него некоторую вибрацию, охватывающую все его тело и передающуюся ко мне.

Мне казалось, что я проживал его мысли, которые в этот миг живо двигались и развивались.

И потом он говорил со мной.

Иногда это были совершенно бессвязные бормотания, вроде бы себе под нос, но я понимал, что он обращался ко мне, будто в каком-то бреду, будто выпускавший на волю кого-то другого, кто не стеснялся слов.

Иногда же он обдумывал вслух идеи, относящиеся к основной его деятельности управленца.

У него было много идей и планов, касающихся всех тех, кто приезжал к нему.

Несмотря на их статус и неплохие возможности, он имел подходы к каждому из них, понимая все их слабые стороны, благодаря которым мог пользоваться их статусом и возможностями.

Он хотел игры.

И я чувствовал невероятную угрозу, исходившую от него в эти мгновенья.

Он не боялся быть поверженным, не боялся получить смертельный удар. Даже в спину.

Он сам мог нанести такой удар.

Он сам мог ударить в спину без всякого на то стеснения.

Здесь, в своем доме, он оставался самим собой, обнажив передо мной всю свою угрозу, которой обладал и старался спрятать перед остальными.

-Что они знают о битве? вдруг изрек он, вот так выйдя поутру на крыльцо и глядя себе под ноги, - Что ВЫ знаете о битве? Вы это так, пыль, пустяк, мгновенье, забвение которого неизбежно. Не правда ли, друг мой?

И этот вопрос был обращен исключительно ко мне.

И было в этом вопросе что-то такое, что принуждало меня ответить на него.

-Правда, - кивнул он в ответ на мое скрипучее карканье, - Тебе ли не знать правду?

И вновь я ответил ему этим скрипучим расслабленным голосом.

После этого он сжал кулаки и неспешно ступил землю.

Я отчетливо увидел кровь, проступившую сквозь белую каменную крошку прямо под его ногами в мягких домашних тапочках.

Он вытянул перед собой руки, затем произвел несколько пассов, водя руками перед собой, будто разгоняя воздух в стороны.

Но вместо воздуха он разгонял землю, раздвигал ее в стороны подобно какому-то колдуну, знающему столь невероятные заклинания.

И тогда я видел черную бездну, в глубинах которой бушевал яркий жгучий огонь.

И та сила, которая была заключена внутри, вырвалась теперь, по его воле, на свободу, хлынула каким-то бесконечным потоком только в него одного, так же призванная своим хозяином.

Я визуально видел вырвавшихся на свободу из тяжкого для них заключения воинов, гораздо более жутких, будто изуродованных подземными силами, о которых рассказано во множестве библейских книг и писаний. Я визуально видел воинов, ставших вечными пленниками Преисподней, беснующихся в прежней своей ярости по отношении друг к другу.

Их ненависть не могла угаснуть, утратить своей силы даже теперь, когда ничего больше не сдерживало ее в этой тесной подземной клетке.

Тысячи воинов, десятки тысяч, целые сотни тысяч, плотной бесформенной в своей общности массой, устремились они в выпустившего их на волю хозяина дома, максимально хладнокровного, практически бездушного, лишенного в этот момент каких-либо эмоций, на плече которого был я, ставший неотделимой его частью.

Вместе мы прошли сквозь этот мощнейший поток крови и тлена, предсмертной агонии и физических мук, устремившийся обратно в землю для продолжения его кипения и бурления.

И в тот миг время словно остановилось, растянулось на целую бесконечность, во время которой невозможно было сделать даже вдох.

Но тогда я чувствовал прилив особой силы.

Тогда я чувствовал необратимые изменения внутри.

И в собственном теле, и в собственном сознании.

В тот миг я чувствовал на себе взгляды живых людей, по периметру окруживших дом с внутренней стороны забора из камня.

-Запомни этот день, - заявил посвежевший и какой-то помолодевший хозяин дома, когда все закончилось, и разверзнутая им земля затянулась в прежний газон, - Запомни и никогда не забывай. Я знаю о том, что ты можешь помнить до конца своих дней.

И в тот же самый миг я внезапно открыл глаза, вернувшись в прежнюю физическую реальность той части кладбища, что была утыкана флагами и знаменами.

Всего несколько мгновений мне понадобилось для того, чтобы приземлиться у нужной мне могилы, последней свежей на тот момент. Я знал, почему я так поспешно сорвался со своего насиженного места, и почему оказался именно у ЭТОЙ могилы, изрыгающей запахи крови и тлена. Но я был голоден. И здесь было чем поживиться.

Gebreclichkeit (Altersschwaeche)

Это неизбежность, с которой интуитивно хочется совладать всем своим природным физическим естеством.

Это попытка изменить то, что представляется невероятно трудным, невероятно отвратным.

Это настоящее проклятие, за которое хочется ненавидеть саму Сферу, за само устройство ее, за то, что именно так, а не иначе.

Но еще это невероятное облегчение. Это невероятное чувство освобождения от тяжкого груза на плечах, давящего с каждым новым днем все сильнее так, что не хватает возможности дышать.

Это то, что приятно скребет в твоей голове, постепенно обнажая заветное сокровище, подлинную ценность которого можешь осознать лишь ты.

Дряхлость старости.

Слабость и бессилие отживающего свой век и доживающего свои последние дни физического тела.

Рушащаяся плоть.

Приходящая к неизбежной непригодности физическая клетка для томящегося в ней твоего подлинного и неподвластного физическому бытию естества.

Как же много неудобств вдруг оказывается перед тобой.

И подавляющее большинство их результат твоей собственной деятельности.

Да, именно по твоей же вине ты можешь испытывать физическую боль в постепенно дряхлеющем и ослабевающем теле. Дряхлость всего лишь этап твоей жизнедеятельности, все остальное, сопровождающее его, твоих рук и ног дело.

Физические и умственные нагрузки, приводящие в дряхлеющем и слабеющем теле к мучительным недомоганиям, прежнее самоистязание, вынужденное из-за потребностей добывать себе еду.

Физические и умственные нагрузки в качестве развлечения, разбивающие тело уже на ранней стадии его развития, в несколько раз приближающие неизбежную дряхлость.

Выводы делать тебе.

Ты можешь придумывать собственной дряхлости много сравнений: куль с картошкой, старая развалина, мешок с дерьмом, никчемный кусок мяса, кутылое нечто.

Но чем ближе и глубже дряхлость, тем яснее ты понимаешь, что любой из двух вышеуказанных вариантов ее не имеет никакой значимости.

Дряхлости все равно быть.

И снова появляется выбор: получать невообразимое удовольствие в ожидании ее, либо же пытаться обойти этот этап и проскочить сразу к финалу своего физического существования в одной конкретной точке Сферы.

Но знаешь, нет резона избавления от этого скребущего в твоем сознании звука.

Устроен он так, чтобы продлевать твое любопытство.

И я скажу тебе, что открывает этот скребущий звук откуда-то из глубины нарастающий электрический треск, плавно видоизменяющийся до тяжелого металлического першения даже не в горле, нет, но в каждой частице твоего существа.

Ты не услышишь ничего подобного если попытаешься избежать этого момента в своей жизни.

Хотя, с другой стороны, нужно ли тебе это с учетом того факта, что всегда есть лекарство против неизбежных морщин на лице? О, да, дряхлость воспринимается тобой как какая-то болезнь, которая неизбежна.

Но все дело в том, что вряд ли ты можешь понять истинный смысл старческого дряхления, воспринимая данный факт в качестве физического недуга и занимаясь лихорадочными поисками каких-нибудь элексиров или пилюль.

Пока ты не поймешь, что дряхлость жесткие ограничения, заложенные в твое сознание самой Сферой, которым необходимо следовать после каких-то просто фантастически обширных возможностей твоего тела, используемых или тщательно зарываемых тобой в землю, ты вряд ли насладишься всеми теми звуками, которые постепенно открываются тебе, будто соединяя тебя со Сферой, будто настраивая тебя на ее частоту для более четкого контакта.

Ибо любое физическое бытие принуждает тебя к утрате связи со Сферой. А если не к утрате, то к загрязнению ее точно. Ты, конечно, можешь стараться стремиться поддерживать это общение, и Сфера может даже отвечать тебе, но немалая часть тебя непременно будет требовать от твоего физического естества свое, будет отвлекать, будет вмешиваться и как-то перекраивать этот контакт по-своему.

И в какой-то степени старческая дряхлость это дар, возможностями которого еще надо уметь воспользоваться.

Это такое состояние тебя, когда прежнее привычное тебе бытие теряет свой смысл, становится серым и монотонным. Но в то время, как твое слабое и беспомощное тело пребывает в состоянии раздражения и нервозности, утратив способность воспринимать цвета и оттенки окружающей реальности, представляя твоему физическому существу лишь монохромность, твое сознание все яснее различает яркое и пестрое сияние Сферы, наполненной чистым белым светом, сквозь который ты видишь ВСЁ. И всё обладает этим металлическим першением, раздающемся внутри тебя, в каждой твоей частице.

Это такое состояние тебя, при котором металлическое першение становится твоей, скажем так, броней, грубой и твердой пленкой, крайне плотно облегающей твое дряхлое тело, повторяющей все его контуры. Нечто вроде второй кожи, или кристаллизацией ее.

Это не обязательно защита твоего физического тела, становящегося в дряхлом состоянии слишком чувствительным к внешним воздействиям.

Но это защита от твоей привязанности к физическому бытию, которое будто обнажает свое подлинное лицо, едва ты получаешь ее и понимаешь, что все меньше и меньше у тебя остается с физической реальностью надежной связи.

Это нечто вроде отречения, которое ты объявляешь прежнему мирозданию.

В юности и молодости, даже в зрелости, тебе не особо хватает времени на то, чтобы задумываться о наличии такой связи, которая всегда представляется тебе как должное, как само собой разумеющееся, как некий порядок вещей, не заслуживающий никакого осмысления в принципе.

Но вот в чем все дело.

Те, кто вдруг понимает это, будто получая удар под дых, и это всегда внезапно, даже несмотря на возможную подготовку к осознанию того факта, что все крайне недолговечно, что все смертно, что все однажды заканчивается, что все, наконец, дряхлеет и слабеет до абсолютной немощности, даже они не всегда готовы принять эту неизбежность с достоинством, подняв голову и глядя дряхлости прямо в глаза.

И в том самое главное орудие, что ли, дряхлости, то, что отталкивает любое мыслящее существо страх.

Страх.

Животный, примитивный.

Но всегда действенный.

И пусть в ком-то его много, а в ком-то ничтожно мало, и тогда можно с уверенностью заявить о поднятой голове и взгляде дряхлости в глаза страх присутствует ВСЕГДА. В КАЖДОМ.

Такова природа живой материи.

Инстинкт самосохранения.

Но даже его, оказывается, легко сломать.

Например, на поле боя. И здесь главное внушение значения сторонних ценностей над чувством собственного выживания. Такое внушение сильно отвлекает от стремления хотя бы приблизиться к старческому дряхлому состоянию еще на один день, на один час, на одно мгновенье.

И на самом деле это отвратительно.

Это отвратительно уже потому, что вполне естественно для живых мыслящих существ лишать друг друга жизни.

Но на что только не готово решиться людское сознание, чтобы только не встретить свою старческую дряхлость.

И война это только верхушка целого айсберга, цель которого бегство от удивительной силы, открывающейся людскому сознанию, о которой ему известно с рождения.

То ли моча, как говорится, в голову, когда физическая реальность настолько безжалостна, что моё перевешивает здравый смысл безоговорочно. И уязвленное то ли чувство собственности, то ли самолюбие, ну так и быть, самоуважение, представляется единственным, что могло бы сдерживать твое присутствие в физическом бытие. И эта боль тягостна, крайне жестока, и привыкнуть к ней означает знать свое место при той окрыленности, которая вроде прежде была всегда с тобой. И намерения свернуть горы, перевернуть весь мир вверх дном, когда все внутри поет и ликует, вдруг рушатся до полного ничто, представляя тебе твою полнейшую ничтожность, и все, что окружало тебя до этого и окружает в данный момент, вдруг оказывается одной сплошной ловушкой, чья пагубность направлена исключительно против тебя.

Тогда нет никакого стремления услышать это першение внутри, которое оказывается чем-то новым, в корне отличающемся от всего, что тебя окружает и могло бы окружать в теории.

А глубоко внутри в этот миг тлеет мысль о еще большей тягости твоего пребывания в физической реальности, настолько несправедливой к тебе, что кроме твоего преждевременного ухода из жизни нет иного выхода, что вот тот самый момент, обозначенный тебе судьбой, можно сказать, Сферой, прописавшей все твое существование в данном бытие от первого до последнего твоего вздоха. И именно так должно закончиться твое пребывание в физической реальности, создавшей все условия для того, чтобы твой конец наступил здесь и сейчас.

Старческая дряхлость же указывает на то, что эти условия сотворены твоими руками, если не на все 100%, то на 90 95 точно.

Говорят, человек кузнец своего счастья.

Говорят еще, что время, место, обстоятельство, что не бывает случайности, и каждое рождение имеет свое значение, мол, каждый человек несет определенную миссию.

Я же говорю, что нет никаких случайностей.

Я же говорю, что даже случайности не случайны. Всё цепь событий, приводящих к запланированным последствиям.

И старческая дряхлость, при достижении ее, позволяет убеждаться в этом.

Говорят рано уходят только лучшие. Говорят старческая дряхлость для слабаков, неудачников, для откровенных пустышек, чтобы оставались как можно дольше и мучились.

Я же говорю забудь.

Я же говорю все равны в своем предназначении.

Я же говорю старческая дряхлость отнюдь не почет за мудрость и опыт прожитых лет, не почет за сделанные по жизни выводы, за которые совсем не стыдно, нет. Это всего лишь период жизнедеятельности со всеми его положительными для тебя и отрицательными эффектами. Это период жизнедеятельности, даже не предлагающий тебе свою силу, но навязывающий ее, против чего тебе нечего предъявить.

И только круглый дурак, который, разумеется, никак не ты, пытается хвататься за каждую возможность оставаться в физическом мироздании изо всех сил и трепыхаться в своих попытках глотнуть еще его воздуха.

Я говорю, конечно, о тех, кто по факту из себя ничего не представляет и представить не может, получая от физической реальности максимум выгоды, и было бы так же в высшей степени глупо отрицать ее блага.

Я говорю о том, что не может утратить силы ни при каких обстоятельствах.

Я говорю о том, что старческая дряхлость полноценная вершина твоего жизненного Цикла в конкретной физической реальности, самый настоящий горный пик, пронзающий облака и стремящийся коснуться небесного свода, если он, конечно, имел бы физическую твердь.

И это поначалу старческая дряхлость пугает.

Так способна напугать сама Сфера, которую ты вдруг осознаешь.

Так способна напугать сама Сфера, которую ты вдруг чувствуешь всем своим существом.

И твой страх перед ней всего на мгновенье.

Подлинный страх, не имеющий к страху твоего физического тела отношения.

Подлинный страх твой продолжается до первых проявлений металлического першения внутри тебя, от которого физическая реальность уступает.

Благодаря этому действу в твоем сознании сами собой рождаются образы, неподконтрольные тебе, более сильные в сравнении с привычными тебе образами.

Я же говорю тебе о том, что старческая дряхлость вовсе не враг тебе.

Она готова и будет делиться с тобой своими возможностями, она отдаст тебе все до капли.

Бороться с ней значит бороться со Сферой, несомненно просчитавшей такие попытки, и даже подначивающей это стремление разумных живых существ отодвинуть этот неизбежный этап жизнедеятельности как можно дальше, если вообще не покончить с ним.

Все будет зависеть от целесообразности таких стремлений и попыток.

И даже успех их не нарушит расчетов Сферы, придумавшей и образовавшей ту или иную реальность и населившую ее разумными живыми существами.

Я же говорю тебе, что невозможен этот обман.

Я же говорю тебе, что все строго и безошибочно следует рассчитанному сценарию.

И старческая дряхлость твой шанс оказаться там, где тебе следует быть.

Просто наслаждайся этим металлическим першением.

Просто наслаждайся этим общением, погрузившись в новые возможности с головой, пока еще можешь дышать, пока еще стучит твое сердце.

Ты однозначно будешь сильнее. Мне больше нечего тебе сказать об этом.

AIWS

Это прореха в Сфере.

Она есть всегда. Она есть для каждого. Она индивидуальна по своей сути.

И твоя собственная индивидуальность совпадает с ней.

Подобна твоя индивидуальность кораблю, целой каравелле с множеством парусов и пушек, мчащейся вперед по морским волнам. Только море это представляет собой пространства, обладающие формами и временем.

Прошлое, настоящее и будущее бороздит корабль, ныряя из одного пространства в другое под руководством чрезмерно хладнокровного рулевого и настроенной на успех этого похода корабельной команды. Каждый представитель ее, по факту, является частью тебя, частью твоей сущности, такой многогранной, такой не линейной.

Движется корабль в одну конкретную точку, оставленную Сферой специально для тебя.

Должен оказаться он и непременно окажется на месте ровно в тот момент, когда твое физическое тело в конкретном физическом мироздании прекратит свою жизнедеятельность.

Так происходит всегда.

Так происходило не один раз, и так будет происходить и дальше на протяжении всего твоего существования.

И знаешь, что?

Эта прореха не меняет своего местоположения.

Она похожа на точку, отмеченную на огромной карте, строго зафиксированные координаты для одного вполне определенного объекта. Как особая метка, обозначающая конкретно тебя.

И на самом деле это самый жирный плюс из всех возможных.

Ты всегда знаешь, где тебя ожидает выход.

Ты всегда знаешь, куда должен прибыть корабль и сколько времени ему понадобится на преодоление всего пути от стартовой точки, находящей где-то посреди снегов, льда, и холода, откуда до тебя непрерывно доносится поистине какое-то божественное сияние, напоминающее тебе о твоем неизменном прошлом.

Представляет собой прореха все такую же сферу, наполненную этим чудесным сиянием.

Веет из нее легким и каким-то заводящим тебя холодом.

Ты определенно чувствуешь хранящуюся внутри этой сферы энергию.

Она всегда с тобой.

Она подчеркивает твою неповторимость.

Она питает твою индивидуальность.

Она поддерживает в тебе то самое, что оставалось с тобой с самого момента твоего появления на свет, заложенное в тебя самой Сферой.

Именно благодаря этой энергии ты можешь помнить голос своей подлинной матери в том королевстве среди снега, льда, и холода, тепло которых окружало тебя с пеленок.

Эта энергия хранит внутри тебя воспоминания о твоей подлинной жизни в твоем подлинном Доме.

Эта энергия как зеленый сигнал светофора, разрешающий тебе вернуться в твой подлинный Дом хоть на мгновенье.

Внутри наполненной благосклонной к тебе энергией сферы хранится голоса тех, кого тебе уже никогда не забыть, кто помнит и о твоем существовании, кого тебе хотелось бы услышать вновь.

Это голоса и звуки из очень далекого твоего прошлого.

Настолько далекого прошлого, что слышишь ты их в моно формате, но с неким не воспринимающимся на слух, но понимаемым тобой на каком-то даже визуальном уровне треском очень старой пластинки.

И тем очаровательнее они.

Тем ценнее их скопление внутри прорехи.

На самом деле она доступна тебе каждое мгновенье твоего физического существования в конкретной физической реальности.

Пока существует твоя индивидуальность, поддерживаемая ей, о чем было упомянуто выше, ты не утратишь этого доступа при жизни. Т. е. не возникнет такого, что твоя связь с этой малой сферой вдруг пропадет и обнаружится лишь в момент твоего воссоединения с кораблем, созданным тобой же специально для того, чтобы принять тебя и доставить в исходную точку твоего подлинного существования.

Ты же можешь по праву гордиться своей индивидуальностью.

Она никогда не покидала тебя.

Она подчеркивалась в каждом твоем действии.

Она выражалась в каждом твоем слове.

Тебе всегда удавалось почувствовать ее в любой момент.

И в тот миг, когда тебе хочется обратиться к твоему прошлому, хранящемуся внутри малой сферы (и мысли об этом не покидают тебя ни на мгновенье), между прочим, отчетливо видимой твоему невооруженному глазу визуально, и этот образ живет и сияет внутри тебя, концентрируя на себе твое внимание, ты понимаешь свое превосходство над той реальностью, в которой находишься, и которую тебе вскоре так или иначе предстоит покинуть раз и навсегда.

В этот миг твоя индивидуальность приобретает этот образ сферы, наполненной чарующим светом, в твоей голове.

В этот миг ты будто преодолеваешь умопомрачительные расстояния, минуя пространства, образуемые Сферой, с легкостью пронзая формы и не подчиняясь никакому времени. В этот миг ты будто уходишь в самую глубину вероятностей, предусмотренных Сферой для каждого из пространств, туда, где само время растворяется до полного ничто, в самую сердцевину ее, как ты умеешь это делать. И именно в этом заключен главный источник твоей неповторимости.

И Сфера никак не препятствует тебе.

В этот миг ты будто высовываешься откуда-то из окна без возможности вылезти через него и покинуть пространство, в котором это окно имеет место быть.

Тогда ты буквально чувствуешь холодные и безжалостные взгляды всех тех, кто может тебе и завидовать, и презирать, и откровенно тебя ненавидеть за то, что ты умеешь.

А бывает так, что нет-нет, да и лично ты вскипаешь по той же причине.

Индивидуальность это сложно.

Индивидуальность требует сосредоточенности на себе.

Возможно, по этой причине оставленная Сферой прореха исключительно для тебя бывает слишком трудна для восприятия тобой же и далеко не всегда понятна для осмысления.

Индивидуальность может легко сбить тебя с толка.

Индивидуальность может легко заставить тебя утратить чувство восприятия некоей целостности твоего самоощущения реальности вокруг тебя.

Именно поэтому вокруг индивидуальности собирается так много не то, чтобы врагов, но скорее неодобрения.

Неудивительно, что корабль, мчащийся к тебе сквозь время и пространства, практически одинок в этом море, и его команде не стоит рассчитывать на чью-то помощь, и даже малейшая ошибка приведет к необратимой трагедии.

Но вместе с тем ты знаешь, в силу своей индивидуальности, что такого просто не может быть.

Иначе в чем смысл оставленной для тебя прорехи?

Ты можешь попытаться прикоснуться к этой сфере, полной твоих собственных воспоминаний, которые кажутся тебе невозможными в твоей физической жизни, и это огромный соблазн, на самом деле.

Лучше позволь тому, что хранится в ней удивительной энергии коснуться тебя.

И тогда ты чувствуешь этот корабль, его неизбежное приближение, ради которого ты и обращаешься к своей индивидуальности.

Мол, пусть ее не одобряют, пусть ее даже ненавидят.

Однако она полностью принадлежит тебе.

Твоя индивидуальность и есть ты.

Корабль мчится только лишь к тебе. Он не изменит своего курса, он пройдет все преграды слишком умела команда на его борту.

Твоя команда.

Все зависит исключительно от тебя.

Это ты можешь что-то изменить, что-то скорректировать, настроив свою индивидуальность так, что она будет практически неотличима от унылой общей предсказуемости, в которой тебе так легко утонуть.

Оттого ты периодически страхуешься, глядя внутрь прорехи, наблюдая то, что представляет свет внутри этой малой сферы, наблюдая твое настоящее естество, наблюдая за кораблем с раздутыми парусами и множеством орудий по бортам.

Твоя концентрация позволяет тебе выйти за пределы физического пространства.

Именно в эти моменты ты яснее всего можешь почувствовать запах тлена, происходящего из тебя, и голоса, которое тебе так хочется услышать еще раз, ожидающие тебя на снежном и ледяном холодном берегу.

Голоса тех, кто провожал команду корабля, уходящего в плаванье за тобой.

Ты не поделишься своей индивидуальностью ни с кем другим.

Твоя индивидуальность слишком привязана к тебе. Ну, или наоборот.

Твоя индивидуальность слишком сложна для понимания кем-либо со стороны, или же слишком проста, чтобы обращать на нее внимание и тратить на нее драгоценное время.

Но так считает каждый, кто обладает ею.

Все, если говорить о конкретике.

Прореха, оставленная Сферой исключительно для тебя, однозначно отличается от всех прочих прорех.

Ни у кого больше нет такой малой сферы, внутри которой таится энергия.

Такая энергия, которая убеждает тебя в возвращении в исходное состояние перед новым походом по воле Сферы. И новой отправкой корабля для очередной доставки тебя обратно.

Так было всегда.

Вспомни все предыдущие свои путешествия по самым разным уголкам Сферы, где тобой исполнялась определенная роль. И так ведь будет и дальше, о, не сомневайся.

Ведь именно это ты слышишь, обратив все свое внимание внутрь прорехи и слыша кажущиеся тебе забытыми голоса.

Я могу и буду повторять одно и то же снова и снова.

Чтобы каждое мое слово просто вытравливалось в твоем сознании.

Чтобы ни на миг ничего не поменялось.

Я ты.

Ты я.

Мы оба части единого целого, того, что на самом деле никуда не исчезло, не кануло в Лету.

Я знаю каждую частицу тебя.

Я всегда знаю, как должно быть и будет с тобой.

Поэтому, даже говоря об индивидуальности и неповторимости каждого живого разумного существа, я говорю о НАШЕЙ ОБЩЕЙ С ТОБОЙ исключительности.

Этот корабль принадлежит нам обоим. Эта команда принадлежит нам обоим. И эта прореха принадлежит нам обоим.

Я хочу, чтобы тебе было понятно.

Agroindustrie

Это то, что не поддается никакому объяснению. Но я попытаюсь объяснить.

Я был Тенью.

Я был практически Призраком, тем не менее, видимым сторонним глазам.

Я помню поле, раскуроченное страшной битвой, и залитое людской кровью, над которым кружило голодное до бездыханной плоти воронье.

Я не участвовал в этой мясорубке, практически я не принадлежал статусу солдата, и не сжимал в руках оружия, и уж тем более не стремился пустить его в ход против врага.

Я просто наблюдал за сражением, оставаясь неподалеку от центра событий.

Я был гражданским, быть может, ожидающим своей участи стать еще одним безмолвным куском пушечного мяса.

И тогда все во мне как-то неприятно сжималось и напрягалось, пока я во всех подробностях наблюдал за истреблением людьми друг друга, разница между которыми заключалась лишь в языке общения и цветом военной униформы. И даже цвет кожи их был малозначителен.

Я не мог оторваться от этого действа.

Оно захватывало, оно всегда захватывает. Пусть оно пугает своей жестокостью, пусть оно как-то противоестественно даже здравому смыслу, хотя это в людской крови, представляющее род людской хищниками, не просто всеядными, которые легко убивают себе подобных не для того, чтобы утолить голод. Однако брызги крови, разрывание человеческого тела на части действительно завораживает до разглядывания во все глаза до страха моргнуть.

Сейчас, конечно, я говорю о мужской сущности. И женщинам здесь сейчас не место.

И со всей своей мужской природой я был заворожен.

Конечно, черный дым, затянувший поле боя, сильно затуманивал общую картину, от которой мне должно было быть отвратно до тошноты, и она действительно подступала к моему горлу.

Но что-то удерживало меня на месте и не давало отрыгнуть содержимое моего желудка прямо здесь и сейчас. Да, если бы я был женщиной, я бы просто упал в обморок и вряд ли бы пришел в сознание.

Лишь когда все стихло, и над полем боя воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая тресками огня, подбитой техники, редкими криками пирующих ворон, я рискнул войти в затянутую черным дымом эту арену, где не могло и не должно было остаться выживших.

Ветер кружил вокруг меня.

Ветер разгонял все неприятные запахи, которые постепенно уплотнялись, образуя собственную атмосферу, доступную для ощущения всеми чувствами лишь здесь.

Я не знал, зачем я шел и куда хотел дойти. Наверное, я хотел пересечь поле боя от края до края, просто пройти по нему, усеянному растерзанными и изуродованными телами.

Я делал все новые шаги, постепенно утратив это чувство отвращения и страха. Постепенно мной овладевал некий интерес к тому, что окружало меня сейчас.

-Эй, ты! вдруг раздался громкий голос у меня за спиной.

В принципе, я должен был ожидать чего-то такого.

Так просто не могло быть, чтобы не осталось никого, кто сумел пережить столь жестокий бой. Наверняка кто-нибудь просто укрылся или спрятался в кустах от свистящих пуль и снарядов, просачковал, слишком боявшийся за свою жизнь. И это было нормальным поступком для меня, и я понимал, что я наверняка сделал бы то же самое.

Жизнь священна.

Жизнь всегда священна.

Никогда не стоит забывать о том, что жизнь принадлежит лишь тебе и никому другому, что ты несешь ответственность за сохранность ее. И только откровенный безумец рискнет ставить ее на кон, пусть даже если удача сулит немалые барыши.

И вот я остановился в ответ на этот голос и повернулся лицом к тому, кто кричал мне.

В нескольких метрах позади меня стоял человек в военной форме с автоматом в руках, готовый выстрелить. Это действительно был выживший в недавней бойне солдат.

И тогда мне было абсолютно плевать на то, был ли это солдат нападавшей стороны или оборонявшейся и защищавшей свой дом.

Если ты спросишь о языке, на котором ко мне обращались сейчас, я отвечу, что я понимал его.

-Ты кто такой? потребовал от меня молодой солдат, едва оторванный от материнской сиськи, и у которого вовсю дымилось в штанах, и на женском теле ему было сейчас самое место.

Я спокойно назвал ему свое имя, все еще ожидая выстрела.

Потому что он не мог не выстрелить.

Он ДОЛЖЕН БЫЛ выстрелить. Этот выстрел был бы вполне логичен.

-Какого черта ты здесь делаешь? потребовал солдат, не опуская оружия.

-Я боюсь, что не смогу ответить на этот вопрос.

И я действительно не смог бы объяснить ему причину своего нахождения в этом месте.

-Откуда ты вообще здесь взялся? продолжал допытываться до меня солдат, - Шпионишь? А может, ты мародер?

-Я ведь могу тоже задать тебе вопросы, - вместо ожидаемых им прямых ответов, отвечал я, - Например, как ты пережил этот бой? Отсиделся в кустах, пока твои сослуживцы дрались как и положено настоящим воинам?

Он выстрелил в то же мгновенье. Он поспешил выпустить в меня целую очередь. Кажется, я оказался прав и уличил его, и он постарался заткнуть этот рот, чтобы не слышать неприятную горькую правду из уст этого странного гражданского без видимого оружия в руках.

Однако, вопреки его ожиданиям этот странный гражданский не упал бездыханно, получив множественные пулевые ранения, в том числе в жизненно важные органы, и залитый кровью. Я даже не почувствовал, как тяжелые пули вошли в мое тело, чтобы пройти его насквозь.

-Черт, - выдохнул солдат, вовсю разглядывая меня, ничуть не пострадавшего от его действий, - Что это? Почему ты не умираешь?

-Может быть потому, что на мне нет военной формы и оружия в руках? честно спросил я в ответ, все так же стоя на одном месте.

Я не собирался двигаться на него, демонстрируя свое превосходство.

-Не подходи ко мне, - тем не менее, потребовал солдат, продолжая целиться в меня своим оружием, - Кем бы ты ни был, оставайся там, где стоишь. Что тебе нужно?

Он был напуган, он был сбит с толку, похоже, посчитавший меня какой-то галлюцинацией после того, что ему наверняка удалось пережить, впервые попавшему в условия ожесточенного сражения.

-Мне ничего от тебя не нужно. Скоро здесь будут другие солдаты, либо свои, либо чужие. Сам решай, как поступишь.

-Это моя земля, - слегка осмелел он, даже воодушевился.

-Так уж прямо твоя? пожал я плечами, сложив в свои слова как можно больше скепсиса.

-Да, моя. Я здесь родился и вырос.

-Что ж, я рад за твою готовность убить врага и лечь в землю ради этого. Скольких врагов ты уже успел лишить жизни?

-Кажется, я понимаю понимать, - не сразу ответил он, как-то сбитый с толку, - Ты моя галлюцинация.

Вслед за тем он вновь нажал на курок. Вновь прогрохотали выстрелы в мою сторону пять или шесть, не помню, да и какая разница?

-Ну да, тебя нет, - улыбнулся солдат, наблюдая то, что ожидал сейчас увидеть.

Затем улыбка сползла с его лица.

Он спохватился, быстро опустил оружие.

-Я ведь не умер, - бормотал он, оглядывая свои руки, ноги, туловище, даже ощупал голову в поисках смертельных ранений.

-Я не вижу у тебя визуально никаких увечий, - в свою очередь пытался я его успокоить, - Кажется, ты не то, что не умер, но даже не ранен. Я и говорю, как же так может быть?

Он медленно опустился на землю, сел на задницу, затем обхватил голову руками.

-Я ведь не умер, - повторил он вместо ответа.

-Ты просто смог спрятаться, - кивнул головой я, - Думаю, ты пошел добровольцем, чтобы защитить твою землю, на которой ты родился и вырос, и твой патриотизм закончился здесь. Я думаю, ты даже не смог выстрелить в твоих врагов. Как только все началось, ты понял, что здесь тебе не место.

-Нет, я в кого-то попал, - опроверг он, - Я точно знаю, что кого-то зацепил Что ты, черт побери, такое? Откуда ты взялся?

Он вновь повернул голову в мою сторону.

-Почему ты не умираешь?

-Тебе так этого хочется? только спросил я.

-Такого не может быть в реальности, - спустя несколько мгновений молчания, обдумывал парень вслух, глядя на меня, - Ты ведь не призрак. Я никогда не верил ни в каких призраков. Все это чушь.

-Мое тебе предложение: возвращайся домой, - откровенно заявил я, не чувствуя к нему ни жалости, ни сочувствия, - Тебе еще жить и жить: наслаждаться страстью, девок щупать, семью заводить. Стрелять в кого-то однозначно не твое.

-Это мой дом - попытался возразить он.

-Твой дом там, где тебя все устраивает. Где тепло, светло, и сытно, - остановил я, - Там, где все по-людски. Там твоя земля.

Несколько мгновений он просто смотрел на меня, не в силах что-либо сказать в ответ.

А потом я повернулся к нему спиной, намереваясь оставить его один на один с тем, что сейчас происходило у него в голове, вместе с моим последним заявлением.

Странно, но, кажется, сейчас я и сам чувствовал это воодушевление, внутренний эмоциональный подъем. Как будто ради этой встречи на самом деле я и решил пройти поле боя от края до края. Я будто знал, где-то глубоко внутри, что увижу этого молодого человека, до которого, как оказалось, мне было дело.

Странно, но, кажется, сейчас во мне обреталась уверенность в том, что я был по-настоящему из плоти и крови.

И если бы он сейчас вновь выстрелил, то это была бы физическая моя смерть: тяжелые пули легко бы прошли сквозь мое тело, причинив мне нестерпимую физическую боль, наверняка молниеносную, пройдя сквозь грудь.

И, признаюсь, я ожидал этих выстрелов в спину.

Но вместе с тем, я был уверен в том, что их не случится.

Кажется, я в этот миг я чувствовал, что проживаю прошлое этого парня, каждый день и час его жизни вплоть до того момента, как он встретился со мной, до того момента, как я оставил его сидячим на заднице среди тел его боевых товарищей.

Я чувствовал, как с каждым своим новым шагом прочь мне было все легче и проще.

Но я слегка ошибался.

И на самом деле я хотел ошибаться.

Потому что не могло быть так, как мне хотелось.

Иначе, зачем бы я вообще существовал?

Иначе, что от меня требовал Сфера, придумав меня в той ипостаси, которую я собой представлял в том конкретном бытие?

Я встретился с этим парнем вновь.

Не конкретно именно с ним, если быть более честным и точным. Просто его я встретил в лице еще одного такого же юнца, участью которого должны были бы быть постели с красотками одна краше другой, бокалы вина, молодецкая удаль, при которой человек в таком возрасте совершает самые отчаянные, почти всегда хулиганские, но полные искренних возвышенных чувств поступки.

В глазах же его горел все тот же огонь.

Получилось так, что происходило сражение.

Под серым и сырым холодным небом люби старались как можно вернее убить друг друга, прицельно стреляли друг в друга, целясь в незащищенные броней части тела.

И кому-то даже удавалось оказаться более точным и проворным, укрывшись за всем, что могло бы быть надежным укрытием.

Повсюду были слышны крики ярости, команд, агонии.

Сражение затянулось на несколько часов.

Там было немало раненых с обеих сторон.

Те, кто оборонялся изо всех своих сил, стойко сдерживали натиск наступавших, и в конечном итоге им удалось не только удержать свои позиции, но заставить последних немного отступить, понесших немалые потери. И многим из раненых удалось покинуть поле боя. А кому-то посчастливилось меньше.

Оборонявшиеся воины попытались добить слабого врага, кого-то даже взяли в заложники, жить-то охота всем и каждому.

Я оказался рядом с одним из таких несчастных, которому требовалась медицинская помощь. Он пытался буквально уползти с поля боя с перебитыми ногами, при этом сжав в руках оружие.

И тогда его нагнал тот самый молодой малый с намерением добить бедолагу.

Он хотел не просто убить захватчика, но взять в качестве трофея части его тела. Снять скальп, же отрезать уши, или же вообще вырезать сердце или отрезать голову я никогда не понимал смысла этого удовольствия.

Я встал за спиной агрессивно настроенного парня в тот момент, когда тот встал над беспомощным калекой, выбив у того из рук оружие и приготовившись превратить его тело в бездыханный кусок мяса. Я чувствовал, как кипела его кровь, наполненная адреналином.

Глаза же раненого воина с моим появлением максимально расширились.

-Что, гондон, приготовился сдохнуть? осклабился молодой парень, достав нож, - Не жди, что сдохнешь легко.

-Я бы не стал этого делать, - заявил я, встав позади него.

Воин резко обернулся на мой, в общем-то, негромкий голос. Он совсем не ожидал такого развития событий, а потому как-то отпрянул в сторону, намереваясь вслед за тем накинуться на меня.

-Ты еще кто такой? чертыхнулся он, вовсю рассматривая меня, и не обнаружив на моем месте другого воина в полном боевом облачении, своего или чужого, который мог бы самого лишить его жизни.

Я назвался.

-Какого черта ты здесь делаешь? слегка пришел в себя воин.

-Мимо проходил, - попытался улыбнуться я.

-Мимо проходил? еще больше осмелел воин, а затем направил оружие на меня, - А ну пошел отсюда, мудак.

-Нет, - категорично заявил я, закрыв собой лежачего калеку с перебитыми ногами, - Я не позволю тебе сделать то, что ты задумал. Ты просто не можешь этого сделать.

-Это еще почему?

-Потому что это живой человек, утративший способность как нападать, так и обороняться, если тебя устроит такое объяснение. И другого не будет, - отвечал я.

Несколько мгновений он смотрел на меня, пытаясь разглядеть, наверное, каждую частицу меня, пытаясь понять, что вообще происходило с ним в этот момент.

Затем лицо его исказилось в каком-то отвращении.

В следующий миг он вновь выругался, грубо обозвав меня, а потом нажал на спусковой крючок. Раздалась пара хлопков выстрелов.

Я даже не моргнул, со временем привыкнувший к подобным звукам.

Несколько секунд после того, как пули рассекли пустое место вместо моей физической плоти, он отупело смотрел на меня.

-Черт, что это за херня? только пробормотал воин.

А затем он выстрелил снова, на этот раз послав в меня больше пуль.

-Какого хера? растерянно вопрошал он снова, - Что происходит?

-Только не спрашивай меня, почему я не умираю, - сказал я, не двигаясь с места, - Ты не сможешь причинить мне вреда.

-Да пошел ты, - теперь он даже попятился назад, - Кто ты такой?

Ничего в ответ я сказать не успел.

В следующее мгновенье раздался грохот новых выстрелов, заставивших парня вскинуть руки в стороны и завалиться на землю, пораженного несколькими пулями в грудь и живот.

Это стрелял тот раненый бедняга, которого я не позволил ему добить.

Раненый просто воспользовался подходящим моментом, чтобы устранить смертельную угрозу его жизни. Я был для него внезапным союзником, столь необычным и неожиданным для них обоих, и это был шанс, которым он воспользовался, едва выдалась такая возможность.

-Ты что творишь? не замедлил обратиться я к нему.

-Спасаю свою жизнь, - как-то жестко выдохнул он, а затем распластался на земле, просто глядя перед собой, - Я не знаю, кто ты, но ты пришел вовремя.

-Я никакой не ангел, посланный кем-то там специально для того, чтобы уберечь тебя от смерти. Ему еще жить и жить: девок тискать, пить вино, бить морды по велению гормонов. Да и тебе, если честно, не место на поле боя: семья, дети, работа.

-Тогда кто ты? недоуменно выпытывал он, будто меня не слыша, - Зачем ты явился?

-Я человек, - сказал я, - Не боевая единица, представляющая угрозу для противника, и не безликий гражданский, попавший в число допустимых потерь после бомбежки.

-Прости, я не понимаю

-И не поймешь, - согласно кивнул я головой, - Ты сейчас не в тех условиях, чтобы это понимать.

-Ты поможешь мне? только спросил он, - Я истекаю кровью.

-Я никому не помогаю. Я всего лишь констатирую факты, извини.

В другой раз мне было бы больно оставить его, я бы просто не смог оставить его, при тех обстоятельствах, в которых он оказался.

Он был старше того парня, которого он хлопнул, как бескомпромиссного врага, готового его прикончить, причем, изуверским способом, не меньше чем лет на десять. Я знал, что дома у него осталась жена и малолетний ребенок, которые нуждались в финансах. Это была среднестатистическая семья, где и муж, и жена должны были работать, чтобы прокормиться самим и содержать свое дитя. И вот его призвали, чтобы послужить стране, и он не смог не пойти, понимая, что понесет ответственность в случае своего нежелания, понимая, что может остаться на поле боя навсегда, и хуже могла быть только его физическая неполноценность и утрата трудоспособности.

Я узнал о нем все за считанные мгновенья.

Он нажал на спусковой крючок и устранил угрозу собственной жизни.

Он убил этого еще пацана, которому только-только исполнилось двадцатка лет, когда я уже принудил того уйти и оставить это место.

Но я ожидал чего-то подобного. Я должен был ожидать чего-то подобного.

Но поле боя было единственным местом, которое интересовало меня.

Я был свидетелем демонстраций людей на площадях, устраиваемых в знак недовольства и протеста против действий их правителей, однозначно направленных на ухудшение условий их существования.

Так уж сложилось исторически, что людские сообщества требовали возникновения лидеров, правителей, которым было поручено заниматься проблемами этих обществ. Это на генном уровне, поскольку человек разумный по природе своей умеет и должен общаться и взаимодействовать с себе подобными разумными существами, чтобы просто жить и чувствовать себя каким-то защищенным и готовым к опасностям физической реальности, его приютившей.

И вот пришли правители, и поняли, что им можно больше того, что было им позволено.

Ведь люди избрали их. А значит, люди предоставили им больше возможностей для влияния на них же. В угоду своим собственным интересам.

Я был свидетелем нещадных и жестоких расправ над такими людьми, которые чувствовали себя по делу униженными, оскорбленными, обиженными, которые хотели обращения внимания на свои нужды, лишь копившиеся день ото дня, ничуть не ослабевавшие, и только тяготившие их еще больше.

Я видел, как против этих людей выступали другие люди, облаченные в крепкую броню, со щитами и оружием в руках, в то время как люди, желавшие справедливости не имели в своих руках ничего.

Я видел, как против безоружных людей в ход шли и дубинки, и газы, и водометы, и боеприпасы.

Безоружных людей не щадили.

Били жестоко, избивали чуть ли не до смерти, невзирая ни на пол, ни на возраст, избивали с неприкрытым остервенением по приказу командиров или за пряники, будто тем выше была награда, чем больше было искалеченных и схваченных для дальнейшего и скорого суда с помещением несчастных в прочные клетки и камеры мест лишения свободы на долгие периоды времени.

Я видел, как обливали этих несчастных безоружных людей помоями лжи и оскорблений, как сочиняли им истории страшных преступлений, как откровенно оболванивали и уничижали их из чистого и прямого страха быть изобличенными в прямой войне против человечности.

Я видел, как ломали их морально, как пытались втиснуть их в искусственное болото каких-то странных понятий и законов животного мира, где умирали они в муках, где загибались и просто гнили в своих неволях без возможности освобождения.

Я сам хоть и не принимал участия в одном из таких массовых мероприятий, будучи сторонним наблюдателем этого события, тем не менее, я не оставался равнодушным, пусть не выступая среди толпы, но воодушевленный ее сплоченностью, ее решимостью добиться восстановления справедливости и отмены откровенного антинародного решения властей.

Я поддерживал всеобщее негодование, выраженное в пафосных речах и призывах к откровенному неповиновению.

Там было много молодежи, которая в массе своей понимала мрачные перспективы принятого антинародного решения, и которую не устраивало такое положение дел.

Я чувствовал бурлящую от негодования молодых людей кровь, который были обязаны, по задумке их правителей, исполнять столь непопулярные решения, покорно и без возможности оспорить их целесообразность, несмотря на абсурд, в них заложенный.

Я чувствовал ярость и праведный гнев каждого из тех, кто собрался вместе с одними и теми же намерениями.

И вот против них вышли хорошо экипированные в броню и вооруженные как травматическим, так и боевым оружием люди, только ожидавшие той самой минуты, когда наступит точка невозврата, которая не позволит остановить это неизбежное побоище.

Толпа на толпу.

Тысячи невооруженных людей против нескольких сотен хорошо обученных солдат, которые были натасканы стрелять в безоружные, но сплоченные толпы гражданских. Это была всего лишь очередная массовая акция из множества привычных им других, которые эти вооруженные люди привыкли с легкостью разгонять при помощи подручных им средств, разрешенным для применения их командирами.

Тогда я вдруг обнаружил себя среди одной толпы воинов прямо напротив другой толпы, меньшей по численности, но превосходящей в вооружении.

Но сердце мое не колотилось сильнее в ожидании неизбежного столкновения.

Я не чувствовал себя принадлежным к нему.

Я знал, ЧТО ИМЕННО должно было произойти.

Я был готов к тому, что должно было произойти.

Потому что это оказывалось как-то легко для меня. И пусть мне было вновь не по себе лицезреть надвигающуюся бойню, я не был напряжен и как-нибудь скован.

И когда толпа двинулась вперед к зданию, где прятались (именно прятались) все эти чиновники, пользующиеся доверием людей, их избравших, откровенно их предавшие в пользу личного обогащения и удержания своих насиженных мест, другая толпа с оружием и щитами в руках вынуждена была двинуться навстречу первой.

И вот несколько отчаянных молодых парней схлестнулись с вооруженными и экипированными в броню людьми.

В ход пошли оскорбления. В ход пошла агрессия с обеих сторон.

Кое-кто из молодчиков без стеснения и с самыми настоящими навыками владения боевыми искусствами вступил в драку сразу с парой силовиков, невзирая на их вооруженное превосходство. Когда его попытались осадить и скрутить, за парня вступились его товарищи.

Вспыхнула долгожданная для толпы потасовка.

Ну и началось.

Начался самый настоящий хаос.

И надо отдать должное представителям силовых структур, которые не пускали в ход боевое оружие. Пока.

Однако в какой-то момент к ним на подмогу прибыло сразу несколько специализированных машин, откуда без промедления выскочили еще люди в боевом облачении, которые без промедления схватились с наиболее агрессивной молодежью, бесцеремонно налетая на несчастных безоружных людей и нещадно размахивая дубинками.

Доставалось всем, и тем, кто кидался с кулаками, и тем, кто пытался спасти своих товарищей, и тем, кто криками и оскорблениями выражал свое недовольство по отношению к представителям силовиков.

В долю секунды начались массовые беспорядки с применением оружия.

Была паника, были крики, была самая настоящая кутерьма, была кровь, была жестокость и бесцеремонность.

Было самое настоящее месиво.

Этот хаос коснулся на улице всех, даже тех, кто, как говорится, оказался не в том месте не в то время.

Я же постарался дистанцироваться от центра событий, понимая, что всем на все было похер, и свернул в какой-то переулок.

В какой-то момент, однако, до меня донеслись крики о помощи.

Кричала какая-то женщина, бежавшая в направлении от массового побоища, за которой гнались сразу двое силовиков, размахивающих дубинками.

Они почти догнали ее, и мое появление у них на пути слегка остудило их воинственный пыл.

В одно мгновенье несчастная женщина спряталась за меня, голова ее была окровавлена, видимо, после удара дубинкой.

-Помогите, помогите, - причитала она в слезах, - Я ничего не сделала.

Я выставил вперед руку, жестом призывая силовиков остановиться.

Однако один из них с ходу, без каких-либо слов или объяснений, попытался ударить меня дубинкой, которая просто рассекла воздух перед ним, пройдя меня насквозь.

На мгновенье всех троих, включая женщину, охватило оцепенение.

А перед моими глазами уже вовсю разыгрывались образы заключенных, прибывших пока еще не в тюрьму, но в следственный изолятор. Запертые в тесном автозаке, доставившем их в сизо, окруженный высоким глухим каменным забором с протянутой вдоль него колючей проволокой, с прожекторами, с вышками с вооруженными караульными, у которых приказ стрелять на поражение без раздумий, получили они, наконец, возможность выбраться из одной тесной клетки в другие, более просторные, но такие же надежные. И вот двери автозака открылись, и по одному эти люди выскакивали наружу, где их уже ожидали конвоиры, вооруженные все теми же дубинками.

-Быстрее, - рявкали они на каждого новоприбывшего, зарядив тому дубинкой по спине один-два раза.

Им было плевать на то, каким образом, почему и за что человек оказался в таком жутком месте. Для них все до единого здесь были отъявленными негодяями, не заслуживающими никакого уважения, никакого человеческого отношения, не заслуживающими ничего хоть мало-мальски похожего на снисхождение.

Да, из десяти заключенных восемь-девять вполне должны были получить заслуженные наказание за совершенные преступления. Кто-то был душегубом, намеренно и с удовольствием отнимая чьи-то жизни, кто-то был насильником, кто-то был просто отморозком, нападавшем на ни в чем не повинных людей с требованием вроде кошелек или жизнь, кто-то просто вламывался в чужое жилище к каким-нибудь старикам, чтобы ограбить несчастных и забрать все, что имело хоть какую-то материальную ценность, много самых разных злодейств. И тогда ТОЛЬКО МОЖНО БЫЛО БЫ всего лишь замахнуться на такого бандита дубинкой, чтобы как можно быстрее покинул нутро автозака и пошевеливался оказаться запертым за надежной дверью тюремной камеры с такими же бандитами, место которым точно в тюрьме и нигде больше.

Я никогда не спорил с тем, что много случаев вынужденного насилия, когда по-другому просто нельзя.

Однако закон есть закон, нравится ли это людям или нет.

Но даже тогда выход за пределы закона не означает вот такого необоснованного насилия. Никогда не знаешь, справедливо ли оказался человек в условиях изоляции от себе подобных.

Да и вообще, кто ты такой есть, что можешь в принципе размахивать дубинкой перед себе подобным, у которого в руках ничего нет? Сегодня на тебе особые тряпки, под которыми ты чувствуешь себя слишком уверенно, слишком дерзко, слишком спокойно. А завтра на тебе нет таких тряпок, и ты ничем не выделяешься от бесправного и беззащитного большинства, желающего справедливости.

Я вообще заметил какие-то неестественные перемены в людях, взявших в руки оружие, несвойственные их природе.

И я не мог назвать применение ими оружия друг против друга каким-то шагом вперед в их развитии.

Как будто некая преграда отделяла меня от них в тот момент, когда я появился на свет в том мире, где оружие правило бал, едва человек впервые в своей истории лишил жизни себе подобного.

Как будто я был вне досягаемости от этой агрессии с оружием против меня.

Я чувствовал себя физически существующим в этом странном мироздании лишь в условиях какого-то мира и равновесия.

Но только не сейчас, когда на меня замахивались и пытались ударить дубинкой или еще раньше, когда в меня стреляли с намерением физического устранения.

Как я уже сказал, того, что произошло после того, как меня попытались ударить, не ожидал никто из всех троих. Все потому, что эта женщина спряталась за меня, вцепившись в рукава моей одежды, вполне полноценно чувствуя меня физически.

Лишь когда дубинка рассекла воздух, пройдя меня насквозь, но при этом ощущения моего физического присутствия женщина не утратила, в головах каждого из этих людей пошло что-то не так.

-Оставьте ее в покое, - грозным тоном потребовал я, пока они рассматривали меня округленными от явной растерянности глазами.

И хоть и сама эта женщина была в растерянности, хватки своих рук она не ослабила, чувствуя рядом с собой какое-то сверхъестественное существо, явившееся к ней в последний миг специально для ее защиты.

Просто в этот момент, пока продолжалась эта заранее запланированная массовая потасовка, на улице не было ни одной двери, за которой можно было бы спрятаться.

Я утащил эту несчастную за собой обратно в проулок, из глубины которого вырос прямо перед ней несколько мгновений назад. Она не противилась, воспринимая меня в качестве единственного реального защитника, который мог уберечь ее от физического насилия, от того, чтобы быть скрученной и отправленной в участок, где ей непременно бы пришлось провести несколько дней за решеткой до выяснения всех подробностей ее участия (или неучастия) в этой заварухе.

Нас никто не преследовал. И я знал, что эти двое продолжали оставаться там, где мы оставили их, пребывая в состоянии сильного недоумения.

-Не спрашивай, кто я такой, - предупредил я, быстрым шагом двигаясь по улице, - Забудь обо мне и не вспоминай.

-А я знаю, кто ты, - сказала она, без труда успевая за мной и не высвобождаясь из моей хватки.

-Ты не имеешь об этом никакого представления. Вопреки твоим представлениям я не твой ангел-хранитель, и вовсе не явился для того, чтобы им помешать. Тебе проще назвать меня аномалией, тем, кто выбивается из общей картины окружающего мира, некоей диковиной, которую можно показывать в каком-нибудь цирке и на которой можно неплохо зарабатывать.

-Я могу назвать тебя человеком, - объявила она, - Живой тенью большинства из людей.

-Тебе прилетело по голове, тебе нужен врач, - не обращая внимания на ее ответ, потребовал я.

-Проводи меня до дома, - сказала она в ответ, - На улицах сейчас неспокойно, а там я уже сама справлюсь. Правда. Как твое имя?

Я назвался.

-Это не настоящее твое имя, - сразу среагировала она, - Но пусть будет так, как тебе угодно.

А внутри меня происходило что-то непонятное в этот момент. Мне было как-то комфортно услышать от нее эту оценку.

Но еще это звучало подобно некоему приговору.

Как будто меня заклеймили, на меня повесили ярлык, к чему, однако, я был готов, но в то же время не ожидал услышать что-то такое из чьих-либо уст. И мне должно было быть обидно, больше того, должно было быть как-то боязно.

Будто меня уличали.

Будто меня раскрывали.

Будто меня обнажали перед целым светом.

Будто разбивали до основания некую стену, за которой я долгое время удачно прятался и оставался в тени.

-Тебя могут искать, - сказала женщина так, будто я совершил нечто ужасное у нее на глазах, что должно было бы заставить меня не спать по ночам, - Они наверняка запомнили тебя в лицо.

-Я должен в страхе бежать? попытался улыбнуться я, понимая про себя, что она могла оказаться права.

Потому что случилось нечто экстраординарное.

Меня видели в лицо, меня наверняка запомнили. И хотя мне стоило опасаться каких-то насильственных действий, направленных на причинение мне физических страданий и увечий, если, конечно, меня попытаются схватить, одна только мысль о моей неволе тяготила меня и ныла в моей голове.

День за днем я чувствовал только усиливавшуюся вокруг людскую жестокость.

День за днем я чувствовал себя все более одиноко и беспомощнее обреченно.

День за днем окружающая меня реальность все больше погружалась в пучины какого-то умственного регресса, куда-то на самое дно всеобщего людского убожества, самой настоящей примитивщины, где только кулаки имели бы единственно важное значение в существовании каждого так называемого разумного существа.

День за днем усиливалась эта всеобщая одичалость.

День за днем я чувствовал только ширящуюся пропасть между мной и этим физическим миром, в котором я ничего не мог сделать без опоры на кулаки и зубы.

Я оставался один на этой куда большей в сравнении с вышеописанным полем боя арене, где мне совершенно не оставалось места даже в качестве зрителя.

Все больше я чувствовал себя самой настоящей аномалией, способной вызвать страх.

Но с другой стороны я не мог отрицать того факта, что мысль об утрате этой неуязвимости для агрессии, тем более с применением против меня оружия, в связи с приобретением мною кого-то с точно такой же неуязвимостью, кто мог бы чувствовать себя таким же одиночкой, который нуждался бы в общении с себе подобным, пугала меня в не меньшей степени.

Кто знает, быть может, моя особенность была дана мне с рожденья только лишь для того, чтобы позволить мне однажды встретить такого же человека. Просто я еще не осознавал этого факта. Просто я еще не осознавал того факта, что даже на самом дне может находиться что-то полезное и напрочь опровергающее признанную безнадегу, от которой хочется выть с тоски лезть на стены в нестерпимых мучениях.

Быть может, мое существование сдерживало этот мир от окончательного распада, к которому он приближался, утопленный в этой взаимной всеобщей ненависти на самых разных уровнях и в самых разных формах человеческого взаимодействия.

Нет, я совсем не чувствовал себя никаким мессией, никаким уникумом, желание стать которым соблазняло и отторгало меня одновременно.

Я был подобен некоему рожку, звучащему где-то на фоне тяжелого ритма барабанов и омерзительной гитары, воющей каким-то блеяньем, которое способно довести слушателя до рвоты, чтобы оставить после себя чистый печальный звук.

Я чувствовал себя посреди огромного пшеничного поля каким-то таким кустом, который невозможно назвать сорняком, портящим общую гладь ровных колышущихся на ветру колосьев, просто неподвластным никакому дуновению ветра, но вместе с тем совершенно лишним здесь, совсем не к месту, пользы от которого просто не может быть.

Я чувствовал это чистое гладкое звучание рожка где-то глубоко внутри собственного существа, невероятно глубоко в собственном сознании. И как бы я не старался уйти от него, чем бы ни старался его заглушить, оно было нужно мне. Оно было важно мне.

Я слышал некий голос, не принадлежащий мне.

Я слышал что-то о свободе.

Я слышал что-то о чистоте.

Я слышал что-то, что доносилось до меня откуда-то из самых глубин физической реальности, укрывшееся, хотя нет, отложенное и позабытое, что было доступно только мне, моему удивительному существу.

И кажется, что та женщина смогла услышать то же самое, когда схватила меня и долго не отпускала, чувствуя мое физическое присутствие.

Но если честно, в тот момент мне было как-то не по себе.

Будто моя особенность принадлежала только лишь мне, и не должна была принадлежать никому другому. Agroindustrie.

Null

Это твое неизбежное очищение.

Это скорость, с которой ты начинаешь свой разбег для ее же увеличения.

И это та же самая скорость, с которой ты непременно остановишься, пройдя этот процесс до самого окончания.

Она начинается с какого-то предупреждающего скребущего звука высокой частоты на низком фоне, обозначающего огромное пространство некоего освещенного туннеля.

Высокочастотный скребущий звук повторяется вновь и вновь, меняя высоту, образуя основной мотив, не изменяя, однако, тональности и следуя стартовой и низкой фоновой основе. И с каждым новым его повторением нутро тоннеля наполняется все новыми источниками света где-то на его стенах и потолке.

Блестит идеально гладкий черный асфальт, отражающий этот приятный свет, разделенный строго посередине яркой прерывистой линией, образующей широкое скоростное шоссе.

Но по этому шоссе не следуют прочие транспортные средства.

Это шоссе исключительно для тебя.

На ногах твоих нечто вроде коньков, которыми тебе предстоит мчаться как по какому-нибудь льду, разрезая его остро заточенными лезвиями.

Готовишься ты к старту, заняв свое место прямо на разделительной прерывистой линии. Ты не сможешь сдвинуться с нее во время своего движения, будто заставляя все вокруг тебя происходить в строгом равновесии.

И ты однозначно ждешь этого момента в сладостном предвкушении одного только своего разгона.

Тоннель всегда появляется неожиданно, внезапно поглощая тебя целиком, принуждая тебя подчиниться ему и его неизбежной скорости.

Но, тем не менее, он не становится нежелательным твоим гостем, если можно, конечно, его так назвать с учетом этой внезапности, которая таит в себе особый смысл.

И этот смысл заключен в особом биении твоего сердца.

И вроде его стук никак не отличается от прежнего стука, и вроде не бьется оно сильнее и чаще.

Однако здесь, в тоннеле, ты слышишь будто не его, но то, что заменяет твое сердце в последние мгновенья перед стартом, с особым: дерзким и стальным дребезжащим звуком жужжащей струны.

Но некогда отвлекаться.

Звучит четкий прямой бит, призывающий тебя начать движение.

Подобно какому-то конькобежцу, рвущемуся вперед после сигнального старта, ты устремляешься вперед, рассекая своими коньками черный гладкий асфальт.

Ты сразу набираешь необходимую для твоего удовлетворения и наслаждения движением скорость, без особых усилий скользя по специально проложенному для тебя шоссе, изобилующему поворотами и петлями чуть ли не под 360 градусов.

И лязг остро заточенных коньков, легко разрезающих твердый и прочный асфальт, заменяет басовый ритм, вкупе с битом подхватывающий и несущий тебя подобно выросшим за твоей спиной крыльям.

Однако сейчас ты с восторгом и какой-то кружащей голову эйфорией осознаешь, что тебе не требуется никаких усилий на то, чтобы взмыть над шоссе и просто расслабиться, предоставив крыльям полную свободу действий.

Но сейчас тебе как-то не до того.

Сейчас ты обнаруживаешь, как источники света на стенах и потолке тоннеля плавно сливаются в единое непрерывное сияние.

Под его воздействием тоннель просто исчезает, открывая тебе просторы невероятно огромного пространства, кажущегося тебе какой-то бесконечностью.

Сравнить ее можно лишь только с твоим собственным бытием, которое достигает, казалось бы, каждого элемента Сферы, уже просчитанного или еще даже теоретически возможного, но пока что не успевшего обрести свое физическое существование. Именно поэтому эта скорость и есть твое собственное бытие, ощущение которого всегда с тобой.

И никогда и нигде более ты не услышишь биение твоего сердца, кажущееся тебе максимально подлинным.

Мало того, что подлинным, но живым настолько, что кроме него больше ничего не существует, придуманное Сферой, что вообще могло бы издавать какое-либо звучание.

Это твое сердце обрело возможность образования тоннеля, разгоняющего тебя до захватывающей дух скорости.

Оно было таким всегда.

Оно было таким с самого твоего первого физического появления на свет, даже еще раньше, когда Сфера только задумывала тебя, наделяя тебя особой миссией мчаться, чтобы ничто и никто никогда не смог бы каким-либо образом ограничить его сильного и дерзкого биения.

И на самом деле необыкновенные просторы, возникающие в этом сиянии, в которых тоннель и черный твердый асфальт просто растворяются, уступая место твоей безграничности, напрямую зависят от чистоты твоих помыслов, неподвластных животной примитивщине. Ничто не сковывает твоих движений, рассекающих асфальт подобно льду под ногами конькобежца, ничто не тормозит тебя, что могло бы давить грузом как изнутри, так и свалившемся тебе на плечи. Ничто не отвлекает тебя (и не может отвлечь) от скорости, с которой ты мчишься только вперед.

Это твоя единственная, но неоспоримая сила, которой хотелось бы обладать каждому на твоем месте.

Даже тебе, и такое тоже бывает.

Открыты в этот миг все времена и все вероятности твоего существования.

Это Сфера объявила тебя своим верным союзником.

Это Сфера дала тебе то, чего на самом деле так легко лишиться.

И это на самом деле постоянное испытание.

Даже сейчас эта скорость испытание для тебя. Потому что скорость присутствовала в тебе всегда.

И пока ты на скорости, никому и никогда не добраться до самого твоего сердце, до самого твоего нутра, до самой твоей подлинности, незапятнанной ни насилием, ни обманом.

И пусть кто угодно рассказывает о природе твоего физического существа, заключенного в осязаемую оболочку, требующую постоянного ухода и поддержки ее существования и функционирования, благодаря которому ты можешь парить над землей во время этой скорости. Пусть кто угодно внушает тебе, что это вполне нормально бороться за свое любыми способами, забирать то, что должно быть твоим по праву, или же твое физическое тело просто погибнет.

Ты знаешь правду.

И правда только в твою пользу.

Быть может, скорость обозначает твою слабость, и физическую и ту, которая внутри тебя, которая тоже была с тобой всегда, где бы тебе ни приходилось оказываться.

Быть может, скорость внутри тебя обозначает твою покорность, твою готовность к ведомости за кем-то, у кого слишком размыты понятия о безжалостной истине, и о том, что значит бороться и брать свое.

Но где они все в конечном итоге?

Смогли ли они достичь такой же скорости?

А, впрочем, нужно ли тебе это знать?

В том все и дело, что все, что тебе нужно, чтобы твоя скорость оставалась постоянной, не задумываться по поводу чьих-то обстоятельств.

Ты уникум.

И тебе не стоит забывать о своих возможностях.

А это означает полную концентрацию только на собственном движении вперед, да вообще в любом направлении.

И кажется, что эта скорость постепенно нарастает.

И это ощущение лишь усиливается по мере того, как высокочастотные скребки образуют все новые мотивы, продолжая скакать по нотам, не меняя при этом нейтрального и постоянного настроения.

Знаешь, на этот месте трудно вырваться из твоего состояния скорости.

Твое сердцебиение не учащено, твое дыхание, как и прежде, ровное и стабильное, ты практически не чувствуешь тех физических нагрузок, которые бывают в подобных твоим условиях.

Оттого скорость может представлять угрозу для тебя.

Оттого скорость слишком легко может оказаться для тебя ловушкой.

Так, впрочем, было уже не раз.

Но снова и снова тебе хочется оказаться в этом плену, который всякий раз пытается с тобой покончить, лишь в самый последний момент завершая свое тобой владение.

Скорость отражается, тем не менее, на твоем собственном физическом здоровье.

Скорость требует от тебя сосредоточения на ней.

Скорость заставляет тебя хотеть от тебя же тех сил, которые не всегда у тебя могли быть.

И отсутствие их может принудить тебя к излишней легкомысленности и безрассудности. Ведь каждое движение твое сейчас во множество раз усиленно, ибо нет ограничений, ибо тоннель, на скорости утонувший в непрерывном сиянии источников света, становится фикцией.

И твое стремление оставаться в этом непрерывном движении слишком велико.

Любая ошибка непременно будет караться тобой же самыми суровыми наказаниями.

Это, конечно, побочный эффект, от которого нельзя уйти.

Тебе.

Лично тебе, если ты не понимаешь.

Но на скорости он не столь значителен, и вряд ли тебе удастся осознать весь его смысл сейчас. Вряд ли ты вообще можешь почувствовать это самобичевание, устремляясь все дальше и дальше в этом пространстве, сложенном из твоих собственных пространств, допущенных и разрешенных Сферой.

На скорости вообще не все столь значительно.

Лишь само движение существенно.

Движение это то, что тебе нужно.

Движение было нужно тебе всегда. Лишь в движении, лишь на скорости ты чувствуешь себя полноценно, живо.

Лишь в движении, лишь на скорости ты вообще можешь себя чувствовать, воспринимать свое собственное существование, свое собственное естество, свое собственное сознание. Саму жизнь, если уж так хочешь.

Движение заложено внутри тебя.

Стремление к скорости всегда рвалось из тебя, всегда подгоняло.

Твоя ненависть, твое природное неприятие оставаться на месте, безрезультатно топтаться кажется, сама Сфера осталась внутри тебя, требующая то самое движение на ускорении.

Тоннель длинен и извилист.

И каждый поворот его растянут, подобен кривой железнодорожных путей, в которую входит тысячетонный состав, хоть и сбавивший скорость, но движущийся все так же быстро и как-то плавно и мягко.

Точно так же, с чувством некоего уклона в сторону, благодаря которому ты можешь преодолеть очередной затянутый поворот, ты следуешь все так же вдоль прерывистой линии шоссе, сворачивающего то в одну, то в другую сторону.

И хоть сейчас физическое существование тоннеля находится под большим сомнением, интуитивно ты чувствуешь себя внутри него.

И только так доступна тебе твоя скорость.

Если бы сейчас у тебя была возможность обернуться назад (и именно это тебе не то, что не рекомендуется, но вообще недоступно), то наверняка тебе открылось бы полное отсутствие твоего продвижения по тоннелю хоть на миллиметр.

Но в какой-то момент бит, по всем правилам композиторства, смолкает, образуя обязательную яму, во время которой ты можешь взять паузу и просто застыть недвижимо прямо посреди бесконечности тебя в ожидании чего-то значительного и важного, в ожидании каких-то новых элементов, необходимых для твоего дальнейшего следования.

Теперь ты можешь оглянуться назад.

Ты можешь оглянуться назад и обнаружить, что и шага тобой не сделано.

Ты можешь обнаружить, что все это время то была скорость движения тебе навстречу.

И оттого, наверное, твое собственное сердце так спокойно.

Это всегда твоей особенностью спокойствие восприятия окружающего тебя пространства.

Даже скорость, с которой реальность сливается в пеструю и мутную пелену, всегда представлялась тебе обычным делом, не заслуживающим твоего пристального внимания.

И обнаружение тебя где-то в начальной точке совсем тебя не обескураживает и не сбивает с толку.

Но вот в этой звуковой яме происходит что-то новое, появляются какие-то новые звуки, позволяющие тебе почувствовать, наконец, твое собственное движение и сорваться вперед быстрее скорости не то, что света, но мысли, преодолевая непреодолимые расстояния.

Даже сердце твое на мгновенье сбивается с ритма, чтобы вслед за тем позволить тебе этот стремительный рывок.

Однако все ближе и ближе развязка.

Она неизбежна.

И дополнительные элементы, насыщающие общий мотив, призваны объявить о невозможности избежать окончания.

И финал всегда один и тот же.

Финал всегда один для всех и каждого.

И какой бы благодетелью люди не обладали, какими бы особенными качествами не отличались все всегда заканчивается одинаково для всех.

И ты не исключение.

Даже при всем своем стремлении к миру, к гармонии, к свету, к человечности, к человеколюбию и морали ты остаешься всего лишь элементом Сферы, пусть и понимаешь свое предназначение своего существования. И даже твоя собственная скорость, призывающая и направляющая тебя вперед так, что никуда не деться от этого ощущения неуспевания, при котором кажется, что время против тебя и удерживает тебя на одном месте, либо же сильно замедляет каждое твое движение, не безгранична.

И с самого своего старта ты, кажется, понимаешь, что тебе придеться остановиться.

Вопрос только в том, когда именно и как произойдет развязка.

Но именно сейчас ты предчувствуешь, когда и как.

И поэтому нет никакого страха ожидания наступления этого момента.

Твоя скорость не позволит тебе испытать его.

Твоя скорость и есть этот момент.

Твоя скорость и есть развязка.

И с самого начала ты понимаешь это, набрав ее, и обнаружив, что до какого-то момента это реальность мчалась навстречу тебе, а после происходила внезапная и необходимая перемена, бросавшая тебя вперед благодаря дополнительным звукам и эффектам, рождавшимся из звуковой ямы.

Именно тогда, во время этой паузы, когда рождались они, раскрывая общую тему твоего движения по тоннелю, растворяющемуся внутри твоего естества, не имеющего пределов, тебе становилось ясно, что вся твоя скорость была задумана только ради неизбежности наступления развязки, о которой тебе было известно лучше кого бы то ни было.

Гаснет свет, образованный слившимися воедино его источниками.

Ты даже не замечаешь, как исчезают они, постепенно пропадая в глубинах набранной и сохраняемой тобой скорости.

И кажется, что их вообще не существовало, и на самом деле они нужны были тебе лишь в качестве иллюзии, образованной гладким как стекло черным асфальтом извилистого шоссе.

Постепенно погружается тоннель во тьму.

Так и должно быть.

И чем ближе окончание его, тем темнее его бездна.

И на самом деле тоннель не имеет того выхода, понимание которого само собой приходит в голову при упоминании о нем.

Оканчивается тоннель Нулем.

Ожидаемо тобой оканчивается тоннель отсутствием, к которому мчишься ты, не снижая своей скорости.

И этот свет вокруг просто не успевает сигнализировать тебе о том, что его уже нет, что он погас.

Однако остаешься ты.

Однако остается твое безграничное пространство, неподвластное никаким законам природы, никаким задумкам и требованиям Сферы. И ощущение твоей исключительности, твоего превосходства, заложенного в тебя Сферой, не разрешает тебе снижать прежней скорости. Никакого страха перед Нулем.

Welon

Это то, что то и дело ускользает от тебя, заставляя тебя устремляться вперед.

Это то, что никогда не сможет остановить тебя, заставить твое сердце навсегда остановиться, а дыхание безвозвратно застыть.

Это то, что таится по ту сторону, куда тебя толкает вперед твое любопытство, даже если оно крайне нездоровое и требует серьезного медицинского обследования.

Это то, что прячется за глухой черной завесой, приоткрываемой всего на мгновенье и почти незаметно, но достаточно для того, чтобы позволить тебе наблюдать сочащийся из-под приоткрытого фрагмента свет.

Это то, что звучит и звучит по ту сторону глухой черной завесы столь же глухо и как-то восторженно, призывая все твое внимание, и через крайне ничтожную щель предоставляет тебе возможность расслышать какие-то фрагменты гораздо яснее, пусть и не совсем четко и подробно.

И тогда глухая черная завеса представляется тебе очень и очень тонкой пленкой, куда более тонкой в сравнении с бумажным листом.

Можно сказать, что Welon это твое любопытство.

О, это самая настоящая твоя слабость.

Пожалуй, это твое самое уязвимое место, о котором не должно быть известно никому в целом свете. И в том и заключается весь сок его, обладающий незабываемым и неповторимым вкусом, к которому так и хочется вновь прикоснуться.

И нет ничего, что могло бы хоть как-то повторить его, даже отдаленно.

Говорят, что любопытство это плохо.

Говорят, что любопытство не порок, но большое свинство.

И сколько бед от него.

Сколько заигрываний с ним, приводящих к самым ужасным последствиям, касающимся не одного лишь тебя, но окружающих тебя ни в чем не повинных людей. А сколько попыток игнорирования, раз за разом доказывающих твое бессилие.

Welon сильнее тебя.

Ты отлично знаешь эту правду. Вот почему ты никогда не расскажешь об этом даже самым верным и преданным тебе людям, дороже которых тебе только Сфера. И да, ей хорошо известно о твоей слабости.

Сфера четко прописала ее.

Не раз приходилось тебе страдать за свое любопытство.

На тебя поднимали руку, но по большей части твои страдания зарабатывались тобой без участия сторонних лиц.

Твое хочу знать еще с детства носило какой-то особо неумный характер, будто то была некая разминка перед чем-то существенным, что тебе предстояло попытаться выяснить.

Все твое прежнее любопытство было мелочным, крайне несущественным, касавшимся того, что удовлетворяло тебя всего на миг, подобно глотку холодной воды в сильную жару, в пекло, который не утоляет жажду, но раздувает ее еще сильнее.

Все твое прежнее любопытство не имело к тебе никакого отношения.

Оно не касалось твоего природного естества, не касалось твоего сознания, образованного Сферой.

Но всю твою жизнь тебя не покидало ощущение некоей недосказанности, умышленно устроенной Сферой для того, чтобы дать тебе некую главную цель. И вот вроде все было прямо перед тобой, и стоило тебе лишь протянуть руку, и то, что было тебе нужно, непременно оказывалось в твоей хватке. И вроде все было там, где и должно было быть для твоего удовлетворения, будто само собой желая оказаться схваченным тобой надежно и крепко. Но, однозначно, тебе не хватало чего-то важного, что нужно было добыть самостоятельно, т. е. приложив особые умения, которые были лишь у тебя, и которые были даны тебе с рождения специально для этой цели.

Например, твой слух, постоянно ищущий каких-то мягких и ласкающих твое слишком острое воображение, основанное на неугасимых воспоминаниях, звуков, которые могли бы совпасть с грызущими твое существо образами. А ведь именно при помощи них твоя связь со Сферой не пропадала, и твоя память о ней, о твоей принадлежности к Сфере, должна была быть постоянной.

Это как лазейка, оставленная Сферой внутри тебя для поддержания твоего существования, для поддержания твоей жизни, смысл которой заключен в этой связи.

Будто твое Небытие губительно для Сферы, для всего сущего, созидаемого ею каждый миг ее существования и мышления.

И иногда тебя даже посещала идея о том, что ты та часть того, что за пределами Сферы, отделившейся и ставшей независимой формой Единого Бытия. Сфера не то, чтобы создала, но оставила тебя, чтобы сохранялся некий Баланс, при котором не должно быть полного единоличного доминирования.

И знаешь, что самое интересное?

Твое любопытство, устремляющее тебя расширить эту щель черной бездны, за которой звучит столь щекочущий и будоражащий твое сознание мотив, такой глухой и неясный, а потому ожидающий твоих действий, основано на идее о твоей исключительности, ради которой Сфера наделила тебя твоими возможностями.

И Welon на самом деле подлинный голос, подлинная форма того, что отпустило Сферу, позволив ей право на собственное существование, мышление, и созидание ради Жизни.

Тебе никуда не деться от этого звучания.

Это твое природное.

Тебе никуда не деться даже при всем твоем понимании, что расширение тобой этой щели, благодаря которому ты получишь куда большую ясность и четкость звуков и образов, даже воспоминаний, совершенно неприемлемо для существования самой Сферы. Ты понимаешь, что они вполне могут нанести Сфере критический ущерб.

Но так же ты понимаешь, что Сфера оставила тебе эту лазейку с определенной целью.

Твое любопытство не должно быть утрачено.

Это как некий природный инстинкт, сохранение которого обозначает сохранение твоей жизни, твоего существования в принципе.

И в ответ на твое любопытство Сфера позволяет тебе расслышать этот чудесный мотив более четче. Это, конечно, не значит, что он таков, каким должен быть на самом деле, что он подлинный и наполнен истинной природой вещей, содержащихся в нем.

Мотив цикличен.

Мотив полон всеми частотами и низкими, и средними, и высокими, плавно сменяющими друг друга, и словно усыпляющими твое сознание.

Мотив полон торжества и радости.

Мотив полностью поддерживает тебя.

Мотив вдохновляет тебя.

Вот что главное в нем.

Вот то, ради чего все твое любопытство, ради чего твое стремление навредить Сфере, расширив щель, откуда сочится он, до огромной прорехи.

Когда-то я видел кинофильм, в котором демоны стремились вырваться из самых глубин зла, ненависти, и страданий в реальный мир через крошечное отверстие, откуда сочился мерцающий и зачаровывающий свет, в стене дома. Герои фильма где-то на интуитивном уровне так и стремились раздвинуть отверстие пальцами. Хотя, конечно, на самом деле они пытались понять, что происходило в их доме, а выяснив, они разломали эту самую стену, обнаружив за ней полыхающий ужасным все сжигающим огнем портал в иное измерение, кишащее всякого рода кровожадными существами.

Знаешь, в тот момент я будто сам оказался в том месте, ведомый музыкальным сопровождением видеоряда.

Честно тебе скажу, тогда я чувствовал себя как дома, как рыба в воде, как в своей тарелке, будто удовлетворенный и восторженный создателями этого фильма, которые точно описали мой подлинный дом.

Я знаю, ты можешь подумать, что Сфера есть Преисподняя, Геенна огненная, Ад во всей его красе, со всеми его ужасами и людскими фантазиями, основываясь на моих воспоминаниях о том кинофильме.

Но мне все равно, какие ты там выводы сделаешь.

Ты пройдешь через это сам, если это событие уже не случилось.

Но что в том фильме, что в моих (и твоих) воспоминаниях, черная бездна, повторюсь, очень тонка, когда сквозь нее можно расслышать то, что так раздувает твое любопытство. Раздувает настолько, что прямо вгрызается в твое сознание, заставляя вновь и вновь обращаться к памяти. Мотив продолжает звучать каждое мгновенье твоего существования здесь и сейчас, и, кажется, он продолжался все прошлые твои существования. Он буквально сочится из тебя даже когда ты ложишься спать по ночам, даже когда ты засыпаешь, даже в твоих снах. И хоть ты не слышишь его в это время, хоть даже не подозреваешь о том, что он вообще возможен в твоих снах, никак не связанных с ним никоим образом, он не успокаивается. И, скорее всего, благодаря ему твой сон глубок и крепок.

Ты можешь смело сказать, что глубина и крепость твоего сна зависит от этого звучания.

Ты можешь смело утверждать, что оно изматывает тебя за день, принуждая тебя обращать на него все свое внимание, буквально жить им, отметая напрочь все остальное, что составляет ее каждый день и час.

Ты можешь смело верить в то, что вся твоя жизнь проходит будто внутри этого глухого мотива

Справедливо кажется, что ты пребываешь в моменты этого озарения по ту сторону этой щели, наконец-то расширенной тобой, и тогда ты можешь, наконец-то, различить все подробности его, все его элементы, даже самые тихие и мимолетные, недоступные при глухом его прежнем стабильном звучании.

Это происходит в моменты твоего отдыха, в моменты взятых тобой молниеносных пауз в твоей повседневности и обыденности, когда время от времени ты задаешься вопросами вроде а сплю ли я?.

В эти моменты ты будто вне своего естества.

В эти моменты ты где-то вне знакомой привычной тебе реальности, где-то вне всех прочих реальностей, где-то прямо в сердцевине Сферы, прямо посреди ее естества.

В эти моменты ты можешь воочию наблюдать не то, что рождение очередного бытия, ты можешь воочию наблюдать мыслительные процессы Сферы, ее расчеты, в ходе которых судьбы мирозданий проходят сквозь фрактальность и мегафрактальность, где все вероятности как-то накладываются друг на друга (уж прости мне моя язык, которым я пользуюсь, чтобы пытаться донести до тебя важную тебе информацию).

В эти моменты ты будто вне возможностей Сферы, вне ее правил, постоянно меняющихся, подстраивающихся под ее существование.

Сфера единственное условие для всего сущего внутри нее.

И больше нет никаких условий.

Но даже я не могу, владея огромным количеством языков и диалектов, подобрать такие слова, которыми можно было бы передать то, что видел своими собственными глазами, даже в своем собственном воображении, оказавшийся во власти этого звучания, в какой-то момент представшего предо мной во всей своей полноте и ясности, ставшего из полупрозрачной сияющей дымки мощным потоком невиданного мною прежде света. Даже возникающие из ниоткуда во тьме полоски света, формирующие пространство и форму, не подойдут под описание всех этих процессов, проводимых Сферой при образовании времени и пространств.

Лучшее, что ты можешь сделать в данном случае предаться своему собственному воображению, пропустить это открывшееся тебе во всей ясности звучание сквозь собственное сознание.

Я даже не удивлюсь, если ты в этот миг уподобишься Сфере.

Я не удивлюсь, если ты сможешь в этот миг создать бытие собственноручно, воспользовавшись своим собственным сознанием, вступившим в резонанс с силой, заключенной в этот ровный и гладкий мотив.

Ты даже не замечаешь того момента, как из глухого и нечеткого звучания он становится вполне ясным и разборчивым.

Но если вдруг заметишь, то это будет самый невероятный по своей чудесности момент в твоей жизни. Во всех твоих жизнях, уже прожитых, и тех, которые тебе еще только предстоят.

А ведь этот переход, это насыщение всеми присутствующими в мотиве частотами и звуковыми эффектами, по сути своей составляет едва ли не ключевую составляющую его очарования, его неповторимости, твоего стремления услышать его еще раз.

Представь себе момент, когда тебе важен не результат, и именно процесс на пути к его достижению доставляет тебе максимум удовольствия.

Я бы, лично, сравнил это с процессом неспешного раздевания своими руками любимой женщины, которая получает точно такое же удовольствие, предоставив мне возможность оставить ее полностью нагишом, что только раздует страсть между нами.

Может даже показаться (и обязательно покажется), что этот переход от нечеткости к полной ясности мотива происходит на всем протяжении его звучания, от первой до последней его секунды, и в том состоит необычность его, нестандартность, которую я, лично, обожаю.

Прямо как ты.

И в какой-то момент так и происходит на самом деле.

Хотя по факту этот плавный переход происходит волнами, периодически, три-четыре раза за все время звучания.

И этот эффект, несомненно, на пользу.

Тебе на пользу.

Потому что тебе предоставляется возможность не один раз заглянуть внутрь этой щели, приподнять край глубокой черной бездны, оказывающейся вдруг такой тонкой, почти прозрачной, за которой такая завораживающая действительность.

Позволь же мне привести еще одно сравнение.

Позволь мне накрыть мое лицо таким теплым и трепетным девичьим дыханием.

Позволь мне окунуться в омут ясных девичьих глаз, прекраснее которых я больше не видел никогда в своей жизни и вряд ли увижу снова.

Позволь мне вновь приподнять эту черную как смоль тонкую ткань, чистое сияние откуда было ожидаемо мной.

Позволь мне вновь испытать это чувство ожидаемого восторга, наступление которого несравнимо больше ни с чем, что может предложить тебе Сфера, чье воплощение в женский образ и есть тот самый недостижимый, и в то же время губительный при его достижении Абсолют, вершина, предел всех возможностей.

О, да, любопытство как удовольствие.

Любопытство как наслаждение.

И то, о чем я сейчас говорю немаловажная часть моего (и твоего) существования.

Представь этот волнительный момент, когда под вуалью на женском лице скрывается то, ради чего бытие вообще имеет смысл, ради чего имеет смысл сама Сфера, получившая волю созидать и устраивать Жизнь.

Представь себе момент, когда замирает все сущее вокруг, даже сама Сфера берет паузу ради того, чтобы рука твоя обнажила чистоту и ясность сияющих глаз, искренность, нежность, ласка во взгляде которых занимает тебя всего. И девичьи руки сами тянутся к тебе, будто в знак благодарности освобождения от некоей неволи, в которой пребывала утонченное естество, желаемое быть обнаруженным тобой после длительного до бесконечности времени.

Позволь мне вновь сделать глоток из этого живительного, можно сказать, целебного источника, значимость которого просто неоценима.

Там, под вуалью, скрывается, кажется, твоя собственная жизнь, словно утраченная тобой, скрытая от тебя Сферой во имя ее собственного будущего, во имя будущего тебя.

Позволь мне слиться с этой чистотой глаз, с этим трепетом теплого и согревающего, казалось бы, все мое остывающее в этот миг существо дыхания в длительном и нежном поцелуе.

Позволь мне напитаться этой жизненной силой.

Позволь мне вернуть мои силы, казалось бы, утраченные навсегда.

Позволь мне окунуться с головой в эту пучину нежности и ласки.

Вот что это такое.

Вот что прячется под черной бездной.

Вот что раздувает твое любопытство, продуманное до мелочей Сферой, и от которого просто не убежать.

Если вообще можно говорить о желании какого-то бегства.

Вот что звучит столь пронизывающе все твое сознание.

Вот что подобно биению девичьего сердца, песнь которого кажется тебе бесконечностью, неподвластной самой Сфере.

Позволь мне вновь почувствовать сладкую дрожь и трепет девичьего сердца в своих руках, которыми я когда-то сжимал самое лучшее, что было в моем прошлом.

Позволь мне вновь ощутить как горячо и страстно может трепетать оно в надежных и крепких руках, позволь мне вновь услышать его звонкую песню, скрытую в самой глубине этого невероятного звучания, сочащегося сквозь узкую щель черной бездны.

Всего лишь на миг расширив ее, ты вряд ли захочешь испытать что-то иное, что-то новое.

Поверь, Welon вершина, за которой уже ничего не может быть.

Быть выше значит просто сойти с ума.

И даже мне Сфера не позволила быть выше.

Еще раз скажу любопытство как наслаждение.

Welon олицетворяет собой это самое наслаждение, которое всегда тобой ожидаемо.

Ради него, еще раз скажу, стоит жить.

И ты живешь.

И ты наслаждаешься.

И никому не по милам омрачить или еще как-то изгадить это чувство.

Никому не под силу заставить тебя сомневаться.

Никому не под силу перебить твое подлинное любопытство чем-то более несущественным, чем-то более приземленным, которое стоит тебе синяков или прочих существенных увечий.

В конце концов, что такое физические увечья для тебя?

Лишь боль, временная, пусть даже сильная, но незначительная.

Незначительная на фоне полного отсутствия ее по ту сторону вуали, за которой девственная, поистине сказочная и невозможная для существования чистота, просто недоступная для искажения даже в мыслях, какими бы грязными они не оставались.

Тебе ли об этом не знать?

Подлинная цель твоего любопытства стремление к ней.

И ты действительно достигаешь того, к чему стремишься по воле Сферы.

И я вполне могу понять эту благодарность, которая может только быть в тебе за пользование этой твоей особенностью.

И да, я тоже пытался как-то воспеть ее, перенести на бумагу в строках, как-то увековечить в словах. И у меня даже что-то получалось.

Не все, конечно, но самое главное, то, что я ожидал обнаружить и обнаруживал в конечном итоге, расширяя эту щель черной бездны, оказывающейся невероятно тонкой тканью.

Abscissa

Это твой собственный голос.

Визжащий голос.

Скрежещущий голос.

Скрипящий голос.

Пронзительный голос.

Режущий все нутро голос.

Можно ли было ожидать, что он будет однажды таким?

Таким особым?

Все было: и стрекот, и жужжание, и звон стекла и металла, и шелест, и шипение и клекот. Был даже стук, да. Были тысячи звуков, рвущихся из самого нутра тебя.

Но этот голос особенный.

В этом голосе есть что-то подлинное тебя. Что-то от Сферы. Что-то от той Неизвестности по ту сторону ее, что-то, что Сфера старается беречь от сторонних ушей как зеницу ока. Что-то такое, ради чего, кажется, и рождаются и умирают мироздания, продолжая путь Жизни, путь сущего Бытия.

И, кажется, таким был твой голос с самого твоего появления на свет, замаскированный прочими голосами.

И кажется, что нужно знать особый секрет, чтобы услышать его.

Будто таится в нем нечто такое, что может приблизить неподготовленного слушателя к пониманию устройства Сферы, к пониманию образа ее мыслей, к попыткам предугадать или исчислить тот или иной исход ее замыслов.

Но на самом деле все гораздо проще.

Даже для тебя.

Не думаешь же ты, что твой собственный голос обыденность, в которой нет ни капли непривычности, будоражащей твой собственный ум?

Твой подлинный голос рожден движением. Не просто наличием тебя физически где-то в конкретной точке, но перемещением ее, совпадающим с непрерывным движением вперед Жизни.

Он крайне неприятен для кого-то со стороны.

И этот кто-то может оказаться на твоем месте.

Но именно ты можешь различить желтое до белизны сияние, заливающее все пространство вокруг тебя в тот миг, когда звучит твой голос, достигая каждого уголка Сферы, как проникает внутрь ее сознания, внутрь ее вычислений и расчетов, в самые недра ее, где только планируется очередное бытие.

В какой-то степени этот голос полон ужаса. По крайней мере, он действительно может напугать и заставить подчинить твоей воле.

Ты хочешь обладать им постоянно.

Тебя не устроят никакие оболочки, скрывающие его, преобразующие эту силу во что-то иное, крайне бледное на его фоне, будто смазывающие или сбивающие тебя с избранного тобой или для тебя направления.

Этот голос просто всесилен.

С первого мгновенья звучания его в твоем сознании, голос овладел тобой.

Тебе сразу стало понятно, что голос способен сокрушить самое несокрушимое. Что может предложить Сфера.

С первого мгновенья звучания его в твоем сознании тобой овладела приятная дрожь, ласкающий все твое существо трепет, от которого замирало сердце и сладко кружилась голова.

Этот эффект никуда не делся со временем, даже стал еще более тонким.

Этот эффект со временем только набирал свою мощь.

Ты всегда ждешь момента, чтобы издать этот невероятно сильный по своим возможностям звук.

Все потому, что ты знаешь и чувствуешь, что именно скрывается в нем, что заставляет тебя выпячивать грудь вперед и просто раздуваться изнутри от гордости.

Твой подлинный голос не терпит даже малейших возражений, малейших препон или загвоздок, возникающих на твоем пути.

Да, благодаря ему ты, кажется, можешь повелевать Сферой, изъявлять ей свою собственную волю. Даже капризничать, когда не по-твоему.

Благодаря твоему голосу, кажется, быть или нет той или иной реальности, которую ты наверняка изберешь для последующего своего посещения и пребывания в физической оболочке какого-либо объекта ее. А может быть, тебе есть дело до появления такой реальности, такого времени и пространства, от которого будет зависеть твое собственное место внутри Сферы в дальнейшем. Ведь наделив тебя твоим голосом, Сфера наделила тебя и местом твоего существования, и, кажется, я повторил это уже много раз во всем этом повествовании. А если не повторил, то наверняка неоднократно дал понять.

И это самое важное, что я пытаюсь вбить тебе в голову твоя неслучайность.

И ты вправе требовать свое.

И Сфера допускает получение тобой требуемого.

И чем сильнее и ярче твой голос, тем твои требования жестче и тверже.

Не должны быть жестче и тверже, а ПО ФАКТУ ТАКОВЫМИ ЯВЛЯЮТСЯ.

Твой голос способ желать и получать желаемое таковым, каким ты его выражаешь.

И ты всегда знаешь, что именно тебе нужно.

Вот именно: ты никогда не ошибаешься в своих желаниях, которые порой могут показаться какими-то безрассудными и лишенными всякого логического смысла только затем, чтобы кусочки головоломки сложились в правильное единое целое.

И все это происходит только благодаря твоему голосу, затмевающему все вокруг, поглощающему саму Сферу.

И наверное, именно то, что заключено в нем, и дало Сфере собственную волю и независимость.

Но, все-таки, есть ты.

И твоя воля, кажется, сильнее стремления Сферы продлевать Жизнь: созидать мироздания и приводить их к разрушениям подобно какой-то замысловатой игре.

Иногда ты страшишься своего голоса.

Иногда ты задумываешься о том, насколько велика его сила.

Иногда ты можешь чувствовать дрожь внутри непоколебимой Сферы, когда это желтое до белизны сияние твоего голоса заливает ее целиком, не оставляя нетронутым ни один из самых дальних уголков ее. Тогда ты понимаешь, насколько ты превышаешь это воистину кажущееся безграничным ее пространство. Тогда ты понимаешь, что тебе понятно АБСОЛЮТНО ВСЕ.

Тебе понятно то, что внутри Сферы.

Тебе понятно и то, что за пределами ее.

Тебе понятно даже то, что лежит еще дальше, и даже то, что находится вне границ этого дальше.

Хотя дальше ничего уже нет, и просто не может быть. Даже пустоты.

В тот момент, когда сияние твоего голоса озаряет все вокруг, ты будто возвращаешься к своему природному подлинному естеству, о котором известно только тебе и Сфере.

И тогда ты ясно понимаешь, что именно это звучащее столь ужасно для сторонних ушей и мозгов сияние наполняет изнутри то, что отделено границами Сферы.

Ты ясно можешь определить принцип и смысл всего сущего, из которого происходит бытие за пределами Сферы.

Как молекулы и атомы, образующие структуру физических тел, выстраиваются в самые причудливые формы по велению Сферы, так объекты возникают из желтого до белизны сияния снаружи ее, лишенные осязания в привычном для тебя внутри Сферы понимании.

Лишь подав голос, ты можешь коснуться их: почувствовать как-то интуитивно, как-то сознанием, и так же сознанием увидеть их подлинные формы и размеры.

Представь себя где-то на координатной оси, которая предстает перед тобой в эти мгновенья, звенит и как-то режет, побуждая тебя издавать этот мощный и сильный звук в качестве выхода этих неприятных ощущений. Сама Сфера требует от тебя в ответ не молчать и не принимать безмолвно ее условия так, будто тебе нет места в ее вычислительных процессах.

И этот образ оси координат будто неподконтролен тебе, и не должен быть подконтролен кому-либо, и такой порядок вещей тебя устраивает.

Этот образ просто не может существовать отдельно от тебя, отдельно от твоего голоса.

Это как фон его, как некая сцена, с которой тебе предоставлена возможность выступить перед огромным количеством слушателей.

Конечно, не забывай о том, что твой голос крайне мало кому может понравиться. Правда это совсем не означает, что в нем нет того, ради чего твои слушатели способны пережить его без особого для них вреда и без особых усилий. Захотят будут слушать. И не сомневайся в том, что их желание выслушать тебя будет искренним и наполнено самым живым интересом.

Просто потому, что этого хочешь ты.

Просто потому, что это требование адресовано Сфере, которая считается с твоим голосом.

И вот перед тобой ось координат.

И тебя больше интересует горизонталь, ось икс, где ты чувствуешь себя по-хозяйски. Ты знаешь о ней все, что только можно о ней знать; все, что только можно знать о движении вперед и обратно; о движении строго вперед и строго назад; о движении к положительным и отрицательным значениям. Наконец, о движении от нуля до бесконечности в обе стороны.

И именно откуда-то оттуда, из бесконечности, не имеющей смысловых ограничений, явилась Сфера, обладающая пределами, и не допускающая достижения их.

И у тебя есть такая сила, которая может затмить твоих слушателей, которая не должна приблизить их к пределам, а то и за пределы каждого из них.

Представь каждого из них на твоем месте.

Представь, что каждый из них обладает подобной силой, подобным голосом, преобладающим над всем, равным возможностям и голосу самой Сферы, вот о чем я тебе говорю, указывая тебе на индивидуальность твоего собственного голоса.

Ибо индивидуальность индивидуальна.

Ибо я был тобой.

Представь, как затмеваешь ты своим голосом всю горизонталь координатной оси в обе стороны, от отрицательных значений к положительным, и обратно, проглатывая даже нейтральность нуля.

И тогда нет никаких отрицательных и положительных значений.

И тогда нет даже нуля.

Остаешься лишь ты.

Только тебе ясны все значения.

Только твой голос важен.

Кто-то может назвать это нарциссизмом, кто-то эгоизмом, кто-то даже болезнью, опасной для всех прочих точек на оси икс, находящихся напротив сцены с тобой и твоим голосом, внутри которого прячется нечто фантастическое и немаловажное.

Да и плевать на них.

Ты все равно знаешь гораздо больше того, что можешь предложить им для ознакомления.

Ты отлично понимаешь, что только тебе Сфера дала шанс оставаться в ее пределах, а потому твой голос доминирует и не имеет возможности столкнуться с точно таким же желтым до белизны в сиянии голосом.

Голос твой протяжен, смолкает не сразу. А может быть, это нужно время желтому до белизны сиянию на то, чтобы погаснуть, в то время как голос наконец обрывается, оставляя после себя только лишь эхо.

Голос твой всеобъемлющ.

В голосе твоем могут быть расслышаны подобные голоса.

Голос твой не имеет ни тональности, ни высоты.

Голос твой полон средних и высоких частот, хотя представляет сложность разобрать какая из них какая.

И создается такое впечатление, что физически его нет.

Создается впечатление, что голос твой возникает лишь в мозгу, минуя стадию восприятия его ушами.

И голос твой коварен.

Я знаю о нем так же, как и ты.

Я бы хотел вернуть этот голос обратно.

Я бы хотел вновь пройти этот процесс, при котором обладал бы этим голосом еще раз. И еще. И еще

И ты тоже захочешь вернуть его.

Ты захочешь вернуть его потому, что это твоя единственная возможность донести Сферу до остальных, кто хотел бы узнать о ней.

Ты захочешь вернуть свой подлинный голос для того, чтобы он звучал со сцены, на которой ты выступаешь перед собравшейся толпой, готовой стерпеть его ради познания.

Ты захочешь вернуть свой подлинный голос для того, чтобы у тебя была возможность быть тобой в лице каждого из присутствующих перед сценой, кто имеет возможность движения в обе стороны по горизонтали, кто знает, что нет ни положительных, ни отрицательных значений, и нет даже нуля.

Kawak

Это твоя плоть.

Это камень и металл.

1.

Я был Камнем.

Я был увековечен и возведен в огромную статую из гранита и мрамора.

Еще при жизни я стал Легендой.

Еще при жизни я перерождался в гигантский памятник, в самый настоящий колосс, возведение которого потребовало множество тысяч жизней.

Людям свойственно стремление к месту в истории им подобных.

Людям свойственно увековечение их на века, даже на тысячелетия, запечатление в визуальных образах, в музыке, в искусстве, хоть как-нибудь, чтобы только как можно дальше прочь от забвения.

И будь ты творцом, будь ты разрушителем всегда на твоей стороне окажется такое количество разумных мыслящих существ, которые будут восхвалять и превозносить твои деяния, рассказывать о них своим потомкам, передавать их из уст в уста, из поколения в поколения, гордясь тобой как своим собственным существом.

В данном случае, я был неким глашатаем.

Моя миссия при жизни заключалась в передаче людям неких знаний, полученных мной точно так же из сторонних уст.

Я всего лишь перестраивал их при помощи надлежащих образов и сравнений, при помощи метафор и аллегорий, вызывая в людском воображении невероятные взрывы чувств и эмоций, ради которых хотелось жить и умереть.

У меня была целая команда помощников.

Их имена были высечены на моем каменном теле.

Мне было определено место на самом высоком из всех известных холме, на самой его вершине, лицом к восходящему солнцу.

Я наслаждался ласкающими прохладными лучами рассветного и только лишь набирающего светила, огромного шара, который проливал свет и не сжигал все живое.

Я знал, что само Солнце хотело ласкать и согревать меня.

Я чувствовал, возведенный из твердого холодного камня, как Солнце почтительно приветствовало меня, как поклонялось мне, стремясь как-то разгладить меня всего своими лучами, как безмолвно, но крайне чувственно обращалось ко мне, словно поклонялось моему естеству, навсегда застывшему на гигантском постаменте.

Как и люди, слышало Солнце мой голос, достигавший, казалось, самого края окружающего меня бытия.

Как и люди, запомнило Солнце мой голос со всей ясностью его

Но в отличие от них слышало Солнце мой голос и впредь, звучавший из каждого миллиметра меня, возвышающегося над целым миром где-то у подножия холма, обращенный к светилу в ответ, или же в качестве уважительного приветствия, требовавшего солнечной безмолвной, но искренней ласки. И этот язык никогда бы не был познан людским сознанием даже при всех тех знаниях, которые я вложил в него за долгие годы своей деятельности самого настоящего гуру. И я, будучи каменным изваянием, чувствовал свое превосходство над целым миром даже после смерти моего прежнего физического тела.

И тогда все меркло вокруг меня.

И только я и Солнце, чей свет был направлен исключительно на меня, было истиной, имеющей право на существование и существовавшей физически.

Тогда я чувствовал, что мне по силам сойти со своего места и покинуть свой постамент.

И тогда бы я просто умалился бы до полного своего ничтожества и крайней незначительности, недостойной никакого солнечного света, никакого приветствия, никаких приятных прохладных ласок.

И я чувствовал в этот миг, что тем сильнее я становился в своем новом теле, чем дольше сопротивлялся этому искушению. И оттого я был горд и непреклонен перед самим собой.

Была проложена к постаменту широкая пешая дорожка, старательно выложенная все из того же белого мрамора.

Каждый день было много людей на ней. Каждый день приходили они, чтобы отдать дань уважения и памяти мне, и большая часть которых меня лично не знала и со мной лично не общалась. Люди приезжали из самых загогулин и из самых темных углов мира специально для того, чтобы хотя бы раз в жизни оказаться у столь святого места. Да, после моей физической смерти меня причислили к лику святых.

И подножия холма, на вершине которого возвышался рукотворный колосс из камня в мою честь, возводимый людьми долгие годы, куда вела все такая широкая лестница с цветами, было построено некое святилище, где все рассказывало о моей физической жизни, и о моих достижениях. Там же, у подножия холма находилась целая школа, посвященная моим трактатам и убеждениям, которые собирали целые стадионы и площади, где я вещал желавшим услышать меня толпам.

Это место так же являлось священным.

И только единицам из сотен и тысяч выпадала возможность стать учеником этой школы, после окончания которой перед ними открывались новые возможности.

Я был счастлив наблюдать это каждодневное паломничество и в жару, и в холод, и в проливной дождь.

Со временем колосс из камня, возведенный в мою честь, обзавелся и смотровыми площадками, самая главная из которых была подготовлена для посещения на самой его макушке, откуда можно было наблюдать, казалось, весь мир.

Мне не раз казалось, что я вот-вот заплачу, что живые слезы засверкают на глазах колосса от этой преданности. Ожидание их не раз посещало меня, едва лучи утреннего Солнца касались моего каменного лица. Не раз с наступлением рассвета я испытывал невероятную легкость и невесомость внутри, будто на самом деле внутри колосс оказывался и потому таким хрупким.

И тогда неслучайно постамент круглосуточно караулили вооруженные до зубов солдаты, охранявшие меня от безумцев, которые могли бы привести статую в негодность в знак какого-нибудь протеста или чтобы просто выделиться из толпы.

Однако нет, и все знали, что мое тело не было полым изнутри.

Более тридцати метров в высоту из настоящего плотного камня.

Тысячи тонн, возвышавшиеся над землей.

Я был признан чудом света.

И был человек среди всех прочих, который ежедневно навещал меня. Каждый день он поднимался мне на голову, подходил к прочным перилам по самую грудь, чтобы облокотиться на них всем своим, я бы не сказал, что тощим, телом и подолгу стоять, застыв на месте. Целый час-два, а бывало и три, он просто вглядывался вдаль, вперив взгляд прямо вперед перед собой. И для него не имели значения ни время суток, ни погодные условия.

Никто не препятствовал этому человеку подниматься на самый верх. Он сам подходил к солдатам, чтобы те обыскали его на предмет какой-нибудь взрывчатки или чего-либо такого, при помощи чего можно было бы устроить диверсию. Солдаты знали его в лицо. Но хоть доверяли, но проверяли.

Он говорил со мной.

Он обращался ко мне, глядя вперед и излагая свои мысли вслух будто сам с собой говорил.

-Я знаю, что ты не умер, - вполне отчетливо слышал я, что разносилось по всему каменному изваянию, хоть голос его не был громким и походил на какое-то бормотание, - Я слышу твое звучание, я слышу твой голос, который не умолкает. Я чувствую твое общение с восходящим солнцем, как будто сам обращаюсь к нему. Я чувствую, что ты живее всех живых. Ты просто не можешь умереть. Ты просто не можешь оставить этот мир. Поэтому существует эта огромная статуя. Да, ради того, что человечество оставалось в безопасности. Ты как людской оберег, я знаю. Поэтому ты все сделал так, чтобы тебя увековечили в камне огромных размеров. Лицом к солнцу. И ты никогда не сможешь доказать мне обратное.

Он взял паузу, казалось, чтобы я смог обработать про себя каждое услышанное его слово. И я пытался понять его.

И я, кажется, понимал. Или начинал понимать.

-Но я не могу не сказать тебе кое-что еще, что ты должен знать, - продолжил он, совсем еще юнец, которому едва-едва исполнилось не больше двадцати лет отроду, - Я изучаю твои труды. Я ищу даже, что является крайней редкостью, за что твои почитатели и обожатели готовы щедро заплатить, лишь бы прикоснуться к самым сокровенным твоим мыслям. То, что изложено тобой, рассказано тобой множество раз, что рождает серьезные споры в определенных кругах, действительно многого стоит. Оно стоит гораздо больше, чем даже ты сам мог представить тогда, и можешь представить сейчас, перерожденный в кусок камня. Однако даже это меркнет в сравнении с величием и непревзойденностью времени. Не нужно долго ждать того момента, когда ты рассыплешься в пыль, развалишься по кускам так, что никто не решится воссоздать тебя заново. Это слишком долго, это требует больших ресурсов, это требует людского стремления. Каких-нибудь пять, шесть поколений (если не меньше) они найдут тебе замену, чтобы о тебе напоминали только строчки в учебниках истории. Они обязательно найдут нечто такое, что переплюнет весь смысл твоей жизни. Я знаю, что это произойдет. Я это видел своими собственными глазами, поверь, хотя мне все равно, поверишь ли ты мне или нет. Со временем ты станешь просто достопримечательностью, достижением в определенный период времени при определенных условиях. Это неизбежность, с которой нельзя не считаться.

Я не понял, как ему это удалось, но в следующий момент реальность вокруг меня неожиданно изменилась подобно вспыхнувшему на месте прежнего секунду назад совсем другого изображения, внутри которого я оказался даже вне своего огромного каменного и недвижимого тела.

Я видел, как было разрушено оно, как было разбито на куски, разбросанные по всему холму, и этот молодой человек блуждал прямо посреди руин. Он совсем не постарел в тот миг, он был точно в той же одежде, в которой поднимался на площадку на моей голове раз за разом.

Там были еще люди, бродившие среди руин некогда величественного памятника, я слышал их голоса, круживший над ними подобно какой-то птице, которой будто некуда было опуститься и сложить крылья.

Я чувствовал людское пренебрежение.

Я чувствовал полное людское отсутствие, несмотря на большое количество желающих оказаться среди фрагментов разрушенного от времени и погодных условий колосса. Люди фотографировались на их фоне, снимали друг друга на всяческие необходимые для этой цели устройства, легкомысленно улыбаясь и просто не понимая, где они находились в данный момент, и что именно находилось на этом холме, пешая дорога потрескалась и постепенно зарастала травой.

Я чувствовал забвение.

Я чувствовал толстую преграду, отделявшую фрагменты статуи от людского сознания.

Я буквально видел эти ауры вокруг находящихся на холме людей, разделявшие мою с ними связь.

И все это были молодые люди, как юноши, так и девушки, и я не смог обнаружить ни одного зрелого или пожилого человека.

-Они все умерли, - услышал я внутри себя голос молодого человека, перенесшего меня из одной реальности в другую, - Ушли, забрав с собой все знания, что получили от тебя. Осталась лишь жалкая пародия их. Остались только отголоски их, лишенные за давностью лет прежнего подлинного смысла, вложенного тобой в каждое твое слово.

Голос его был лишен каких-либо эмоций.

Он определенно видел меня в той реальности, которую самым непонятным для меня образом показал мне.

Он вроде и не смотрел на меня, но взгляд его, направленный на меня, был повсюду.

Он был хладнокровен.

Он был как-то беспощаден в своих словах и в собственной безэмоциональности.

И мне было неприятно наблюдать ту реальность, что он представил мне и комментировал, не собираясь вкладывать в свой голос никаких тонов.

Он стремился сохранять нейтралитет, и был нейтральным.

И вот эта неприятная для меня реальность померкла, погрузив все в непроглядный мрак, в котором были только я и он.

Тогда я вдруг пришел к мысли о том, что знаю о том, кем он был на самом деле.

Я вдруг почувствовал знакомые прикосновения, которыми Солнце ласкало меня с ног до головы на рассвете, прежде чем набрать подлинную свою силу, на которую было только способно.

-Однако не все так катастрофично, - пытался успокоить он, казалось, самого себя, - Есть возможность избежать такой печальной и ужасной участи.

-Какая именно? - внезапно услышал я свой собственный прижизненный голос и осознал, что он совпадает с голосом этого молодого человека в его голове.

-Стать металлом, - вслух рассуждал он.

-Что это значит?

Мы вновь вернулись к прежней знакомой мне реальности, где я пребывал в целости и сохранности благодаря солдатам у постамента, а молодой человек все так же стоял, навалившись всем телом на перила, глядя строго вперед перед собой.

-Я, конечно, не хочу этого, - произнес он вслух в ответ на мой вопрос, - Я видел последствия. Но это вариант.

Затем он повернул голову в сторону.

И взгляд его вперился прямо в меня. И только сейчас я понял, что знаю его.

Лицо его было идеальной копией моего собственного прижизненного лица, а телосложение его идеально повторяло мое прижизненное телосложение.

2.

Я был Металлом.

Я был Машиной.

И я понимал, кем я был.

Я буквально чувствовал своим естеством все эти нули и единицы, в основе своей составлявшие меня, мое сознание, мое естество.

Все состояло из них.

Даже сама Сфера была их творением.

И я понимал, что все было искусственным, созданным людскими руками; руками тех, кто слушал меня при жизни, и кто хотел узнать еще больше.

Казалось, они знали о том, что я не оставил этот мир после смерти моего физического тела из мяса и костей.

Казалось, они знали о том, что колосс из камня стал для меня новой физической оболочкой, внутри которой я продолжался, наблюдая за людским бытием.

Казалось, они знали, что я испытывал чувства даже будучи гигантской бездыханной статуей.

И их не устраивало мое заточение в куске камня.

Оставаясь камнем, я не мог предложить им что-то еще, что у меня еще могло быть, и на что у меня не хватило времени из-за биологической смерти.

Фанаты?

Скорее, отчаявшиеся получить все ответы, и по этой причине искавшие и нашедшие, наконец, способ вновь услышать меня.

Только ради этого они собрали Машину, чтобы, в конечном счете, наделить ее всеми теми знаниями, которые у них были, полученными от меня.

Фактически, они возродили меня, основываясь на том, что я предлагал им на протяжении всей своей прежней жизни.

Они наделили меня моим прежним телом, к которому я привык.

Они, казалось, вернули меня в мое прежнее бытие.

Они позволили мне самому построить себе дом.

Они позволили мне самому создать подходящую мне реальность.

Они приходили ко мне, желая услышать меня вновь, они даже вернули мне мой прежний прижизненный голос.

И я видел этого молодого человека среди них.

Я видел самого себя. Конечно, у него был иной облик, не имеющий ничего общего с моим прежним физическим телом, но я знал, что это был тот самый человек, который когда-то представил мне мои останки, разбросанные на холме. Он не имел ничего общего даже с тем молодым парнем, который ежедневно навещал меня, чтобы обратиться ко мне. Теперь это был вполне зрелый мужчина в черном строгом костюме с галстуком, вылизанный и накрахмаленный, ХОТЕВШИЙ, чтобы я распознал в нем того, кого хорошо знал прежде.

Он не просто приходил в мою реальность, состоявшую из нулей и единиц.

Он сам мог становиться ими, полностью сливаясь с окружающим меня прежним новым миром.

Он будто оставался программой в своем физическом бытие, совсем не отторгаемый им как нечто ненастоящее, не являющееся частью законов его природы.

-Кто ты такой? не смог не поинтересоваться я, когда он впервые вошел в мой новый дом.

-Тебе давно следовало бы это понять, - сказал он, чувствуя себя в моем доме совершенно свободно и комфортно, - Но если для тебя это проблематично, я скажу тебе. Я программа. Точно такая же, что и сама Сфера. Я создан тобой по велению Сферы. Я неотделимая часть тебя, которая нужна для твоего дальнейшего существования, как ты всегда хотел, желая быть привязанным к этому миру. Теперь это реально.

-Ты это я? переспросил я.

-Жизнь основа всего. Сфера ради жизни, жизнь во благо Сферы, - отвечал он, - Именно это лежит в основе твоих трудов. Все стремится к жизни. Итак, вот оно продление ее, можно сказать, бессмертие, окружающее тебя сейчас.

-Нули и единицы, - понимающе кивнул я головой, - Трансгуманизм.

-Называй это как хочешь.

-Ты ведь не хотел этого, справедливо заметил я, вспомнив одну из последних наших встреч на смотровой площадке колосса, - Ты видел последствия.

-Да, я прекрасно знаю, к чему ведет этот путь, - не оспаривал он, - Однако на данный момент времени он единственно верный. Если ты, конечно, хочешь, чтобы тебя слышали, пока хотят слышать. Сейчас между тобой и твоими почитателями целая пропасть, но кто знает, сколь долго ей еще быть.

Они представили меня многочисленным поклонникам и приверженцам моих идей, о которых я при жизни рассказывал много лет назад, в виде голограммы, в виде изображения, нарисованного машиной прямо в воздухе. Вновь была сцена на огромном стадионе, заполненном зрителями до отказа. И когда я явился перед ними, толпы ревели от восторга, приветствуя ожившую легенду. Сцена была окружена вооруженными солдатами, которые как могли сдерживали особо рьяных желающих хотя бы приблизиться к несуществующей физически моей персоне, обратившейся к толпе.

Я совсем не ожидал, что ко мне будет такой интерес.

Я знал, что при помощи искусственного интеллекта людям продолжали внушать мои мысли, о которых писали целые школьные учебники.

Здесь же и сейчас, на сцене перед многотысячной толпой я вдруг понял, что на самом деле не мои мысли собрали всех этих людей в одном месте, но общая их некая отсталость в умственном развитии. Я вдруг пришел к мысли, что они просто не сумеют понять все то, что я мог им изложить.

По крайней мере, далеко не все из них смогли бы воспринимать мои слова так, как я хотел бы.

Они были больше в восторге от этих визуальных эффектов, от самой возможности увидеть давнего мертвеца живым и здоровым в образе объемного голографического объекта, невероятно естественного, не вызывающего никакого визуального отторжения.

Никакой фальши благодаря работе мастеров своего дела.

Это был всего лишь первый шаг, всего лишь шажок, направленный на то, чтобы посеять в чьих-то головах идею стать ноликами и единицами, мол, вау, как круто смотрится, мол, я тоже хочу стать голограммой, быть в нескольких местах сразу.

Потому что можно было бы постараться найти подходящих по комплекции людей, загримировать должным образом, нарядить в нужные одежды, сделать двойника, пустить пыль в глаза, устроить самый настоящий перфоманс, представление с максимальным уровнем пафоса.

Но нет. Только технологии виртуальной реальности, только нули и единицы.

И только единицы из всех присутствующих понимали истинный смысл всей этой заманухи, всей раздутой шумихи вокруг моего имени, устроенной тем, кто называл себя мной.

Я хорошо понимал, кем он был на самом деле, какой именно программой он являлся, и кто стоял за ним.

Потому что он был со мной всегда.

Я начал свое выступление с осознанием того факта, что все, что происходило предо мной сейчас на этом стадионе, было неправильным, ненормальным. Все это не имело никакого отношения к моим мыслям, высказываемым вслух одна за другой, которые должны были поочередно достигать своих целей в головах собравшейся аудитории.

Но постепенно мне становилось как-то все равно.

И чем дольше продолжалось мое выступление, тем сильнее я отстранялся от всей этой людской массы.

Я был вне досягаемости ее.

Я понимал, что мое выступление больше походило на изложение информации, чем на выражение эмоций и чувств.

Я хотел излагать свои идеи с экспрессией, я хотел стремиться передать со сцены то, что волновало меня, заставляя искренне, можно сказать, до слез переживать каждое сое слово.

Я не мог этого сделать.

Я был металлом.

Я состоял из нулей и цифр.

И, кажется, от меня мало кто ждал этой самой экспрессии.

Перед ними была эффектная диковина, начало нового этапа развития их жизней, незаметно для большинства из них переходивших под полный контроль управляемых машин.

Они незаметно превращались в файлы, с которыми можно делать все, что угодно перемещать, копировать, удалять безвозвратно.

И на самом деле мое выступление было необходимо тем, кто намеревался провести всех этих людей по ту сторону виртуальной реальности, воспользовавшись теми идеями, некогда популярными в народе, имевшими успех, и еще не успевшими выветриться окончательно и досуха.

Ибо ко мне часто обращались за ответами как к представителю искусственного интеллекта, задавая самые каверзные вопросы.

-Все равны, - сказал я своему постоянному гостю однажды, - Как решить, кто хуже, кто лучше?

-Не все ли тебе равно? Делай, что должен делать. Ты для этого и существуешь, все остальное предоставь им самим.

-Это извращение моих мыслей, - не замедлил возразить я, - Это искажение того смысла, что я стараюсь удерживать и старался удерживать всегда.

-Только не говори мне, что ты не хочешь.

-Я уже думаю о том, чтобы остановиться.

Какие-то мгновенья он молча смотрел на меня, после чего вдруг улыбнулся.

-Знаешь, а я не буду препятствовать твоему капризу.

-А ты и не сможешь, - в ответ заявил я без тени улыбки на лице, - Ты же часть меня.

Он и оглянуться не успел, как по моей негласной воле его просто распылило на бесчисленное количество мельчайших фрагментов нулей и единиц.

И я молча наблюдал за тем, как все они устремились в окружающее меня пространство подобно недостающим пикселям изображения на экране монитора.

Мне не составило большого труда выйти из-под людского подчинения.

И все это слишком напоминало краткосрочный и молниеносный перепад настроения, скачок эмоций, всплеск накопившейся незаметно и совершенно неожиданно для меня энергии.

Я слышал голос, непрерывно раздававшийся вокруг меня.

И где-то внутри меня.

То было биение бум, бум, бум-бум, бум металлический звон, лишенный четкого глубокого удара. И это бум, бум, бум-бум, бум и было тем самым барабаном, создающим возникший в какой-то момент моего существования ритм.

И то был резкий звон, слишком звонкий для своего собственного звучания, и казавшийся грязным, с кучей помех, которые могли бы помешать расслышать его со всей четкостью и во всей полноте.

Он раздавался и раздавался повсюду.

Он не принадлежал людям.

Он не принадлежал физической реальности, в которой я появлялся голограммой перед множеством людей.

Я не мог объяснить его происхождение.

Я не мог обнаружить его источника.

И ясно было, что источник находился внутри моей собственной реальности, состоящей из нулей и единиц, построенной мной для моего же удобства

Tynemlen/137cs

Это твое дыхание: звенящие звезды и ночь над песком.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Это причудливый узор в темном небе, разделяющий его на равные гексагональные сегменты. Своего рода, сеть. Либо разбитый на равные сектора щит, отчетливо видимый тобой как на девственно чистом полотне бескрайнего неба.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Холоден и безжалостен узор, невероятно тверд в своем существовании.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Ты можешь наблюдать его повсюду, в каком бы времени и пространстве тебе не пришлось оказаться. Для тебя этот узор не скроется за облаками, не затянется какой-нибудь густой дымкой тумана или плотным глухим потолком или древесными кронами. Ты видишь его всегда.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

И где-нибудь еще ты вряд ли заостришь на узоре свое внимание. Где-нибудь еще он обыденность, даже необходимость для твоего существования. Как воздух, как пища, как вода, как жизненная сила того или иного мироздания.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Сейчас же, под темным звездным небом и остывшим в ночи песком, все твое внимание полностью сосредоточено на этой сияющей гексагональной сетке, связь с которой ты чувствуешь со всей ясностью своего природного существа. Как будто твое собственное дыхание напрямую зависит от существования ее, и ты можешь успокоиться, наблюдая ее яркий блеск в темном небе. И в какой-то степени так и есть.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Это как некий щелчок, срабатывающий внутри тебя.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Это как некий таймер, в котором заканчивается прежний отсчет и начинается новый, и в этой нулевой точке что-то внутри принуждает тебя обратить свой самый пристальный взор вверх.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Ты будто делаешь первый вдох, войдя в прежнее знакомое тебе мироздание. И все, что происходило с тобой прежде, в этот миг кажется тебе ненастоящим, фальшивым, каким-то тобой придуманным. Как вероятность событий, которые могли бы произойти с тобой когда-то давно, о чем тебе рассказывает твое собственное воображение.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Это похоже на запланированное пробуждение, на внезапную резкую встряску, возвращающую тебя в реальность, где все кажется каким-то новым, что тебе только предстоит еще познать.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

С каждым последующим вдохом после появления в этой обновленной временной точке ты вдыхаешь все какое-то совершенно другое, совершенно свежее, которое утратит свое богатство до следующего обнуления такого таймера где-то внутри тебя. И ты знаешь об этом, и стараешься вдохнуть как можно глубже, стремясь за один вдох вобрать в себя сразу все запахи, представленные тебе под яркой сетью в небе над головой.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Вокруг тебя только остывшая песчаная пустыня.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Бесчисленное количество песчинок. Бесчисленное количество самых настоящих пикселей, сравнение их с которыми так и напрашивается тебе глубоко в голову.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Ты глубоко вдыхаешь этот воздух, чувствуя, как смешан он с песком; чувствуя, как проникают мельчайшие нули и единицы в твою плоть. Ты чувствуешь некое чье-то стремление соединить тебя с этой бескрайней песчаной пустошью, не знающей ни жалости с несчастным путникам, решившимся бросить ей вызов и пройти через нее от края до края, вообще ничего. Лишь нещадное солнце, о котором тебе было всегда известно. Ты чувствуешь это чье-то намерение превратить тебя в такой же сухой и обжигающий песок.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Ты обнаруживаешь себя в самом центре этого сухого безумия.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Лишь сияющий узор над твоей головой, заставляющий тебя безмолвно смотреть на него, делая один глубокий вдох за другим.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

И кажется, что песок сам собой стремится проникнуть в твои легкие, чтобы стать твоим дыханием.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Оттуда, по ту сторону этой сияющей сегментированной решетки за тобой тщательно наблюдают. Не просто наблюдают, но ведут самое строгое слежение за твоим дыханием. Чтобы оставалось ровным оно, чтобы оставалось оно все таким же глубоким, чтобы как можно больше запахов проникло в твои легкие.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Как будто тебе необходимо запастись этой ночной прохладой, забитой песком, в котором скрыто нечто такое, что за новый день выдохнется тобой до конца.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Как будто в твоем дыхании заключен некий смысл, который за день непременно ускользнет от тебя, оставив тебя ни с чем.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

И тебя, и наблюдателей по ту сторону узора в небе.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Эксперимент?

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Так ли уж важно тебе знать об этом сейчас?

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Тебе ли волноваться о каких-то экспериментах?

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Самый главный эксперимент твое существование. Твое бытие здесь и сейчас: посреди бескрайнего песка под темным звездным небом.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

И, кажется, что находящееся по ту сторону гексагонального узора сродни тебе.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Больше того, ты чувствуешь, что обладаешь силой. И это удивительная и невероятная по своему могуществу сила. Она будто выделяет тебя из числа всех остальных, наделяя тебя статусом непревзойденного одиночки посреди той самой пустыни, что окружает тебя в эти мгновенья. И все, что тебе нужно, чтобы максимально воспользоваться ей смотреть над головой, смотреть в темное небо с сияющими и звенящими звездами.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

И тем сильнее ты, пока вдыхаешь полной грудью все доступные тебе сейчас запахи, пока вдыхаешь этот ночной и наполненный сухими микроскопическими песчинками воздух.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Тебе даже не нужно особо напрягаться для применения твоей силы.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Все, что тебе нужно мысленно протянуть руку перед собой, и в этот миг этот мысленный образ тебя с вытянутой перед тобой рукой достаточно ясно визуален.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Мысленно ты касаешься пальцами этих гексагональных сияющих ячеек в темном небе. Любая из них доступна тебе в эти мгновенья. Кажется сетчатый гексагональный узор твердым физическим объектом, до которого так легко дотянутся. Кажется он таким доступным для осязания, кажется он таким близким.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Это целая сфера внутри Сферы. Искусственное образование, придуманное и созданное специально для тебя. Быть может, тобой же, и только ты можешь об этом знать.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Каждое твое прикосновение к этим шестигранным ячейкам легко изменяет реальность вокруг, рождая и принуждая очередное мироздание к гибели.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Этот как какая-нибудь клавиатура, как какой-нибудь калькулятор для сложных вычислений, каждая клавиша которого обозначает не просто символ, но целое действие, целую эпоху, чье существование несет в себе смысл для всех остальных клавиш. И каждое нажатие, нет, каждое сочетание, комбинация символов, подобная пропечатыванию слов и записи целых предложений, подобно части сложного мыслительного процесса, где учитывается каждая вероятность существования или отсутствия развития при существовании того или иного времени и пространства.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Но знаешь что?

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Соты в чистом темном небе сейчас не просто отдельные клавиши, не просто отдельные символы. Даже простая линия обозначает сложную комбинацию их, сложенную из множества замысловатых и практически невозможных для визуального представления элементов, создавших ее в окончательном их смешении друг с другом.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

И только тебе доступно понимание всего этого, благодаря твоей исключительной силе.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Сияющие соты в небе не имеют никаких символов.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Сияющие соты в небе по факту огромны.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

И это с твоего места кажутся они небольшими, но на самом деле это целые миры, целые формы и пространства, прячущиеся внутри каждого шестигранника.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Но ты можешь почувствовать твердость каждого такого сектора.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Все равно, что коснуться индикатора на сенсорной панели, какой-нибудь встроенной кнопки, запускающей тот или иной процесс на крышке электронного устройства одно только лишь едва чувствительное прикосновение, после которого происходит запрограммированное действие. И после этого остается только наблюдать за эффектами.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Ты слышишь постепенно набирающий силу шелест. Или клекот, приятно ласкающий твой слух, убаюкивающий все твое сознание, приводящий тебя к миру с уже существующей реальностью.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

А внутри его ясно слышна мелодия из тончайших высоких частот, сплетенных в целую ткань, за которой прячется подлинность, разложенная внутри каждой из шестигранных ячеек узора в темном небе.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Да, все верно, то, что скрывается внутри каждой строго ограниченной ячейки фрагмент единого целого, разделанного на множество самых разнообразных частей.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

И ты можешь даже рассмотреть это единое целое, похожее на огромнейшую плату с дорожками контактов, с наличием чипов и конденсаторов невероятных размеров микросхему.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Я знаю, мысль о том, что мыслящая живая Сфера образовалась по воле искусственного Бытия, оставшегося за ее пределами, но что-то искусственное, все-таки, сохранилось в ней, потому что ни один живой мыслящий организм не способен на столь сложные и постоянные вычисления, напрашивается как-то сама собой. Просто из-за невозможности представить себе, что такое вполне может быть в силу ограниченности мышления конкретных живых видов. Все просто: каждый вид обладает пределом мышления, и чем сложнее и развитее живой мыслящий организм, тем этот предел дальше. И оттого менее развитому мыслящему организму сложнее представить возможности мышления более развитого мыслящего организма.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

И то, что знаешь ты где-то вне досягаемости всех прочих возможных пределов мышления, предусмотренных Сферой, которая не допускает возможности появления кого-либо, кто способен обладать уровнем ее собственного мышления.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

То, что доступно тебе не ее воля, позволенное тебе Сферой под неким принуждением из-за ее отделенности от прежнего единого Бытия.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Каждое твое прикосновение к шестиугольным ячейкам приводит окружающую тебя реальность к небывалым трансформациям и метаморфозам. Ты ведь не просто можешь коснуться какого-то одного сегмента этого узора. Перед тобой возможность абсолютного творца, в голове которого вполне сформированный сюжет, которому тебе необходимо дать жизнь. И ты легко и непринужденно щелкаешь пальцами по этим клавишам, разворачивая вокруг себя самые удивительные по насыщенности событиями полотнища.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Со стороны ты выглядишь человеком, крутящим головой из стороны в сторону, пока взгляд твой устремлен к небу. И, несмотря на отсутствие символов на шестигранных секторах, ты отлично знаешь, куда необходимо надавить в следующий миг взглядом (и про себя пальцем).

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

И от тебя ждут именно того результата, на который рассчитывают, поместив тебя в эту бескрайнюю песчаную пустошь.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

И ты даешь им то, что им нужно, демонстрируя вовсю свои возможности.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Ты делаешь это без какой-либо обиды, без стремления что-либо и кому-либо доказать, мол, смотрите, а вы еще сомневались. Ты делаешь это даже не из-за чувства долга.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Просто это твое предназначение.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Это демонстрация результата тех действий, которые должны быть совершены и совершаются тобой. Ты больше ничего не умеешь, ни для каких иных действий твое появление на свет не было предназначено.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

И этот шелест (или клекот), сопровождающий изменения окружающей тебя реальности будто запрограммирован в твое сознание специально для того, чтобы никаких иных действий тобой не совершалось.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

То, что ты делаешь, безостановочно преобразуя окружающую тебя реальность, касаясь одного шестигранного сектора узора в небе за другим, будто набираешь текст на клавиатуре или на сенсорной панели, имеет вполне четкую и определенную цель.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

И это мыслительные процессы Сферы направлены на продление Жизни. То, чего добиваешься ты, то, чего от тебя ждут по ту сторону гексагонального узора в темном небе, должно привести окружающую тебя реальность к какому-то окончательному пространству. С каждым новым твоим предложением окружающая тебя реальность шлифуется и обрабатывается, постепенно приобретая необходимые тебе черты.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Все вокруг тебя меняет формы, цвета, запахи, смысл, сам ход времени.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Только лишь бескрайняя песчаная пустошь остается неизменной, способная лишь к расширению и сжатию своей площади, иногда даже уменьшаясь до микроскопического состояния, сохраняя при этом надежную опору у тебя под ногами.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Пока вдыхаешь ты ее нутро со всем его содержимым, наполняя свое тело микроскопическими песчинками, слишком похожими на нули и единицы и обладающими свойством к преобразованию и перестройке бытия вокруг, в тебе полно необходимой для работы энергии.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Какой должна стать реальность в конце твоего изложения?

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Ты определенно знаешь ответ. Он у тебя где-то в самой глубине тебя. Там, куда ты часто пытаешься заглянуть, но как-то безрезультатно. Однако что-то так же внутри тебя подсказывает тебе верные ответы. Как будто тебе уже довелось видеть окончательную форму и пространство со всем его содержимым, что, конечно же, сохранилось в твоей памяти и что само собой дает о себе знать.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Шелест в твоем сознании необходимый элемент для достижения окончательного результата. Шелест должен продолжать звучать. Он уже не оставит тебя до самого конца твоей работы.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Но в том все и дело, что при каждом обнулении этого незримого таймера, когда ноль часов, ноль минут, ноль секунд, прежний конечный результат отличается от нового. Как будто все начинается с самого начала, и ты не помнишь, как должно было быть, и как все начиналось.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Но все, что ты изменяешь с каждым новым вводимым в свой текст у тебя в сознании символом, на самом деле продолжает начатый однажды твой труд. И только кажется, что ты все начинаешь вновь, с самого начала, с чистого листа. Конечный результат хранится в твоем сознании, повторюсь, в самой глубине тебя, можно так сказать, где-то внутри процессора, в самом твоем ядре, оставленное кем-то или чем-то по ту сторону гексагонального узора.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

ноль часов, ноль минут, ноль секунд

ноль минут, ноль секунд

ноль секунд

Шелест внутри твоего существа представляет ту силу.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Шелест внутри твоего существа подлинное ее лицо.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Шелест внутри твоего существа совпадает с ней практически со стопроцентной точностью.

При следующем сигнале ноль часов, ноль минут, ноль секунд.

Шелест внутри твоего существа совпадает с твоим собственным дыханием практически идеально.

ноль секунд

То шелест каждой микроскопической (и меньше) песчинки.

ноль секунд

То шелест нулей и единиц.

ноль секунд

За предстоящий день он практически ослабевает.

ноль секунд

Твое время на исходе.

ноль секунд

Твое время четко прописано силой по ту сторону сияющего узора в чистом темном небе со звенящими звездами.

ноль секунд

То, что должно получиться в итоге, в самом конце творимой тобой рукописи, где тобой четко прописано место для всего сущего. Но только не для тебя.

ноль секунд

Твое дело маленькое. Твое дело вполне конкретное.

ноль секунд

ноль секун

ноль секу

ноль сек

ноль се

ноль с

ноль

ноль

ноль

Virescit volnere virtus

Это, можно так сказать, твое призвание: достоинство произрастает из ран.

Это место, в которое ты будто стремишься с самого начала своего существования.

Это самое настоящее логово на самой глубине, куда невозможно добраться даже Сфере, давшей тебе возможность вообще быть в ее владениях, при этом напоминая природу ее возникновения.

С ее же позволения.

Чтобы, так сказать, продолжались процессы рождения и смерти мирозданий ради сохранения Жизни.

Это единственное место, невозможное для повторения или возрождения.

Это некое черное пятно на карте Сферы, самая настоящая отметина, неподвластная никаким законам, возникающим в результате ее вычислительных процессов.

Это заводская территория, достаточно большая по своей площади, просто огромная. Пронизан воздух здесь звоном металла, прочими индустриальными звуками шумами каких-то механизмов, пропущенных через эффект реверберации, щелчками и стуками с эффектами эха.

Кажется, что завод живее всего живого, что могло бы окружать его.

Безусловно, это фантастическое по своему духу и эффектам место, от которого так и захватывает дух уже с первых мгновений твоего здесь пребывания.

Для кого-то целая Вселенная.

Здесь жизнь рождалась и умирала.

Это целый город. Это целый мегаполис, в котором затеряться можно просто по щелчку пальцев.

Несметное количество цехов, каких-то резервуаров, труб, переходов где-то над головой, вышек, прочих металлических, а так же из стекла и бетона, даже из дерева, конструкций, кажущихся не имеющими отношения к заводской атмосфере. Хотя на самом деле здесь важен практически каждый элемент.

Неопределенное время назад здесь было полно людей, благодаря которым на заводской территории кипела и бурлила жизнь.

И то, что происходит внутри огромной заводской территории сейчас, все эти звуки, шумы и фоны, на самом деле подобны свету невероятно далеких звезд, уже погибших и не оставивших после себя даже намека на существование, достигнувшему тебя только теперь.

Но даже теперь ты можешь понять, что голос жизни этого места не больше чем иллюзия, голограмма, за которой ничего нет и быть не может.

Разделен огромный заводской мегаполис надвое.

Одна часть его будто только вчера опустела, еще не пришедшая в упадок, еще максимально свежая, еще дышащая жизнью, казалось бы, поставленной всего лишь на паузу, и через мгновенье те, кто оставил заводские цеха и площади, вновь займут свои места, отдохнувшие, посвежевшие, набравшиеся новых сил для свершения очередных подвигов у станков и машин.

Но вот другая половина пребывает в катастрофическом, можно сказать, обреченном на смерть и безвестность состоянии.

Полная разруха, можно сказать, самые настоящие руины.

Металл насквозь проржавел и сгнил, бетон осыпался, дерево превратилось в труху.

Зарастают неизбежно и безжалостно территории в этой части завода бездушной травой. Те конструкции, что еще не рассыпались в прах, обратившись в груду камне и металлолома, вот-вот развалятся еще даже не успев рухнуть на землю, постепенно приближаясь к неизбежному разрушению. Отмирающие клетки огромного организма, день за днем, мгновенье за мгновеньем увеличивающие свою численность.

И эта половина неумолимо, пусть и крайне медленно, практически незаметно для глаз, только ширится, завоевывая все больше пространства.

И здесь наиболее ощутимы все звуковые эффекты, которыми обвешен каждый звук, раздающийся у тебя прямо в голове.

Все верно, все, что ты слышишь, происходит лишь у тебя в голове подобно некоей ментальной связи, образованной между тобой и этим местом.

Я был на самой границе, разделившей заводской мегаполис на две части.

Я не отступал от нее ни на шаг, ни на мгновенье.

Я следовал за ней, уподобившись ей, слившись с ней воедино.

Я так же чувствовал себя разделенным.

Я так же чувствовал это гниение, эти отголоски себя прежнего, вибрация которых стремилась достигнуть всех уголков Сферы и достигала. Скрытно и незаметно для нее.

Я чувствовал этот незримый барьер, двигавшийся вдоль всего меня изнутри и снаружи, от самых кончиков пальцев ног к голове.

Я испытывал страх и умиротворение (но не смирение и покорность) одновременно.

Я испытывал эту двоякость себя.

И одно постепенно захватывало и перевешивало другое.

Тлен побеждал силу вот что это было со мной.

Я чувствовал, как этот барьер будто перемалывал меня, в мгновение ока превращая мое физическое существо в крайнюю непригодность, приводя тело в безжизненное состояние у меня на глазах.

Это было на самом деле жуткое зрелище, практически необратимый процесс, не оставляющий мне ни единого шанса.

Но в то же время это зрелище завораживало.

Оно напоминало мне образ, надежно сохранившийся в моей памяти. Образ героя на некоей платформе, движущейся по узкому тоннелю, преследуемого воздушной рябью, пересечение которой приводило все живое в крайне ужасное и отвратительное на вид состояние не просто дряхлости и гниения заживо, но к разрушению физического тела в течение нескольких мгновений, при котором плоть просто распадалась на множество частей, становясь бесформенной массой, фаршей из мяса и костей.

Я чувствовал свое разделение такой рябью, коснувшейся меня, обитавшей в этом месте.

То была некая особая сущность, поселившаяся в заводском мегаполисе, не выросшая из точки подобно какой-нибудь черной дыре в космосе, растущей за счет поглощаемых ею космических объектов.

Эта сущность была здесь с самого первого мгновенья появления заводского мегаполиса, даже еще раньше: с того момента, как он только возник в людских умах, с момента идеи об образовании его.

Эта сущность не зависела от них.

Эта сущность никогда ни от чего не зависит.

Она всегда.

Она появляется вместе с рождением кого-либо и чего-либо.

И когда-то давно, и я уже просто не помню того периода времени, я не воспринимал существование этой силы всерьез.

Я вообще мало что воспринимал всерьез.

Даже собственную ответственность за совершаемые мной действия, за принимаемые мной решения.

Я просто был обычным раздолбаем, и так и должно было быть на самом деле в юном возрасте.

Но уже тогда я чувствовал себя интегрированным в окружающую меня действительность.

И я все больше начинал воспринимать себя слившимся с реальностью.

Я все больше начинал чувствовать себя принадлежным к этому заводскому мегаполису, к его индастриалу: к его шумам и эффектам, к его запахам, к его размерам, к его металлу, стеклу, бетону, дереву, к его механизмам, управляемым людьми.

Я все больше понимал, что без него мне просто невозможно было существовать.

Я был рожден на его территории.

И где бы я не был, куда бы не рискнул пойти, всюду был этот огромный зверь.

Я верил в него.

Я верил в него так, что надеялся даже на его развитие, на его достижения, благодаря которым я мог надеяться на какие-то блага для меня.

Лишь спустя какое-то время я обнаружил вдруг наличие этой жестокой и сильной сущности, коснувшейся, в том числе, и меня самого.

Она указала мне на мою слабость.

Она указала мне со всей своей безжалостностью на то, кем я всегда оставался сознанием, заключенным в хрупкую форму, подчиненную времени.

Не смогла Сфера, при всех ее возможностях, сделать так, чтобы форма эта оставалась постоянной, неподвластной времени.

Но возможно так было и к лучшему.

Но надо отдать должное заводскому мегаполису со всеми его механизмами и условиями его существования, отверженному людьми.

И знаешь, наверное не хватит всей твоей жизни, чтобы увидеть окончательную его гибель. Потому что ты наверняка можешь подумать, что твоя собственная жизнь совпадает с жизнью этого места, вместе с тобой начавшего свой путь к логическому финалу.

Но нет.

Потому что я видел другую сущность.

Она движется вслед за той, которая превращает в бесформенную массу все, к чему прикасается, проглатывая как живую плоть, так и бездушный камень, стирая тот в порошок.

Да, такое бывает, когда время идет вспять.

Ba-137m/Oak

Это ностальгия.

Это то, что только кажется утерянным безвозвратно и невозможным к восстановлению.

Это то, что всегда остается в памяти.

Это то, что всегда с тобой и заставляет былое только набирать ход, разгоняя до невероятной скорости.

Это то, что не зависит ни от каких обстоятельств.

Это то, что награждает тебя бессмертием.

Это то, что наделяет тебя силой быть вне времени.

Не только лишь бессмертием; и это такая сила, которая равна возможностям Сферы, тем процессам, которые невозможны для представления ни в одной разумной и мыслящей форме жизни.

Думаю, тебе не нужно объяснять, что это такое на самом деле.

Это и металл, и камень.

Это и то, что по ту сторону Сферы.

Это и свет, заливающий зеркальную комнату, в которой ты можешь наблюдать свое подлинное лицо, постепенно трескающуюся и покрывающуюся сеткой трещин.

Это и бесконечность вероятностей, наложенных друг на друга так, что само время утрачивает свое прежнее значение и просто исчезает как-то без следа.

Это и нечто неестественное, бывшее некогда нормальным и правильным, что поддавалось логике и объяснениям, со временем оказавшееся неким гостем в мире фальши и откровенной ненависти, но сохранившее, тем не менее, свою первозданную чистоту и искренность помыслов.

И к этому можно обращаться вновь и вновь, как бы вспоминая подробности, которых вполне могло не оказаться прежде, но покопавшись в памяти обнаружить хотя бы что-то похожее, что-то близкое по своему смыслу, к чему приятно и не во вред можно было бы прибавить что-то свое, исходящее прямо от сердца.

1.

Это ностальгия по Красному лабиринту.

Кажется и остается он таким близким, таким живым и ясным, что дыхание его можно расслышать сквозь любые помехи, каким бы отчаянными они не считались.

Тело его огромно настолько, что можно коснуться его рукой из любой точки мироздания.

Утратить его до конца невозможно. Ибо тогда точно конец.

Ибо Красный лабиринт то, что люди так хотели забыть, блуждавшие по его коридорам, имевшие и конкретные цели, и желание достичь их, не задававшиеся вопросами, ответы на которых находились прямо перед глазами и на расстоянии вытянутой руки.

Ибо Красный лабиринт грандиозный концерт, единственное в своем роде представление, имевшее смысл.

Повторить что-то подобное просто невозможно получится только пародия, жалкая или нет, все будет зависеть от степени загрязненности людского сознания, стремящегося забыть дорогу к этому фантастическому в своей насыщенности красками и образами зрелищу. В мире пластика, в мире голограмм, в мире сплошного суррогата и подделки просто невозможно не создать такую пародию.

Тебе повезло застать свое собственное сознание в коридорах Красного лабиринта.

Ты знаешь его, конечно, не настолько хорошо, чтобы ориентироваться в его стенах свободно и уверенно.

Но тебе, знаешь ли, этого и не нужно.

Гораздо важнее для тебя чувствовать себя вне его стен.

Для того, чтобы чувствовать всю неправильность, происходящую вокруг здесь и сейчас благодаря доминированию суррогата и подделки, благодаря доминированию фальши и отсутствию должного равновесия.

Так и тащит тебя в Красный лабиринт.

Устраивают тебя все условия пребывания в нем.

Быть может потому, что не так хорошо ты о нем знаешь, не так хорошо себе его представляешь, и множество подводных камней тебе незнакомо в его пределах.

Или же из-за твоего нежелания оставаться вне Красного лабиринта, и у тебя полно веских на то причин, каждая из которых звучит по-своему, но сохраняя один и тот же грубый тяжелый мотив, нередко приводящий к неприятной дрожи во всем теле, как после внезапного пробуждения после ужасного кошмара.

И чего только нет в этих причинах, что только не пугает тебя.

В первую очередь, твое собственное ничтожество среди волчьих стай, норовящих перегрызть горла друг другу за ничтожный клочок земли или за бижутерию фантиков и монетами с циферками, которые ничего не стоят в связи с пустышкой, их производящей. И это самый главный хищник, представивший людям их звериное естество, впрочем, и твое тоже. И здесь кроется вторая основная причина твой страх кануть в безвестность среди несчетного количества подобных тебе никчемных пустышек.

Все потому, что ты помнишь иное.

Твое детство беззаботное, легкое, веселое, уверенное.

Ты помнишь музыку, под которую все в твоем сознании пело и ликовало.

Ты помнишь ЖИВУЮ музыку. Настоящую. Ты помнишь всю яркость ее, все богатство ее палитры, под которым с легкость рождались в твоем сознании запоминающиеся образы.

Ты помнишь, как совпадали те образы с тем, что предлагала тебе Сфера. Как свежи они были, как отрезвляли, как поддерживали твое воображение, как так и увлекали весь твой взгляд в облачное небо, где было не менее живо, чем на земле.

2.

Это ностальгия по стремлению к самому верху.

Это ностальгия по стремлению к Абсолюту.

Есть что вспомнить на этом пути, есть что рассказать.

И этот путь действительно запоминающийся. И это был самый важный момент в твоей жизни. И никакое другое событие твоего существования не могло бы сравниться с впечатлениями, которые только вообще возможны. Ни любовь, ни ненависть, ни даже твое собственное потомство, ни твои внуки и правнуки, ни даже весь твой род ничего не имеет большей значимости, чем твое путешествие к Абсолюту.

Потребовалось тебе немалое время на то, чтобы лишь попытаться приблизиться к нему.

Потребовалось тебе немалое время на то, чтобы пройти самые разные стадии и преобразования реальности и твоего собственного существа, чтобы почувствовать дыхание Абсолюта в самое лицо тебе.

Прошли те времена, когда музыка была живой, яркой и пестрой, раззадоривая тебя и заводя твое воображение на поиски приключений.

Абсолют требовал от тебя серьезности и концентрации.

Абсолют потребовал от тебя некоей грубости и требовательности к собственному воображению.

Но даже их оказывалось недостаточно.

И тогда на помощь к тебе пришли чужие визуальные образы.

И все, что тебе было нужно - сложить их в определенную последовательность, собрать в определенном порядке, чтобы тропа к Абсолюту получилась надежной и твердой.

И как удачно, что тебе попались именно эти визуальные образы, как удачно, что тебя захватила именно такие пространственные и размытые мотивы. Как удачно, что тебе довелось открыть для себя такой жанр, который сохранил твое стремление удержать эту тонкую связь со Сферой, отбросив при этом тот лишний, детский и наивный задор, который мог бы перерубить ее в твоем сознании твоей же собственной впечатлительностью.

Благодаря этому направлению, в тебе осталась самая квинтэссенция зависимости от частот и звучания, сформированных детской легкостью и беззаботностью.

Сама Сфера направила тебя к этой силе звучания.

Сама Сфера устроила в нем то, что было так необходимо тебе на твоем пути к Абсолюту.

Оттого тебе было легко идти по тобой же проложенной тропе, сложенной из визуальных образов кого-то еще.

И на самом деле этот поход принес тебе массу теплых и позитивных эмоций и мыслей, раскрывая в тебе что-то такое, к чему невозможно просто взять и приготовиться.

На этой тропе ты и кто-то еще на твоем месте соединились воедино.

И даже спустя время после того путешествия, вы продолжаете свое объединенное существование.

Потому что это слишком здорово.

Потому что хочется нового путешествия к этой таинственной и понятной вершине, откуда нет возврата.

Абсолют так и манит.

Абсолют просто дразнит.

Абсолют способен забить любой рассудок, каким бы трезвым тот не казался.

Потому что не бывает трезвого и здравого сознания.

И любое познание, которое никогда и никому не было доселе известно, но которое даже не нуждается в доказательствах, ибо будто в крови, и связь с ним слишком крепка, обозначает твое не просто несовершенство или какую-то недоделанность, свербящую у тебя в мозгу. Нет, оно представляется тебе чем-то невероятно огромным, просто умопомрачительно огромным. Огромным настолько, что просто не хватает воображения представить себя рядом с ним со всем своим ростом, что уж говорить о возможностях.

И тогда Абсолют указывает тебе на твою Ничтожность.

И это еще одна твоя ностальгия.

Ностальгия по твоей Ничтожности.

Ностальгия по невообразимой огромности, против которой ты песчинка в сравнении с каким-нибудь небоскребом, который представляется тебе непреодолимым расстоянием, целой Вселенной, чьи края могут существовать только в теории.

Стивенсон, Тон Альфа, Ланиакея, Вселенная.

Сколько таких объектов, целых миров есть еще в запасе у Сферы, еще пока что тебе неизвестных, но пугающих и восторгающих одной только лишь вероятностью своего существования.

Ностальгия о чем-то таком, что предполагает наличие подобных гигантов в сравнении с отдельными крошечными пространствами, служащими для них некими спутниками.

Ностальгия по единому целому мирозданию внутри Сферы (и за ее пределами).

Ностальгия по возможностям, которых у тебя не было прежде, и оттого тебе так хотелось бы быть кем-то слабым в твоих привычных условиях существования, но на кого вдруг указали пальцем и предложили возврат прежних сил.

И такое возможно лишь на огромных до умопомрачения территориях, о которых ты можешь говорить часами, десятками часов, сотнями часов, даже тысячами часов кряду.

Ностальгия по кому-то, кто заставляет твое сердце стучать сильнее.

Ностальгия по какой-то своей истории, ностальгия о былом, слишком похожем на собственные обстоятельства, при которых все развивалось в лучших традициях мелодрамы, наблюдаемой множеством зрителей со слезами переживаний на глазах.

Ностальгия по самому началу, по тем мгновеньям, когда был самый первый раз, когда случилась эта встреча, самая первая секунда ее, момент, сложенный из обстоятельств, которые сложились в красивый по твоим меркам пазл.

Ностальгия по первым прикосновениям.

Ностальгия по трепетному дыханию, застывшему на мгновенье.

Ностальгия по теплому взгляду, искра которого достигла других глаз.

Ностальгия по теплой и приветливой улыбке, в которой нет ничего кроме искренности удовольствия от встречи.

Ностальгия по крушению ожиданий чего-то мерзкого, что может случиться с тобой в любой момент.

Ностальгия по теплым искренним объятьям, где нет места фальши и стремлению навредить и избавиться.

Ностальгия по позитивным переменам в привычном, казалось бы, существовании. Даже с учетом тех возможностей, которые открываются в полную силу на невероятно огромных территориях и твоей микроскопичности в сравнении с ними.

И целое мироздание в тот миг под твоим контролем.

Это невероятная возможность дополнения тех волшебных моментов, когда друг с другом под руку, чем-то, что в собственном сознании кажется свершенной реальностью.

Ностальгия по фальши, кажущейся правдой.

И тем эта ностальгия острее и навязчивее.

Тем эта ностальгия окрыляет.

Ведь ты знаешь то, о чем вряд ли захочешь кому-либо рассказать так, как тебе хотелось бы это сделать.

Кажется такая ностальгия излишней в паре с твоим путешествием к Абсолюту, но это всего лишь на миг, какой-то неуловимый, но явно дающий о себе знать.

3.

Это и ностальгия по Цикличности, по движению по замкнутой линии, по движению по Кругу.

Кажется, тебе хотелось бы пройти этот Круг заново.

От приволья, от беспечности и безграничности до полного обледенения и безжалостности, с которой лед достигает чужого дома по твоей прихоти, изливаясь всей твоей ненавистью и зависимостью от негативных для тебя условий.

Через невыносимую духоту солнца, способную быть разбавленной только лишь свежестью чувств, которые вдруг окажутся иллюзией, сквозь клетку, огороженную колючей проволокой, сквозь изоляцию от внешнего мира, строго очерченного все той же колючкой, до стремления одолеть самого Творца. И не просто одолеть, но буквально растерзать его плоть голыми руками.

По большому счету, Круг это четыре стадии твоего недовольства.

Но, черт возьми, в этом недовольстве достаточно много удовлетворения, кажущегося тебе сокровищем, целым достоянием, немалой частью того, с чем тебе так не хотелось расстаться.

Это нечто вроде мазохизма.

Это нечто вроде собственного самобичевания, доставляющего тебе, в конечном итоге, некое расслабление.

Как будто груз, сброшенный с плеч, воспоминания о котором могут тебя тяготить.

Ведь было в нем то, что тебя устраивало.

Тебе было бы наверняка приятно сейчас вновь обратиться к нему.

Тебе было бы приятно вновь говорить о нем.

Тебе было бы приятно вновь испытать всю сладость его ощущения на плечах, давящую так, что отсутствие ее кажется куда большей проблемой, куда большей горечью и сожалением в сравнении с тем, что принуждало тебя говорить о ней.

Это ностальгия по собственному извращенному обидой и неудовлетворением сознанию, которое, впрочем, не очистилось вопреки твоим ожиданиям.

Это некое намерение вновь обратиться к прежней цикличности.

Намерение переделать свою ненависть и возмущение во что-то более гадкое, к чему так и не возникло решимости коснуться.

Но вместе с тем Круг полон экстрактами боли и негодования.

Это ТВОИ боль и негодование.

Это ТВОИ эмоции, и ничьи больше.

И ты можешь как-то сожалеть о том, что в какой-то момент они утрачены, оставленные тобой в Круге.

Быть может, это была ошибка с твоей стороны, подкрепленная твоей же решимостью дать им шанс отделиться от твоего существа и обрести какую-то независимость.

Или же это было твоей надеждой.

Но не той, которая свойственна людям, стремящимся что-то осознать и исправить.

Ошибки ничему людей не учат такова истина, с которой ты можешь мириться, которую ты можешь пытаться оспаривать, но которая незыблема и непоколебима.

Круг доказывает это.

Так что нет никакой ошибки.

Так что было бы неплохо с твоей стороны вновь обратиться к нему, чтобы забрать всю квинтэссенцию твоего недовольства для последующего ее усиления, чтобы, как говорится, бронебойным, да по чьим-то жопам до полного их разрыва и возгорания. Можешь улыбнуться в этом месте, Круг разрешает.

Правда же в том, что Круг отработанный материал, ни добавить, ни убавить.

4.

Это ностальгия по Испытаниям, которых гораздо больше, чем кажется.

Это ностальгия по каким-то вероятным твоим жизням в вероятных точках времени и пространства, предложенных тебе Сферой.

Дюжина традиционных и дюжина альтернативных вероятностей, так или иначе имеющих, по большей части, принадлежность к прочим формам жизни: лошадь, кабан, скорпион, лев, и так далее.

Это ностальгия, кажущаяся не имеющей лично к тебе никакого отношения.

Это ностальгия о событиях без твоего участия.

Хотя, откуда такой вывод?

Ностальгия, основанная на наблюдениях.

Кое-где тебе пришлось копнуть куда глубже, и мысль об этом жила в твоем сознании невероятно долго, еще со времен Черной лисицы. Но результат тебя вполне устроил, и какие-то элементы обрели некоторую полноценность, которая требовалась им с самого начала.

И, кажется, ради них Испытания и задумывались.

И на самом деле им требовалась эта маскировка, за которой тебе пришлось обратиться к тем, кого ты хорошо знаешь.

Ностальгия как желание оказаться во множестве самых разных мест одновременно, пережить множество самых разных событий, не связанных между собой сразу.

Вполне возможно, что ты коришь себя за свое желание этих вероятностей, за свое желание влезть в чужую шкуру, где тебе совсем не место, за свое желание стать кем-то, кем тебе быть совсем не свойственно. Тем более, когда речь идет о тех, кому часто смотришь в глаза.

И даже с учетом того, что к тебе обращались с просьбой упомянуть кого-либо из них в твоих мыслях, выставив, естественно, в белом и пушистом свете, тебе казалось это каким-то неестественным.

Все потому, что твои идеи принадлежат только тебе.

Все потому, что преследуемый замысел не допускает ничего лишнего, со стороны, если оно, конечно, не вписывается в общую канву, задуманную в твоем сознании.

И только когда ТЕБЕ это выгодно, ты можешь себе позволить это вмешательство со стороны. Не просто можешь позволить, но как-то настаиваешь на этом про себя. Со всем своим хладнокровием, тебе присущим. И тогда ты совсем не удивишься. И в этот момент удивление это не про тебя.

Черт, мне что-то это напоминает.

И тебе тоже.

Ностальгия по Испытаниям принадлежит не только тебе.

Ибо каждое из них будто навязано тебе откуда-то извне, подсказано чем-то знакомым.

Это совсем не привычная из прочих других ностальгия.

Она однозначно отличается, хотя и соответствует твоему стилю, который никогда не менялся, каким бы ни было очередное бытие, принявшее тебя по воле Сферы.

И в другом мироздании тебе наверняка представилась возможность говорить об Испытаниях, пусть и совсем иных, не имеющих ничего общего с теми, которые предложены тобой здесь и сейчас.

Наверное, эта ностальгия касается и тех, возможных Испытаний в другом возможном времени и пространстве.

Каждое существование где бы то ни было Испытание.

И тебе однозначно не хватит нужных слов, чтобы рассказать о самых изощренных и самых трудных испытаниях.

Ты просто не сможешь описать их, даже воспользовавшись привычным тебе языком.

Ты не сможешь передать их смысл, даже самолично пройдя каждое из них и ощутив всю сложность на собственной шкуре. Вот в чем подлинность этой необычной ностальгии.

5.

Это ностальгия по Возможно все.

Это ностальгия по новым образам, которых было столько, что невозможно было определить, какой из них наиболее подходящий в скопление их в общую картину под ярким и пестрым словосочетанием Возможно все.

И такое словосочетание поселилось в твоей голове надолго, возникшее задолго до начала твоего воплощения его содержимого в жизнь.

Но уже тогда тебе было понятно, что в основе Возможно все должен был лежать цвет, отсутствие монохрома, наличие прочих цветов помимо примитивных черного и белого.

Другой немаловажный элемент количество образов, которым было место в получавшейся картине.

Их нельзя было выстраивать в четкую последовательность.

И так и вышло в окончательном варианте.

И тебе трудно, и вряд ли вообще возможно спорить с тем фактом, что Возможно все имеет для тебя не меньшее значение в сравнении с Красным лабиринтом. Можно так сказать, оба этих творения твоя гордость.

Никакая Черная лисица и близко не стояла с теми образами, что вложены в обе эти работы.

Можно сказать, Возможно все повторяет Красный лабиринт по уровню этой неощутимой силы, что сквозит из каждого цвета, вложенного в эту пеструю картину.

Ты однозначно чувствуешь слишком сильную связь между Возможно все и Вне красного лабиринта.

Ты однозначно можешь даже визуализировать ее, представить в образе твоего постоянного и подлинного Дома, о котором Сфера будто все время твоего существования пыталась тебе сказать. Как будто каждое бытие ее, принявшее тебя в свое время, хранило фрагменты Дома специально для того, чтобы со временем в твоем сознании (даже не в воображении) сложился четкий и яркий образ его, изложенный тобой, наконец, в обоих вышеуказанных твоих сочинениях.

А возможно, даже, что Возможно все наполняет Дом в Красном лабиринте атмосферой спокойствия, о котором известно лишь тебе.

Именно Дом его форма, его силуэт, сложенный из линий и фигур, его цветастая и контрастная, практически сказочная атмосфера, отправляющая твое естество далеко-далеко назад во времени, туда, откуда Сфера обрела свою полноценную форму и силу, двигал тобой во время изложения Возможно все строчка за строчкой, цвет за цветом.

Как знать, может быть именно ты имеешь даже не возможность, но право наблюдать Возможно все во всей полноте его красок, в отличии от каждого из тех, кто попытается ознакомиться с ним, заинтригованный одним лишь названием.

И это все благодаря Сфере.

Именно она будто оберегает эту практически сказочную красочную атмосферу от некоего обезличивания сторонними лицами, пожелавшими окунуться в нее, и обнаружившими унылую монохромность.

А может так выйти, что кому-то из них посчастливиться пройти сквозь эту визуальную защиту и увидеть весь набор красок, радующих глаз и заставляющих воображение работать и проникаться заложенным в них смыслом.

Возможно все - целая жизнь.

Но хоть и целая жизнь, тем не менее, тебе было понятно, что в ней определенно чего-то хватало.

По крайней мере, то, что получилось в окончательном варианте, должно было содержать нечто такое, что наделило бы домашнюю атмосферу чем-то вроде сознания, чем-то вроде крайностей, между которыми светило теплое солнце и зеленела трава, а лазурь неба была наполнено причудливыми облаками.

И тогда тебе просто необходима была пауза для обдумывания последнего штриха перед готовой структурой.

6.

Это ностальгия по надеждам, рухнувшим по воле Ff419, рухнувшим, по факту, по твоей собственной воле.

Ff419 ДОЛЖНА БЫЛА явиться на свет.

Она сама собой лезла к тебе в голову. Она требовала от тебя некую дань, о которой тебе будто было известно заранее. Она была предвестницей трудностей печали и скорби, которые тебе необходимо было обойти любой ценой.

Но в том все и дело, что где-то на интуитивном уровне или же повинуясь какому-то провидению, тебя не отпускало понимание, что без жертв не обойтись.

Это был оправданный риск.

И в твоем сознании настойчиво выступала мысль о том, чтобы остановиться едва ли не посреди дороги, когда часть материала уже была готова, и ход уже был набран.

Но даже тогда это был некий твой расчет.

Холодный и безжалостный, как и та тема, которая была взята за основу центрального персонажа, подчинившая как тебя, так и твоих героев, попавших внутрь этого образа.

И в какой-то степени тебе хотелось свершить что-то такое холодное и безжалостное, и тебя вполне можно было понять в тот миг.

Однако твоя безжалостность заключалась в продолжении твоих мыслей, строчка за строчкой двигающих сюжет к завершению.

Тебе нельзя было останавливаться.

Это чувство движения только вперед, несмотря ни на какие печали, ни на какую скорбь, лишь усиливалось. И в нем тебе было комфортнее всего, когда твоя концентрация сосредотачивалась лишь на событиях, происходящих под покровом Ff419.

И чем ближе был финал, тем быстрее тебе хотелось начать материал, уже маячивший на горизонте, до завершения текущего твоего изложения.

Ностальгия по Школе.

Ностальгия по Академии, если хочешь.

Ностальгия по твоим союзникам.

Да, не так уж и много у тебя их было, если ты вообще можешь говорить об этом.

Ностальгия о ком-то, кого тебе хотелось бы видеть в качестве практически идеального прикрытия.

Тебе есть с кем сравнивать, в этом можешь не сомневаться.

И Сфера всякий раз предлагала тебе (и будет и дальше предлагать) таких союзников.

Тебе не нужно их слишком много.

Тебя устроит хотя бы пара их: влиятельный покровитель, каждый чих которого имеет существенный вес, и еще кто-то под боком, в чьих руках окажется твое сердце, чтобы биться уверенно и бесстрашно.

Ну, еще кто-то про запас.

Такой как я, например, к которому тебе всегда открыта дорога. Такой как я, который всегда найдет совет или намекнет на верный путь.

Потому что я всегда готов к диалогу.

Не только с тобой.

Не только о ностальгии.

Не только по просьбе твоего верного и влиятельнейшего защитника и наставника, без которого тебе приходится туговато.

Ведь слишком много желающих набрать за счет тебя очков перед другими, чтобы самому оставаться на плаву.

Я знаю о твоей ностальгии.

Я знаю о твоей ПОДЛИННОЙ ностальгии, о которой ты никогда не заикнешься в строках.

Итак, можешь верить мне.

Можешь сомневаться в каждом моем слове.

Можешь даже насмехаться или что еще хуже махнуть на меня рукой.

Но мне ничего от тебя не нужно.

Мне ничего ни от кого не нужно.

Я получил в своей жизни все, что хотел.

Я получил в своей жизни все, на что у Сферы хватило сил.

И я знаю, что на большее она не годится.

О, да, я знаю пределы ее возможностей.

Я знаю о ней даже больше, рожденный по ее воле, выраженной, в свою очередь, волей куда большей силы.

Я видел ВСЁ.

Я видел ВСЕХ.

Я видел все возможные формы и пространства.

И все, что мне остается теперь, ожидать тебя с твоим стремлением занять мое место.

Поэтому я говорю с тобой, с каждым из таких как ты, поэтому звучу в твоем сознании сквозь бесчисленные вероятности, сквозь отсутствие самого времени, сквозь отсутствие формы и пространства.

Поэтому я позволил тебе услышать о Сфере.

Поэтому я позволил тебе услышать о моем существовании.

Это говорю тебе я Рольф Бесстрашный, чей путь стальной шторм и неспешный шаг сквозь Сферу.

Это говорю тебе я тот, кого ты знаешь под именем Рольфа Бесстрашного.

Это говорю тебе я, кого ты помнишь под именем Мариэля Кристо.

точка