Любишкин Дмитрий Александрович
Все как у людей

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Этот рассказ начинается с предательства: будильник, заведенный вашей же рукой, звенит в 7:00. В зеркале - человек, мечтавший о бюро в Берлине, а теперь знающий накладную ТОРГ-12. Дальше - автобус с плотностью нейтронной звезды, очередь в поликлинике и ложь маме, что на обед был борщ, а не сырок с холодным кофе. Вы думаете, это комедия? Да, вы будете хохотать в метро и шептать: "Откуда он знает?!" А потом - где-то между обугленным шашлыком и сыном, спросившим, зачем учить умножение, если инфузория живет без мозгов, - вы остановитесь. Что-то застрянет в горле. Ваша собственная жизнь, которую вы откладывали на "потом", не заметив, что черновик оказался единственным экземпляром. Осторожно: вызывает острое желание позвонить маме, обнять ребёнка и оставить жёлтое пятно на потолке в покое.
  ГЛАВА I. Одноглазая разведка, или Великий утренний торг
  
  Знаете, вот я подумал... Я подумал недавно - а ведь просыпаться - это, если так, положа руку на сердце, довольно странное занятие. Ну то есть - странное в том смысле, что мы это делаем каждый день. Каждый. Понимаете? Не почти каждый, не через день, не по настроению - а каждый. И никто нас об этом, между прочим, не предупреждал. Никто не подошёл и не сказал: "Слушай, дорогой, ты будешь просыпаться каждое утро всю жизнь, ты как - согласен? Готовься". Нет. Просто в какой-то момент это началось, и всё, и с тех пор - идёт.
  
  И вот вы засыпаете. Вы засыпаете и как будто в глубине души - ну совсем в глубине, там, куда даже вы сами обычно не заглядываете - вы всё-таки надеетесь. Втайне. Что вот - раз! - и что-то там наверху щёлкнет, сломается, заклинит, и утро... ну не то чтобы отменят совсем, а - отложат. Ну хоть на полдня. По техническим причинам. Как рейс в аэропорту. "Уважаемые пассажиры, в связи с погодными условиями завтрашнее утро откладывается на неопределённый срок, приносим свои извинения". И вы бы так - м-м-м... - повернулись бы на другой бок, зарылись бы носом в подушку, и...
  
  Но нет.
  
  Звенит будильник.
  
  И у него, у этого будильника, - я сам его выбирал, между прочим, сам платил за него деньги, - у него такой звук... Как бы это сказать... Он звенит так, как будто он на вас обижен. Лично. За что-то. Ну то есть вы вроде бы ничего ему не сделали, вы просто живёте свою жизнь, а он - он звенит с такой интонацией, будто вы у него в детстве отняли велосипед. Или как будто вы должны ему денег и вот уже второй месяц не отдаёте. Такой... мстительный звон. Причём вы же его сами вчера завели. Своей же рукой. На семь ноль-ноль. Вы сами, сами приговорили себя к этому утру - а в момент звонка испытываете такое чувство, знаете, как будто вас предали. Как будто вас разбудил не собственный будильник, а какой-то посторонний нехороший человек, тайком пробравшийся в квартиру.
  
  И вы лежите. Сначала не двигаетесь совсем. Абсолютно. Как мышка. И только один глаз - понимаете, один! - приоткрываете. Один. Потому что открыть сразу оба... нет. Открыть сразу оба глаза - это, знаете, всё. Это капитуляция. Это как подписать какой-то там пакт о полной и безоговорочной. Это значит - да, я согласен, я взрослый, у меня ИНН, я плачу налоги, я иду. А одним глазом - это ещё как будто вы подглядываете. Как будто вас там ещё нет. Как будто это ещё разведка, а не сама война.
  
  И вот в этот один глаз - в эту щёлочку - сразу же, моментально влетает весь мир. Причём не какой-то там красивый мир с горами и водопадами. Нет. Влетают: неоплаченный счёт, капающий кран на кухне - он капает с прошлой недели, я его слышу даже во сне, - совещание в одиннадцать, и то, что вчера забыли купить хлеб. И ещё - что надо чистить зубы. И надо дышать. Это тоже - надо.
  
  А над вами - потолок. Просто потолок. Обычный, побелённый, с крапинками. И в углу - желтоватое пятно от старой протечки. Небольшое такое. Оно напоминает... ну знаете, если долго смотреть - оно похоже на Камчатку. Ну вот прямо - Камчатка. Полуостров. Со всеми изгибами. Я на него смотрю уже второй год. Каждое утро. Каждое, представляете? Я мог бы его убрать давно. Мог бы. Я знаю, где продают шпаклёвку. Я даже, кажется, покупал её - она стоит где-то на балконе. Но я ничего не трогаю. И знаете почему? Я долго думал - почему? И вот что я понял. Потому что если его закрасить - то у меня в жизни исчезнет единственная неподвижная точка. Единственная. Всё остальное шевелится, дёргается, меняется - курс валюты меняется, начальники меняются, зубы у меня один уже, извините, выпал, - а пятно держится. Оно есть. Оно - как якорь. И в этом, знаете, есть даже что-то трогательное. Что-то почти родственное.
  
  И вот тут начинается самое унизительное. Начинается торг. Утренний торг. Я думаю, что это, между прочим, вообще самая позорная процедура во всей человеческой жизни. Потому что вы - взрослый мужчина, вы, между прочим, читали Кортасара, - вы сейчас лежите и торгуетесь. С кем? С самим собой. С реальностью. С Господом Богом. Вы думаете: ну вот ещё пять минут. Пять минут - это же ерунда. Что такое пять минут в масштабах вечности? Ничего. Пылинка. А если, думаете вы, я не буду чистить зубы две минуты, а почищу только одну - я выиграю целую минуту. А если я вместо рубашки надену свитер - то мне не надо будет гладить рубашку, а это ещё, может быть, минут пять. А если я вообще не буду завтракать, а возьму печенье и погрызу его в автобусе, - то... то я, кажется, могу поспать ещё минут двадцать. Это же почти жизнь!
  
  И вы тычете пальцем в кнопку. Пальцем - вслепую, не глядя. Экран вспыхивает. От этого света вам больно. По-настоящему больно. Как будто вам в глаз плеснули холодной водой. И вы падаете обратно в сон. И это уже не сон, а какое-то... липкое такое состояние. Знаете, есть сны утренние, а есть сны - вот эти. Между двумя звонками будильника. Они всегда самые кошмарные. Мне снится в этих снах всегда одно и то же: я почему-то стою в школе. В своей старой школе. И я в одних носках, причём в разных, и мне надо защищать какую-то диссертацию. И защищать я её должен - вы не поверите - перед моим сегодняшним начальником, Виктором Николаевичем. И Виктор Николаевич сидит в первом ряду и качает головой. И я знаю - знаю точно! - что я эту диссертацию сейчас провалю. И мне так стыдно...
  
  Второй звонок.
  
  Всё. Времени нет. Кончилось время.
  
  Я сбрасываю одеяло. Опускаю ноги на пол. И пол - холодный. Он всегда холодный, между прочим. Всегда! Хоть лето, хоть зима, хоть май, хоть октябрь - пол в семь утра холодный. Я думаю, это какой-то закон физики, ещё не открытый учёными. Закон утреннего пола. Что бы ни делала котельная, что бы ни делало солнце - в семь утра пол под вашей босой пяткой всегда предаст вас.
  
  И ты бредёшь по этому замерзшему линолеуму в разных носках, скользишь, стараясь не шуметь, и чувствуешь себя... ну, знаете, как обвиняемый, которого ведут на оглашение приговора, и одновременно как пациент, ожидающий неприятного диагноза. Полная растерянность и беззащитность перед наступающим днём.
  
  И вот я сижу на краю дивана. Сгорбившись. Руки на коленях. И я жду. Жду, пока моя душа вернётся обратно в моё тело. Потому что она - она же где-то ходит ночью, гуляет там, ей же скучно во мне, - и она возвращается медленно, нехотя, как подросток из клуба. И я в этот момент похож - я думаю - на старый ламповый телевизор. У меня был такой в детстве, "Рекорд". Его включаешь - и он ещё минуту гудит, разогревается, а картинки ещё нет. Только серый снег. Вот я - как этот телевизор. Тело уже гудит, а картинки нет.
  
  Потом - носки. Это отдельная тема. Носки. Ну как это устроено - я не понимаю. Один носок - вот он. Всегда на месте. Аккуратненький. Валяется на стуле. А второй - куда он девается ночью, объясните мне? Куда? Я иногда думаю - у меня в квартире где-то есть портал. Небольшой такой. И туда уходят вторые носки. И где-то в параллельной вселенной уже целая гора моих левых носков. И вот я ползаю на четвереньках. Взрослый мужик, сорок два года, координатор проектов, - на четвереньках, под кроватью, среди пыли. И вытаскиваю какой-то тёмный. Надеваю. Уже на кухне, при свете, вижу - один чёрный, другой синий. И что вы думаете? Я снимаю? Нет. Я не снимаю. Я оставляю. Потому что - а кто увидит? Кому в утреннем автобусе есть дело до моих носков? Там людям бы своё лицо не потерять.
  
  Шкаф. Открываю шкаф - а он не открывается. Он забит вещами так плотно, что дверцы сцепились между собой. И там всё есть - там пиджаки, рубашки, футболки, свитера, - а надеть нечего. Это, между прочим, тоже такой феномен. Полный шкаф - и нечего надеть. Я выдёргиваю рубашку - она вся в складках. Погладить? До выхода - восемь минут. Гладить я не могу. Я не буду гладить. Я надеваю сверху кардиган. Кардиган серый, у него внизу нитка распустилась - но кардиган прикрывает мятую рубашку, а моя лёгкая сутулость, которую я специально не выпрямляю, прикрывает распустившуюся нитку. И это, я вам скажу, работает. Это на самом деле - целая система. Я называю это "городской камуфляж". Каждый мужчина после сорока имеет свой камуфляж.
  
  Ванная. Зеркало. И из зеркала на меня смотрит - ну, честно говоря, - какой-то незнакомый мне человек. Сорок два года. Мешки под глазами. Щетина двухдневная, потому что мне лень бриться этим станком. И взгляд у него такой... удивлённый. Как будто он спрашивает: "Как? Это я? Правда? А где тот, другой?"
  
  Потому что был же другой. Был же. Пятнадцать лет назад. Он сидел на парапете набережной, у него в руках был Кортасар, у него была девушка Наташа, и он собирался - обязательно - написать книгу. Или уехать в Берлин и открыть там архитектурное бюро. Или, на худой конец, стать журналистом и писать репортажи из горячих точек. И вот тот, из зеркала, - это он. Только он теперь координатор проектов отдела региональной логистики. Он умеет очень хорошо работать в Excel. Он отличает накладную ТОРГ-12 от товарно-транспортной. Он молодец.
  
  Чайник. Чайник - это, знаете, единственная вещь на кухне, которая меня не раздражает. У него хороший звук. Он булькает, шипит, потом щёлкает - и всё. И готово. И я достаю Кружку. Кружку с большой буквы. Потому что у каждого человека есть Своя Кружка. Есть шесть чашек в шкафу - красивых, тонких, - но я пью только из этой. Она тяжёлая, фаянсовая, у неё край отбит около ручки. Мне её подарили на позапрошлой работе, и я даже не помню, кто. Но если она грязная - я не возьму другую. Я буду её мыть. Стоять и оттирать чайный налёт. Потому что пить утренний кофе из другой чашки - это... ну это как надеть чужие тапочки. Всё будет не то. Кофе будет не тот. Температура будет не та. И день покатится.
  
  Наливаю кипяток. Сыплю растворимого кофе - две ложки, - бросаю сахар. Делаю первый глоток. И - обжигаюсь. Каждое утро. Каждое, я не преувеличиваю. И каждое утро я про себя тихо ругаюсь. Уже, казалось бы, за столько лет должен был запомнить. Нет.
  
  Ну всё. Куртка. Ключи. Дверь. До вечера, квартира. До вечера, Камчатка.
  
  
  
  ГЛАВА II. Маршрут No 47: Пингвины в буране и великая тайна курицы
  
  Подъезд. Ох, подъезд. Подъезд пахнет кошками из подвала, и вечно пахло жареным луком с нижних этажей и жаренной картошкой.
  
  Лифт стоит на девятом. Я нажимаю кнопку. Кнопка когда-то была круглая, теперь она - ну, знаете, как будто её жгли зажигалкой. Кто-то жёг зажигалкой, я подозреваю подростков из соседнего подъезда, но не могу доказать. Жду. Минуту. Другую. Лифт не едет. Слышно только, как где-то далеко, глубоко, что-то гудит и позвякивает. И я думаю - да ну его. Пойду пешком. Четвёртый этаж, второй, первый... Ступеньки со сбитыми углами, перила - знаете, они выкрашены такой ядовитой зелёной масляной краской, и я думаю, что под этой краской - ещё слоёв двадцать другой краски. Это уже такая археология подъезда. Можно скол сделать и по слоям датировать: вот эпоха Брежнева, вот эпоха Горбачёва, вот девяностые...
  
  На первом этаже - почтовые ящики. Все они открыты нараспашку. И оттуда торчат газетки - "Пицца со скидкой", "Слуховые аппараты качественно и недорого", "Ваш стоматолог". Никто их не читает. Их кладут - они висят. Их выбрасывают - их снова кладут. Такой круговорот.
  
  Я толкаю тяжёлую железную дверь - и на меня обрушивается город.
  
  Я вам должен рассказать про нашу погоду. У нас нет погоды. У нас есть - оттенки серого. Ну то есть - нет времён года как таковых. Есть просто такое... перманентное межсезонье. Небо - оно всегда цвета серого солдатского одеяла. Оно висит очень низко. Настолько низко, что вот эти наши девятиэтажные панельки, они как будто задевают его крышами. Царапают. А ветер - это отдельно. У нас ветер дует одновременно во все стороны. Я не шучу. Это какая-то аномалия. Куда бы ты ни повернул - за угол, за другой угол, - ветер всегда, всегда дует тебе в лицо. Прямо в переносицу. И почему-то всегда слезится именно правый глаз.
  
  Куртка у меня - демисезонная. Она снизу не греет, сверху не дышит, а молния на ней заедает ровно на уровне солнечного сплетения. Ровно на уровне! Я тяну вверх - она застревает. Тяну вниз - трещит подкладка. И я иду к остановке - вот честно, - придерживая полы куртки рукой. Как раненый комиссар. Из старого чёрно-белого фильма. Только без будёновки.
  
  Остановка. А на остановке стоят - они. Люди. В чёрных, синих, коричневых пуховиках. И знаете, на кого мы похожи? На пингвинов. Мы - стая пингвинов, которых прибил антарктический буран к скале. И мы стоим, прижавшись, и молчим. Никто ни с кем не разговаривает. И никто друг другу в глаза не смотрит. Это, между прочим, важно. В утреннем общественном транспорте прямой зрительный контакт - это почти объявление войны. Все смотрят или в лужу под ногами - в такую серую кашу из песка, соли и снега, - или в телефон. А в телефоне идёт чужая жизнь. Красивая. Отфильтрованная. Там кто-то ест авокадо на завтрак. Там пальмы. Там мужчины, у которых, судя по всему, нет ипотеки.
  
  И вот вдали - показывается он. Автобус номер сорок семь.
  
  Он не едет. Он ползёт. Он валится на правый бок, у него что-то шипит, что-то стонет, окна изнутри запотевшие, и по этим окнам стекают капли. И сквозь эти окна - знаете, там как в аквариуме - прижаты человеческие лица. Плотно так. Можно, если приблизиться, разглядеть, у кого какая пломба на переднем зубе. Я не шучу.
  
  И он подъезжает. Двери открываются с таким звуком, знаете, как будто автобус умирает. С шипением. И вот эта щель - она узкая. Она уже, чем плечо взрослого мужчины.
  
  И оттуда вываливается этот неповторимый утренний дух. Смесь сырой шерсти от мокрых пальто, резкого дешёвого одеколона, мятных пастилок, которыми кто-то безуспешно пытается замаскировать вчерашнее тяжелое пиво, и почему-то - бутербродов с копчёной рыбой, которые разворачивают прямо у твоего лица.
  
  И в этот момент - я много раз ловил себя на этом - в тебе просыпается зверь. Первобытный. Ну то есть логика в тебе, интеллигент такой, кричит: слушай, отойди. Ну куда ты лезешь? Ну придёт следующий, ну шесть минут, ну потерпи. А инстинкт - он громче. Инстинкт кричит: лезь! Следующий не придёт! А если придёт - там будет то же самое! Ты опоздаешь! Тебя уволят! Ты никогда никуда не доедешь!
  
  И ты - лезешь. Ты ставишь ногу на обледенелую ступеньку. Ты цепляешься рукой за чей-то рукав. Чужой рукав не сопротивляется - он тебя использует как противовес. Женщина в пальто цвета - я не знаю, как его назвать, - цвета усталости, кричит: "Мужчина, куда вы прёте?!" И ты ей честно отвечаешь: "Я не пру! Меня несут!" Потому что сзади уже - студент с рюкзаком размером с холодильник, бабушка с металлической тележкой на колёсиках, эта тележка сейчас проедет тебе по щиколотке, и мужик в спецовке, от которого пахнет ацетоном.
  
  Двери пытаются закрыться. Они бьют тебя по лопаткам. Отскакивают. Снова бьют. Зажимают полу куртки. А водитель - водитель у нас человек южный, гортанный, мудрый, - он включает громкую связь. И оттуда, сверху, гремит его голос:
  
  "Эй, на задней площадке! Живот подобрали! Лицом к салону! Середина пустая - проходим в середину!"
  
  Середина не пустая. В середине - плотность... ну я не знаю. Плотность нейтронной звезды. Но люди - люди подчиняются этому голосу. Он для них - как голос свыше. Они сдвигаются на полсантиметра. И этого хватает, чтобы ты втиснулся. И вот ты стоишь. Правая рука зажата между ребром студента и чьей-то сумкой, левая нога - на цыпочках, а нос у тебя утыкается - прямо утыкается - в чей-то мокрый капюшон. И капюшон пахнет задохнувшимся бельём, которое забыли в стиральной машине на пару дней.
  
  Автобус трогается. Рывком. И вся эта масса, вся эта сотня людей, - одновременно, синхронно, как одна большая амёба, - кренится назад. И издаёт коллективный стон. А потом - вперёд. И ты не держишься. Ты не держишься ни за что. Потому что держаться не надо. Здесь отменены законы физики. Здесь работает только один закон: сухого трения плотно упакованных тел. Упасть невозможно. Можно, знаете, умереть стоя. И доехать так до конечной.
  
  А рядом со мной, я это очень хорошо помню, - женщина. Лет сорока пяти. Одной рукой она держится за поручень. А другой - вот вы себе представьте - она держит пирожок с картошкой. И ест. И при этом умудряется не задеть макияж соседки. И одновременно - телефон между ухом и плечом - она разговаривает:
  
  "Да, Людочка. Еду. Нормально еду, свободно. Не укачивает. Ты курицу-то разморозила?"
  
  И вот в этот момент - я вам сейчас скажу, это очень важно, - меня накрывает. Меня накрывает волна такого... какой-то абсурдной, дикой, страшной силы. Я думаю: Господи! Мы же - мы летим в космосе. На шаре из раскалённого железа. Со скоростью в десятки километров в секунду. Вокруг нас - вакуум, космическая радиация, всё это может нас в любой момент испепелить. И мы летим - вокруг ядерного взрыва, который называется Солнце. И вот на этом шаре, в этой микроскопической коробочке из жести, которая называется автобус номер сорок семь, - женщина обсуждает, разморозила ли Людочка курицу. И я стою на одной ноге и боюсь опоздать на планёрку по логистике.
  
  И это, вы знаете, это невероятно. Это ни один астероид не победит. Это сильнее всего. Эта курица. Эта Людочка. Этот автобус. Это - жизнь.
  
  
  
  ГЛАВА III. Стол 42 "Б": Городской камуфляж и корова на трюфелях
  
  Офис - это, ну как бы сказать... Это стеклянный такой аквариум. Опенспейс, как это называется. Маркетологи называют это "зона свободной коммуникации", а я про себя называю это - камерой. Без решёток, правда. Но всё равно камерой.
  
  Пахнет там - ковролином. Синтетическим. Плюс - озоном от принтеров, потому что у нас несколько принтеров, и они постоянно работают. Плюс - несвежим зелёным чаем из чьей-то кружки. И - тихим коллективным сумасшествием. Оно тоже, знаете, пахнет. У него есть запах.
  
  Я вхожу. Прикладываю пропуск. Турникет щёлкает. Загорается зелёный. Всё. Система зафиксировала мою тушку в девять ноль-два. Опоздание - две минуты. Ничего страшного, казалось бы. Но у них там, в системе, копится. И если таких опозданий за год наберётся двадцать два - меня вызовет девочка из HR. Ей двадцать пять лет. У неё холодные глаза. И она будет мягким, очень тренированным голосом задавать мне вопросы про "лояльность к бренду" и мои мотивационные факторы. И я буду сидеть напротив неё и кивать. И чувствовать себя - знаете, кем? Двоечником, которого вызвали к завучу.
  
  Перед тем как войти в отдел - надо надеть Лицо. Это, я вам скажу, тоже целое искусство. Это не просто мимика. Это такая сложная мышечная конструкция. Надо за долю секунды собрать: динамичного, уверенного, понимающего стратегические цели компании профессионала. Успеть. Дверь открывается - а он уже там, на лице.
  
  - Доброе утро, коллеги!
  - Привет. Как дела?
  - Нормально. У тебя?
  - Тоже нормально.
  
  Вот это слово - "нормально". Это, я думаю, самое важное слово во всем русском офисном языке. Это универсальный такой глушитель. Это акустический экран. Потому что если перевести с офисного на человеческий, то "нормально" означает примерно следующее: "Я не спал полтора месяца. У меня болит печень. Я должен банку миллион семьсот. Жена смотрит на меня как на пустое место. Ребёнок меня боится. Мама звонит, а я не беру трубку. Но если мы с тобой сейчас начнём об этом говорить - по-настоящему, честно, - то мы оба выпрыгнем в окно с восьмого этажа. Поэтому - давай считать, что нормально".
  
  - Тоже нормально.
  
  И всё. Разошлись.
  
  Я сажусь. Стол пятьдесят два "Б". Серый. Ламинированный. ДСП. Кресло - казённое, у него подлокотник протёрт до дырки. Мышка - казённая, правая клавиша залипает. Монитор - казённый, на нём в углу засохший чей-то отпечаток пальца. Причём я не понимаю чей, потому что стол был моим ещё до меня. Ну то есть до меня тут сидел человек - не знаю кто, - он ушёл, а отпечаток остался. Он там навсегда. Меня уже уволят, а он ещё будет там.
  
  Но это же мой стол. Я его обжил. Под монитором у меня приклеен жёлтый стикер. На нём - пароль. Пароль от корпоративной сети. У нас его требуют менять каждые две недели. И каждый раз добавлять большие буквы, цифры и знаки препинания. И мой пароль сейчас выглядит так: "Pobeda_2024!#". Это, я думаю, крик о помощи. Это уже не пароль, это диагноз.
  
  Рядом - фикус. В пластмассовом стаканчике из-под йогурта. Земля в нём высохла несколько месяцев назад. Она уже не земля, а такая... пемза. Но фикус жив. Он живёт назло всем. Назло отделу логистики, назло Виктору Николаевичу, назло даже мне.
  
  Включается компьютер. Начинается литургия.
  
  Про деньги. Я хочу сказать пару слов про деньги. Знаете, деньги... Деньги перестали быть тем, что мы про них читали в детстве. В детстве, в приключенческих книжках, деньги - это были золотые дублоны. За них можно было купить фрегат. Или сундук рому. Или, там, набор оловянных солдатиков. Это были - вещи. За деньги покупались вещи.
  
  Теперь деньги - это такая... вязкая, тающая слизь. Она появляется двадцать пятого числа на карте. В виде такой красивой цифры. Ты на эту цифру смотришь у тебя настроение хорошее. А потом - в течение нескольких минут - эта цифра распадается. Тынц. Аренда. Тынц. Кредит за машину - у меня подержанный корейский седан, у него на прошлой неделе застучала шаровая. Тынц. Коммуналка.
  
  Коммуналка - это, я вам скажу, отдельная бездна. Отдельная метафизика. Я беру эту квитанцию, разворачиваю - и не понимаю. Ну вот честно, не понимаю. "Содержание и ремонт жилья - две тысячи восемьсот сорок рублей". За что? Вот я вас спрашиваю - за что? За ту лампочку на втором этаже, которую я сам ввернул неделю назад? Я! Своей рукой! Она перегорела, я купил лампочку в "Пятёрочке", принёс, встал на подоконник и ввернул. За неё? Или за тётю Гулю, которая раз в месяц размазывает по полу первого этажа грязную воду?
  
  А "водоотведение". Девятьсот восемьдесят рублей. Слушайте, я плачу тысячу рублей в месяц за то, чтобы... ну, за то, что летит по трубе вниз. По чугунной трубе. Само. По закону всемирного тяготения, открытому Ньютоном, между прочим, совершенно бесплатно! Ньютон денег не брал! А эти - берут.
  
  А инфляция. Я вчера стоял в супермаркете. Стоял перед стеллажом. Молочная продукция. Масло сливочное. Восемьдесят два и пять десятых процента жирности. Пачка - сто восемьдесят граммов. Хочу заметить: раньше это было двести. Они украли двадцать граммов масла. Тихо. Пока мы спали. И - двести девятнадцать рублей.
  
  Я стоял и смотрел на этот ценник. И я вам скажу - я почувствовал себя жертвой. Жертвой какого-то заговора. Потому что я же помню - я же помню! - как это масло стоило семьдесят четыре рубля. Потом - девяносто шесть. Потом сто тридцать. И вот - двести девятнадцать.
  
  Что произошло, я вас спрашиваю? Что случилось с коровой? Корова перешла на трюфели? Её теперь доят под музыку Моцарта? Ей наняли психолога, чтобы она пережила разлуку с телёнком? Нет. Корова - та же. В Рязанской области. Жуёт тот же силос. Хвост у неё всё так же в навозе. Доярка Клава - та же Клава, и матерится теми же словами. А масло - двести девятнадцать.
  
  И я его беру. Я беру эту пачку, я мну её пальцем, я вздыхаю, я оглядываюсь по сторонам - как будто ищу сочувствия у охранника с лицом боксёра, - и кладу в корзину. Потому что без масла - нельзя. Сухой хлеб - это уже всё, это признание. А масло - это тонкий такой слой жира. Он отделяет тебя от полного экзистенциального ужаса.
  
  А напротив меня в офисе сидит Равшан. Ему тридцать один год. Он из Самарканда. У него два высших образования - там, в той жизни. А здесь он "младший оператор базы данных".
  
  Равшан работает по шестнадцать часов в сутки. Он приходит раньше меня. Он уходит, когда уже клининг пылесосит переговорки. Он не пьёт кофе из автомата - восемьдесят рублей ему жалко. Он заваривает пакетик "Принцесса Нури" четыре раза. Пока ниточка не оборвётся от стыда за такой чай.
  
  У него в Самарканде - двое детей. Больная мать. И дом. Он его строит. Из шлакоблока. Фотография этого дома - у него на заставке телефона. Телефон - "Самсунг", старый, с сеткой мелких царапин через весь экран.
  
  И мы с ним - мы через матовую перегородку смотрим друг на друга. Я - коренной житель этой страны. У меня выгорание. Я ищу смысл жизни. У меня, знаете, депрессия. А он - он солдат. Он вытесан из горного дуба. У него нет времени на смысл жизни. У него - дом из шлакоблока в Самарканде.
  
  У нас нет общих тем. Кроме реестра отгрузок за прошлый квартал. Но часа в четыре дня, когда воздух в офисе становится вообще невыносимым, - я молча протягиваю ему половинку шоколадки. Он молча берёт. Кивает своей сухой жилистой шеей. И говорит:
  
  - Спасибо, брат.
  
  И вот в этом "брат" - я вам клянусь - в этом "брат" больше человеческого тепла, чем во всех наших корпоративных тимбилдингах с тренерами из Сколково. Больше.
  
  
  
  ГЛАВА IV. Властелин Берета и квантовая физика поликлиники
  
  В обеденный перерыв у меня - подвиг. Мне надо: во-первых, в поликлинику. Взять направление на рентген. Во-вторых, в МФЦ. Взять справку. Об отсутствии задолженности по капремонту. И всё это - за час.
  
  Поликлиника. Ох, поликлиника. Поликлиника пахнет - хлоркой, кварцевыми лампами и такой глубокой, гериатрической тоской. Это, знаете, отдельное государство. Там не работают законы Российской Федерации. Там действует обычное право. Времён неолита. Раннего.
  
  Коридор второго этажа. До половины выкрашен синей краской, знаете, такой унылой. И там стоят железные стулья. Сцепленные. И на этих стульях сидит - Очередь.
  
  Очередь - это живое существо. У неё есть голова. Хвост. Нервная система. И - карательный аппарат.
  
  Я подхожу к кабинету двести двенадцать. "Врач-терапевт участковый. Приём по талонам и экстренным показаниям". Делаю глубокий вдох. Собираю на лице виноватое, подобострастное выражение. И произношу - как заклинание:
  
  - Подскажите, пожалуйста, кто крайний к терапевту? На двенадцать пятнадцать?
  
  И - тишина. Двенадцать пар глаз медленно, синхронно, - как в фильме ужасов, - поворачиваются ко мне. И в этих глазах нет сочувствия. Ни капли. Там горит инквизиторский огонь.
  
  И из угла - из тёмного угла - выдвигается Женщина. В Берете. Вязаном.
  
  Я хочу отдельно про берет. Берет - это не головной убор. Это, знаете, это скипетр. Это корона. Это генеральские лампасы. Берет может быть каким угодно - сиреневым, розовым, с люрексом, - но его обладательница всегда, всегда наделена в поликлинике абсолютной властью. Она - верховный главнокомандующий коридора.
  
  - Молодой человек! - чеканит она голосом судьи военного трибунала. - По времени тут никто не идёт! Здесь идут по очереди! По времени вы должны были прийти позавчера! Значит так, слушайте внимательно. Сейчас заходит мужчина на одиннадцать сорок, за ним - женщина с направлением, за ней - ветеран труда, за ним - я. За мной занимала девушка в жёлтой куртке, но она ушла на ЭКГ, а после неё мужчина в красной рубашке, он пошел сдавать анализы, но он просил не занимать, потому что он ещё вернётся! А вы будете за женщиной, которая ещё не пришла. Но обещала прийти.
  
  И я стою. И пытаюсь это осознать. Это не очередь. Это, знаете, это квантовая физика. Это суперпозиция. Люди одновременно находятся во всех кабинетах поликлиники. Они сдают кровь. Делают флюорографию. Слушают сердце. И - держат за собой место у терапевта.
  
  И вдруг - из конца коридора - стремительной походкой - приближается Он. Человек-Мне-Только-Спросить.
  
  Он - без куртки. В одном пиджаке. Демонстративно. Чтобы все видели, что он зашёл на полсекунды. В руке у него - белая бумажка. Непонятного происхождения. И лицо. Лицо у него - государственное. Он не смотрит на очередь. Он смотрит на дверную ручку. Прямо на неё.
  
  - Мужчина! Стоять! - гремит Берет с такой силой, что с потолка сыплется побелка.
  - Мне только спросить! У меня там на больничном печать не поставили!
  - Здесь ВСЕ только спросить! - воет коридор хором. Очередь консолидируется в монолит. Старики забывают про давление. Женщина с костылём перехватывает костыль как штык.
  - Мы тут с восьми утра сидим только спросить! В конец! В конец очереди!
  
  И Человек-Только-Спросить с позором отступает. И садится где-то там, в самом хвосте.
  
  А я сажусь на край железного стула. И тут моё правое колено - говорит: хрусь.
  
  Негромко. Но отчётливо. С таким, знаете, сухим деревянным звуком. Как будто в осеннем лесу кто-то наступил на ветку.
  
  Здоровье. Я хочу про здоровье. Здоровье после тридцати - это партизанская война. Ваш собственный скелет объявляет вам войну. За все ваши юношеские идиотские иллюзии. До тридцати вы бессмертны. Вы жрёте ночью пельмени, вы запиваете их пивом, вы спите на полу, свернувшись под пледом, и утром - ничего. Свежий, как ангел. Утром - на работе.
  
  А после сорока - вы просыпаетесь с вывихом шеи. Просто потому, что во сне посмотрели слишком резкий сон. Ваша спина становится метеостанцией. Она за три дня знает про дождь. Гидрометцентр ещё не знает - а спина знает. И вы начинаете разбираться в мазях. Вы стоите в аптеке с видом сомелье. И выбираете между "Диклофенаком", "Капсикамом" и "Бальзамом Дикуля" с ядом гюрзы. И вы теперь пахнете. Камфорой. Эвкалиптом. И угасшими надеждами.
  
  Через сорок минут я попадаю в кабинет. Врач - молодой мальчик. С прозрачной хипстерской бородой. И с глазами девяностолетнего старика. Он даже не поднимает головы от монитора.
  
  - Жалобы.
  - Колено, доктор. Хрустит. И в пояснице стреляет, когда ботинки завязываю.
  - Возраст.
  - Сорок два.
  - А что вы хотели? Возрастные дегенеративные изменения хрящевой ткани. Остеохондроз. Меньше сидите. Больше двигайтесь. Плавайте. Пейте хондропротекторы. Следующий.
  
  Всё. Я выхожу с рецептом на мазь за полторы тысячи. И бегу в МФЦ.
  
  МФЦ. МФЦ - это, знаете, светло. Чисто. Бездушно. Как терминал в аэропорту. Я беру талончик. Буква "К", номер двести сорок восемь. На табло горит: К-двести двенадцать.
  
  Между мной и заветным окном - более ста человек.
  
  Я сажусь на диванчик. Мягкий. И тупо смотрю на телевизор под потолком. Без звука там крутят ролик про раздельный сбор пластиковых крышечек. И время - оно в МФЦ течёт по своим законам. Эйнштейн бы удивился. Секунды растягиваются до размеров геологических эпох.
  
  Я достаю телефон. Листаю ленту. Закрываю. Открываю галерею. Начинаю удалять старые фотографии. Скриншоты чеков за парковку. Фотографии счётчиков за прошлый год. Десяток одинаковых фотографий заката.
  
  Через пятьдесят минут - голос:
  - Номер К-двести сорок восемь. Окно номер восемь.
  
  Я подрываюсь. Лечу. Выкладываю паспорт, СНИЛС, свидетельство о собственности. Девушка за стеклом - ногти идеальные, взгляд сквозь мою переносицу куда-то в район созвездия Ориона - сканирует документы. Как крупье в казино.
  
  - Ваша справочка из ЖЭКа. По форме четыре.
  - Какая... справочка?
  - О составе зарегистрированных лиц. На тысяча девятьсот девяносто восьмой год. Без неё регламент не позволяет.
  - Но на сайте госуслуг написано - только паспорт и свидетельство!
  - На сайте - общая информация. У нас - регламент. Возьмите талончик в ЖЭКе. По месту жительства. ЖЭК работает - вторник, четверг. С девяти до двенадцати. Следующий!
  
  Я выхожу. Обед кончился. Справки нет. Колено ноет. И надо бежать в офис. Потому что в четырнадцать ноль-ноль - видеоконференция. По оптимизации межскладской логистики.
  
  
  
  ГЛАВА V. Пожарная лестница и обогащённый уран вины
  
  В шестнадцать пятнадцать я прячусь на пожарной лестнице. Между седьмым и восьмым этажами. Там пахнет сухим цементом. И окурками, спрятанными за батарею.
  
  Я достаю телефон. И в списке контактов - имя. "Мама".
  
  Я вам скажу - я на это имя смотрю каждый день. Каждый. И оно мне жжёт глаза. Это, знаете, такой персональный мой генератор чувства вины. Он работает на обогащённом уране сыновней неблагодарности. И его нельзя выключить.
  
  Я должен был позвонить в субботу. В субботу я не позвонил. Потому что спал до полудня. Потом чинил сливной бачок. Потом пил пиво. Смотрел в стену. В воскресенье собирался - но ребёнок разбил чашку, жена затеяла стирку, - вечер утёк как вода. В понедельник был аврал. Во вторник - забыл. Просто забыл. Как животное.
  
  Нажимаю. Гудки. Один. Второй. Третий. На четвертом - сердце сжимается в холодный мерзкий комок. Не берёт. Почему не берёт? Давление? Упала? Скорая? И я в эту секунду готов поклясться всем святым - если она сейчас ответит, я буду звонить дважды в день. Каждый день. Я брошу курить. Куплю ей путёвку в Кисловодск. Стану идеальным сыном.
  
  - Алло!
  
  Родной. Немножко глуховатый. Голос.
  
  - Мам. Привет.
  - Сыночек! Ты жив? А я уже отцу говорю - несколько дней не звонит, что-то случилось, у него же язва, он таблетки не пьёт...
  
  Я прислоняюсь затылком к бетону. Закрываю глаза.
  
  - Всё нормально, мам. Работы много было. Проект сдавали.
  - Ты кушал сегодня? Суп ел?
  - Ел, мам. Борщ. В столовой. Горячий.
  
  Вру. Мой обед был - глазированный сырок с заменителем молочного жира. И три глотка холодного кофе из автомата. Но сказать правду - это значит обречь пожилого человека на восемь часов гипертонического криза. Нельзя.
  - А шапку надел? У вас там передавали - циклон, минус два, гололёд!
  - Мам, мне сорок два года. Я в шапке.
  - Ну и что, что сорок два? Для меня ты хоть в шестьдесят будешь ребёнком. Отец в твоём возрасте тоже форсил без шарфа - теперь горло хроническое. Ноги не промочил?
  - Нет, мам.
  - Масло сливочное купил? В газете писали - фальсификат, ты бери только проверенное...
  - Купил, мам. Всё купил.
  
  Пауза. Долгая. И в этой паузе - вся моя жизнь. Все эти годы. Мои разбитые в начальной школе коленки. Мой выпускной костюм - с чужого плеча, потому что своего не было. Моя первая несчастная любовь - девочка с параллельного, звали её... как её звали?.. Оля. Оля её звали. Мои редкие приезды на майские. Когда я сижу у них на кухне, в этой хрущёвке, смотрю на её постаревшие узловатые пальцы - и не знаю, о чём говорить. Дольше десяти минут - не знаю. Потому что моя жизнь для неё - это тёмный лес. Из непонятных слов. "Дедлайн", "эйчар", "брендбук". А её жизнь для меня - это каталог болезней соседок и цены на семенной картофель.
  
  И вот она молчит. Долго. Слышно, как у неё на кухне капает вода из крана. У них тоже, значит, капает. И у меня. У всех капает.
  
  - Ты приедешь на выходные? - тихо спрашивает.
  
  В голосе - нет упрека. Совсем нет. Только надежда. Смиренная такая. Как у собаки, которая много раз ждала и не дождалась.
  
  - Мам... В эти - никак. В эти - проект. Давай через одни? Я точно. Точно приеду. Торт привезу. Тот, песочный. Который ты любишь.
  - Хорошо, сынок. Работай. Не болей. Мы с отцом за тебя молимся. Каждый день. Шапку не снимай.
  
  И вешает трубку.
  
  А я стою на этой лестнице. Смотрю в засиженное мухами окно. На серые коробки чужих домов. И чувствую себя - ну, честно - последней тварью. Достаю сигарету. Щёлкаю зажигалкой. Затягиваюсь. Обжигаю пальцы. И думаю - точно. В следующие выходные. Обязательно. Хоть камни с неба. Поеду.
  
  А внутри - трезвый холодный голос:
  *Не поедешь. Опять найдёшь причину.*
  
  
  
  ГЛАВА VI. Римская империя, виниры и единственный экземпляр черновика
  
  В пятницу вечером, в девятнадцать сорок пять, я вваливаюсь в полуподвальный крафтовый бар. Кирпичные стены. Пахнет жжёным солодом. Копчёными свиными ушами. И дубовым деревом - столы здесь, кажется, годами протирают пивной тряпкой, и этот запах уже ничем не вытравить.
  
  Там уже сидят они. Друзья. Старые.
  
  Наше школьное братство. Уцелевшее в мясорубке двухтысячных. Мы собирались встретиться с ноября. С НОЯБРЯ. Чат в мессенджере назывался: "Встреча банды! Когда???" Пятьсот шестьдесят сообщений. "Я могу во вторник". "А я во вторник в Тюмени". "Давайте в субботу". "В субботу - юбилей тёщи, семьдесят, меня убьют". "Ну давайте через неделю". И вот - чудо. Четверо из шести - дошли.
  
  Напротив - Вадик. Вадик "поднялся". Это слово, вы знаете, оно у нас произносится с особым таким придыханием. Там намешано всё: и уважение, и зависть, и классовая ненависть. У Вадика - сеть автомоек. Самообслуживания. И автосервисы. Вадик гладко выбрит. У него виниры. Цвета сантехнического фаянса высшей категории. У него часы - серебряные, толщиной с якорную цепь. Он в приталенном чёрном пиджаке из мягкой шерсти. Он не пьёт крафт. Он заказывает виски. Двенадцатилетний. Без льда.
  
  Рядом - Лёха. Лёха - "сломался".
  
  Это, я вам скажу, разные вещи - "устал" и "сломался". Уставший человек - он может отоспаться. За две недели на море. А сломанный - он уже не восстанавливается. У него надлом в самом фундаменте. У Лёхи - ипотека, банкротство, развод, оставил жене квартиру, перенёс микроинсульт на ногах, и теперь работает ночным диспетчером в грузоперевозках. На Лёхе - свитер с катышками на локтях. Ногти обкусаны. И пальцы жёлтые от табака.
  
  Четвёртый - Серёга. Серёга - учитель истории. В гимназии. Человек святой. Блаженный. Знает всё про древние сражения. Не может объяснить, почему у него протекает левый ботинок.
  
  - Ну, за встречу.
  
  Первая пинта - как вода в сухой песок. Заходит. И сразу - отпускает затылок. Тот железный обруч, который давил всю неделю на лоб, - падает. Падает на стол. Плечи опускаются. Второй глоток - и мир вокруг становится мягче.
  
  Вадик крутит на пальце ключ от нового немецкого кроссовера:
  - Короче, парни, тему открываю. Модульные глэмпинги. На Алтае. Землю взял по дешёвке. Сейчас грант подтягиваю. Маржинальность - двести процентов! Главное - правильный маркетинг и премиум-сегмент. Люди готовы платить за тишину любые бабки.
  
  А я смотрю на Вадика - и вспоминаю. Девяносто шестой год. Мы с ним, вдвоём, за школьной котельной, делим пачку "Примы". Без фильтра. Одну на двоих. И сдираем с подорожника пыль. И прикладываем к разбитой коленке. Мы были из одной пятиэтажки. Из одного теста. В какой момент это случилось? В какую секунду он свернул на автостраду - а я остался на просёлочной дороге между складов логистики?
  
  Лёха молча опрокидывает стопку. Занюхивает кулаком. Хрипло:
  - А мне сегодня коллекторы. Звонят. Опять. Говорят - дачу выставим. А там дача - пятнадцать соток в болоте, сруб гнилой. Пусть забирают. Жрать нечего, а они - про пени...
  
  Серёга кладёт свою худую ладонь ему на плечо:
  - Лёш, брось. Хочешь, у брата перехвачу полтинник? Отдашь когда сможешь. Деньги - пыль. Главное - здоровье. Римская империя тоже рушилась. А люди жили.
  - Пошёл ты со своим Римом, - беззлобно говорит Лёха. - В Риме за коммуналку не драли.
  
  И мы пьём. И разговор наш - он бежит по накатанному руслу. Настоящее - обсуждать больно. И скучно. У одного - кредиты. У другого - налоговая. У третьего - педсоветы. У меня - накладные. И мы - мы убегаем в прошлое. Прошлое - это безопасная гавань. Там все живы. Молоды. И полны сил.
  
  - А помните, - говорю я, вертя в пальцах картонную подставку под пиво, - как мы в две тысячи пятом на Серёгиной "копейке" рванули в Крым? Денег - копейки на четверых. Радиатор течёт. Глушитель - на проволоке.
  - И колесо по дороге отвалилось! - подхватывает Лёха. И его лицо на секунду озаряется. Мальчишеским светом. Тем, старым. - Мы его два часа искали. В поле.
  - И спали на пляже. На гальке. Подстелив брезент от палатки! - смеётся Вадик. И на секунду забывает про свой Алтай. И про свои виниры. - И девчонки из Харькова. Оксана и... та, рыжая?
  - Наташа, - тихо говорит Серёга. - Её звали Наташа. Она стихи писала.
  
  И мы замолкаем.
  
  Над столом - тишина. Плотная. Звенящая. И каждый из нас в эту секунду - я это точно знаю - думает об одном и том же. Об одном.
  
  *Куда всё это ушло?*
  
  Куда делось то глупое, счастливое предчувствие, что жизнь ещё даже не началась? Что всё это вокруг - просто затянувшаяся подготовка, черновик, а настоящее время наступит завтра? Начисто написанное, без помарок. А черновик-то оказался единственным экземпляром.
  
  А теперь - чистовик написан. Чернила высохли. Страницы сшиты. Суровыми нитками. В архивное дело.
  
  Мы выходим в полночь. Асфальт мокрый и чёрный. Блестит под натриевыми фонарями. Вадик вызывает такси. Бизнес-класс. Через приложение. Совершенно незаметным движением суёт Лёхе в карман сложенную пятитысячную.
  
  - Мужики! Мы должны чаще! Через месяц - у меня на даче, баня, шашлыки, я всё беру на себя!
  - Конечно, Вадос. Обязательно.
  
  И мы все четверо - точно знаем. Через месяц никто никуда не поедет. У Вадика будет проверка. У Лёхи - дежурство. У Серёги - олимпиада. У меня - простуда или диван. Следующая встреча - через год. Или через два. Если все доживут.
  
  Про Наташу - так и не вспомнили, где она сейчас. Никто не знает.
  
  
  
  ГЛАВА VII. Жёлтые ценники экзистенциального ужаса
  
  В субботу я иду в гипермаркет. За хлебом.
  
  Задача - простая. Купить: буханку белого нарезного и полбородинского. Всё. Две позиции. Я вхожу в торговый зал. Люминесцентный свет. Он безжалостный, этот свет. Он делает всех похожими на трупы. Беру пластиковую тележку. У неё переднее колесо кривое. И при движении она издаёт мерзкий такой звук: вж-вж-вж-чик. Вж-вж-вж-чик.
  
  Маркетологи в этих магазинах - они выпускники специальных факультетов. По управлению человеческим поведением. Они всё это расставили с дьявольской изощрённостью. Хлебный отдел - где? В самом дальнем углу. В самом! Пять тысяч квадратных метров надо пройти. И чтобы дойти до хлеба - надо пройти через Чистилище Жёлтых Ценников.
  
  О! Сковорода для вока! Со скидкой шестьдесят процентов! Мне нужна сковорода для вока? Мне? Я в жизни не готовил лапшу вок. Я даже не знаю, чем кунжутное масло отличается от подсолнечного. Но - скидка шестьдесят процентов! Беру.
  
  Дальше - набор силиконовых форм. Для кексов. В виде сердечек. Я не пеку кексы. Моя жена не печёт кексы. Последний кекс в этом доме пекла моя бабушка. В восемьдесят девятом году. Беру.
  
  Мандарины. В сетке. Пару килограммов. По акции. На вид зелёные, как забор. Но пахнут - Новым годом. Беру.
  
  Электрическая штучка. Для удаления катышков. Контейнеры для круп. Из экопластика. Соус сальса. С халапеньо. У соуса срок годности истекает через сорок восемь часов, но я об этом узнаю только дома.
  
  Касса. Кассирша. Гульнара. По бейджику. Пик. Пик. Пик.
  
  - Пакет нужен?
  - Нет, спасибо. У меня свой.
  
  И я гордо достаю из кармана мятый пакет. С логотипом конкурирующей сети. Сэкономить восемь рублей на пакете - это, вы знаете, это последний рубеж. Последний бастион моей финансовой автономии.
  
  - С вас - четыре тысячи триста восемьдесят рублей.
  
  Я прикладываю карту. Пик.
  
  Выхожу на парковку. Волоку эти пакеты. Ручки врезаются в ладони. До синевы. Дома вываливаю всё на кухонный стол: сковорода, формы, зелёные мандарины, сальса, машинка от катышков, жидкость для мытья стёкол с ароматом "Морской бриз"...
  
  Хлеба нет. Я забыл хлеб.
  
  Приготовление ужина. Каждый вечер. Перед миллионами семейных людей. Встаёт этот вопрос. Проклятый русский вопрос. "Что приготовить?" Я думаю, этот вопрос разрушил больше браков, чем измены и алкоголизм вместе взятые.
  
  Открываю холодильник. Внутри - мёртвенный белый свет светодиода. И - минимализм. Экзистенциальный такой. Банка ядрёной горчицы, покрытая тёмной корочкой. Полусухой лимон - похож на мумию древнеегипетского жреца. Кусок "Российского" сыра - окаменел по краям. И банка солёных огурцов - тёща закручивала. В эпоху позднего застоя.
  
  Я лезу в кулинарные блоги. "Возьмите филе дикого лосося, свежий розмарин, каперсы, кокосовое молоко и сок лайма". Спасибо. Спасибо, Гордон Рамзи. У меня есть пачка рожков категории "Б". И остатки докторской.
  
  Я варю макароны. Макароны - это, вы знаете, это базис цивилизации. Это пища богов и рабов. Их невозможно испортить. Ну, разве что забыть на плите. Тогда получится клейстер. Для обоев. Откидываю на дуршлаг. Шмякаю на сковороду. С куском того самого масла за двести девятнадцать. Крошу колбасу. Заливаю остатками кетчупа. Из мягкой пачки. Которую надо скручивать, как тюбик зубной пасты.
  
  Сажусь есть. Прямо из сковороды. Мыть тарелку - это лишний расход энергии Вселенной. Включаю телевизор.
  
  Телевизор вечером - это наркоз. Я беру пульт. Это, знаете, это скипетр. Скипетр домашнего самодерца. И начинаю: новости - там всё рушится. Сериал про честных ментов - там все врут. Ток-шоу - шесть человек в дорогих костюмах орут друг на друга. Из-за судьбы человечества. Программа про дачные переделки. Канал "Охота и рыбалка".
  
  И на канале "Охота и рыбалка" - седой мужик. Бородатый. В камуфляже. Он минут двадцать молча вытаскивает щуку. Из мутной сибирской реки. Он не говорит про инфляцию. Он не знает, что такое ключевая ставка. У него есть щука. Река. И тишина.
  
  И я смотрю на эту щуку. Жую макароны с колбасой. И чувствую, как мой мозг - тот самый, перегретый за неделю процессор - медленно, медленно остывает. Уходит в спящий режим.
  
  
  
  ГЛАВА VIII. Две макушки и комета, летящая мимо
  
  А в комнате сидит сын.
  
  Ему девять лет. Его зовут Тёма. Он сидит за столом. Поджал под себя одну ногу. Делает вид, что делает уроки. По окружающему миру. Перед ним - тетрадь. И в тетради корявым, пляшущим почерком: "Органы чювств человека". Буква "ю" - зачёркнута несколько раз. Красной ручкой.
  
  Я подхожу сзади. Кладу ладонь ему на плечо. Плечо тонкое. Хрупкое. Через ткань - острая лопатка. Маленькое такое, птичье, крыло.
  
  - Ну что, Тёмыч? Застрял?
  - Пап. Почему у инфузории-туфельки нет мозгов, а она живёт? А мне, чтобы жить, - надо таблицу умножения учить?
  
  И я - я теряю дар речи. Педагогической. И вообще. Потому что он прав. Он прав, понимаете? Это фундаментальный вопрос бытия. Ну зачем инфузории туфелька, если у неё нет мозгов? И зачем взрослому мужчине таблица, если у него есть телефон с калькулятором?
  
  Вчера мне звонила классная. Марина Евгеньевна. Из той редкой породы учителей, которые, кажется, появляются на свет сразу со строгими очками на переносице и папкой с отчетами под мышкой.
  
  - Ваш сын на перемене подрался с Петровым. Они катались по полу в рекреации. И разбили горшок с бегонией. И, кроме того... ваш мальчик выражался. Нецензурно.
  
  Я стоял в коридоре. Прижимал трубку. И мямлил:
  - Да-да... Я проведу беседу... Он больше не будет...
  
  А про себя думал - Петров. Петров - это же сын того самого Петрова. Из департамента маркетинга. Который на каждом совещании предлагает "усилить синергию кросс-функциональных потоков". Мой сын подрался с его сыном. И, вы знаете, природа - она на биологическом уровне - исправляет то, что взрослые не могут сделать. Из-за политкорректности.
  
  А мат. Откуда у девятилетнего пацана этот сочный, ядрёный, с идеальным ударением, русский мат? Откуда? От верблюда. От меня.
  
  Когда я собирал комод. Без инструкции. И уронил полку - на большой палец ноги. Я тогда выдал такую конструкцию - с упоминанием праматери, гробовой доски, всех святых угодников, - что кот под диваном зажмурился. Кот!
  
  Дети - они не слышат, когда ты им десять раз говоришь: "Убери куртку. Помой руки". Не слышат. А матерное слово, оброненное шёпотом, в закрытой кухне, глубокой ночью, - они его улавливают. Сквозь две железобетонные стены. Записывают на подкорку. Архивируют. И в самый ответственный момент - в кабинете директора - распаковывают.
  
  Я сажусь рядом. На табуретку.
  
  - Тёмыч. В школе - нельзя. Материться.
  - А дома?
  - И дома нельзя.
  - А почему ты материшься, когда машина не заводится?
  - Потому что я взрослый. У меня разрушена нервная система. А ты - ребёнок.
  - Это несправедливо, - говорит он совершенно спокойно. И ставит в тетрадке жирную кляксу.
  
  И я смотрю на его короткий затылок. С двумя макушками. Бабушка говорила: с двумя макушками - счастливыми будут. И на веснушки на носу. И на руки - в следах от шариковой ручки. И меня накрывает - знаете, такая волна... Такой пронзительной нежности. Что даже больно. Что даже дышать невозможно.
  
  И я понимаю - что вся моя логистика, все мои таблицы, все эти отчёты, дурацкие налоги, коммунальные платежи, справки, МФЦ, автобус сорок семь - они существуют вот ради этого. Ради одного. Чтобы этот маленький хулиган с двумя макушками сидел за столом. Рисовал дурацкую инфузорию. И не знал, как страшно и пусто бывает ночью - взрослому мужчине. В большом городе.
  
  - Ладно, - говорю я. - Закрывай окружающий мир. Пошли читать про муми-троллей.
  - Про комету?
  - Про комету.
  
  И я ложусь. Рядом. На его узкую тахту. И я читать начинаю вслух. Меняя голоса. За Снусмумрика - хриплым таким, бродяжьим. За Хемуля - занудным. Тёма слушает. Прижавшись щекой к моему локтю. Веки - тяжелеют. Он борется со сном. Как пьяный матрос со штормом. Моргает. Зевает во весь рот. И - затихает.
  
  А я лежу. Ещё минут двадцать. В темноте. Тикают часы - в виде совы. За окном проезжает снегоуборочная машина. Бросает на потолок оранжевые сполохи. И в эту секунду - в мире нет зла. Нет смерти. Нет инфляции. Есть только сопящий под мышкой пацан. И старая сказка. Про то, что комета - обязательно пролетит мимо Земли. Не причинив ей никакого вреда.
  
  
  
  ГЛАВА IX. Проект "Счастье": Шашлык со вкусом розжига
  
  Но апофеоз. Апофеоз семейного бытия - это Выезд На Природу.
  
  Идея - обычно рождается вечером. Я говорю жене:
  
  - Всё. Хватит тухнуть в квартире. В субботу берём мангал. Мясо. Малого. И едем в сосновый бор. На свежий воздух. Жарить шашлык. Как люди.
  
  Вот это словосочетание - "как люди". Оно обладает магической силой. Оно подразумевает, что сейчас мы живём как полудохлые опоссумы. А в субботу - на четыре часа - превратимся в счастливую семью. Из рекламы сока "Моя семья".
  
  Суббота. Семь утра. Будильник.
  
  Я вскакиваю. Полный решимости. Быть счастливым.
  
  Жена стонет из-под двух одеял:
  - Зачем так рано...
  - Вставай! Надо выехать до пробок! В восемь тридцать - старт!
  
  В восемь тридцать никто не выезжает.
  
  В девять ноль-ноль выясняется. Мясо. Купленное вчера на рынке. Лежит в раковине. Не замаринованное. Я забыл его замариновать. Потому что в пятницу пил крафт с Вадиком и Лёхой.
  
  Я начинаю лихорадочно строгать лук. Тупым ножом. Слёзы - градом. Луковый сок попадает в свежий порез на пальце. Заливаю свинину майонезом. Уксусом. Минералкой. И остатками пива. Адская смесь. Ей можно растворить гусеницу от танка.
  
  В десять пятнадцать - поиски кроссовок. Жены.
  
  - Где мои серые кроссовки?! - кричит она из гардеробной.
  - Откуда я знаю! Они стояли в коридоре!
  - В коридоре стоят твои грязные ботинки! Ты их спрятал!
  
  Я ползаю по балкону. Перерываю ящики. С прошлогодними банками. Лыжными палками. Сломанным вентилятором. Кроссовки находятся под детской кроватью.
  
  В одиннадцать сорок. Потеряв половину нервных клеток. Взмокшие. Ненавидящие природу, шашлык, лес и друг друга. Мы загружаемся в машину.
  
  Багажник забит. Кривой шатающийся мангал - ножки выпадают. Мешок берёзового угля. Бутылка вонючей жидкости. С изображением адского пламени. Раскладной столик. Плед. Кастрюля с мясом. Пять пачек влажных салфеток. Термос. Детская лопатка. И бадминтон. Без воланчика.
  
  Выезд на шоссе. Пробка. Разумеется, пробка. Потому что ещё два миллиона жителей мегаполиса синхронно решили быть счастливыми на природе. Именно в эту субботу.
  
  Шоссе - это металлическая гусеница. Ползёт со скоростью четыре километра в час. Слева - джип. Справа - "Газель" с досками на крыше.
  
  В машине жарко. Ребёнок сзади:
  - Пап, а долго ещё? Пап, я писить хочу. Пап, а мы приехали? Пап, включи планшет.
  
  Жена молчит. С тем ледяным царственным выражением. Которое безошибочно сигнализирует: ты испортил мне лучшие годы жизни. Включая этот конкретный субботний полдень.
  
  Через два часа - лес.
  
  И лес встречает - запахом. Прелой хвои. Влажного мха. И чужих кострищ. Воздух здесь такой густой и чистый, что после городского смога - у меня, с непривычки, кружится голова. Я делаю глубокий вдох. И мои бронхи, привыкшие к выхлопам, - на секунду впадают в ступор. От неожиданности.
  
  Поляна. Поляна прекрасна. Если не считать, что до нас на ней отдохнула целая рота стройбата. Под кустом - россыпь водочных пробок. На берёзе -полиэтиленовый пакет. Как флаг поражения экологии. В кострище торчат обугленные консервные банки.
  
  Я полчаса собираю чужой мусор. В большой чёрный мешок. Потому что я - интеллигентный человек. Я очищаю родину.
  
  Битва с мангалом.
  
  Ставлю жестяное корыто. На кривые ножки. Правая задняя короче остальных. На четыре сантиметра. Подкладываю сосновый сук. Мангал шатается. Держится.
  
  Уголь. Поливаю розовой химозной жидкостью. Для розжига.
  
  - Все - отойдите! - командую я. Голосом маршала артиллерии.
  
  Чирк! Пых!
  
  Столб пламени. Два метра. Опаляет мне брови. И чёлку. Запах горящего керосина накрывает сосновый бор. Пламя весело горит. Несколько секунд. И - гаснет.
  
  Угли остаются чёрными. Холодными. Мокрыми. Они не горят. Они шипят. И выделяют густой белый дым.
  
  Я беру картонку от обувной коробки. Начинаю махать.
  
  Дым. Дым - он обладает интеллектом высшего порядка. Он выбирает меня. Своей единственной жертвой. Я отхожу направо - ветер разворачивается. Дует дымом мне в лицо. Я перехожу налево. Дым - змеёй - летит налево. Я приседаю. Дым стелется по земле. Лезет мне под веки. Слёзы. Кашель. Как у чахоточного матроса. Но я продолжаю. Махать. Яростно.
  
  Через полтора часа. Ада. Мясо - на шампурах.
  
  Свинина горит снаружи. Остаётся сырой внутри. Я тушу вспыхивающий огонь. Минералкой. Из бутылки. Зажимаю горлышко пальцем. Пшик-пшик. Пепел летит на мясо. Покрывает его серой глазурью.
  
  И - финал.
  
  Мы сидим. На пледе. Клетчатом. Поверх сосновых иголок. Шашлык - жёсткий, как подмётка сапога. С отчётливым привкусом "Красной цены". И с речным песком на зубах.
  
  Но Тёма - держит обугленный кусок. На деревянной палочке. Перемазан кетчупом до ушей. И кричит:
  
  - Папа! Это самое вкусное мясо в мире!
  
  Жена - наливает чай. С чабрецом. В пластиковый стаканчик. Протягивает мне. Смотрит на моё закопчённое, безбровое лицо. И вдруг - начинает смеяться. Тихо. Звонко. Как пятнадцать лет назад. На той университетской набережной.
  
  И я смеюсь тоже.
  
  Я сижу на земле. Спиной - к шершавой вековой сосне. Пью обжигающий чай. Смотрю, как сквозь верхушки - пробивается косой луч. Предзакатного солнца. И - понимаю.
  
  Господи. Вот оно.
  
  Не на Мальдивах. Не в списке "Форбс". Не в президиуме. А - здесь. В этом дыму. В этом песке на зубах. В этой смеющейся женщине с термосом. В этом перемазанном пацане. Который нашёл в луже палку. И воображает себя рыцарем круглого стола.
  
  Ради этого соснового покоя - стоило терпеть автобус сорок семь. И поликлинику. И таблицы. И кривую ножку. Стоило.
  
  
  
  ГЛАВА X. Внутренний круг: Пророчество городского голубя
  
  В воскресенье. В двадцать три тридцать. Я стою на балконе.
  
  Балкон - это кладбище вещей. Которые умерли. Но ещё не поняли этого. Пустые пыльные банки. Покосившиеся деревянные лыжи. С полурассыпавшимися креплениями. Ещё времён той Олимпиады. Коробка из-под микроволновки. Набитая шерстяными шарфами. И - тот самый мешок. Со шпаклёвкой. Купленной для моего пятна-Камчатки на потолке.
  
  Город внизу - затихает.
  
  Он раскинулся до самого горизонта. Миллионами точек. Жёлтых. Белых. Синих. Гигантская печатная плата. По дорожкам которой текут электроны-автомобили. Где-то далеко - сирена. Скорой. Напоминает о хрупкости человеческой оболочки.
  
  Завтра - понедельник.
  
  Будильник зазвонит в семь ноль-ноль. Я открою один глаз. Посмотрю на моё пятно-Камчатку. Пойду искать второй носок. Обожгу язык кипятком. Из своей Кружки. Натяну маску уверенного координатора. И пойду штурмовать сорок седьмой.
  
  И так будет во вторник. И в среду. И через месяц. И через год.
  
  Но сейчас. Стоя на холодном балконе. В домашних трениках. С оттянутыми коленями. Держа чашку остывшего чая. Я - я больше не боюсь этого круга.
  
  Я, знаете, понял. Понял главную тайну. Взрослой жизни. Ту, которую не расскажут ни в университете. Ни в книжках по саморазвитию.
  
  Смысл жизни - не в том, чтобы выйти за пределы круга.
  
  Смысл жизни - в самом круге.
  
  Она не начнётся "потом". Когда выплачу ипотеку. Куплю дачу. Сделаю ремонт. Вылечу колено. Она не прячется - в загранпаспортах с многократными визами. Не там.
  
  Жизнь - это вот этот холодный линолеум. Под босыми пятками. В семь утра. Это запах маминого голоса - по телефону. Требующего надеть шапку. Это ворчание Берета - в душном коридоре. Это Вадик. Прячущий пятёрку - в карман сломанного Лёхи. Это макароны с колбасой. Под телевизор. Это инфузория-туфелька. В детской тетрадке. Это едкий сосновый дым. Который всегда летит тебе в лицо. Потому что ты - его центр притяжения.
  
  И вот на подоконник - за перила - садится голубь.
  
  Серый. Толстый. Наглый. Городской. С перламутровым отливом на зобе. Прячет голову под крыло. Косит на меня круглым рубиновым глазом. И тихо, утробно: курлы.
  
  Ему плевать. На квартальный отчёт. На цены на масло. На всё. У него есть карниз. Пара крошек. И небо. Над девятиэтажками.
  
  Я смотрю на голубя. Голубь смотрит на меня.
  
  И я усмехаюсь. Не саркастически. Не по-офисному. А - тихой такой. Детской. Улыбкой. Одними уголками губ.
  
  - Ну что, брат, - говорю ему в темноту. - Прорвёмся?
  
  Голубь взмахивает тяжёлыми крыльями. И растворяется в городской ночи.
  
  Я закрываю балконную дверь. Щёлкаю шпингалетом. Выключаю свет. Иду в спальню. Ложусь под одеяло. И жена во сне - привычно приваливается к моему плечу. Обнимает тёплой тяжёлой рукой.
  
  Надо мной - в темноте - белеет потолок. С тем самым жёлтым пятном.
  
  Я его уберу. Когда-нибудь. Потом. В следующей жизни.
  
  А в этой - пусть живёт.
  
  Тикают часы.
  
  Город дышит.
  
  Спит за стеной сын.
  
  Звенит тишина.
  
  И это будет - день.
  
  Один такой день.
  
  И ещё один.
  
  И ещё.
   И все они - мои.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"