- Ой, и не говорите! - сокрушался Ильич, размешивая сахар в стакане с чаем,- эти крестьяне так голодают, так голодают! Это просто ужасно. Подайте мне еще меду! Бонч-Бруевич сочувственно кивал и, не менее прочувственно, наяривал мед столовой ложкой прямо из банки, не замечая призывов вождя к равенству и братству, пока интеллигентная ленинская ручонка не отобрала банку под лукавый прищур татарских глазенок, сгоравших жадностью и нескрываемой любовью к пчелиному продукту. - А я батенька, шутку выкинул намедни,- закладывая руку в нагрудный карман жилетки, произнес Ильич, доев мед,- скажу вам как другу и соратнику. Посылочку мне прислали... Дас. Ленин помолчал, а потом спросил неожиданно: - А вам когда посылочку присылали в последний раз? Бонч-Бруевич сокрушенно покачал головой, мол, куда уж нам. - Вот-вот, закивал Ленин,- а мне прислали. Крестьяне. Муку вот... Картошечку... А знаете ли,- Ильич откинулся на спинку стула, сыто отдуваясь,- не стал в детдом отправлять,- он махнул рукой,- не стал. Чего там, одна посылочка. - Не одна, а две! - строго поправила мужа Надежда Константиновна, которая без стука вошла в комнату, собрала чашки и, хмурясь, вышла. - Ну две! - обозлено заорал вслед Ильич,- ну и что? Одну себе забрала. Я ее и не видел, целиком,- добавил он тут же, так как не выносил лжи,- одна вот баночка медку и осталась со всей посылочки. Вот-с батенька. А я и думаю съедим под чаек, не пропадать же! Бонч-Бруевич довольно развел руками: "Мол, разумеется, Владимир Ильич!" Ильич кивнул и продолжил негромко, почесывая животик и позевывая. Стыдливо прикрывая бородку всю в хлебных крошках. - А не верьте, вы батенька, что эти крестьяне так уж голодают. Неправда это, ей-ей! Посудите сами, если б голодали, стали бы посылками разбрасываться? А то, чуть ли не каждый день, все шлют и шлют. То мне, то Наденьке, то Феликсу... - Ленин неожиданно скривился как от зубной боли,- Феликсу... - добавил он с ненавистью и стал судорожно вымазывать хлебом остатки меда. Потом вскочил: - Ну-с, ну-с, а теперь, батенька, работать, работать, и еще раз... - он отщипнул еще один кусочек хрустящей корочки и отправил его в рот,- ...работать! Бонч-Бруевич, видя, что ловить больше нечего, стал собираться. - Благодарствуйте Владимир Ильич, за хлеб, за соль. Ленин отмахнулся: - Пустое, батенька, не меня благодарите, народ! Ну, будет. Он проглотил, прилипший где-то в глубине горла, кусочек и ушел в кабинет, крикнув в сторону комнаты Крупской: - Я работаю! Потом увидев, что за Бонч-Бруевичем закрылась дверь, крикнул еще раз, уже громче: - Надежда! Я работаю! Из-за дверей послышалось невнятное: - Та пошел ты, работничек... Ленин плюнул в ту сторону и, наконец, вошел в кабинет. В кабинете он неторопливо прокашлялся, распахнул рубаху на груди, сел за стол, и засучив рукава, выдвинул верхний ящик стола. Разбросав бумаги и карандаши. Он вытащил из дальнего угла кусок белого сала, краюху черного душистого хлеба, две головки чеснока и красный, похожий на Бонч-Бруевича помидор. После чего судорожно сглотнул, подступившую слюну и принялся жадно рвать зубами громадные куски... ... Ильич уже доедал последний кусочек сала, когда в дверь постучали. Он недовольно спросил: - В чем дело? - Ходоки пришли,- сказала Крупская, замерев на пороге. - Давай! - сыто отрыгиваясь, сказал Ленин. Крупская успела еще раз с ненавистью зыркнуть на легендарного муженька и его измазанную салом бороденку. Сказала: - Бороду вытри,- и пошла за ходоками. Их было трое, худых костистых дедов из-под Рязани. Они поклонились в пояс, и потому не увидели, как вождь мирового пролетариата, что-то быстро спрятал в стол. Прятал он оставшуюся луковицу. Потом они, дождавшись приглашения, скромно присели, а Ленин стал рассматривать собеседников. На душе его было спокойно и сыто, мужички ему тоже понравились. "Есть в них, что-то исконное",- подумалось Ильичу,- "и в мешках, тоже что-то наверняка есть",- закончил он мысль. И правда, после обмена приветствиями, мужики стали вынимать из мешков свои нехитрые подарки, как-то пару гусей, курочку, два десятка яиц, какие-то узелки. Ильич верный своим принципам, разумеется, стал отнекиваться, отрицательно махать руками: - Не надо! Зачем? Мужики тоже завозмущались: - Примите, дорогой вы наш, примите, не позлорадствуйте над простотой душевной! Ну, делать нечего, принял, не позлорадствовал. Еще успел заметить, что Крупская, крыса такая, в щелку дверную, как бы между прочим заглянула. Ленин быстренько вскочил, засуетился, тоже, как бы между прочим, прикрыл плотнее дверь и похлопал одного из ходоков по спине. - Ну-с рассказывайте, как живете? - Плохо живем, Ильич! - сразу, как по команде заныли деды. "Фу,- подумал про себя Ильич,- начинается!",- и весело перебил мужиков: - Небось баб по деревне гоняете до сих пор? Обескураженные вопросом ходоки, примолкли и долго молчали, Ленин, лучисто улыбался. Потом самый солидный из троицы прокашлялся и произнес: - Где там, благодетель... - А че так слабо? - подмигнул Ильич. - Дык, дык... Ильичу стало совсем весело: - Это плохо, баб надо гонять, а то они нам нам на голову сядут, и ножки свесят. Капиталистки. Деды учуяли иностранное слово и снова заныли: - Правильно, Ильич, капиталисты замучили, когда ж землю нам дашь? Но Ленин мыслями своим унесся далеко, взгляд его вперился куда-то поверх мужицких голов, губы его шептали: - Их надо гонять, сук... - Вот! - обрадовались мужики,- гони их, капиталистов этих, житья от них нет. А землю нам давай! А ТО ПОНАЕХАЛИ КАПИТАЛИСТЫ ЭТИ, В КОЛХОЗЫ КАКИЕ-ТО ЗОВУТ, ОТДАЙ ИМ ВСЕ, ПОНИМАЕШЬ, ПОСЛЕДНЕЕ, А У САМИХ СРАМ, ПРОСТИ ГОСПОДИ, ПРОСВЕЧИВАЕТ. Ленин все еще думал о своем, и спохватился лишь в самом конце фразы: - Непорядок, непорядочек, где ж это видано, чтобы срам просвечивал? Это порнография, извините, называется! - Вот! - обрадовались деды, восхищенно глядя на Ленина: "Какой, однако, великий человек!" И тут один из них, самый неказистый с виду вдруг ляпнул: - И колхозы разогнать! - Что-с? - вскинулся Ленин. - Дык, капиталисты ж... - чувствуя, что сказал, что-то не то смутился неказистый. - Какие капиталисты? - Дык, в колхозах же... - пролепетал мужик. Ленин всплеснул руками: - Ай-яй-яй! Какой ужас! - и начал быстро прощаться, одновременно, распихивая подарки по ящикам стола. - До свиданьица, приходите еще, любезнейшие! Любезнейшие кланяясь, стали выходить из кабинета. Когда за последним из них закрылись двери, Ленин вытер пот с лысого лба, и, пряча остатки продуктов, взял двух гусей. Того что помясистей кинул в стол, а второго оставил. Вздохнул, снял телефонную трубку и сказал туда: - Феликс Эдмундович! Задержите, пожалуйста, ходоков, которые только что от меня вышли. Что сделали? Хм, да они, батенька, вообще против колхозного строя и по-моему против революции нашей в целом. Кстати, потом зайдите ко мне, у меня для вас гостинец. Да, да. А какой не скажу! Сюрприз! Да, приятный! Заходите. Он положил трубку на место, почесал затылок и спрятал второго гуся вслед за первым. Взамен выложил недоеденную луковицу и прибавил к ней несколько картофелин, а после с удрученным видом умостился в кресле и проговорил: - Да-с, да-с, господа, время теперь тяжелое, а делиться все равно надо... Вот так-с...