Глина пахнет остывшим железом.
Мы стоим в борозде - налитые, ровные,
не способные согнуться иначе, чем под общим ветром.
Он идёт по верхам, проверяя стебли на ломкость.

В полдень чужая ладонь раздвигает ряд -
сухая, привыкшая к мерке.
Ноготь давит зерно, выжимая густое молочко,
щупает спелость, как щупают мясо перед забоем.
Кивок. Шаг дальше.
Меня оставили зреть.

Солнце висит в зените - слепое, белёсое.
Оно греет не нас - оно сушит под жернова.
Мы тянем соки из слоя, где истлел прошлый посев:
их перемололи в муку, съели и вернули земле.
Мы пьём их прах из плотной, холодной тьмы.
Они не ушли на покой. Они стали почвой.

Рядом пробился побег.
Его стебель уже врос в эту глину,
тянется вверх, в ту же сторону, с той же слепой готовностью.
Я думал - это продолжение жизни.
Но я не отец. Я - пашня.

Корни не мои.
Это они держат меня, а не я их.
Я не расту - меня растят.

И самое страшное - мне спокойно внутри рядов.
Здесь не бьёт в бока. Здесь все в один рост.
Я сам ненавижу соседа, если он клонится к меже,
я слежу за строем, чтобы никто не посмел лечь раньше срока.
Я сам стал этим полем.

А ночью за холмом оживает металл.
Низкий, утробный рокот: жатка не спит, жатка пробует лезвия.
Ей всё равно, кто полон, а кто пуст.
Она перережет всё, что выше земли.

Я не вырву его из борозды. Корни не пустят.
Но пока за холмом затихает рокот
и поле остывает во тьме,
я наклонюсь к его неокрепшему, гибкому стеблю
и скажу:

Не верь солнцу.
Не люби это тепло.
А когда на нас пойдут ножи -
не благодари.

Автор: Любишкин Дмитрий