Мааг Виктор. Снежные осы

Мааг Виктор
Снежные осы

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]

Ссылки:

Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками

© Copyright Мааг Виктор (alvik@sibmail.ru) Размещен: 10/06/2026, изменен: 23/06/2026. 82k. Статистика. Повесть: Мемуары
Аннотация: В понятия "жизнь" и "смерть" писателя многое входит. Вот какая это была жизнь и зачем ему смерть - это, оказывается, связанные вещи. Одним словом, аминь.

Снежные осы (плач по Витьку)

Для наименования этой читаемой вещи автор составил список вариантов, чтобы понятно было блуждание мемуарной мысли о том, что бывает довольно трудно расстаться с товарищем - то ли попутчиком, то ли коллегой, то ли предателем, - распрощаться духовно, не физически. Ментальные расставания наиболее тяжкие, поскольку не умирают, не забываются с исчезновением субъекта, и потому так изнурителен синонимический выбор понятийного ряда подогнанных по смыслу слов. Другое дело - тело, которое закопали, поплакали по нему и забыли, как о какой-то собаке, сказав известные слова о "земле пухом" в среднесрочной и даже отдаленной перспективе. (Говорящие при этом не знают, что обстоятельство "пухом" предназначено не для погребенных костей с еще не пропавшей плотью; кости ничего не чувствуют, ведь им по барабану, в пуху ли, в вате или на голой доске они будут лежать. "Пух" - это для тех же собак, которым, как понимали древние римляне, было бы легче эти кости с "осьмушками" - точнее, с "осьмушками мяса", по-Булгакову, - достать из земли, которая не осела, не зацементировалась, а осталась рыхлой, "пушистой". Да и хоронили тогда не в гробах, поэтому собакам было раздолье).

Вот Саша, памятуя о погребенном товарище, перебирал на первой странице рукописи разные словосочетания о нём.

"Писатель Снежок". Коротко и без претензий. Но это о чем?

"Реквием". Нет, к гению Моцарта заштатный писатель был близок на три, если не больше, пушечных дальнобойных выстрела из той же "Коалиции-СВ".

"Мужичок из Степногорска". Да, придуманный снежковский городок Степногорск чем-то напоминал родинку на региональной карте - переименованный приют своего создателя, походил на него хотя бы равнинностью, шевелением ковыля за околицей и плоскими умами населяющих городок аборигенов. Но, нет. Мужичок оказался... не простой валенок, а валенок на подставной подошве, подшитой ниткой не то в три, не то в пять (не дай бог!) рядов*.

"Эх, Витя, Витя!" Одно эмоциональное звучание без опоры на материальность. Зачем, Витя, о тебе так сожалеть?

"Мастеровой провинциальной прозы". Мастеровой - хорошо. Это ж надо, так высиживать свои вещи, сначала марая шариковой ручкой казенные листы из выданной для следственного производства пачки "Снегурочки", потом на этих листах двумя пальцами пробивать буквы на раздолбанной печатной машинке, дятлуя ночи напролет в кабинете по месту службы и никому не мешая. ...И про провинциальную прозу тоже хорошо. Поскольку известен Снежок широко на малой родине, а родина большая и необъятная, из Москвы, выплюнула ему на грудь пару блестящих значков да таким же количеством вылинявших на солнце грамотешек одарила. Выплюнула и забыла.

"Пьяно́й с Барабы". Вот это ближе к теме. Поскольку Снежок был любитель горячительного, и выпитое бросало его на ночные шатания с покорением то чужой бабы, то, например, железного решетчатого столба, с верхотуры которого он кричал на уснувшие окрестности о своей великости.

"Не жалко Витька". Чего жалеть. Исписавшись, товарища бросил. Забыл причиненное добро. Отскочил от знакомства, поняв, что пора бы иметь собственные пробивные способности для своей писанины, а не продолжительно использовать чужие. "Найди мне издателя. Нет? Ну тогда не надо". Кого тут жалеть, этого кенгуру?

"Осы, осы, всюду только осы". Вот это тоже верно. Поскольку Витя человек был добродушный и этим многие пользовались, а когда уставали пользоваться, то покусывали - зло и отчаянно, как тот колючий снег, лезущий в пургу в лицо, как ни уворачивайся, встревающий жесткими белыми мухами.

Метафоры на снег всю жизнь преследовали Снежка.

Бывает так, что писатель несамостоятельно выдумывает себе смешное/непутевое имя, наподобие того, как он подбирает фамилии своим персонажам. Вот, Неуважай-Корыто. И "не" слитно с глагольной формой, и длинный гротеск, и смешно, и фамилия приобрела нарицательный контекст. Или, вот, еще, прости господи, фамиличка: Спасибенко, которой пока никого еще не назвали. Правда, герой тут под диктатом автора. И автор не виноват - логика творчества заставила его дать несуразное персонажное имя.

Так что Снежка звали "снежком" - в этом нет Витиной вины. (Как не виноват Авас в том, что грузин.) Будущий писатель Витька Снежок ничего не мог иметь против своей фамилии при рождении. Что Бог дал - то неотторжимо, хотя бы до наступления совершеннолетия. Снежок и Снежок. Что с того? Это как у Бажова в "Голубой змейке" искали приключения за порогом дома мальчики Пужанко и Шапочка. Кого тут пугаться? Уральских пацанчиков? Так они не с Уралмаша ишшо. Поэтому пока смешно. Пока с улыбкой - Шапочка, а тут с ухмылкой - Снежок.

Это как дворовая игривая загадка на "Отгадай, что это: возьмешь в руки, сожмешь крепко, станет упругим и крепким, как репка". О, это не то, о чем читатель подумал в меру своей испорченности. Это не эрегированный о́рган. Это простой, как трехстрочный валенок, снежок. Ком смятого в колобок снега, желательно самого первого или выпавшего в теплую погоду, при наступлении которой отлично слепляются снежки, которыми кидаются дети и взрослые.

Снежки бывают "бронебойными", как у дворового зловреда Сережки Речкунова, который ледышку закатывал в снежок и кидался. Игра превращалась в побоище с кровью в бровях. А, похоже, в глаз метил... Но наш снежок боженька слепил кое-как, без бронебойно-пробивных способностей, и Снежок покатился по жизни, полегоньку обрастая по бокам и скользя поначалу шариком и пастой по бумаге, а потом усердно тыкая клавиатуру стационарного ПК, доставшегося от Саши (а этот ПК в свое время перешел Саше от одного тыловика УВДТ и, прежде чем работать на нем, Саша удалил из оперативной памяти 400 МБ голых баб - такая сладкая служебная жизнь была у тыловой крысы, катавшейся как сыр в масле). В общем, время катилось по накатанному. Много позже Снежок добрался до ноутбука, выклянченного у начальника управления. Но об этом тоже в свое время.

Явление героя было обыкновенно. Поначалу до кабинета УВДТ, где слагали информационную повестку управления по борьбе с транспортной преступностью, дошли слухи: кто-то пишет в Карсуке - на отдаленной станции на краю региона. Ветром ли надуло с полей протяжных мыслей в голову писавшего, или ковыли нашептали, но незатейливые заметки о мелких происшествиях на транспорте стали появляться в восьмиполоске ж.д. газеты с длинным названием, которую в конечном итоге переименовали в "Транссиб". В конце заметок подпись - В.Снежок. Сюжетики, право, никакие, шрифт мелкий, мыслишки наивные, подача кое-как. И вот на пороге кабинета возник автор заметок, мужичок. И не "мужичок в мешочке", как у Пришвина, с котомкой за спиной, а мужчина грузный уже́ и с портфелем, который прекрасно описан в одном из его рассказов.

Что являл собою визитёр. Немного одутловатый, лицо доброе, выжидательное. С немым вопросом в голубых глазах: как примут? С вопросом на губах: "Я роман написал. Как бы издать?" ...Ну прямо по адресу этот визит и этот вопрос! Тут, конечно, не бесталанные люди сидят, кое-что в литературе понимают и могут даже посочувствовать - вот только издательских возможностей у них нет. Разве это не ясно с первого раза?

А то ведь и до мужичка захаживали в кабинет подобные личности, считающие себя таковыми, поскольку кое-какие опусы произвели на свет. И бывали тут, и разговоры вели похожие на тему: как бы издаться. Дело было вот в чем. Пресс-релизы и подобная продукция расходилась из УВДТ по региону хорошо, даже в центральных СМИ о местных героях в погонах печатали, показывали телесюжеты. Вот у людей и сложилось мнение: раз у этих работников милицейского пера так хорошо дело поставлено в различных редакциях, так и нам как-нибудь повезет. Если в редакцию газеты человек вхож и знает, как это дело обстряпать, так и нам поможет, на своей волне, в кабинет издателя заплыть, замолвит словечко, подкидывая на редакторский стол фолиант провинциальной лабуды.

Таким напористым просителем запомнился человек "с речки", целый журналист из ведомственной пароходной газеты. Он таскал с собой чемодан с рукописями, которые не брали издатели. "Хотя книжки хорошие. Сам перечитываю и радуюсь". Ну, так читай сам и радуйся, дяденька, а нам недосуг. Что я, литагент, что ли? На хрена мне чужая головная боль кого-то куда-то пристраивать? Поэтому: "Извините, дорогой товарищ, вы не по адресу".

На таких визитеров глаз был наметан. Сразу отшивались фотографы, иллюстраторы и карикатуристы, ищущие сочувствия и продвижения своей продукции. Безобидный пейзажный щелкатель объективом Кобрут захаживал. Бывал Виселков, нарисовавший как-то одного подполковника подпрыгивающим за занавеской, когда на сцене отплясывали оберегаемые милицией певица Смоленцева и ее чалдоны. Рисовал другого, прости господи, офицера, который едучи на тракторе, расставлял флажки о мерах допустимого писания. То есть, получается, откарикатурил - и явился ничтоже сумняшеся за протекцией в то место, которое обгадил! Ему бы на перекладине висеть, а он шляется и лицом светится, и шанец ищет, потеряв всякий стыд. Тем не менее, должность старшего референта обязывала Сашу работать с нормальными авторами из глубинки. Мало ли, вдруг какой алмаз засияет. А уж отчеты о наполнении газетной полосы ведомственными темами - само собой обязательный момент. Витя показался нормальным автором.

...Издали кажется, что тогда стоило развернуть его на 180 градусов и придать фигуре, поставленной в позу низкого старта, ускорение щечкой стопы, чтобы летел провинциал в свой заштатный Карсук и о покорении литературного Олимпа не помышлял. Но - не развернули, не придали ускорения, пожалели. Прошло чуть более 20-ти лет. Закопали. А стоило ли суетиться? Кто знает. И кто скажет, как сейчас ворочается покойник, когда его так, такими словами характеризует первооткрыватель?

― Витя, давай свой том. Еще экземпляр есть? Копию сделал? Молодец. Первый экземпляр мне на прочитку, копию сдавай в "Мангазею", это рядом издательство. Я туда звоночек пропущу.

― А - а - а - а...

― В этом издательстве карманные книжки печатают для массового спроса в городах и весях, это по́кеты такие в рамке "Сибирский детектив". Там и популярный Духнов со своей чернушной духно́вщиной уже на трехкомнатную квартиру заработал. Там и некий Монах - его агент к издателю явился и шокировал словами: "Слушай, братан!" В общем, дуй и ты!

Витя дунул. Стали ждать реакции. Из Карсука регулярно следовали Витины прозвоны по поводу, мол, как там текут мои дела? Саша думал: "Вот, навязался на мою голову". Ведь все эти звонки и переговоры - это дополнительная нагрузка на литагента поневоле, на дармовщинку пропихивающего аборигенный талант в региональную литературу. Зачем? Во имя чего? За какие коврижки? Но коврижки пошли.

Витя стал наезживать в областной центр, командировки себе выписывать. Как приедет, так накрывает стол домашней снедью (грибочки отменные!) и водкой из магазина. Хорошо шли караси в разном виде, больше вяленом, из карсукских озер - Витя был заядлым рыбаком. Но дело двигалось никак.

Дело в том, что в издательстве доживал последние рабочие недели Абрам Ушерович Китайник - старейший хвощ, впрочем, доброжелательный. Он, старый газетный волк, стоял у истоков местной "Вечерки" полвека назад, прошел кучу редакций и издательств, перевел героический эпос народов Сибири, патронировал много книг, в том числе Шукшина и Распутина. Он держал Витин том в руках и постоянно болел онкологией, роман не читался, хотя тема была горячая - Чечня. Рабочее название: "13-ая застава". "О каком романе Вы говорите? - интересовался Ушерыч, когда Саша ему звонил, чтобы справиться об освоении опуса. - Снежок, говорите. Есть у меня такой. Читаю". Наконец, Китайник попал в больницу и умер. Чтение "кирпича" с последующей приёмкой в печать зависло. И что говорить в опустошенную голубизну Витиных глаз? Что редактор умер, и всё надо начинать сначала? А выпитое и съеденное? Нехорошо. Предстоял форсаж.

Звонок Глинистому - главному в "Мангазее". Что да как? Тот в ответ, хамовато, как принято у редакторов, вопросом на вопрос: мол, чем интересен этот Снежок? У Саши в голове щелкнуло: правду надо переворачивать, иначе ничего не добьешься. Против хамства подойдет гадство. "Чем интересен? Да ничем не интересен. Пришел человек, принес писанину. Что интересного может написать следователь из района? Типа что-то утомительное из обвинительного заключения? Взял домой почитать перед сном, чтобы скорее уснуть. ...А уснуть-то не мог, до утра зачитался... ― О-о-о, в этом что-то есть".

На самом деле Саша уснул после первой страницы, сюжета объемистой писанины не знал, и это его обескураживало при дальнейших разговорах с издательством. Так или иначе, вместо ушедшего в небытие Китайника за милицейский том вскоре взялась Нелли Закусина (Задорожная), и это была песня.

Нелли Михайловна была светлым пятном в биографии многих авторов, большей частью стихотворцев. И недорого брала за вступительные статьи к сборникам - по три тысячи рублей. Ее обожали пишущие дети, для которых она вела семинар в Октябрьском районе. Нелли брала на прочтение даже общие рукописные тетради с текстами, написанными от руки, что удивляло. (В редакциях давно требовали от авторов компьютерные распечатки с условиями по шрифтам и строчкам.) В поисках заработка она пришла в "Мангазею", где натерпелась глиняного хамства. "Ой, ребята, - говорила она нам, Саше и Вите, - когда Глинистого под локотки брать будете, для посадки на скамью подсудимых, меня предупредите заранее, чтобы я успела уволиться. Передряг не люблю".

Нелли сразу предложила разделить томище на две части, до чего не додумался умирающий Китайник. Так получились первые два покета - Витины книги "Шаг в западню" и "Охота на генерала". В первой главный герой попадает в переделку, во второй история была навеяна фактурой о том, как генерал Глушок нелепо попал в чеченскую засаду на бронепоезде, который взорвали. Прославленный Сашиным репортажем, генерал дал согласие на название книги про охоту на него: "Делайте, что хотите". А как книга вышла, и Глушок был представлен под другой фамилией, то все равно стал говорить, что разрешение не давал. Что это за на него охота, дичь он, что ли? Его, что, как зайца травили? Хотя сила сюжета и в газетном репортаже, и книжного покета способствовала тому, чтобы репортаж и книгу так назвали.

Саша посмотрел Вите в глаза и сказал: "Вот видишь, какая сума переметная. Моли, чтобы к репрессиям не приступил. Растревоженная оса, которая просто гудит, ведь и укусить может без всяких последствий для себя лично. Это не пчела, которая куснет и умирает". Витя судорожно молчал. Он не мог понять, почему в очерке можно писать "Охота на генерала", а в книге нельзя. И как тут дипломированному филологу объяснить выпускнику педучилища правило о том, что газетные вещи долго не живут, они быстро спускаются в архив, скоро забываются и поэтому отношение к ним плёвое, в отличие от книг, которые долго благоденствуют на книжных полках, магазинных и домашних, и что со временем книжный букет может превратиться в выдержанное вино, а то и просто в уксус, бьющий по ноздрям, чего предусмотрительно опасается генерал. Он кишкой чует непредвиденное, заранее протестуя и перебегая с панели на панель, как проститутка, застигнутая облавой.

Витя попал впросак. Оказался между двумя выливными отверстиями, способствующими низвержению в Мальстрем, или - между двумя смрадными безднами, привлекающими друг друга "грохотом водопадов своих". Название книги он у Саши по-дружески попросил для использования, Саша не отказал. Получилось, что Саше ничего не было, а над Витей завис мандоклов меч - (sic!), о чем любили говорить в милицейских курилках озабоченные карьерой офицеры, что-то слыхавшие о римских поговорках.

Однако, всё шло своим чередом.

Подписание первого в жизни автора договора с издательством проходило нервно. Витя не мог успокоиться от переполнявшего его волнения, так что стареющая секретарь, по совместительству глиняная любовница, как сказала по секрету Нелли, налила бенефициару чашку кофе. Но и после кофе руки у писателя тряслись. Его пробила испарина, и капельки пота проступили на лбу от такой удачи, как будто он десятикилограммового сазана вытянул. Однако, подпись поставлена.

Первый договор спровоцировал масштабную пьянку и триумфальное возвращение алкоголизированного Снежка в Карсук, где после круга похождений и дополнительных излишних возлияний писатель влез на столб, откуда оповестил окрестности, что он писатель. М-да, линия горячительного у Вити шла параллельно его творчеству, как у многих творцов. Правда, проявилась она много раньше, чем складывание букв в слова и слов в предложения с художественным смыслом. И это сочетание спиртного и творческого предстояло всем терпеть - домочадцам и теперь уже сослуживцам. Витя как бы вошел в число первых лиц района и УВДТ, что давало на пьяные столбовые выходки своего рода индульгенцию пишущему алкоголику, все же старавшемуся не набедокурить, но иногда срывавшемуся в штопор.

В УВДТ пришла анонимка от пожарника** (sic!) П., который был сынком милицейского начальника по рождению и шизофреником по случаю. Этот П. забросал инстанции анонимками на сослуживцев, которые официально никак от него не могли избавиться. Он встречал делегацию проверяющих из облцентра так: на въезде в Карсук стоял с вытянутой рукой, поворачиваясь по мере того как двигалась машина. Деталь: фигурант поворачивался, показывая кукиш. Саша посоветовал Вите любить такого кадра: найти в нем изъян и запечатлеть в романе. Изъян нашелся: "фигушник" в силу своего непотребства любил жрать лук целыми сырыми луковицами и как-то перепутал: вместо луковичных съел луковицы гладиолусов и изошел поносом.

Эпизод с недругом увековечен в следующем романе, и вскоре весь Карсук читал сцену отравления и исхода от отравления. Люди восторгались, зачитывая друг другу куски текста и показывая при случае на фигуру прототипа, который стал бояться общественных мест. Действие художественной литературы сказалось на чудаке-пожарнике, должность которого на службе к тому времени сократили. Он поутих: перестал стряпать анонимки и безобразничать на улицах. И то ладно, а то сотрудники планировали надеть маски и, подкараулив, избить подлеца до полусмерти. Обошлось.

"Вот, Витя, - говорил Саша, - меткое слово не таких лосей валит. И без крови обошлось, а не то тягали бы виновных в прокуратуру на допросы, с последующей посадкой за решетку. Кому это надо?" "Да, да, да" - поддакивал Витя.

И с анонимкой разрешилось благополучно. Ее почему-то приняли в производство, хотя по правилам секретариата письма без подписей надо было игнорировать. Разбирал пожарную инсинуацию добрый товарищ Бугай, который от Саши вдруг запросил редакционный договор. "У меня его нет. Первый экземпляр у автора, второй в издательстве. Запрашивай у них. Я-то здесь при чем? - Ну, нужно, достань". В свою очередь Глинистый встал на дыбы: "Опять с ментами заварушка! Вон, издали мы Никулина, и пошли звонки, разговоры, претензии! И тут то же самое".

Да, местный автор Никулин в составе сводного отряда попадал в плен к чеченским бандитам, описал увиденное, что его начальству не понравилось. Пришлось переводиться в другую силовую структуру. Кстати, в романе "Кровавый должок" он описал ад Чечни, жену героя, и жизнь своему мужу она спасла. Похоже, что по этой канве, почитав Никулина, Витя и пошел, коли тема в тренде: жена рожает, боевики стреляют. В общем, очень много эмоций сходилось в одной точке - в рамках покета. Встряска читателю всегда необходима, с положительным итогом в отчетах. Поэтому Витю сберегли, покорение столба ему простили, сказали писать дальше.

Книги Снежка стали выходить и расхватываться как горячие пирожки. Витя засел на работе: днем он следователь, или уже штабист. Ночью творец. Сначала пишет ручкой, потом на машинке выстукивает - ПК у него еще не было. Настучал третью книгу - "По следу оборотня".

В издательстве затребовали всю машинопись перевести в электронный вид. С пуком рукописи автор пришел в школу, где с подачи директора ученикам на уроке информатики раздали листки, провели агитацию, и дети настучали на клавиатурах требуемое. Снежок и сам корпел, тупо отбивая всякий раз три пробела для обозначения абзаца. Сколько раз Саша говорил ему этого не делать - бесполезно, так как дорвавшийся до ПК писатель продолжал тупо отбивать три пробела, которые приходилось стирать вручную, что для Саши было муторно. Наконец председатель отделения союза писателей Шалин подсказал: "Да пусть отбивает. Это легко поправить. После Витиного набора выделяешь весь текст, центруешь его, потом обратная децентровка, и все пробелы в начале абзаца уходят". После этого Саша перестал докучать упёртому автору насчет ручного выделения абзацев.

Помнишь, Витя, как завелась хорошая традиция, известная с давних времен. После выхода каждого покета, ― хорошо проклеенного, так что блок был крепкий и страницы держались хорошо, не разлетались, ― Снежок с шампанским и коробкой конфет являлся к Нелли. Саша говорил ему: "Витя, не жалей денег на шампусики с конфетками, береги этого редактора. Она авторитет. С помощью этой тетеньки тебя и в Москве опубликуют. А спросит кто о том, как ты в столицу пробрался, ответишь, что "за хвостик тетеньки держался". Витя послушно кивал головой.

― Помни, Витя. Женщины вообще падки на сладкое. Если вкладываешь им конфету в верхние уста, то и нижними устами вскоре можно будет пользоваться в ритмических целях, хотя бы для снятия внутреннего напряжения. Уразумел?

― Так точно.

В издательстве к возлиянию присоединялась технический редактор Алиса Товбух. Две труженицы-"пчелки" - Нелли и Алиса - с удовольствием употребляли сладкое довольствие. Снежка проняло. Ранее он читал повесть уже умершего Михасенко "Кандаурские мальчишки", где на последней странице с техническими данными заметил и запомнил необычные имя и фамилию, и вот довелось встретиться работницей издательства вживую, о чем громко вещал. Саша просил его не шуметь в учреждении - бесполезно.

Радость выхода карманной книжки, алкоголь и влажная встреча с Товбух снимали с голоса провинциала всякие ограничения. На крик пришел Глинистый, который стал орать на Нелли по поводу работы над книжкой Духнова, а Саша подумал, что дал маху, поскольку к столу надо было пригласить и Глинистого, а то ему завидно, что на работе у него за стеной люди веселятся, а ему, начальнику, приходится довольствоваться только звоном бокалов и снежным шумом. Но останавливала мысль: Глинистый и Нелли враги, которые за один стол не садятся, а ежели и усадишь обоих, то полезного для писателя добродушия не получится.

После ухода прооравшегося начальника Нелли повторила словесный пассаж о предварительном предупреждении ее насчет "закрытия" крикуна, "ведь он химичит, нарушает экономические законы". "Нарушает он и его любовница - секретарша". Саша не стал вдаваться в подробности относительно того, что пресс-служба и ОБЭП (прежний ОБХСС) - совсем не одно и то же, и что оперативную работу в экономической сфере на транспорте и на территории ведут, по сути, разные организации, хоть и одного министерского подчинения. Это как в поликлинике отправлять больного ангиной к проктологу на основании того, что тут и там отверстия, которые можно лечить. Раз можно, то примите, наконец, меры - думает несведущий человек, и разубеждать его в обратном - это просто трата личного времени.

Вскоре у Вити пошли триумфы. Милицейский главк вызвал автора в Москву, где он подписывал экземпляры и вручал всем встретившимся, по случаю, сотрудникам. Книг было много, поскольку невеликие гонорары Витя у издательства не брал - брал натурой: за каждое издание получал четыре длинные тяжелые пачки по 40 экземпляров покетов в каждой. Часть сдавал в магазин в Карсуке - товар быстро раскупали. Пошли презентации книг в местной школе, где причастные к изданию ученики приходили в актовый зал с горящими глазами. Подготовленные учителем к диалогу с писателем, они задавали вопросы, на которые автор отвечал коряво.

Саша ему помогал с ответами:

― Ребята, вы спрашиваете, почему у героев такие фамилии - Косихин и Ведьмин.

(Насчет отрицательных литературных типов Саша просил автора проверить, нет ли в картотеке УВДТ таких фамилий, а не то люди обидятся. Витя заверил, что нет. И вот, пожалуйста - Косихин служит в милиции в подчиненном алтайском аэропорту! А у Ведьмина первоначально была другая транскрипция - Ведьман, что по прямой догадке указывало на начальника штаба в Омске, который докучал Вите придирками по службе и хвастал, что у него попугай в клетке питается лучше, чем иной подчиненный офицер.)

Пока Снежок тушевался с ответом, Саша его опередил:

― Это вам в помощь, в помощь читателю, чтобы он не путался в том, кто есть кто. Хотя еще Пушкин был против того, чтобы героя литературного произведения именовали по его главной отрицательной черте. Александр Сергеевич пенял писателю Булгарину на то, что он наказует героя затейливой фамилией, поскольку убийца назван Ножовым. Но у нас время сложное, и оборотней много, поэтому писатель такими однозначными фамилиями помогает читателю разобраться в непростой ситуации.

Время было действительно аховым. В Москве, например, полностью сократили один районный отдел милиции, чтобы воссоздать его вновь с вновь набранным аппаратом, поскольку прежние сотрудники - все как один, от рядового до начальника - совмещали службу с совершением уголовных преступлений.

В конце встречи автора с учениками к Снежку подошли две выпускницы с книжками на подпись. Девицы были в отглаженной форме с белыми бантами. Вскинув очки, автор спрашивал их имена и желал рукописно отличной учебы и успехов в жизни. Саша поймал себя на мысли о невольном вожделении в отношении созревших красавиц, причастных к чужой славе. Возможно, их пальчики стукали по клавиатурам ПК в классе информатики.

В Москве на первом выезде в свет Снежок имел отношения с женщиной - начальником кримотдела из Кемерова. С нею писатель, после вручения покетов разным гостям, закрылся в номере, а она всегда мечтала с писателем сойтись на одной площадке, желательно мягкой. Но за дверью остался попутчик Снежка - некая Седая Сволочь, или СС, который тоже подженился к доступной женщине на ночь. Вот этот СС из-за несогласования по ночлегу отомстил Вите своеобразно.

Дело в том, что по приезде попутчиков хорошо встретили в аэропорту - накрыли стол, подали машину до гостиницы. Обратная дорога тоже наполнилась возлияниями, однако транспорт пришлось искать самим. По Москве СС шагал быстро, а вялый и обессиленный ночными половыми трудами Снежок отставал, волоча свой баул. В конце концов его бросили посреди Москвы. На такси и за сумасшедшие для деревни деньги провинциал добрался до аэропорта, улетел и зарекся больше ездить с СС.

Уж коли речь зашла об альковных ситуациях, помнишь ли, Витя, всех своих баб? Ты приговаривал: "Все мы мужики, скрывать тут нечего, что до женщин охочи". Вспомнилось: "До женских я охоч". Так говорил один герой, пера Шишкова сибирский купчишка, который баловался доступными бабенками помаленьку. Хотя с Витей был моральный аспект: дома его ждала жена и двое дочерей.

В общем-то, из творческих людей на традиционные сексуальные привязанности мало кто обращал внимание. Бунин жил с двумя женами. Зинаида Гиппиус - с двумя мужьями. Блок вообще не прикасался к жене, предпочитая проституток в шляпах со страусовыми перьями, с тонкими руками в кольцах-браслетах. Пушкин имел дворянок и дворовых девок. Даже дворяне-декабристы на каторге в Петровском заводе пользовали "здоровую девку", которую им доставляли в водовозной бочке через подкупленную охрану. Согласно полицейским данным, "голодные декабристы, до 30 человек, натешились и едва не уморили девку". Такую проделку жена декабриста Анненкова, пекущаяся о здоровье осужденных, проделывала не один раз. Ай да женщина, даром что француженка!

Собственно, физиология полового акта была для них, великих умов и людей попроще, также необходима и обязательна как физиология дыхания со вдыханием кислорода и выдыханием углекислого газа. При этом правильно говорить о вдыхании воздуха и выдыхании воздуха с кислородом и углекислым газом в измененных пропорциях, чем это было при вдохе.

Что этим газовым сравнением неженатый автор хочет сказать, а Витя горячо подтвердить? Измена, как таковая, это всего лишь умозрительная установка головного мозга на опыт человечества по сохранению семьи, ячейки общества. Видишь ли, связь на стороне чревата заражением ИППП (инфекцией, передающейся преимущественно половым путем) и перспективой появления внебрачного ребенка, что ударяет по бюджету семьи. То есть, считается, что половые потребности муж должен осуществлять только дома. Как будто и дышать он должен только дома, не выходя на улицу за свежим глотком воздуха. Но ведь выходит подышать, хотя бы на балкон, и жену не спрашивает! Стало быть, и половая связь на стороне, случайная или постоянная, это тот самый свежий глоток, необходимый для нормальной физиологии организма, как его не обкладывай брачными свидетельствами и не обременяй прямыми узами родства. Поэтому Витя жил как нормальный человек и излишними правилами жизни себя не ограничивал. Но каким боком это ему выходило?! Знает только он.

Вот один "боковой" ход. Ближе к концу очередного возлияния в кабинете Союза писателей на Орджоникидзе по поводу выхода очередного снежковского покета явилась некая личность женского пола. Прежде всего уходила домой Нелли, которая в дверях столкнулась с этой женщиной, в очках на пол-лица, без мужа, сын-подросток, должность в газете "Сибирь: Момент истины". Нелли рассказала об обмывке книжки. Вошедшая сразу запала на писателя, мол, его романы у нас в газете публикуются, а вживую автора не видела. Гости почти все разошлись, водка оставалась.

Витя стал по-хорошему выпроваживать Сашу, мол, иди, мне тут женщина благоволит. "Что ж, счастливо оставаться". Но вышел такой облом. Поскольку кабинет союза писателей иногда использовался как гостиница, то Витя вознамерился было заночевать в нем вдвоем с этой очковой пристипомой, но вышел казус. В полуночный кабинет пришла и осталась ночевать также сторожиха, и потому любовной встречи не получилось, о чем с грустью в голосе поведал Витя поутру. Спали кто на диване, кто на стульях, сторожиха на столе. Такая неприятность. Но Витёк не унывал. Он изредка улепетывал в облцентр, чтобы покуролесить, развеяться, кого-либо из женского пола подцепить на "а вдруг".

Приехал к Саше в гости. Выпили. И вдруг на ночь глядя товарищ засобирался на прогулку. "Витя, ночь на дворе. Какие прогулки!" - "А я все равно пойду". Ушел. "Июль на дворе. Ночи теплые, не замерзнет. Не заблудился бы в городских катакомбах". А накануне прогулки он вручную постирал свои трусы и поэтому ушел без трусов, чтобы сподручнее было, в случае чего. Ушел и пропал.

Днем на службе Саша пояснил руководству о пропаже человека. "Так что ж ты его не задержал?" - "Так прет, как танк, драться с ним что ли?" - "А вот надо было драться". Надо же, взрослый человек, а пригляд за ним, пьяным, как за ребенком с голой попкой. Того и гляди, чего-нибудь учудит, в историю какую залезет. Вот стали в УВДТ ждать, чтобы объявился Витя к вечеру. А если не объявится, то "объявим в розыск".

Вечер. Звонит дежурный. Что там со Снежком? Что, отбой? ...Да-а-а... Он уже объявился, да бодренький такой. Явился, но, боже, где валялся-то? Штаны в отметинах собачьего кала, форму 3 К*** потерял, стоит и хлопает своим служебным удостоверением, о ночных "подвигах" не рассказывает, но хорохорится. Хорохор с него мигом слетел, как явилась за папой вызванная по телефону старшая дочь, учившаяся в ж.д. вузе.

Присмирел папаша, привыкший получать нагоняи от домашних за пьяные выходки. Тихонько поплелся за дочерью на вокзал, оттуда домой, и Саша зарекся его больше приглашать к себе. Ибо раздухарившийся провинциал хуже гостя незваного. Но было подобное дело еще раз, когда пьяного писателя привозила милицейская машина. "Саша, прими своего друга, его положить некуда, чтобы проспался. - Ладно, давайте". Привезли. Тело само поднялось на этаж и плюхнулось. Утром, как будто ничего не было. Писатель поднялся, попил кофе и ушел. Ну и кадр. Литературный, однако, деятель.

Витя, Витя, воспоминания о тебе текут непринужденно и спорадически. Поэтому автор твоего импровизированного и неформального байопика взял за правило не удерживать руки. Что вспоминается, то и пишется, так что не обессудь.

Кормилица графоманов - издательство "Мангазея", потакающее незатейливым вкусам публики, стало схлопываться, как мыльный пузырь. Нелли оттуда ушла. Типографию на Красном проспекте, которая принимала мангазейские заказы, тоже прикрыли. Витя остался на бобах. Шалин подсказал: "Деньги найдите, опубликуем". Витя стал искать деньги.

Фактически это выглядело так: писатель ходил по Карсуку с протянутой рукой и клянчил средства на издания. Ходил по присутственным местам, сиживал в очередях на приемах к начальству, которое со лживым радушием распахивало объятия, говорило о причастности к литературному процессу, но денег не давало - ну, нету средств. Заходил к знакомым местным руководителям покалякать, чаю попить, ненароком о спонсировании издания заикнуться. Нужно было тысяч 50. Витя брал по 5 с носа. А что, 10 человек обошел - вот тебе и книжка.

― Захожу, - говорил Витя, - к "мясному богу". Тот открывает сейф, а там пачки и пачки купюр...

― Так что ж ты не просишь больше, чем 5? Просил бы сразу 20-30. Намного легче было бы собрать всю сумму.

― Да неудобно как-то.

― Чудак человек, люди наворовали деньги и не знают, как их употребить на пользу своего обеления в глазах общества. А тут ты. С книжкой, где явлен список благодетелей на общественную пользу. За то, чтобы попасть в этот список, люди с благодарностью платят, но по твоей заявке платят мелочь. Ты стесняешься планку поднять.

― Стесняюсь. Знаешь, как я автомобиль по лотерейному билету выиграл?

― Как?

― Собрали стадион. Стали выкрикивать номера, мой номер выигрышным оказался. Взошел я на подиум и ногой пол ковыряю. Снова кричат мой номер. Я говорю: "Я тут", и снова ковыряю. Так и наковырял себе "Запорожец".

Походы по "шишкам" все-таки давали финансовые результаты, но и рядовые граждане, узнав о сборе средств, давали по тыще-полторы. Скидывались сотрудники по работе. Некоторые чудаки давали побольше. Одного такого, Павла, соседа по гаражу, за особо крупный взнос Витя пригласил даже на обмывку покета.

Этот спонсор оказался человеком с чудинкой, о чем любил писать Василий Макарович Шукшин. За столом выяснилось, что Павел собирает монеты. А до этого коллекционировал фотоаппараты "Киев", но когда закончил их собирать, то стал раздаривать. Подарил один "Киев" тому самому - СС, который в составе делегации ездил в Карсук чествовать Витю и с прицелом заикнулся, что фотограф. СС с жадностью принял подарок. А Саша попенял Павлу:

― Ты можешь распоряжаться своим имуществом, как угодно. Но зачем же его раздаривать встречным и поперечным. Конечно, даря, ты ощущаешь комфорт благодетеля. Это никто долго не ценит и скоро забывают. Тот же "Киев" стоит в городе около 5 тысяч рублей. Просто продай его и получи средства для покупки коллекционных монет. Распоряжайся своими вещами по-умному. Что тут сложного?

― Хотите, я и вам подарю...

С денежными подношениями сослуживцев получилась такая катавасия, способствовавшая уходу Вити в мир иной. Поначалу всё шло хорошо. Люди приносили деньги, получали взамен книги, которые автор не уставал подписывать. Затем новый начальник УВДТ (Глушок ушел на повышение) попросил Витю о книгах для вручения ветеранам и прочим на одном торжестве.

Условились так: писатель пишет заявление об оказании материальной помощи, получает деньги, на которые происходит допечатка вожделенных покетов. Сказано - сделано. По итогу оказалось, что средства получены за счет материальной помощи, которая предназначалась сотрудникам родного Витиного подразделения, начальник которого собрал подчиненных и сообщил, что им матпомощь урезана из-за писателя, который их, по сути, обокрал. Выгреб кассу. Вернее, коллектив правоохранителей был не только обделен, но и разделен, поскольку начальник сказал, что 10 из сослуживцев получат премии на 1 тысячу меньше, так как именно на 10 "кусков" покусился писака. Естественно, люди окрысились и стали зудеть на Витю, высказывать ему свое неудовольствие, говорить, что тут пенсионер делает, ходит, работать мешает, деньги из рук вырывает.

Речь шла о тех самых друзьях-приятелях, ранее заискивающих перед писателем и вожделеющих его дарственные надписи. Вожделенцы мигом превратились в жалящих насекомых, в лицо и за глаза говорящих о неправильном поступке бывшего сослуживца. Витю стали шпынять, прямо сказав, чтобы это было в первый и последний раз.

К тому времени отдел утеснили до отделения, перевели из отдельного здания, где у каждого сотрудника был служебный кабинет, на разъезд в кочегарку, где с одной стороны уголь и труба, с другой - помещение для правоохранителей, до которого надо подыматься по железной лестнице на второй этаж, в красный уголок. До последнего Витя ходил к коллегам, писал заметки с инспекторами ПДН, делал поздравления для работников училища, когда звали - шел с радостью в гости, понимая, что нужен и его ждут. Своего места в кочегарке у него уже не было.

(Поэтому всё своё имущество отставной пенсионер, весь свой архив Витя переместил в гараж, а затем всю писанину уничтожил). А тут сказали, что он вор, на чужие премии покусился. С тяжелым сердцем и со слезами в душе́ Витя навсегда покинул родной коллектив, превратившийся в кубло шипящих гадин, плюющихся ядом. Такова цена дружбы на службе.

В самом облцентре его тоже хорошо куснули.

При выпуске книги со списком спонсоров в отделе кадров УВДТ возмутились полковники, рубля не вложившие в издание. "Витя, как ты посмел упустить из списка начальника управления. Ведь он тебе ноутбук подарил!"

Прежде с этим ноутом вышла история. Витя захаживал в высокий кабинет с просьбой о ноуте, понимая, что сам не попросишь - никогда не дадут. Наконец, на презентацию очередной книжки начальник расщедрился, и Саша повез ноут в Карсук. Но перед этим полковник с погонялом "Винни-Пух" (прозвище дано с упором на комплекцию человека и его пытливо-незатейливый ум) устроил скандал: почему какому-то писателю ноут дают, когда не каждый опер им оснащен.

Саша ответил: "А что ты со мной разборки устраиваешь? Писатель ранее просил ноут у начальника. Сейчас начальник решился на подарок. Я-то здесь при чём? Если так волнует этот вопрос, зайди к начальнику и разберись. Или разберись с писателем, чтобы лишнего не просил". На весомый аргумент Винни-Пух, по обыкновению, хлопал глазами, роясь в голове в поисках нового хамского выпада, но не нашел что сказать. Опять прогундосил о недостатке снабжения оперов.

Однако по возвращении с карсукского банкета кадровый хам настойчиво спросил о подарке для себя любимого. И тут Саша вспомнил о популярном ментовском пассаже о том, что если человек - дерьмо, которое должно тонуть, но оно плавает, и его еще наверх по карьерной лестнице поднимают - то как оно вонять-то должно. Винни начинал карусельщиком на вахте в институте, попал в батальон патрульной службы, стал кадровиком, схватывал гонорарные десятки с Сашиной руки за рассказанные для печати истории с милиционерами и вот забрался повыше в заместители и совсем охамел, перестав видеть берега.

Так вот Винни довел Витю до нервного срыва претензией на то, что тот проштрафился, поскольку не упомянул начальника управления в списке спонсоров. А автор детективной серии хотел благодарность рукописно выразить, подписывая книги разным руководителям. И ведь спонсор это тот, кто дает деньги, а не вещи. Но ситуацию вывернули. В сердцах писатель воскликнул: "Ну, если так, то пойду и повешусь!" Конечно, его остановили и налили коньяка, чтобы штрафник успокоился.

А как не вспомнить, Витя, о казусах, которые сопровождали твою размеренную сельскую жизнь? Вот приехал в облцентр твой посланец Майден, опер из обрусевших немцев. Его отец в отделе тоже трудится. Явился в издательство за очередной партией книг, отпущенных вместо гонорара писателю. Подвозил его СС на служебной машине (тогда он еще не рассорился с генералом, поэтому гонял в рабочее время по проституткам, а вечером - к любимой и еще не умершей от грудного рака жене Лелечке, которая прощала ему измены). Так вот, один дурак был в машине, второй получил товар, который доставил в Карсук, и по вскрытии упаковки оказалось, что это книги другого автора. Шум, гам, дураки на проводе (в смысле прошла серия глупых звонков со словами "куда смотрели").

А вот еще опасное дурачество. Саша и Витя, оба пьяные, для посадки в поезд после затянувшегося банкета, подзадержавшись и не успевая, полезли на карачках под вагон, который уже должен был тронуться. Ужас! Сами писали сколько статеек по поводу отрезанных рук и ног, и сами туда же! Ох ты. Группа пьяненьких тувинцев также провожала товарища на родину: во время отправления поезда под вагоном возникла толкотня и давка, одному пролезающему отрезало ногу. И тут удивление проводникам: поезд под парами и еще двое из-под вагона, один второго провожает. И сколько адреналина для писателя, который кумекает, что жизнь шире всех смертельных возможностей!

А Витины посылки из Карсука. Основа посылок - рыба, которую он лично ловил. Второй компонент - весовой чай, в чем сказывалась близость Казахстана. Добрый Витин знакомый проводник Физули, татарин, мотался тудема-сюдема до облцентра и обратно. Через него бесплатно Витя и прочие знакомцы, подкармливающие своих обучающихся чад, передавали посылки. Одна беда - поезд приходил в 6 часов утра, и к этому времени надо было успевать, что для Саши было совсем не с руки. Иногда посылки проводник путал, но содержимое у всех было примерно одинаковым, так что претензий на пересортицу никто не высказывал. Правда, с посылками крутился Саша, а две бабы из подразделения навешивались на Витино угощение в качестве паразиток. Ничего. Описторхозную рыбу Саша отдавал им, нате и жрите, на здоровье, а чай отделял на личный кошт. Когда на чай покушались, Саша говорил, что его выбросил, ибо де заплесневел он.

В Карсуке Витя встречал гостя хорошо. Возил на озеро Хорошее, которое было "два в одном". С одной стороны водоема можно было принять лечебную грязевую ванну, с другой - отмыться от сапропелевой грязи и хорошо порыбачить. Говорили об этой грязи, что власти планировали поставить здесь санаторий, но исследования показали, что грязи мало, и от этой затеи отказались. Но местные жители ездят за здоровьем в эти места.

Ранее, в 1978 году, Саша бывал в этих местах на фольклорной практике от вуза. Но конкретно на это озеро тогда не попал - попал сокурсник Петя, слинявший в небытие со второго курса обучения. Саша спрашивал его: "Как практика прошла?" - "На Хорошем было хорошо. Жрали и спали".

На ночь Витя ставил палатку, а поутру на резиновой лодке отвозил на лагунку - отделенное камышом место, где особенно хорошо клевали карась и сазан. Один сазанище так дернул удочку, что она вылетела из лодки. Саша подался за ней и нырнул, опрокинув в воду кастрюлю с червями. Затем ловили раков на удочку, и для этого Витя вскрыл баночку с кукурузой. "Ой, - сказала жена, - я думала это нам". "Нет, - ответил Витя. - Это им". Зацепившийся рак вел поплавок и тяжело поднимался с глубины, расшеперившись. Наиболее сообразительные из них, не жадные, успевали разжать клешни и плюхнуться в воду, избегая варки.

Сварив ведро, начинали есть членистоногих. Витя медлил. "Чего не ешь?" - "Саша, я за тобой наблюдаю, как ты их будешь есть. Умеешь ли?" Саша умел. Разделав тушку правильно, съел. "Молодец. Ты и удочку правильно закидываешь. А я вот возил СС на речку, так тот удочку забрасывал, как топор со спины метал". - "Витя, не будем о дерьме вспоминать. Не порть настроение".

На озерном обеде из приглашенных мужиков с семьями водку никто не пил - якобы за рулем они. Однако было ясно, что все они алкоголики, которых семьи сдерживают всеми возможными средствами. От одной рюмки мужиков сразу срывало в штопор, из которого они выходили тяжело, неделями. Не обходилось без трагедий. Друг Снежка, кадровик, застрелился дома из ружья, и его семья получила страховку от государства, так как суицид сотрудника, считается, происходит вследствие тяжелых условий службы. Высокий, худой был парень, и неплохой. На обратной дороге всегда перегонял снежковский "жигуль" на своей "бешеной табуретке". На посмертные деньги его сын поступил и выучился в вузе. А дома выстрела никто не слышал. Труп пролежал в кровати до вечера, пока жена не хватилась, что муж не встает долго. Такие пироги.

Сашин визит в Карсук оформили в виде сольной проверки работы отдела по линии работы со СМИ, но в составе комплексного контроля. Этих, комплексных проверяльщиков, всей кодлой отвезли в санаторий, где напоили в стельку, всего лишь. И они после жаловались, что товарищу писателя наилучший прием достался, что у него было больше развлечений: и грязь, и рыбалка, и раки. Витя торжествовал. Для примерного провинциала угодить областному ревизору всегда было правилом номер один.

В Карсук проверяющие всегда ездили бухать, отдыхать, рыбу оттуда тащили. Один из визитеров, Костя, вместе с ревизором из штаба как-то съездили на проверку, а на обратную дорогу дали им традиционную рыбу и водку. Но рыба оказалась сырой, ею не закусишь. Как быть? "А, ничего, - сказал бывалый штабной волк. - Водку будем пить так, а рыбу дома сварим". Халява, она и в сваренном и в не сваренном виде, хороша.

Какая зависть, Витя, исходила на тебя от коллег по перу, в профессиональный союз которых ты рвался. А для этого всю эту кодлу проспиртованных писателей надо было напаивать раз пять. Прием заявления, обсуждение кандидатуры, второе обсуждение и третье, окончательное, получение рекомендации. Всякий раз из Карсука тащились две сумки со съестным и выпивкой.

Рыбы было море и во всяком виде. По залу встреч летала чешуя, когда писатели драли вяленных карасей и сазанов. Лихо хрустели солеными груздями и маринованными опятами. ("Грибочки отменные!" - воскликнул классик местной литературы Генка Прош, и восклицание стало расхожей фразой, обозначающей верх гастрономического писательского удовольствия.) А яйца! Читатель, ты пробовал деревенские куриные яйца с насыщенным оранжевым желтком? В гипермаркете в жисть не встретишь таких яиц. Рассыпная картошечка, с маслицем, укропчиком и лучком, головками, перьями и кольцами. Тут же крупные зубчилы свежего чеснока. Мелко нарезанное душистое сало, у которого смачная корочка с непременным изыском прожевывается перелеченными городскими зубами. Как хороши деревенские обеды!

Да, Витя имел удивить и тем самым торил долгую и верную дорогу к вожделенным красным корочкам, которые особых привилегий не давали. "На твоей могильной плите, Витя, - обращался к товарищу Саша, - под ФИО с тире между цифрами будет лишь надпись "писатель". И всё. И это весь твой почёт, пока стоит памятник". Витя кивал головой.

Писатели завидовали. "Ишь, на пенсии, да еще ночными сторожем в РОНО работает. Так и Духнов, что в детсад устроился, повезло, тепло и писанина ночью, тишина с регулярными прогулками по территории, и окунуться в лягушатник, мелкий бассейн, можно. - Кому? - Да Духнову-то. - А-а-а. Да, еще у Снежка бумага бесплатная. ПК под боком, на охране-то. Чего не творить! А я улицы мету - постоянно на свежем воздухе, боюсь ангину подхватить. - А я в архиве служу, пыль глотаю. Доглотался до белокровия. Не повезло..."

Классик Генка тоже позавидовал по поводу и даже оскорбился. До этого он приравнивал детективы Снежка к производственной прозе, где нет разгула мировым мыслям, экзистенции нет и всяких прочих долговременных вещей, тяготеющих к вечности. Но на книжном фестивале, где корреспонденты спрашивали прохожих, каких местных писателей они знают, респонденты ответили, что Снежка знают, читывали, а Генку - нет. "Как такое возможно! Какой перекос! Народ деградирует, читая чтиво низкого пошиба!"

Вылезший из академовской фантастики писатель, обремененный премиями и наградами, он же - ценитель отменных грибков, - сетовал на глупость народа, который пробавляется дешевыми детективчиками, а мимо хорошей интеллектуальной прозы проходит мимо. А Саша думал: "Ничего не меняется. И еще не скоро с базара классиков понесут, как во времена Некрасова покупали и выносили "Блюхера и милорда глупого", но не тащили и не тащат до сих пор простые люди в котомках Белинского и Гоголя. Ни тогда и ни теперь. Этот фантаст из академа никому не нужен. Это времечко не придет никогда! Ни по Генке, ни по этой гниде - критику Арабескину".

Витя был предупрежден, что ситуация опасная. Отожравшиеся на чужом угощении свиньи, как правило, начинают рыть землю под ножками стола, с которого их кормили. Всё как у дедушки Крылова. Им мало собственного благополучия. Генка, например, две литпремии схватил - по 15 и 17 тыс. долларов, и хвастал, что вез их в самолете и на досмотре рамки звенели, поскольку в купюры металлические нити вплетены. Пришлось показывать ментам наличность, и те говели перед академгородковским снобом. Но им, людям с задранными носами, мало достигнутого материального богатства - им духовного превосходства подавай, чего они не могут достигнуть, поскольку народ голосует кошельком и покупает то, что ему нравится читать и не нравится, когда его поучают. И поэтому такие писаки начинают высказываться и мстить. "Тут, Виктор, шаг в сторону, и ты у них на языке - то есть, у них на жалах, которыми они тебя будут тыкать сколько им заблагорассудится". "Да, да, да".

Помнишь, на очередных посиделках по твоему приему в СП драматург Мирошниченко, с костылем в руке и железными зубами во рту, прожевывая твои деликатесы, вдруг спросил, что ты прочитал из его творений, какую пьесу? Понятно, это был вопрос на засыпку. Зачем тебе знать про драматургический абсурд шахтерского поселка, вокруг которого, в основном, вертелось всё мирошниченство? Другое дело, пригласил бы тебя драматург в театр или книжку свою подарил. Но не пригласил, не подарил, а проверил, пришел ли ты к нему, как к книге Пушкина или Толстого, которого ты любишь перелицовывать. И твое незнание драматургического предмета могло сказаться на отказе по приему в СП... Мол, сходи на пьесу или прочитай ее, дай положительную рецензию, а там посмотрим, как еще раз накормишь, чтобы попасть в наше сообщество людей злобных и обидчивых, которым угодить трудно.

С этим "угодить" Витёк тоже не промахнулся. В смысле, становился таким же придирчивым и обижаемым. Поднабрался в облцентре снобизма. Он попросил Сашу купить ему сотовый телефон, кнопочный, любой. Саша купил, отправил, но вместо слов благодарности получил бурчание, что купленное не понравилось из-за мелких цифр и букв на кнопках. "Так ведь любой просил!" - "Я же ношу очки плюсовые и маленькие буквы разглядеть без них не могу! Должен был предвидеть, когда покупал, - и не предвидел!" Такое получилось скотство.

Сколько раз Саша зарекался покупать что-либо разным просителям. Была Зойка, которая просила купить своему сыну Русику спортивную сумку через плечо. Саша купил, сын отказался от покупки, поскольку цвет - лазурный - оказался не тот, "голубым" звать будут. Пришлось сумку оставить себе, компенсации получил ноль, но сумка пригодилась для походов в бассейн.

Вот еще про Витин снобизм. В Санкт-Петербурге при разборе имущества одного рыбака, Лоры, Саше попались разные принадлежности, которые было жалко выбрасывать. Кто у нас рыбак? Витя. Ему и отправлена рыбацкая посылка. А что получатель? С пренебрежением принял подарок, сообщив, что крючки и леску выбросил ввиду ржавости и гнилости, только берестяную мормышницу прибрал. Нормальные были крючки и леска. И, главное, никакого спасибо. "Ну, раз так, дорогой друг, то не будем ворошить тему о пристройке твоих произведений в печать. Ты уж сам, как-нибудь".

А самому у него получилось так. В журнале "Жеглов, Шарапов и Ко" Саше удалось опубликовать несколько вещей, своих и милицейских корреспондентов. И бонус был хороший - издатели платили гонорары. По старой памяти Витя сведен с журнальным редактором Ключенковым, нормальным мужиком. Витя наобещал ему копченых сазанов, но так ничего и не прислал, на что издатель смеялся: "У меня много таких обещалкиных. Наобещают с три короба, и три года жди. Но я их публикую, невзирая на подачки".

"Ну, что ж - сам, так сам". Витя попросил пристроить его повесть о детях в печать. "Витя, ты опять меня просишь о большой работе. Я тебе рассказывал, что три года искал издательство, чтобы свою книгу опубликовать. А это практически ежедневные запросы, письма, предоставление анкет и справок по изучению книжного рынка. А у тебя всё просто - пристрой!" - "Тогда не надо, не пристраивай". - "И не собирался, у меня своих дел по горло". Бросил трубку. Пробежала черная кошка.

Витин провинциализм потерпел крушение, как расчет на то, что он человеку рыбу принес, на стол бутылку поставил - и за это человек ему всю жизнь будет обязан нести бремя по выполнению писательских прихотей провинциала?! Жестокие удары по таким расчетам наносит жизнь.

Надо сказать, что у Вити наконец-то проявилось здоровое деревенское качество, именуемое на простом языке хитрожопостью. Другими словами, ни одну свою вещь он не оставил без награды: редко - денежной премии, часто - блестящей побрякушкой с грамотешкой. Терзал Шалина и добился звания "заслуженного работника культуры" областного значения - а это, помимо цветастой грамоты, 25 тыс. рублей единовременно. Копался в интернете и выискивал возможности, чтобы приткнуть к процессу награждения какую-нибудь свою вещь.

Долгое знакомство водил с представителем областного начальства Козловым, который выпускал альманахи. Витя зачастил в обладминистрацию. Во-первых, это близость к губернатору, со стола которого порою падают крупные куски. Во-вторых, это деньги в виде гонораров. В-третьих, всегда хорошее местечко может проклюнуться. Вот Костя, который дармовую водку без закуски пил, удачно приткнулся "к области" и уже советник губернатора.

Витю заметил Хрипунов, писатель и наставник творческой молодежи. В Доме офицеров прошла творческая встреча писателя из Карсука с отрядом одаренной молодежи. Снежок наконец красиво сказал: "Мы с вами ступили на писательскую стезю, с которой ни свернуть нельзя, ни останавливаться нельзя тоже". И Хрипунов отметил: "Золотые слова!" Сказано не даром: Хрипунов помог Вите занять первое место по прозе в альманашном конкурсе, поскольку отлично его перед комиссией аттестовал. За внимание Вити шла борьба.

Директор школы, которая привечала Витю, организовала его встречу с Гофманом, главой района, всячески его поддерживала на встрече с одаренной молодежью вдруг оказалась не нужна. На презентацию повести о рыбной ловле писатель ее не пригласил - он выпустил это обстоятельство из рук, поскольку нашлись в райцентре другие силы, потянувшие одеяло Витиной славы на себя. Бывший Витин сослуживец-коротышка и его длинный брат, руководитель местного театра, пригласили Снежка на презентацию его новой книги, мелкого самоизданного покета, а директрису пустили по боку, поскольку чем-то в разговорах с нею не сошлись. Обозленная директриса явилась на встречу без приглашения и со сцены произнесла слова о предательстве. На банкет с зажаренным гусем ее не пригласили. Витя был обескуражен. Осиное гнездо оказалось у него под носом, среди людей, которые его обожали и с которыми он столовался.

Как поначалу было хорошо с директрисой, но потом закончилось скандалом. Вначале школьная линейка в спортивном зале. Барабаны и знамя. Дети в отглаженной форме. Стихи и речи. Опосля банкет с приездом главы района. Красивые тосты. Обмен подарками и любезностями. Пьяный Глушок писал на салфетке обещания по обеспечению школы ПК, принтерами и прочей оргтехникой. Директриса считала это большой удачей, ― как если генерал от физики Эйнштейн в ресторане свою знаменитую формулу Е = mc2 на салфетке изобразил, и это толкнуло человечество в космос, дало возможность изобрести ядерную бомбу, ― так и тут пьяный демарш генерала был чреват свалившимся из космоса богатством с другими ядреными последствиями. Потом директриса требовала от Снежка исполнения обещанного. "Ваш начальник обещал! Вот его список на салфетке!" (Еще долго директриса звонила и требовала исполнения пьяных обещаний, а о салфетке Глушок, проспавшись, забыл. Эйнштейном он явно не был).

Были у Витька сборища в библиотеках, куда наведывались Витины сослуживцы-собутыльники с толстыми мордами. С ними Витя здорово пил. Однажды его даже отстранили от боевой командировки в горячую точку, поскольку он был главным начальником в перепившемся вагоне, куда подвыпившие милиционеры дополнительно притащили уборщиц с вокзала для прощального праздника перед долгим воздержанием. (А ведь антибиотиков в Чечне не достать, и получилось бы не решение боевых задач, а лечение капели с воспаленных концов.) Тут быстро подсуетился погубитель-кадровик Миша По́пов (sic!), который нагрянул с проверкой, доложил о проступке руководству - заложил, сам встал во главе отряда, чтобы лишний раз съездить в боевую командировку за большими деньгами. Но ничего, попив водки после отставки еще две недели на станции Инская, протрезвев и взявшись за голову, отстраненный от руководства приятель собутыльников понапридумывал для прототипов разных описательных подвигов.

Иногда к сослуживцам Витя был двуличен.

Был начальник КМ (криминальной милиции) Бабешко, которому как-то Витя похвалился морем грибов в недалеком лесном околке и направил собеседника туда. А на очередном выезде за грибами заметил, что в знакомом околке орудует вся семья Бабешко. Писатель пожалел: "Вот, скажешь доброе слово, глядь, Бабешки уже там, и всё вытопчут". Слово писателя оказалось злым - вскоре этот начальник в жару плюхнулся в озеро, запутался в водорослях и утонул.

Сметливому писателю Саша подсказал идею такого заработка, практикуемого в городе. Надо сделать так, как поступил последний директор крупного предприятия "Сибсельмаш", который принял на должность инженера одного писателя, который три года собирал материал о предприятии и в итоге написал к сибсельмашевскому юбилею "конфетку". "У тебя, Витя, есть такое предприятие с таким приятелем? Главное, чтобы юбилей в трехгодовой близости маячил" - "Есть, есть".

Этим предприятием оказалось родное педучилище, директору которого писатель намекнул о хорошей книге в случае чего. Директор ухватился за идею, принял Витю на работу преподавателем, который не учил студентов, зато рисовал очерки о преподавателях и пенсионерах. Само издание вышло под твердой обложкой, чтобы на века. А то ведь брошюра - вещь недолгая: отлетит обложка, и рассыплются листы на подтирку в туалетах.

Таким макаром, имея пенсию, Витя собирал деньги, которые было куда тратить - он регулярно менял автомобили, любил новые, чтобы старые не чинить. О том, как свое первое авто он наковырял ногой, читатель знает. Но так - живя на пенсию и зарабатывая сторожем (или преподавателем) на новый мотор - через три года накоплений у сметливого детективщика скапливалась необходимая сумма. Старый, начинающий ломаться автомобиль владелец сбывал своим многочисленным родственникам.

Его две дочери тоже любили водить машины, особенно младшая, которая еще школьницей научилась управлять "жигулем" в поле, подальше от постов ГАИ. К озеру и от озера вела авто она, девочка, а при подъезде к трассе ее сменял отец, который боялся ездить в облцентр из-за стресса на дорогах и возможных последствий встреч с дураками за рулем.

Где уж любили Витю, так это в библиотеках. Работникам досуговых центров надо было что-то писать в отчетах о привлечении населения, вот они и старались благоволить местной пишущей достопримечательности, коих раз-два и обчелся. Водил дружбу наш герой с выходцем из Карсука писателем Трахименком, пребывающим в Белоруссии, и новоиспеченный белорус жаловался, что его не печатают. Привечал Витя местного поэта Бевза, знаменитого фразой о родном городке, к которому в рифму было добавлено "дятел долбится о сук", что вызывало гомерический хохот у сотрудников ФСБ, которые повязали поэта, по совместительству проворовавшегося мэра, кинув его на судебные, затем на тюремные нары. Остальная пишущая братия - так себе, упоминания не достойна.

На одном из приглашений в библиотеку Снежка засняли на видео для выкладки на YouTube, где на вопрос о пути в писательство сиротинушка из несуществующего уже поселка Дальний, ухаживавший за скотиной, вещал о своих благодетелях. Помянул о прежнем мэре, который посоветовал ему начать писать. Вспомнил о товарище Пинигине, которому проломили голову на перроне у вокзала по отправлении призывников в армию, - этот погибший товарищ как-то спас Витю от смерти, когда тот ринулся на ж.д. пути, чтобы спасти застрявшего котенка, и сам чуть не попал под поезд, но протянутая рука друга вытащила его из-под стальных колес смерти. Само собой, вспомнил о наставнице Нелли, умершей от опухоли головного мозга. Сказал о почившем Гофмане и здравствующей директрисе, что его спорадически поддерживали. Упомянул о роли низвергнутого председателя Шалина в приеме провинциала в СП. Отметил критика Арабескина, в которого влил столько спиртного, что тот не мог не засветиться хвалебными пассажами в Витину честь, изредка всё же подливая дёгтя в фанфарную бочку мёда, поскольку не гадить тоже не мог.

Саша поймал себя на мысли, что в этом стройном ряду благодетелей отсутствует он сам - тот, с которого действительно всё началось. О чем сам бенефициар вещал в кругу родственников и близких друзей: "Не будь Саши - ничего бы не было". Ведь главное для писателя - не писать книги, а иметь проход с ними в издательство, что Саша обеспечил путем авантюры и последующей неоднократной поддержкой. Однако, неблагодарный об этом забыл напрочь, как не помнил своего восхождения на мачтовую опору, с которой раздались пьяные крики о вхождении в литературу. И это правильно, это классически правильное поведение, поскольку, по дедушке Крылову, свинья всегда копает корни дуба, с которого только что кормилась желудями. Это Витя уразумел, когда сиротинушкой ухаживал за скотинушкой, у которой многое перенял, впоследствии напиваясь и блудуя, не помня вчерашнего дня. Для этого разумения дедушку читать было вовсе не обязательно.

Помимо библиотечного признания Витю пыталась втянуть в свои сети местная литературная шантрапа. Дядьки и тетки, пенсионеры умирающие или пьющие таблетки или вино, имеющие необычные профессии - поэт-сучкоруб, моряк-тракторист, даже инвалиды - все эти литературные калеки скучковались вокруг самодеятельного кружка под названием "Родничище", откуда лился и льется неподцензурный поток окололитературного безобразия, большей частью стихотворного. Вместо изучения текстовых тропов приятели рассказывают на посиделках в библиотеке сны, поют песенки, само собой, чаёвничают, закусывают, распаляются так, что вокруг начинают мелькать "рожи" и "хари", наконец, посидельщики разбредаются по домам.

Да, Витя был бы гвоздем на каждом таком междусобойчике. Но детективщик тянулся все-таки к настоящей литературе, своими писаниями вышел за регион и ему претило общение с недоразвитыми товарищами, с которыми водку глотать было можно, а говорить не о чем. Уж больно плинтусовое у них было мировоззрение. Хотя, какое там мировоззрение - одни хмельные или похмельные мыслишки.

Витя передал в облцентр первый печатный том, вышедший из-под пера членов "Родничища". Изданный на грантовые госденьги непотребный "кирпич" заслужил много нелестных оценок, о нем даже "Литературка" упомянула в публикации "Леша песенку споет". "Родниковая" кодла возмутилась сливом компромата - напала на Витю, в их кругу он стал изгоем. Пошла та травля, которая вывела Пушкина на дуэль. "Да, Витя, - говорил ему Саша, - жить с пчелами можно, они мед дают и прополис, ужаливают в медицинских целях. С осами такое невозможно - эти начнут колоть и заколют до смерти. А ты вообще попал в гнездо безбашенных шершней..."

Действительно, низкое образование "родниковцев" не позволяло им воспринимать критику, они просто лаялись и плевались. До Москвы доплюнуть не смогли, в облцентре в общении им отказали, а местная учительница литературы положила рядом их тексты и литгазетовскую критику рядом, и получилось, что критика верна, и ни на один предъявленный аргумент "родниковцы" ничем существенным ответить не могут. Только сыплют искрами и пускают пену. Продолжают пописывать свои вирши и распространять инсинуации, разводя "опиум чернил слюной бешеной собаки". Что ж, так бывает - кто-то копошится на месте, а кто-то бронзовеет и идет дальше.

Витя забронзоветь не мог. Он бросил писать. "Пишешь, Витя?" - "Не-а!" Как будто кто-то будет сожалеть о заброшенном писательстве, просить продолжить детективную или иную линию, будет подталкивать сочинителя к сочинительству, как это сделали поклонники автора о Шерлоке Холмсе, когда создатель образа решил с ним покончить. Нет, здесь никто никого не будет уговаривать, поскольку провинциальная стряпня не угодна столичным ресторанам, откуда говорят, что "жрите свою отварную картошку сами". Хоть и здоровая это пища, но без соусов и разносолов она в рот столичному едоку не лезет.

Витя исписался. Иссяк. Тема Чечни закончилась. Бандиты слезли с гор, оттопырились из ущелий, легализовались, соврав, что непричастные они, вошли во власть, поглядывая исподлобья на чужаков и шепча мстительные обеты. Да, тема ушла, и "чеченский" писатель иссяк. А новую тему - СВО - поднять уже не мог или не хотел. Опустил руки и отложил ручки. Стал индифферентным. Даже любимую рыбалку забросил. Тупо сидел дома, свесив конечности. Дома тишина. Дочки выданы замуж и разъехались по сибирским облцентрам. Нарожали Ванек. Казалось бы, сиди и пиши. Ничего не мешает. Но отмирающий ствол, падая, ломает корни.

Витя оборвал связь с Сашей. Сначала нехотя отвечал на звонки, потом, глянув, кто звонит, вообще перестал брать трубку. (За это был наказан: в интернете доступ к его прозе был закрыт). Шалин ему еще дозванивался, поздравляя с "днюхами", и юбиляр вяло откликался. Что ж, решил доживать - это его право. Но тем самым автор отошел от ранее данного девиза, выданного начинающим литераторам, которым произнес в Доме офицеров на встрече с группой Хрипунова и под руководством организатора Фабрики: "Если взялись за это дело [писательство], то останавливаться ни в коем случае нельзя". Но умер Хрипунов, умер и Витя. Остановилась ли на этом местная детективная литература? Нет. Даже местная карсукская шантрапа воспрянула не духом - душком, с провинциальными вывертами, лопочет чего-то, безобразничает с рифмами, коряво пишет. И нет шантрапе окорота. И кое-какого ориентира рядом нет.

Эх, Витя, Витя! Помнится, с твоей подачи Саша взял на озере Хорошем знатный трофей - сазана. Его тогда же почистили и сунули в котел с ухой, а как рыба сварилась, Витя сунул в котел дымящуюся головешку, которая пшикнула и задымила. Уха приобрела неповторимое обаяние с запахом походной трапезы при подступившем повышенном аппетите. Вот такие сцены жизни самоценны, а не купля-продажа по схеме: я тебе раз уху на озере, ты мне продвижение в печати навсегда. Нет, так творческие системы не работают, как бы человек не проявлял свои хитро сделанные подходы.

На местном кладбище Витина могилка пока не обзавелась каменной оснасткой с надписями на плите в виде ФИО, обоих дат и существенной приставкой "писатель". Надпись: "Член СП" звучит неуместно именно из-за полисемии первого слова. Владелец домовины при жизни подсмеивался над посмертной ситуацией и тем, какое право дает членство в СП, коих развелось несколько. (Какому богу молиться?) "Ну, красные корочки. Ну, член. И подпись под фамилией - писатель". Все дела. Поэтому, когда Витю писателем называли, он шутейно ругался: "Не обзывайся". В самом деле, какой он писатель - скорее простой мемуарист, которому по образованию и самообразованию неведомы ни метафора и ни синекдоха, о которых он не имел никакого представления.

Великих книг не читал. Хотя, бывало, подворовывал у великих. Читая его "Цыганочку", Саша ловил себя на мысли, что читает о чем-то давно знакомом. Так и есть! Описание поля боя Витя слизал у Толстого из "Войны и мира", в чем лично сознался, и когда собутыльник-критик Арабескин ругал его по-базаровски: "Не говори красиво", то критикуемый удивлялся, как можно его ругать за красоту, чужую и неопознанную. Получается, что ругают самого Толстого, неподсудного и великого до таких размеров, до которых резонерство собутыльника не доходит именно из-за несоразмерных величин комка снега и горной лавины.

Саша опять поймал себя на изгибе мысли о том, как в литературе витиевато устроен механизм заимствований. Когда он писал репортаж о подрыве бронепоезда в Чечне с доблестным и хорошо контуженным генералом, то ненароком покусился на творчество Симонова, в романе которого прекрасно описана ситуация предстоящей боевой трагедии словами о том, что судьба поделила бойцов на живых и мертвых. Эту реминисценцию с дополнительной пейзажной конструкцией Саша употребил в репортаже, что сошло на "ура", и так всем понравилось, что никто, невзирая на явно похожие слова, не заикнулся о краже у Симонова. Клюнул на этот эпизод и Витя, попросив разрешения перетащить дважды чужой кусок текста в свой детектив. Саша покорно разрешил и подумал, что он-то утащил текст у Симонова в переписанном виде, а у него утащенное слово в слово перетащили в снежковскую "Охоту на генерала". И это можно назвать "бродячим" сюжетом, раз идут такие интенсивные переносы и есть у кого разрешение спрашивать.

Другое дело - Лев Толстой. Граф давно почил и никакого разрешения на заимствование дать не может. Вечно пьяный и знаменитый критик Арабескин толстовство не углядел. Снежок "поле боя" спёр грубо и зримо, без тщательного переписывания творческой ситуации, но это на "ура" не прошло. Обвинили в "красивости", пока что...

Как-то на встрече трех литераторов - Нелли, Саши и Вити - зашел разговор о прочитанных книгах. Поэтесса, по первой профессии не филолог, вспомнила о Леонове, о его крепком и ладном слоге. "О, да! - воскликнул дипломированный филолог Саша. - один "Туатамур" чего стоит. А роман "Вор"! Целый том прозы ведет речь о том, как шайка разбойников задумала подломить магазинчик. Ну какие тут могут быть мегабайты текста! Достаточен план-конспект, разведка, пошли и подломили. Так нет же. На сотни страниц идут всевозможные переливы мыслей насчет кражи со взломом, и оторваться нельзя. Так же взнуздал и повел читателя за собой Стейнбек в "Зиме тревоги нашей", где один простой человек решил "приподняться", совершить крупную кражу с запасом средств до конца жизни, и даже бачок унитаза был задействован в его преступных расчетах".

При таких разговорах Витя стоял с пустыми глазами, откуда уходила синева и искры не сыпались. Он был далек от мировой литературы и жадно не кидался читать - наверстывать упущенное. Он вообще мало что читал. Но одолел давно умершего писателя, упоминавшегося автора "Кандаурских мальчишек", где его поразила фамилия Товбух, и глаза у него загорелись, когда эта же фамилия технического секретаря появилась на последней странице Витиной книжки. Он как бы приобщался к новому большому миру, становился в ряд писателей, уже известных, и был горд своим местом в пишущем ряду, и напоминал того ослепшего от старости генерала****, который на прогулке поглаживал свою красную подкладку у шинели - однако дорогую красную ткань давно спороли, заменили на темную бязь, но поглаживания не прекратились, они остались как метафора статуса и смысла - а на деле это была метафора пустоты. Как будто павлин потряхивал своим обширным хвостом, с которого состригли самые выдающиеся украшения. Таков был и Витя, гонявшийся за призраками литературного успеха.

Да, он гонялся за миражами и лауреатствами, званиями и дипломами, а получив награду в руки лично или по почте, отзывался об этом небрежно - "стекляшку" дали, "бумажку" вручили, значок какой-то. В нем было и оставалось некое провинциальное пренебрежение тем, что попало в руки - оно, это доставшееся, могло бы быть покрупнее, повесомее, позолотее. А не эта мишурная фигня, которая стоит и пылится на полке или выцветает, прикрепленная к стене.

Как Снежка воспринимал народ? Хорошо. Типа, наш человек, свойский, пишет понятно и заковыристо. Даже Костя, советник губера, еще до своего высокого статуса, удивлялся некоторым снежковским словам. Его как-то поразило употребленное провинциалом словечко "вызвездило". Сашу улыбнуло. И Костя, далекий от чтения художественной литературы человек, увидел фальшь писателя, укравшего у Толстого не только красивое описание поля боя, но и это словечко. Лев Николаевич мог себе позволить в подаче материала в "Воскресении" о гулящей девушке из народа использовать разговорную, народно-поэтическую лексику. Но когда писатель произносит ее от автора, получается, что он не только признается в воровстве чужой творческой находки, но и себя подает как выходца из народа, лезущего в благородное собрание с криком: "Здорово, ребята!"***** Что смешно. И это интуитивно чувствует читатель.

― Да, Костя! Это улыбает и поражает даже тебя, далекого от классических образцов. Это как у Чехова с фразой одной из его писательниц-героинь: "Мороз крепчал". Сей "пейзажный" зачин есть признак графоманства, смысловой пустоты. Это безлико, пошло, обыденно, как, например, "светало", "дождило", "пекло́".

А у нас провинциальное дарование звездило по-своему, считая, что на подворованном оно не токмо в региональную, но и в большую литературу пролезет. Ведь у классиков-то получилось, и у него тоже, может быть, выйдет, если крепко-накрепко за чей-то хвостик держаться. Толстой для этого - подходящий локомотив.

Между тем собственных открытий по месту жительства Снежка было море. Хотя примечательных мест в Барабе как будто немного. Каменных баб, обозначавших границы выпасов у кочевников, давно растащили по музеям и усадьбам богатеев или просто разбили; а то и на фундаменты под строение они, плоские крепкие вытянутые блины, пошли. Стали являться по ночам в виде привидений и прочих наслоений ума и эпох.

Остались безликие озера и березовые колки, вокруг которых ковыль качает на ветру своими метелками, и над всем этим одно безбрежное синее море, отдающее голубизной на восходе и закате с необязательной рябью барашковых тучек или перистых белых слоев. Да еще грунтовые дороги в округе, превращаемые в межсезонье в непролазную распутицу. В летнее вёдро по этим дорогам изредка шли этнические аборигены, от села к селу, от кордона к кордону, жалобно оглядываясь на проезжающие легковушки. Но никто не подвозил путников. А с путниц, совсем девочек, брали за проезд натурой. Со времен Чехова, проезжавшего на Сахалин, сохранилось утверждение, что "если хорошенько поискать, то и здесь можно найти девочку". По теме путевой проституции в Барабе не одну сибирскую "Яму" можно написать. Однообразный низменный пейзаж, от которого деться никуда нельзя, а сколько тем.

Вот подход к Барабе по-тоньше. Есть тут деталь местности: плотинка. По сути это ручей, текущий из одного болота в другое. Один умный инженер догадался ускорить водоотвод. Для этого он сделал вход в водоотвод широким, а выход - узким местом. Поэтому вода входит в канализационный короб по-тихому, а выходит сильным потоком, с журчанием и плеском. Это преображение воды, взятой из тихого омута, в звонкую плещущуюся девчонку - завораживало. Подоспел фотокадр о том, как возле бурного потока веселится девочка, что выглядело органично. Возле блестящей воды сияло детское довольное лицо, радующееся жизни, поездке, новым впечатлениям.

― Ой, Саша, а ты хороший кадр сделал не только красивой девочки, но и корявых березок на берегу перед озером. Они - деревья бывалые. Их корявость как раз красива тем, что противостоит ветру и обваливающему берегу, подступающей воде и отсутствию того товарищества, которое испытывают деревья в лесу. Так красивым можно назвать обветренное лицо с живыми глазами и густыми ресницами, защищающими очи от палящего зноя и летящих снежных игл.

― Ба-а, Витя! Да ты поэт!

Умирал поэт так. Последние его годы прошли в травле. Родственница одного из героев его очерка, женщина с волчьей фамилией, написала в прокуратуру заявление о том, что она дала писателю 5 тыс. рублей на издание книги, но, оказалось, было вложено всего 500 рублей. Якобы таким же образом писатель поступил с другими дарителями, деньги которых просто присвоены. Поэтому Снежок как сыр в масле катается, хотя уже мышей не ловит, находясь на содержании у государства. Особенно болезненна для писателя была фраза про мышей. Заявительница - а ходу ее заявлению не дали - как бы подвела последнюю черту: пришла пора уходить.

Последнее время Витя не пил горькую и бросил работать. Ложился спать рано, вставал рано. Жена пробовала его растормошить - поехала с ним на рыбалку. Муж палатку ставил и потом рыбачил, она сама - у палатки и костра. Отдохнули и уехали. Через два дня приехали снова - глядь, кто-то термос забыл. Подошли, разглядели - так это ж наш термос!

По осени с дачи, как всегда, было много овощей. "Куда нам столько?" - вопрошал Витя. Жена соглашалась, что да, это лишнее, кивая на избытки урожая. Поехали раздавать овощи. Было заметно, что муж сдал. Поскольку всегда поднимался по лестнице быстро, а тут стал тормозить. "Что с тобой?" - "Да слабость какая-то".

Умирал так.

Для начала - в гараже завелось осиное гнездо. Хозяин его не увидел. Жена подсказала: "Так вот же оно, потайное, так сразу и не увидишь". Решили позвать уборщиков-дезинсекторов. Заказали их вызов. Понятное дело, с выполнением заказа исполнители не спешили. Поэтому утром 17 сентября заказчики поехали к ним сами, чтобы спросить, чего медлят.

Приехали на окраину городка. Жена пошла разговаривать в контору, минут 10 ее не было. Возвращается, видит, что машина стоит с открытыми стеклами, мужа нет. Никого рядом кругом. Посигналила, как открыла у машины дверь. Видит, муж стоит на крылечке и смотрит в даль. (Это Витя со степью прощался.) Говорит жене: "Поехали домой! Только вызови кого-нибудь, чтобы уехать". Сам белый, и пот его прошиб. ...Скорая, на удивление, приехала быстро. Больного переложили на носилки. Пот с него градом, одежда вся мокрая, хоть выжимай. Находился в сознании, но тяжело дышал. В машине агонизировал. Легочная эмболия.

Это только в кино о трех врачах-товарищах медпомощь своевременна и безотказна. Или другой киношный хирург Мишкин, врач провинциальной больницы, идет на риск и ловит тромб. В жизни всё проще: в провинциальном Карсуке врач струсил, посчитав, что сердце экстренного больного не выдержит, операцию не провел, и писатель умер.

Эх, Витя! Над твоей головой свистели пули в Чечне. Ты ходил с монтировкой в рукаве по разрушенному землетрясением Ленинакану, оберегая уцелевшее имущество армян от мародеров. Разнимал драки. Замерзал на озере Чаны, когда в пургу машина забуксовала, и помощи ждать было неоткуда, и рой снежных ос впивался тебе в лицо. Вот она, славная смерть, пусть ранняя. А ведь были еще случаи, о которых ты умолчал.

Осы, что осы. Ос твои родственники потравили сами, без участия бездельников из дезинсекции. Нашли два осиных "футбольных мяча". Накануне приготовили защитные костюмы от пчел, баллоны с дихлофосом и другой яд, чтобы личинки умерли. Травили ос два парня - родственники. Жгучие твари три раза куснули одного и два раза другого. Наконец, гнезда сбили и раз 50 переехали их машиной, чтобы всех раздавить.

Матпомощь поступила - выдали три Витиных пенсии и еще три предоставили на похороны. А как земля окрепнет, обещали еще 50 тысяч рублей - на памятник.

Волчара радовалась смерти. На похоронах она сияла. Говорила вдове: "Не тужи, ходи и пой, и пляши на улице". Был митинг. Его вел артист из ДК. Выступал депутат. Учительница говорила, что, кто мог подумать, что простой деревенский мальчик писателем станет. Дочь писателя подходила к матери и говорила, что тут его погубительница делает, надо подойти к ней и высказать ей в лицо свою ненависть, надо прогнать ее с похорон.

...Нет, Витя этого бы не одобрил. Такой личный катарсис был ему чужд. Потому что жизнь широка и ершиста, но "Бог - не Ерошка, видит немножко".

―

Примечания:

* - В Сибири нитью в три ряда подшиваются обычные валенки, нитью в пять рядов ставят на подошвы валенки сидельцы колоний и ранее осужденные.

** - Огнеборцы негативно относятся к их поименованию пожарниками, которые суть мошенники. Так называли мнимых погорельцев-крестьян, выманивавших у помещиков лес якобы на постройку сгоревших домов. Кроме того, пожарник - это полезное для сада насекомое. Но сравнение с ним для пожарных тоже неприлично.

*** - Форма 3 К - тогда документ-вкладыш, дающий право на бесплатный проезд на поезде. Сейчас действует аналог - форма 6 А.

**** - См. рассказ Паустовского "Старая шинель".

***** - Фраза была использована в рецензии одного критика как иронический образ "простонародного" стиля Пушкина в поэме "Руслан и Людмила" (1820 г.).

Размещен: 10/06/2026, изменен: 23/06/2026. 82k. Статистика.
Повесть: Мемуары

Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"
Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"

Мааг Виктор Снежные осы

Мааг Виктор
Снежные осы