Лука
В ответе

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:



  В ответе
 
  Сырой февральский ветер захлопнул за спиной дверь подъезда. Он прошел к лифту, нажал кнопку. Черт бы побрал эту погоду, ботинки насквозь промокли, и Маринку эту черт бы побрал, черт, черт, черт! На полу кабины разлилась пахучая лужица. И собачников этих, черт, черт, черт! Обязательно какая-нибудь тварь в лифте нассыт, собаки, кабели, суки!
  Сука жизнь, сука любовь, Маринка тоже сука. Вымотала все нервы своими хочу-нехочу, буду-небуду. Сегодня два часа ее у работы дожидался, а ее оказывается и не было там вовсе, позвонила уже около восьми. Ах, прости, забыла тебя предупредить, я сегодня вечером занята. Ага, занята, знаю я все твои занятия. И ведь, блядь, ничего не скажешь, потому как договаривались: никаких обязательств, свободные люди, просто любовники, ни ревности ни собственнических претензий. Опять домой рано вернусь, жена еще не спит. "Где был" не спросит, отучил я ее лишние вопросы задавать и сам не задаю, но мне теперь весь вечер ей в глаза смотреть придется, казнь египетская милосердней. Десять лет вместе, надоели друг другу до чертиков, черт, черт, черт, а в них все тот же крик: не бросай меня! И ведь не бросишь, не сможешь, потому что приручил, потому что в ответе.
  Замок щелкнул, освободив путь в квартиру. Он шагнул в полумрак прихожей, нашарил на стене выключатель, но, помедлив, решил ограничиться светом из гостиной, авось устала и заснула пораньше.
 -- Кто там? - донеслось из комнаты. Интонация с подъемом тона к концу фразы воспринимается как радость, так учили. - Кто там? - все тот же подъем с интонационным выделением последнего слога.
  Слишком искренне звучит, даже в груди что-то шевельнулось, далекое, почти забытое. Он не ответил.
 -- Кто там пришел? - слово "там" продолжило терзать слух и на глаза от чего-то навернулись слезы. - Тереша, кто ТАМ пришел? - будто далекий колокольчик прозвенел.
 -- Это я, - глухо, плоско ответил он и, собравшись, прошел в комнату.
  Телевизор с выключенным звуком показывал мультики. Она лежала на супружеской тахте.
 -- Привет, ты сегодня рано, - взгляд оторвался от книжной страницы.
  Ему показалось, что ее "привет" заметался эхом от стены к стене. Он быстро перевел глаза на висящую на стене картину.
 -- Да, все отменилось. Решил не задерживаться, - слова слипались во рту, как недоваренная каша.
 -- Вот и хорошо! Мы с Терешей тебя дожидались, - сказала она, поворачивая голову мягкой игрушки в его сторону.
  Громадные черные зрачки вперились в него немигающим взглядом. Плюшевый медведь Терентий, ее любимец, уставился своими неживыми глазами-пуговицами, он увидел в них сверлящую сердце тоску и безысходность, будто зверя обложили со всех сторон хитрые охотники и собаки уже с громким лаем бегут по полю, готовые вырвать горло своими клыками.
 -- Ты давно дома? - он сделал вид, что что-то ищет в своем портфеле.
 -- С трех часов, у нас на работе сегодня маски-шоу.
 -- Какое еще шоу?
 -- Налоговая нагрянула, бухгалтерию опечатали, меня с обеда отпустили.
  В портфеле оказалась связка ключей и позавчерашняя газета. Чтоб не встретиться с ней глазами, он начал стягивать через голову теплый свитер.
 -- А завтра пойдешь? - спросил он сквозь узелки пряжи, вдыхая стойкую смесь запахов Маринкиных духов и собственного пота.
 -- Нам сказали до четверга не появляться.
  Сняв свитер, он подошел к платяному шкафу и долго выбирал вешалку. Но и это занятие не могло продолжаться бесконечно, взглянув мельком в окно, он перевел взгляд на безмолвствующий телеэкран.
 -- Лев Бонифаций.
 -- Ага, по канату ходит.
 -- Посмотрите, вот он без страховки идет, чуть левее наклон - упадет, пропадет, - стихи продекламировались сами собой.
 -- Мы тебя ждали.
 -- Кто это мы, Николай второй? - вопрос прозвучал нарочито глумливо.
 -- Я и Тереша.
  Он не обернулся, но в груди опять завибрировали ледяные иголки, будто он снова заглянул в бездонную пустоту глаз ее игрушки, и тогда он проорал:
 -- Мать твою! Тебе же тридцать лет в обед, а у тебя все детство в жопе играет!
 -- Ну, ладно, не сердись, ну что ты? - все тот же извиняющийся успокоительный тон, все так же приветливая интонация, от которой ощущаешь себя самой последней мразью. - Я знаю, устал, ты не знаешь, когда...
  Он повернулся и, не дослушав фразу до конца, прошел на кухню. Заглянул в холодильник.
 -- Ты ужинала?
  Она что-то ответила, он не расслышал.
 -- Тогда я себе сосиски сварю, на тебя варить?
  Снова не расслышав ответа, он зажег газ и налил в кастрюлю воды. Потом постоял, подумал и добавил еще немного. Помыв под краном бледный помидор, он поставил на огонь сковороду, плеснул в нее растительного масла, добавил немного соевого соуса и некоторое время стоял, наблюдая, как пузырьки светло-желтого пробивают пленку темно-коричневого, перенимая его запах и вкус. Она тихо подошла сзади и обняла за пояс, сомкнув руки. Он вздрогнул от неожиданности и отстранился.
 -- Не мешай, поди пока руки помой, - сделав вид, что ему что-то срочно понадобилось в холодильнике, он разжал сведенные в замок пальцы и, не оборачиваясь, проследовал в дальний угол комнаты.
  Она молча направилась в ванную. И сколько это может продолжаться? Почему я все еще здесь? Что меня держит? Может то, что она - единственный человек, которому я действительно нужен. Нет уже ни чувств, ни страсти, все сгорело, все пепел, осталась только эта идиотская "нужность", груз ответственности, тяжелый крест. Вросла она в меня, и я в нее врос, как загнутый ноготь на ноге, больно и неудобно и без крови не избавиться, только по живому резать или рвать, что в принципе одно и то же.
 -- Ветчинку будешь? - она пододвинула к нему свою тарелку.
 -- Нет, спасибо.
 -- А грибочки?
 -- Грибы буду. Нет, не надо хлеба, я уже обожрался, - сказал он, отстраняя ее руку.
  Он пододвинул бутылку и наполнил свою, прежде уж дважды опустевшую, стопку. Махнув ее разом, он закрыл глаза, ощущая, как водка проворной змеей переползает из пищевода в желудок и сворачивается на дне. Прочувствовав все это, он наколол на вилку гриб и поднес его ко рту.
 -- Зимины в субботу к себе приглашали, - сказала она, обирая с сосиски непослушную оболочку.
 -- Что это они вдруг? - он отложил вилку и поморщился.
 -- Так ведь юбилей у них, Янке тридцать исполняется.
 -- Поздравь ее от меня.
 -- Может быть сходим, я уже давно Янку не видела?
 -- Хочешь - сходи, а мне некогда, деньги на подарок я дам.
 -- Как скажешь...
  До постели он добрался около часа ночи, нарочно оттягивая этот момент, придумывая себе занятия и вовлекая себя в бесконечную тягомотину никому не нужных дел. Выбравшись из душа, он прокрался под одеяло, лег на спину и опустил голову на подушку, почувствовав на щеке ее ровное дыхание. "Спит", - подумал он и повернулся к ней лицом. В полумраке спальни, нарушаемом лишь светом фонаря под окном, смутно виднелись сомкнутые веки, дуги бровей и щека, прикрытая локоном темных волос. Повинуясь какому-то неконтролируемому внутреннему позыву, он приблизился и погладил ее.
 -- Спи спокойно, приятных снов, ­- прошептал он.
 -- Ты не спишь? - ее пальцы легли на плечо.
 -- Почти уже спал.
 -- Обними меня.
 -- Не стоит, завтра вставать рано.
 -- Обними и будем спать.
 -- Не надо, не хочу - ответил он, снимая с плеча ее руку, - мне в полседьмого вставать, на работу, мать ее, идти, а ты до двенадцати дрыхнуть будешь.
  Она убрала руку и повернулась к нему спиной. Ветер за окном рвал серые тучи, сквозь которые изредка проглядывал ущербный месяц. Не до конца завернутый кран на кухне ронял капли: кап-куп-кап-куп-кап-куп. Будильник на прикроватной тумбочке в противофазе ему отсчитывал секунды. Вдвоем они сплетали замысловатый ритмический узор: кап-тик-куп-так-кап-тик-куп-так.
  Ее выдержки хватило не надолго, накопленная обида и горечь за то, что уже никогда не вернуть, подступили к горлу, и она зарыдала, громко, в голос.
  Он не стал успокаивать, перевернулся на спину и подумал: "А ведь, в сущности, что мне стоило?".
  Во дворе истерично завыла автосигнализация. Он закрыл глаза и попытался перенестись на десять лет назад.
 
 -- Алло! Да, это я, приезжай на следующей неделе, в пятницу, Вовка Зимин женится, нас приглашал.
  На улице жара. Ладони сжимают прохладную трубку междугороднего телефона-автомата.
 -- Я даже и не знаю, меня родители вряд ли отпустят.
 -- Никаких "не знаю", приезжай, я с утра пятницы буду встречать каждый поезд.
  В трубке щелкает, и телефон проглатывает очередную пятнашку.
 -- Не вздумай, я телеграмму дам, если соберусь.
 -- Если ты не приедешь, я прилечу к тебе сам, на крыльях, и заберу с собой!
  Он подсчитывает лежащие на ладони монетки - еще минуты на три осталось.
 -- Смотри не опали перья.
 -- Они у меня неопалимые. Так приедешь? Говори сразу, да или нет?
 
  Сигнализация за окном не умолкала ни на секунду. Завывала, квакала, свиристела и крякала. Тогда они не виделись целых два месяца. Работы не было, приехать к ней он не мог, перебивался случайными заработками на овощном рынке, денег едва хватало только на еду. Она была студенткой и летом жила с родителями на даче под Москвой. А тут такая удачная возможность встретиться подвернулась - лучший друг женится. Он вспомнил, как считал дни и часы до ее приезда.
 
  "Скорый поезд Москва - Санкт-Петербург прибывает к четвертому пути, правая сторона. Нумерация вагонов с головы поезда".
  Вокзальный люд - носильщики с тележками, таксисты в засаленных джинсах, пестрая толпа встречающих. Все моментально оживает, стряхивая с себя оцепенение недосмотренных снов и неравномерно распределяясь вдоль серой полосы перрона. Из окна зала ожидания на втором этаже толпа похожа на одинокий сперматозоид: круглая голова под навесом у конца пути и тонкий извилистый хвост. Вот и тепловоз показался, его запыленное лицо с низко посаженными глазами запечатлело тупую усталость монотонного ночного труда. Он медленно подплывает ближе, тяговые двигатели уже отключены и только иссякающие силы инерции плавно доводят его до конечного упора, в который он и утыкается носом, проваливаясь в глубокий сон. Проводник открывает двери, протирает поручни. В поеме двери показываются первые пассажиры.
  "Группа крови на рукаве - твой порядковый номер на рукаве", - взрывает утреннюю тишину громкоговоритель киоска с кассетами.
  Полусонный он отнимает от бедра и подымает вверх три красные гвоздички, на розы, как всегда, денег не хватило. Не хватило их и на такси, а метро откроется только через десять минут, поэтому он и приехал на вокзал еще с вечера, скоротав ночь в хождениях между залом ожидания и мемориальной стелой посередине площади Восстания, которую местные жители давным-давно окрестили "Мечтой импотента". В двадцать с небольшим, однако, такие мечты еще не актуальны, все само собой получается.
  Ползшее черепахой ночное время стократно сжимается и он уже всерьез обеспокоен тем, что среди десятка пассажиров, успевших сделать первые шаги по перрону, ее нет. В голове мелькают мысли: "А вдруг опоздала, отстала от поезда, вдруг я что-то напутал и она уже ушла, вдруг я вообще не получал ту телеграмму, вдруг это все мне показалось...". В этот момент пожилой толстяк с двумя объемными клетчатыми сумками отходит в сторону и на перроне появляется она.
 -- Привет! - кричит он, протягивая цветы.
 -- Привет, ты все-таки меня не послушался, - говорит она с укором.
 -- У меня не было выбора, все равно бы не уснул.
 
  Свадьбу справляли за городом. Уехать в субботу утром в августе из города на электричке - задача не из легких. Толпы людей штурмуют каждый поезд, чтоб попытаться нагнать на нем неумолимо убегающее лето. Задача усложняется примерно вдвое, если электрички в один пункт назначения уходят с разных вокзалов и в десятки раз, если ты ничего не видишь и не замечаешь вокруг.
  "Мы тогда четыре электрички пропустили", - улыбается он сквозь сон. Во дворе сквозь порывы ветра продолжает назойливо завывать автосигнализация, но он ее уже почти не слышит. - "Целовались прямо на гранитной тумбе около билетной кассы, не замечали времени, не слышали объявлений... Не помню даже, как мы в вагоне-то очутились. Все размыто, как во сне. Я даже лица ее не видел, только глаза, глаза в которые сейчас не могу смотреть".
 
 -- Молодой человек! - согнутый палец упирается ему в плечо, - Я к вам обращаюсь! Что вы себе позволяете? Люди же кругом.
  С трудом очнувшись, он отпускает объятия и обводит взглядом окружающее пространство. Электричка. Коричневые шелушащиеся лица дачников с корзинами овощей, плоский, расплывшийся неровным блином лик какой-то бабы лет пятидесяти, взгляд одинокого алкоголика с соседней лавки по диагонали, все обращены к нему.
 -- Куда же ты? - она проникает своими тонкими руками ему под мышки и привлекает к себе.
  Ее губы, пахнущие теплом уходящего лета, возвращают мельком потерянную гармонию и сознание вновь кружится в водовороте.
 -- Нет, вы только посмотрите! Даже внимания не обращают! - не унимается голос откуда-то извне. - Молодые люди, прекратите целоваться, в общественном месте же находитесь, а не где-нибудь!
 -- Смотри, что делают, уж совсем стыд и совесть потеряли! - опомнилась баба низким грудным голосом, - Блядство какое в вагоне развели, сволочи поганые, молодежь гребаная!
 -- Не обращай внимание, целуй меня, - говорит она.
  И снова возвращается тишина, будто и нет ничего, кроме стука неутомимого мышечного мешочка под тонкой футболкой, этих мягких рук, неровного дыхания и едва уловимого запаха желез.
  Три дня пролетают, как три секунды, и вот уже снова вокзал и красные вагоны ночного поезда.
 -- Семнадцатое, пятое купе, - говорит проводник, - проходите.
  Двадцать минут до отхода. Соседи еще не подошли. Они садятся рядом на кушетку.
 -- А как ты себя представляешь через десять лет? - вдруг спрашивает она.
 -- А никак.
 -- Почему?
 -- Слишком долгий срок, почти половина прежней жизни.
 -- Ну все же?
 -- Я пожилой и счастливый человек.
 -- Пожилой и счастливый, - она морщит лоб, - такое бывает?
 -- Обычно нет, но я - исключение.
 -- Продолжай.
 -- Так вот, я пожилой и счастливый человек, мне тридцать один год. Я живу в следующем веке, в следующем тысячелетии. У меня есть ты и двое замечательных детей, у меня есть...
 -- Стоп! - она прерывает его на полуслове. - Квартира, дети, жена - это все, что ты увидел?
 -- Нет, не все, еще я увидел, что у меня есть...
 -- Нет, постой, не надо, про то, что у тебя есть, скажи мне, что ты чувствуешь?
 -- Да, все нормально, - сказал он удивленно посмотрев на себя в зеркало на двери купе, - вроде все в порядке, руки-ноги целы... пока еще.
 -- Да нет же, не сейчас, а через десять лет.
 -- Откуда мне знать, как я себя буду чувствовать? Я даже насчет завтра до конца не уверен.
 -- Ну, завтра-то все будет в порядке.
  Она поправила сползающую со столика салфетку.
 -- А ты сама-то знаешь, что ты будешь чувствовать через десять лет?
 -- Не знаю, поэтому и спросила.
 -- Вот видишь, сама не знаешь, а меня спрашиваешь.
 -- Да, все зыбко... Я одно знаю, я никогда не хотела бы любить тебя меньше, чем сейчас.
 -- Так люби, вот он я, весь твой!
 -- А ты, ты будешь любить меня так же?
 -- Буду.
 -- Откуда ты знаешь, может все еще тысячу раз изменится, может ты встретишь другую женщину, лучше меня?
 -- Этого не будет, я этого не допущу, мне никакой другой женщины не надо, ты самая лучшая, я люблю тебя, я в ответе за это, и никогда не будет по-другому, клянусь.
  Поезд трогается, он соскакивает уже на ходу и долго бежит по перрону, пытаясь догнать ее едва заметный силуэт за двойным оконным стеклом. Голова разрывается от резкой боли, ему кажется, что мозг сверлят дрелью с толстенным победитовым сверлом, каким делают отверстия для шурупов в капитальных бетонных стенах.
 
  И что эта машина никак не уймется, орет и орет, как полоумная? Неужели хозяин не слышит? Он открыл глаза. На тумбочке неистовствовал будильник, озаряя темноту розовыми всполохами подсветки. Резкий удар по клавише оборвал его трель. В комнате воцарилась тишина, в которой было слышно только ровное дыхание той, за любовь которой он только что снова поклялся быть в ответе. Впрочем он этого уже не помнил, внезапное пробуждение начисто стерло все воспоминания о только что увиденном сне. Хорошо, что она не проснулась. Он поцеловал ее в висок, резко поднялся, так что в глазах на пару мгновений заплясали радужные пятна, и пошел на кухню варить кофе. Когда коричневая пена шапкой нависла над краем турки, в голове всплыло недавно услышанное где-то псевдо-хокку:
  Наркотики, гейши,
  Цунами, сакэ, харакири -
  Вот, что нас губит.
  Он улыбнулся. Среда пришла - неделя прошла. В среду я обещал Маринку в японский ресторан сводить. На работе завал, дома черт знает что, а отказаться нельзя, обещания надо держать, за слова отвечать, да и с Маринкой встретиться хочется, уж три дня, как не виделись. Небо за окном постепенно серело. Начинался новый день.
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"