Иосиф постучал трижды, сотворил входную молитву и, не дождавшись "Аминь", нажал на скобу. Дверь подалась без звука - рассохшаяся, осевшая створка давно перестала держать тепло.
В келье пахло не ладаном и не гарным маслом. Пахло тяжело, приторно и душно - прелыми антоновскими яблоками, детской постелью и той особой больничной духотой, какая бывает в комнатах, где неделями не открывают окон.
Отец Сергий сидел на полу, в углу меж холодной беленой печью и сундуком. Ветхий подрясник распахнут на костлявой груди, босые ступни подогнуты - пальцы ног уже взялись синевой. На нижней губе темнела запекшаяся корка.
- Отче Сергий, - тихо позвал Иосиф, оставаясь у порога. - Вчера к вечерне не вышли. И сегодня к полунощнице. Братия тревожится.
Сергий медленно поднял голову. Взгляд его не блуждал - напротив, глаза были сухими, чистыми и пугающе ясными.
- Не шуми, - сказал он. Голос звучал сипло, но мягко. - Разбудишь.
Иосиф помедлил, перекрестился на образа - лампада перед Казанской давно погасла, закоптив лик до черноты, - и шагнул ближе. Сел на край низкой лавки.
- Вы не топили, отче. В келье пар изо рта. Давайте я принесу дров и горячего взвару с кухни.
- Не надо дров. И взвару не надо. Мне жарко.
Иосиф вгляделся в старика. Вблизи сладковатый запах исходил прямо от его дыхания - тонкий, чужой, аптечный дух глубокого, сухого голода. Сергий не ел много дней. На впалой груди, среди жестких седых волос, багровел продавленный след. Гайтана с крестом не было.
- Где крест, отче?
Сергий тронул впадину под ключицей. Уголки его губ дрогнули в кроткой, почти детской улыбке.
- Снял. Вчера еще снял. Серебро тяжелое, холодное. Кладешь на грудь - а оно прямо Ей на висок давит. Она плакать начинает. Ворочается, вздыхает. Я снял и за печь бросил. Зачем дитя морозить?
Холодный воздух кельи будто осел Иосифу на плечи. Он сжал пальцы в кармане, нащупывая узелки четок.
- Кому - Ей, отче Сергий?
- Маше, - просто ответил старик. - Кому же еще.
Иосиф замер. Эту историю в обители знали все, хоть и не поминали вслух: много лет назад Сергий пришел в монастырь из тверской глуши после того, как за одну неделю от моровой горячки умерли жена и пятилетняя дочь. Пришел молчальником, за долгие годы поста высушил себя до состояния тени.
- Отче, - заговорил Иосиф, понижая голос до полушепота, каким говорят у постели умирающих. - Машенька давно отошла ко Господу. Вы сами каждую субботу панихиду по ней правили.
- Не отошла, - кротко покачал головой Сергий. - Оставили. Она все это время там была, в земле. В ящике сосновом. Темно, сыро, гвозди ржавые. А в прошлый вторник пришла. В самую метель, на повечерии. Стукнула сюда, - он легонько постучал костяшкой себя по темени, - говорит: "Папка, открой, там волки". Я впустил.
- Это морок, отче. Бесовское наваждение. Враг глумится над вашей скорбью, принимает обличье...
- Не глумится, - без тени раздражения перебил старик. Он смотрел на Иосифа с жалостью, как взрослый смотрит на неразумного ребенка. - Бес гордость тешит. Бес поститься велит больше игумена или видения небесные кажет. А она ничего не просит. Только кашляет. Горячая вся, как уголек. Под сердцем свернулась калачиком и дышит. Я подрясник запахну - ей тепло. Я подышу - она согреется. Ежели я встану, пойду на правило - растрясу ее. Ей покой нужен.
- Отче, вы гибнете, - Иосиф подался вперед, чувствуя, как внутри растет глухой, бессильный страх. - Это помрачение ума от неядения. Вы стынете, у вас ноги мертвые. Позвольте, я отца игумена позову. Помолимся, соборуем вас...
- Не смей, - впервые в голосе Сергия прорезалась твердость. Сухая, непреклонная. - Игумен придет с кадилом. Станет кричать, кропить, крестом махать. Она испугается. Она чужих боится. Знаешь, как она умерла, Иосиф?
Иосиф молчал. В келье было слышно, как за крошечным оконцем шуршит по стеклу сухой декабрьский снег.
- Ночью умерла, - сказал Сергий, глядя в пространство между своими босыми коленями. - Я трое суток у постели сидел, а под утро сморило. Уснул. Просыпаюсь - а в избе тихо. И первая мысль у меня была... знаешь какая? "Слава Тебе, Господи, наконец-то тихо". Не "Господи, помилуй", не "Господи, спаси". А просто - стало тихо, можно поспать.
Старик судорожно втянул носом морозный воздух. Запекшаяся кровь на губе треснула.
- Я тридцать лет эту тишину замаливал. Поклоны бил, Псалтирь наизусть до хрипоты твердил, святых отцов читал, пока глаза не вытекли. Думал - вымолю, простит Христос. А неделю назад понял: не прощения я искал. Я тишины этой треклятой боялся. А теперь она здесь. Ворочается. Хрипит. Ладошками изнутри в ребра упирается. И слава Богу. Пусть болит. Пусть задыхается. Я больше не усну, Иосиф. Я ее покачаю.
Сергий прижал обе ладони к худой грудине, сгорбился, пряча подбородок в ворот подрясника, и замер, уставившись в пол остекленевшим, блаженным взглядом.
Иосиф поднялся. Ноги были ватными. В святоотеческих книгах на этот случай существовали десятки выверенных веками определений: бесовская прелесть, помрачение естества, утрата благодати. Но ни одно из них не объясняло тишины, стоявшей в этой келье. Здесь не было бесов. Здесь был старый, сломанный человек, навсегда оставшийся в той темной избе со своим мертвым ребенком.
- Я принесу теплой воды, отче, - тихо сказал Иосиф, пятясь к выходу. - Ноги обтереть.
Сергий не ответил. Он уже не слушал.
Иосиф вышел в коридор и притворил дверь. Затылком он прислонился к холодному, выбеленному известью бревну стены и закрыл глаза, пытаясь перевести дыхание. Воздух в коридоре пах привычной сыростью, воском и снегом.
Из-за тесовой перегородки донесся глухой шорох ткани и скрип половицы.
Отец Сергий запел. Он пел без слов, монотонно - надтреснутым, сиплым старческим фальцетом, в котором клокотала мокрота.
А затем пение оборвалось коротким, свистящим приступом кашля. Старик закашлялся и тут же, не переводя духа, сдавленно зашептал сорванным горлом, переломившимся в тонкий детский писк:
- Папка... не туши... страшно.
Иосиф оттолкнулся от стены и побежал по темному коридору - вверх по лестнице, к игумену.
Автор: Любишкин Дмитрий