В САМОМ СЕРДЦЕ САХАРЫ

Рассказ

Мы шли по жаркой пустыне с женщинами племени тубу-трое белых мужчин: я, мой друг Олег Михайлович Осло и его приятель, социолог из Лондона, Карл. Шли, проваливаясь в песок, скатываясь с него, ощущая его на зубах; ежеминутно утирая пот и на чём свет стоит ругая нашу ненасытную профессиональную любознательность. Каждый из троих понимал, что уступает своим спутницам в выносливости,мы, сойдя с верблюдов, оказывались беспомощными перед стихией песка, тогда как представительницы древнейшего племени Африки шли по пустыне, смеясь и напевая. Эту выносливость тубу отдельные этнографы объясняют тем, что все в племени с малолетства и до смерти питаются в основном молоком верблюдиц и коз и много ходят.

Женщин от юных до сорокалетних, я насчитал одиннадцать, а с ними шестерых детей от пяти до девяти лет. В караване шествовали, неспешно, передвигая высокие мозолистые ноги, тридцать три верблюда, троих из которых предложили нам за небольшую плату и с условием, что при восхождении на бархан мы будем без напоминаний слезать с животных, тем самым облегчая им подъем по сыпучей, часто довольно крутой горе. Товар должен выглядеть свежим.

Перегон верблюдов через знойную Сахару до пёстрого многолюдного рынка обычно в этом племени выносливых людей ложится на плечи женщин, так как у тубу бытует мнение, что именно слабый пол безошибочно находит дорогу в однообразном океане песка по звёздам, солнцу, форме барханов и другим таинственным приметам.

Утомлённое светило клонилось к закату, расцвечивая безжизненное, неземного вида, пространство голубыми и розовыми бликами, разрезая его глубокими фиолетовыми и темно-лиловыми тенями. Пустыня заиграла, как груды восточных сокровищ на гигантском красном подносе. Я почувствовал на своём лице счастливую улыбку Али-Бабы.

Первых верблюдов уже остановили и, покрикивая на них, снимали и кидали на песок поклажу. Растянувшийся усталый караван пошёл быстрее, чувствуя отдых и пищу. На самой вершине бархана тубу облюбовали для ночлега площадку настолько ровную, словно гребень гигантской песчаной горы был аккуратно срезан. Отсюда открывался поистине сказочный вид на засыпающую пустыню. Путешественницы, переговариваясь, раскладывали вещи, разматывали и протрясали платки, завязывали их назад, открывая худые длинные шеи, украшенные металлическими бляшками и подвесками. Мой взгляд вновь и вновь возвращался к чудесному виду: небо над нами было еще светлым, а у горизонта фиолетово-красным, переходящим плавно в красные пески. Казалось, что мы в самом сердце Сахары, и здесь пустыня приобретала уже кровавый, почти черный оттенок.

Позади меня животные издавали радостные горловые звуки, дети весело кричали, а женщины громко шутили, это всеобщее возбуждение проникало теплой волной внутрь меня, где разливалось нечто шипучее, игристое, пьянящее! Не успел я насладиться своим состоянием, как неслышно по песку, к моему верблюду подскочила смеющаяся беззубая девчонка, голова которой всё ещё была полностью обмотана платком, потерявшим свой цвет под слоем песочной пыли. Сквозь узкое отверстие в нём виднелись только озорные глазёнки, обгоревший уголёк носа и смешной раскрытый рот, как у старушки. Эта егоза шепеляво с присвистом велела моему верблюду лечь, и я благополучно слез с него, с удовольствием растирая набитую седлом спину.Мы очень устали и забыли покинуть седла. Сняв притороченный мешок с вещами, я оглянулся и увидел, что профессор Осло (для близких просто Осёл) всё ещё сидит верхом, и в таком игривом настроении, что захотел удивить старшую сестру моей помощницы грациозную, с шеей, какой позавидовала бы Майя Плисецкая, и спрыгнуть ловко с высоты своего белого рослого дромадера. Я замер все с той же улыбкой Али-Бабы. Осёл браво перекинул ногу и небрежно бочком уселся на мохнатой спине. Не сомневаясь в успехе, он поднял озорно, как победитель, руки и громко крикнул: Ха!. Усталый верблюд от неожиданности нервно мотнул головой и резко дёрнулся в сторону. Наш профессор рухнул, как сбитый ракетой птеродактиль, угодив высоким лбом на мешок с вещами, который я всё ещё держал за ремни, точнее звонко стукнулся о выпирающий из мешка большой металлический термос. Мой друг попытался мгновенно вскочить, как это делают фигуристы, упавшие во время состязаний на Олимпийский лёд, но запутался в ремнях моего мешка. Тут же, несчастный, увидев надвигающуюся тень, испугался, что пришедший в себя верблюд может наступить на него, лежащего, и угрожающе крикнул тени: Пшёл, волчья сыть! В конец ослабевший от былинного пафоса Осёл, безнадёжно махнул рукой, сел на песок и, громко застонав, вцепился тёмными от пыли пальцами в повреждённую щиколотку.

Забренчало звонкое монисто, юная тубу, которая по сценарию Осла должна была нежно улыбнуться моложавому лысоватому учёному, то есть, собственно, ему самому, поспешно кинулась на помощь, путаясь в длинном подоле цветастого одеяния. Она подбежала к пострадавшему одновременно с Карлом, и социолог с решительным, почти пугающим, выражением лица тут же сдёрнул с Осла ботинок, вызвав такой вопль героя, от которого верблюды растерянно задвигали ушами и в изумлении вытянули массивные носы с забитыми пылью ноздрями в сторону опасности. Женщины замолчали. Дети шумно окружили больного.

-Ничего, господин, ничегоесть лекарство, проговорила ласковым голосом юная чернокожая красавица, поглаживая ногу Осла с большой надеждой в чёрных блестящих глазах.

Она сдёрнула с себя яркий платок и бросилась с ним к верблюдице, которая, сосредоточенно глядя на проступившие звёзды, орошала оседающий песок мощной струёй. Карл в свирепой гримасе закатил глаза. Мой друг испуганно ухватился грязной ладонью за посиневший лоб. Этим платком, смоченным в верблюжьей моче, девушка уже умело, не обращая внимания на энергичные возражения Осла, перетягивала его больную ногу так быстро, что только мелькали тонкие, как прутики, чёрные пальцы в кольцах. Мой любезный друг, зажав покрепче свой сократовский нос, изобразил такую улыбку благодарности, что казалось мёд закапает с его пыльного лица на песок. Поэтому меня не удивило, что по окончании врачевания Осёл подарил своей спасительнице кусок мыла, пачку печенья и баночку кофе из своих скудных запасов,вызвав нежную улыбку девушки и шумный восторг её беззубой сестрички.

Смешно сказать, но Ослу сразу же стало легче. Тубу, между тем, уже развели костёр из хвороста и варили в металлическом ковшике кофе. Дети присмирели и сидели, обхватив колени, глядя на завораживающие язычки пламени. Девушки, некоторых из них можно было назвать настоящими красавицами, раскладывали, звеня украшениями, финики на помятом холсте и лепёшки из проса. В полумраке руки женщин, внезапно возникавшие из разноцветных балахонов, казались ещё более худыми, более чёрными и словно покрытыми беловатым налётом соли. Тёмные блестящие лица с высокими лбами и живыми глазами выражали удовольствие от жизни. Яркие платки невероятным образом держались, казалось, на самых затылках счастливых путешественниц, головы которых раскачивались на тонких шеях в такт потрескивающему костру, тихим словам и обжигающим глоткам.

Огонь слабел, но ещё феерические искры были видны из космоса. Пустыня полностью погрузилась во мрак. В темноте утробно похрапывали накормленные верблюды, сомкнувшие выгоревшие от солнца ресницы. Небо висело низковсё плотно усеянное созвездиями, которые, как в планетарии, угадывались с первого взгляда.

Похолодало. Мы обособленно сидели на брезенте, достав из мешков непроницаемые для песка контейнеры с едой и фляжку с коньяком, после которого дневная усталость отступила, а беседа оживилась. Карл энергично задвигал нервными худыми пальцами, потёр зарумянившееся подвижное лицо и сказал:

-Вот у этих людей, в отличие от нас, европейцев, никогда не ослабеют групповые узы, и никогда не наступит моральный хаос, как у нас, потому что этические нормы в их малых группах, то есть в семьях и кланахнеизменны! В костре затрещало,тубу подложили последний хворост. Осёл вздрогнул, оторвался от приготовления закуски и уставился на социолога.

-Да, да, с пониманием отозвался мой друг, он подал нам наполненные пластиковые тарелки, отпил из своего стакана и взглядом попросил Карла продолжать. Возбуждённое лицо социолога в слабых отсветах костра казалось болезненным, даже гримасничающим. Он с трудом выдержал вынужденную паузу.

-"Они счастливы! Но почему, спрошу я вас, да, почему?!с готовностью продолжил Карл, судорожно жестикулируя, Ведь у них нет ни машин, ни техники, ни технологий! Представьте только, ни одной посудомойкина всё племя! А я вам отвечу! Потому что в их жизни нет двух вещей, опасных для общественного развития! А именно: тотального навязывания норм и правил поведения и полной моральной дезинтеграции! Поэтому их религия-не знает ересей, а обряды и ритуалы свежи, да, свежи, как фрукты из холодильника, который им не нужен, как мнев Лондоне верблюд!" Не столько от идей, сколько от эмоций говорившего Осёл заёрзал по песку и взглянул на меня.

-Вы правы,сразу же вмешался я,дед, который позавчера рассказывал нам про обряды жениховства и сватовства тубу, сообщил, что этим обрядам уже более пятисот лет!

-Вот-вот!с хищной улыбкой воскликнул Карл, А где наши обряды?! Где они? он всем телом резко повернулся к Ослу, при этом толкнув его благоухающую лекарством пустыни ногу. Социолог вдруг обмяк, даже подобие нежности проступило на его только что свирепом лице. Идея мучила Карла.

-Олег Михайлович,сказал хрипловато он,я знаю, что Мариам, Ваша жена, еврейка из российских эмигрантов, она пишет замечательные стихи! Особенно мне запомнилось одноиз вышедшего в Лондоне сборничка, наверное потому что в моём имени тоже четыре буквы, ха-ха-ха! С вашего позволения, я прочту его!

Лицо Карла застыло, как маска, судорожность исчезла, и социолог прочёл бесстрастно:

Сегодня миртаинственный, как замок,

И свет ночных небес высок и мал,

Я в тёмный коридор вошлав любовный амок,

Там Бог на сердце имя начертал.

Оно то жжёт, как олово из печки,

То холодит, как скандинавский лёд;

Четыре буквы на моём сердечке,

И сила, что покоя не даёт!

Лицо его приобрело прежнюю подвижность и мягкость, обычно ему не свойственную.

-Мне даже, как то раз, посчастливилось коротко пообщаться с Мариам,продолжал Карл с приятной улыбкой,я спросил её: Наверное очень больно, когда в душе оживают все звуки и запахи земли? Она ответила: Гораздо больнее, когда в душе оживают все звуки и запахи, каких нет на земле.

Социолог занервничал, он лихорадочно взъерошил волосы на висках и заявил почти официальным тоном:

-Если бы я не уважал Вас такя бы отбил её у Вас!

Мы с Ослом разом заулыбались от этого чистосердечного признания, а Карл уже спокойнее продолжал, наморщив складками лоб:

-Вот расскажите, Олег Михайлович, как Вы влюбились, расскажите про своё жениховство, сохранили ли Вы обряды и обычаи?

Осёл допил коньяк, поставил стакан на песок, расплылся всем своим захмелевшим существом и начал рассказывать о самом счастливом периоде соей жизни:

-С Мариам я познакомился уже в Лондонеу общих знакомых. Да. Я увидел девчонку, которую сложно было назвать хрупкойс великолепными длинными тёмно-каштановыми волосами, с тёмно-синими глазами; в первую же минуту услышал её безудержный смех с хрипотцой! А через три минуты она уже страстно исполняла, встав в позу молодой разбойницы: Эйвену Шолом Алейхем!

А через пять минут эта озорница уже зажигательно отплясывала с хозяйкой под Хава нагилу, покрыв волосы платком! Отдышавшись, она курила чёрные тонкие черути и рассказывала мне с интонациями Барбары, что обожает слушать песенки этой самой Барбары Стрейзанд и сама их поёт; называла себя Машкой и говорила, примерно так: Машка сегодня выкурила полпачки, и ещё хочется! Исногсшибательная улыбка! В тот же вечер, братцы, я и погиб. Я влюбился, как простой мальчуган! Хотя слово влюбился здесь кажется заурядным, бледным, ничего не выражающим. Я безрассудно влип и безмозгло втюрился! Я распался на миллиарды молекул, каждая из которых умирала с тяжкими стонами, повторяя любимое имя!

-Любовный амок!зловеще прокомментировал Карл.

-Да, да, продолжил счастливый Осёл, я не знал, как выразить свои чувства, все известные способы мне казались недостойными Мариам. Мучительные дни и безумные ночи: всё тело моё горело, словно его натёрли наждачной бумагой! Я ревновал её ко всем нашим знакомым, ко всем студентам и преподавателям Оксфорда, где училась моя возлюбленная! У её родителей, известных физиков из Новосибирского академгородка, на первых порах после переезда были стеснённые жилищные условия, и Мариам поселилась в университетском общежитиистаринном здании с удобными номерами, но узкими допотопными окнами, многовековые стены между которых густо заплёл плющ. Два дорогих моему сердцу оконца выходили во внутренний дворик общежития, заставленный большими горшками с кипарисами, за которыми я прятался, ведя свои наблюдения. В ту зиму выдался собачий холод. Я часто заходил в ресторанчик студенческого общежития, расположенный на первом этажевыпить кофе и погреться. Несчастный, потерявший покой и сон, я сидел в этом полутёмном помещении под старинными оленьими рогами, на которые, возможно, сам Карл Второй кидал когда-то небрежно свою пижонскую шляпу. Сидел и думал: Что за беспомощное и глуповатое существовлюблённый мужчина! А если он ещё и ревнив! На самом деле, это сейчас мне кажется, что я так думал, а тогда реально я был способен родить только одну мысль: Я хочу быть с тобой! Я думал это каждую секунду: и сидя под рогами, и прячась за кипарисами, и днём, и ночью! Безумно ревнуя, наклеив бороду и усы, я следил за Машкой, пытаясь узнать только одноне занято ли её сердце!

Похолодало так, что мы все трое, несмотря на общее возбуждение, почувствовали озноб. Я достал из мешка бутылку бренди, а Карл, ругаясь на всех языках, включая диалекты тубу, разжёг костёр из наших запасов хвороста. Выпив по глотку и протянув руки к огню мы успокоились.

-Продолжайте! приказал в нетерпении социолог Ослу. И мой друг, снова расплывшись в блаженной улыбке, продолжил свой рассказ:

-Я был похож на сумасшедшего: на лекциях я забывал даты, фамилии исследователей, события, и всякий раз свою заминку заполнял стыдливым хохотом. Большинство студентов смотрели на мои смешки с сочувствием,это живой, понимающий народец, но были и такие, которые глядели на меня, как на шотландского драконашироко открыв глаза!

Моя любимая плутовка не приходила к общим знакомым, то есть разбивала моё сердце в стеклянную пудру! И вот захожу к ним в очередной раза она там! Уши, казалось, задымятся, глаза покрылись влагой, не могу сказать ни слова! Машка меня не замечает, а щёчки у этой плотненькой мамзели так и пылают! Все просят её: Спой, Марьяша, спой! .Я не могу от неё отвести глаз, а она даже не смотрит и говорит: Хорошо, спою для вас Авину Малкейну,как же она пела! И опять ни разу не взглянула в мою сторону. Я в молодые годы, читая рыцарские романы, удивлялся, как же за один взгляд дамы сердца можно отдать жизнь?!Клянусь, в тот вечер я бы отдал жизнь за один взгляд Машки!

Мы с пониманием смотрели на нашего друга,Карл отвлёкся только, чтобы подложить хвороста, а я достал пледы из багажа, и одним из них укрыл рассказчика, который продолжал, смахнув скупую мужскую слезу:

-И вот все ей говорят: Мариам, ты сегодня пела лучше Барбары! ,а Машка подходит ко мне и спрашивает, глядя прямо в глаза: А вы что скажете? И я, как последний идиот, отвечаю: Это, конечно же, о любви, о любви, неразделённой? Она посмотрела на меня, как на шалуна, и спокойно говорит: Нет, это старинная молитва, Машка молилась и просила Отца небесного простить её и помочьУ Машки гениальная про-память :она помнит, как шла по пустыне Конечно, она имела в виду не такую пустыню, в которой мы сидим, а другую-каменистую, усеянную человеческими костями. Да. Она взглянула на меня пристально и добавила: Кстати, Машка бросила курить, ведь кому-то не нравятся курящие девушки Я не мог ничего ответить, я был, как масло, в которое ножом вошли её слова. Я плавился и изнемогал от любви. Она взяла свою чёрную сумочку с длинным ремешком и ушлав тёмном платье, чернобровая, с длинными серьгами, какие были у женщин, шедших по древней каменистой пустыне.

Однако, фраза моей возлюбленной о том, что она бросила курить, возможно, в угоду мне, старому борцу с курением, вселила в меня счастливую веру в победу! И вот я, с помощью моего, более бездарного в музыке, чем я, приятеля разучил известную песню Милая, ты услышь меня! и с гитарой пробрался в общежитский дворик. Машкины окна светились, как маяки с мыса Доброй надежды. Моя возлюбленная сидела с книгой возле стола, закутавшись в пушистый плед. Рамы в здании были одинарными. Почти под самым её окном два патлатых студента сочиняли пошлый стишок, который врезался в память: Сказал Богемский граф: Вы быль совсем ни праф, когда так много пихальт, шевалье де Сенгальт! Я и Карл широко улыбнулись, вспомнив себя студентами, сочинявшими ещё не такое, а наш друг увлечённо продолжал: Я шуганул их оттуда, поправил рыжий парик, чёрные очки и огласил весь дворик своим, не совсем, может, искусным пением!

Мы с социологом переглянулись, вообразив, как Осёл с гитарой распевает любовные песни в Оксфорде, где он читал свои знаменитые уже тогда лекции. А он, как ни в чём не бывало, мечтательно продолжал: И тут старинная рама заскрипела, узкое оконце распахнулось, и любимая ручка бросила мне записку, которую я перечитывал всю ночь! Вот её содержание:

Мой доблестный рыцарь, сэр Слежка,

Заменит скворца Ваша трель,

Мой классный, коварный Олежка

Неистовый менестрель!

-О, какая удача!вырвалось из взволнованного Карла. Но что же было потом?!

Осёл расплылся толстыми губами в блаженной улыбке и сообщил: А потом, друзья мои, мы начали встречаться с Мариам, я ей сделал предложение, и она подарила мне трогательное стихотворение, которое я долгие годы ношу с собой!Он достал из бумажника, уже потёртый на сгибах листочек, вытряс из него вездесущие песчинки, поправил очки и прочёл выразительно при свете зажигалки, которую заботливо держал рядом с сочинением Мариам нервный исследователь социума:

Конечно же будет метель

Гулять с упоительной силой,

Ты в тёплую ляжешь постель

Впервые с женой своей милой.

И ты ей расскажешь такое!

(Все сказочкипросто ля-ля),

Любимое Оле-Лукое,

Подумает Машка твоя.

И скажет: Мой крепкий орешек,

Где ты научился так врать?

Болтун мой любимый, Олежек,

В ужасе даже кровать!

И так вы обниметесь нежно,

Что будете спать до зари,

В единой судьбенеизбежно

Счастливые, как дикари!

Мы молчали, пока растроганный чтец снимал очки, аккуратно сворачивал и убирал на место своё сокровище. Разволновавшийся Карл сделал вид, что возится с костром.

-Восхитительно, сказочно!произнёс наконец социолог,Но согласитесь, друзья, это всёГолливуд с его массовой культурой, которой он заменил обычаи и обряды предков! У нас их практически не осталось!

Трудно было не согласиться. Заговорили о том, что завтра, наконец, появится возможность смыть с лица песок, так как наши проводницы должны найти за восьмым большим барханом долину с колодцем, возле которого даже растут две акации,и это будет настоящий праздники для людей, и для животных! И как хорошо, что знойный самум не обрушился на нас!

Помолчали, предвкушая завтрашнее удовольствие. Счастливо повздыхали на манер женщин тубу, и на этой эйфорической волне завели разговор о науке,вскочили-таки на любимого конька, вспомнив, что, возможно под нашим барханом до ледникового периода водились сомы!

-В науке много плагиата, друзья, вот возьмите, к примеру, французского математика Бочару,заявил Осёл,он умудрился в Италии выдать сочинения Ферма и Роберваля за свои!

-Не может быть! Неужели его не разоблачили?! удивился Карл,Это всё равно, как если бы я выдал рисунки Леонардо за свои собственные!

-Разоблачил его старый моралист Блез Паскаль!радостно, словно сам поймал мошенника за руку, сообщил Осёл.

-Не после этого ли у моралиста начались страшные головные боли?загадочно спросил Карл.

-Нет, нет, возразил мой друг,он возвращался с вечеринки в карете, и карета съехала с моста, повиснув задними колёсами,с тех пор у Паскаля расшатались нервишки!

-А помните, друзья,сказал я,открытие нашего Мечникова,что-то про гермафродитных паразитов ,его присвоил в 1865 Лейкарт?

-Про гермафродитных паразитов и я бы не побрезговал присвоить!со смехом заверил Осёл.

Карл затрясся от хохота, и оба весело заговорили про случайные открытия, их природу и виды. Конечно тут же вспомнили старого-доброго Флеминга и его пенициллин, открытый при изучении колоний стафилококков. Конечно жеЯ уже слушал их вполуха. Моя мысль вернулась к Паскалю, который говорил: Вселенная объемлет меня, как песчинку. Но в мысли я объемлю её. Вполне возможно он говорил не песчинку, а точку, но здесь, в сакральной Сахаре, мне захотелось сказать, именно, песчинку. Ещё мне стало обидно за наш язык,когда я говорю своим студентам о Паскале, они уже не понимают слова объемлет, и мне приходится заменять его на пытается объять, охватить,но эти слова не передают значения объемлетто есть, не только масштабно охватывает, но и проникает, и понимает раскусывает Вселенную.

Я слушал шорох песчинок, мрак чёрной пустыни казался фантастически живым, звёзды висели так низко; заинтересованные, словно пытались вступить в контакт с наблюдателем. Мне показалось, что я на несколько мгновений объял Вселенную, раскусил одну из её тайн! Будучи ребёнком, я дул через соломинку в чашку с мыльной пеной. Из чашки вздымался блестящий шар, внутри наполненной разными многоугольниками. Вот так же построена и Вселеннаяиз множества структурных элементовгигантских молекул! И наш водяной мирэто одна из молекул Вселенной, и он имеет форму настоящей земной молекулы воды,он дипольный, похож на гантельку, где два шарика: плюс и минус, соединяются трубкой, в которой расположено время спираль времени, река временикак угодно! А люди в своём развитии идут или к плюсу, или к минусу. А трубка между разнозаряженными шарикамиэто механизм духовного выравнивания Творения и Творца! Потрясённый своим открытием, я посмотрел в наблюдавшее за мной чёрное небо и мысленно воскликнул: Всё есть, всё предусмотрено! Как прекрасен Твой мир, Господи, но Ты прекрасней мира Своего, потому что Замысел Твой непостижимо великолепен!

Так думал я, сидя в самом сердце чёрной Сахары, слушая шорох песка и глядя на ночное небо.

Февраль 2020