В тот вечер Фридрих вошёл в трактир не один. При нём была кожанная сумка с императорским гербом, всё ещё хранящая запах государственной тайны. Из сумки выглядывал рожок прапрадеда, медный, с вензелем на раструбе.
— Господа, — сказал он, садясь за стол, — сегодня я расскажу вам, как однажды я вёз депешу на Тритон. И как звук, который я должен был передать, замёрз в пути. А потом оттаял при свечах.
— Звук не может замёрзнуть, — привычно возразил фон дер Хайде.
— Может, — ответил Фридрих. — Если достаточно холодно. А на Тритоне, господа, достаточно холодно для всего. Даже для азота. Даже для звука.
Он подкрутил ус и начал.
— Депеша была срочная. Не бумажная, звуковая. Флешка в свинцовой оплётке, с голосом самого императора. Содержимое я не знал. Фельдегерь не вскрывает депеши. Но гриф был такой, что даже сумка, казалось, светилась. «Передать лично. Отогреть в присутствии адресата».
Я взял лучший курьерский корабль и полетел. Через пояс астероидов, мимо Юпитера, Сатурна. Чем дальше от Солнца, тем холоднее. Сначала я грел руки о термо кружку с кофе. Потом я грел кружку о борт корабля, господа. Это не помогало, но создавало видимость уюта. А в космосе, знаете ли, видимость — это уже половина дела. Другая половина — термос.
Когда я вошёл в систему Нептуна, термометр показывал минус двести. Корабль дрожал, системы отказывали, но флешка лежала в отдельном контейнере и даже не заиндевела.
Тритон, господа, это странное место. У него есть атмосфера, азотная с примесью метана. Но она была не такая как на Земле, а плотная как кисель. При такой температуре азот почти замерзает. Он течёт медленно, как патока. Звук в такой атмосфере не летит, а ползёт. И если крикнуть, то целую минуту твой голос будет висеть в воздухе как в желе. А потом замёрзнет и превратится в кристаллы.
Я сел на Тритон. Вышел из корабля в тяжёлом скафандре. Взял с собой, как всегда, рожок прапрадедов, медный, с вензелем. Надо соблюдать традиции. Фельдегерь, когда входит в форпост, должен протрубить. Чтобы свои знали: Идет свой.
Я поднёс рожок к шлему, дунул. Конечно, я дунул в динамик шлема.
И ничего не услышал.
Я дунул сильнее — тишина. Тогда я снял шлем. На мгновение, господа. Этого хватило, чтобы понять: звук есть, но он не долетает до ушей. Он замерзает на полпути.
Я посмотрел вперёд. В метре от рожка висело что-то белое. Как облачко. Как паутина. Как кисель, который забыли на морозе. Я протянул руку — облачко опустилось на перчатку. Это был мой звук, моя фанфара. Замёрзшая. Твёрдая, как лёд, но гибкая, как резина. Я свернул её в трубочку и положил в контейнер. Рядом с флешкой.
— И что, флешка тоже замерзла? — спросил трактирщик.
— Флешка — нет, — ответил Фридрих. — Флешка электронная. Ей всё равно. А вот звук на ней... звук, который был записан, замёрз. Я понял это, когда добрался до форпоста.
Командир ждал меня в своём кабинете, у печки. Печка на Тритоне, господа, это не роскошь. Это вопрос жизни и смерти. Я передал ему контейнер. Он открыл его, достал флешку, сунул в компьютер.
И попытался его воспроизвести, динамик молчал. Потому что, господа, записанный звук — это тоже звук. И он подчиняется тем же законам. При минус двести тридцать пять он не выходит из динамика. Он замерзает внутри, как сок в морозильнике.
Тишина.
Он нажал кнопку ещё раз — тишина.
— Где звук? — спросил он.
Я показал на ледяную трубочку, которая лежала на дне контейнера.
— Вот, — сказал я. — Он замёрз.
Командир посмотрел на меня. Потом на трубочку. Потом приказал:
— Отогрейте.
Я достал спиртовую горелку. Чайное блюдце стояло на столе, положил на него ледяную трубочку и поднёс горелку. Ледяная нить начала таять. И из нити, господа, пошёл звук. Сначала шёпот. Потом голос. Голос императора. Он говорил что-то важное, что-то секретное, что-то, из-за чего командир побледнел и вытянулся в струну. А когда голос замолк, командир сказал:
— Вы спасли депешу, фельдегерь.
— Нет, — ответил я. — Я просто её доставил.
Он засмеялся. И предложил мне выпить. Мы пили спирт, разбавленный азотом. Не спрашивайте, как это возможно, но на Тритоне возможно всё, даже жидкий азот с градусом. А потом я спросил:
— Что там было?
Командир покачал головой.
— Не могу сказать барон, но если бы вы опоздали на час, звук замёрз бы намертво. И его нельзя было бы отогреть. Никакой горелкой.
Я посмотрел на пустой контейнер.
— А тот звук, который я протрубил в рожке? Моя фанфара? Её можно отогреть?
Командир пожал плечами.
— Попробуйте.
Я отогрел её. Из ледяной нити вырвалась фанфара. Громкая, наглая, медная. Та, которую я протрубил при въезде. Командир улыбнулся.
— Хороший звук, — сказал он. — Такой не замерзает. Такой греет сам себя.
Барон откинулся на спинку стула.
— Замёрзший звук в рожке, господа. Теперь вы знаете, что это не сказка. Это физика. Плотная атмосфера, температура близкая к абсолютному нулю, структуры застывают. А фельдегерь — он не спрашивает, как это работает. Он просто берёт контейнер и летит.
Он поднял кружку.
— За тех, кто доставляет звук даже в холоде. За фельдегерей, которые не опаздывают. И за прапрадедов рожок, который помнит, как звучит, даже когда замерзает.
Конец седьмой записи.
P.S.
Фанфара — это торжественный музыкальный сигнал, который исполняется на медном духовом инструменте (чаще всего на трубе, рожке или горне). Она состоит из коротких, ярких, обычно повторяющихся звуков без слов.
В историческом и военном контексте фанфары использовались для того, чтобы: Объявить о прибытии важного лица, например, императора, генерала или фельдегеря.
Для тех кому интересно описание физического механизма явления.
Условия на Тритоне.
Атмосфера азотная, давление ~1,5 Па (в 100 000 раз более разрежённая чем на Земле).
Температура ~ -235®C (38 К)
Скорость звука ~180 м/с (в азоте при 38 К)
Что происходит со звуком? Колебания молекул замедляются, амплитуда падает. При приближении к точке замерзания азота (63 К) молекулы начинают образовывать кристаллические структуры. Звук перестаёт быть волной и становится механическим импульсом, замороженным в решётке.
Мюнхгаузеновское обобщение:
Если достаточно холодно, замерзает всё. Даже то, что не должно замерзать по учебнику. Потому что учебник написан при комнатной температуре. А на Тритоне, господа, комнатной температуры не бывает.