Самолет летел низко.
Внизу стелилась карта,
как ковровая дорожка,
причесанная и на вырост.
Ковровые дорожки иногда напоминают бомбежку;
под бомбами нет протоиерея,
он в цирке жонглирует бомбами...
Свободных мест - лавочками в осеннем парке,
народ не спешит с морей,
изумрудами горсти.
Лежать бы на них опалами опальными
пока не надоест,
и кончался бы отпуск,
пока не надоест;
и не надо никаких дихотомий и ипохондрий!
В легкие воздух забрался опьяненный
и выпустил разочарование паром.
В обществах с детскими правилами,
феерически напоминающих междуречье дворов и улиц,
правят костяшки с цепными удавами
и пушки:
щелчок - и человек в узде!
Лечу Боингом 738
а на душе какая-то сирень,
то ли фиолетовая как родина,
то ли белая как мишень.
Очаровательная свирепость слегка раскачивается, цветками пахучими наброшенная небрежность наводит на мысль о неизбежности центростремительных сил -
когда она сирень, когда она гипнотизирует и ее блуждающий взгляд забирает.
Свирепая и очаровательная живопись Врубеля. В отличие от болот кругом и рядом
сирени украли...
Из-за кражи не убиваются - берем ножи и стережем дожди с облаками, воздух трав, лесов, полян с грибами и ягодами, живность всякую стережем, стережем небосклоны зари и заката, ночь стережем, пока звезд драгоценные камешки не украли, - нам их собирать потом, строить нарядные миры и расселяться в них человечеством.
У бесконечности особенная вечность обновления,
умирающая лебедь не последняя как динозавр.
Сиреневый бульвар погулял на широкую ногу и сирени сломали,
сомкнулись ряды растопыренным сумраком.
Сумрак скользит животрепещущими щупальцами,
вызывает к жизни озноб слизистого происхождения.
Тело думает о безопасности,
когда его принимают за пельмень.
Самолет летел низко,
рядом спал пассажир,
размякший как глина под проливными дождями,
спал младенцем козырный туз.
Он спал, и несколько было сомнительно
видеть в нем разъяренного быка минуту назад.
Он кричал обрывками из передовиц,
преимущественно на фене,
рубил воздух ребром покалеченной руки.
Я не говорил с ним и не хотел.
Его разговоры не были мирными;
его рубящий взмах руки и лицо его,
как перезревшая слива,
непохожи на буйных революционеров.
Не хочется думать о крокусах в нафталине
и не думать о цветущих кактусах...
Как с театральных рядов и кресел,
сорвались аплодисменты,
побежали к пилотам...
К аэропорту присосался транспорт
и ждал своей пищи,
потоки людские текли молочные
кисельными берегами.
Все напоминало о счастливом конце.
Прошли дожди и оставили лужи.
"Взгляни на первую лужу -
и в ней найдешь гада,
который иройством своим
всех прочих гадов превосходит и затемняет".
Салтыков-Щедрин.
Обхожу стороной.
На противоположной ее стороне - рябое
отражение человека с покалеченной рукой...