зато уважающую только городской общественный транспорт - автобус, троллейбус и трамвай.
  О том, что девушку ждет непролазная грязь, срывающая сапожки с ног, скрип тележных колес, отдающийся в копчике на рытвинах и ухабах, солярная вонь в кабине трактора, куда учительницу возьмут в качестве пассажира, сатирик скромно умолчал. Зато не забыл красноречиво воссоздать распределенческую атмосферу в кабинете декана, с неизменным на столе графином, водой из которого отпаивали "истеричных" особ, впадающих в транс по оглашении списка деревень, каких-нибудь Пихтовок или Березовок. А глубокомысленный читатель понимал: этот графин превратится в деревне в бутыль с мутным содержимым - самогоном, а то и с прозрачным, как слеза, первачом. И стаканы придутся кстати. А к этим накапанным из змеевика самогонным слезам вскоре добавятся первые пьяные слезы юной учительницы.
  Аналогичную истерику устроил заместитель начальника ОблОНО, склочный остроносый чиновник с фамилией на букву "М". "Маргуляс, каааэца. Крыса!". Этого пасюка озлобил вопрос о подтверждении направления выпускника на работу. Маргуляс выпучил глаза и заорал: "Вы в школе работаете? Нет! Так что вы от меня хотите?" Чиновник вспомнил, как несколько месяцев назад на факультетском распределении, с присутствием этого крыса-работодателя, на предложение Саше помимо основной специальности взять на себя еще школьное военное дело, Саша отказался. "Ну, вот еще, помимо деревенской дыры военку суют!" Поэтому человек на букву "М", памятуя об отказе ему каким-то молокососом, изгалялся в коридоре у своего кабинета, отрабатывая мщение. (Меркадера бы на него наслать!)
  Опасный друг Бизон попал в тюрьму: бутылка, которую он вогнал в субилаторий (анус, задний проход) случайному собутыльнику, сломалась там. Нерусский мужчина, житель тонского пригорода Степаловка - некий Бабия, зашедший на огонек хлебнуть дармовой водки, умер в эйфории и мучениях. Его закопали на огороде. Бизон, получивший от любимых им всяко-разно сокурсниц (старосты группы, группового комсорга и группы сочувствующих лиц), заскучавших по его детородному органу... Получивший от любимых по месту учебы в тонском пединституте блестящую характеристику со словами "эталон современного молодого человека", о чем сокрушался милицейский начальник в областной газете, ругавший убийцу... Короче, Бизон попал в камеру предварительного заключения со вшами в грязной телогрейке, которой он укрывался на ночь; попал в КПЗ, а затем на зону, вместо класса с сельскими ребятишками, - а те давно соскучились по математике и физике - по наукам, которые некому было вставлять в их светлые, т. е. в пустые, просвечиваемые утренним солнцем головы.
  Эти рожи - истерички, крысы и бизоны - хорошо бы были резиновыми, в виде боксерских груш или макебар - устройств, на которых каратисты отрабатывают приемы. Что такое макебара (макивара)? Еще один опасный друг-татарин Риман показывал макебару - деревянный столб, 10 Х 10 сантиметров в поперечном разрезе, в человеческий рост; столб был вбит в землю во дворе дома и обтянут в месте нанесения ударов толстой просмоленной веревкой. Риман самостоятельно тренировался на макебаре и предложил Саше ударить пудовой гирей по деревянной двери. Саша ударил - в панели пятифиленчатой двери появилась трещина. И точно такая же трещина появилась на другой панели от удара Римановского кулака. В итоге, гире - ничего, а кости кулака татарин сломал, чем поставил Сашу в неловкое положение: развлечение для него обернулось демонстратору тяжелой травмой, несмотря на подобающие и регулярные тренировки. "Лучше всяких столбов с веревками - это напольные резиновые водоналивные манекены. И мягко, и ненависть есть куда деть. Я бы по ним отработал свой кулачный бой. В Японии, вон, подчиненные по таким манекенам, напоминающих их начальников, молотят".
  Так или иначе, все эти городские физиономии, встреченные в факультетских аудиториях, коридорах ОблОНО, студенческих пьянках, лица умные и не очень, уходили в прошлое, тонули, пуская пузыри: так затягивает в фекалии деревенского туалета предмет, случайно оброненный в очко сквозь душное пространство с тухлым всплеском на поверхности нечистот и последующим забулькиванием. Совсем как у современного новомодного диковатого писателя Пелевина, рассчитавшегося со своими вороватыми издателями и неумными критиками созданием провокативных образов. Недругов своих диковатый утопил в деревенской выгребной яме: вот сверкнули над поверхностью водянистых отходов старушечьи глаза языкового специалиста, свистнул схвативший последний вздох острый крысиный нос, прозвучал бизоний мык - и зловонная жижа сомкнулась.
 Хорошо про это чувство прощания с городом сказал Заратустра, длинной выпиской из которого Саша щеголял в этот расстанный момент, в своих записках он нашел ее как нельзя кстати: "Плюнь на город подавленных душ и впалых грудей, язвительных глаз и липких пальцев ― на город нахалов, бесстыдников, писак, пискляк, растравленных тщеславцев; где всё скисшее, сгнившее, смачное, мрачное, слащавое, прыщавое, коварное нарывает вместе. Плюнь на большой город и вернись назад!" "К матушке-природе", ― добавлял Саша, видевший себя "искусанным ядовитыми мухами и бежавший туда, где веет суровый, свежий воздух". А насчет досадных лиц думал: "Я им буду являться по ночам в образе какого-нибудь духа, в стиле Жуковского, чтобы тревожить их сладкие сны внезапными приступами жабьего удушья". Так точно. Или, как говорят на селе ― вшепёточку.
  Всё это отдавало экзистенциализмом, проповедующим прописную истину о том, что мир - это абсурд, а поведение окружающих людей - иррационально, так что бороться с устоявшимся советским порядком было бессмысленно. Эти сложности в жизни надо было просто пережить.
 

Ведь если это "работает" где-то в Африке, то почему оно не должно работать в Сибири, хотя бы в воображении? Ведь мысль, как и слово, это явление. А уж материальное или духовное содержание в них преобладает - это другой вопрос.
  Вереница ждунов выглядела обреченно. Среди них не было ни одного оплывшего, со сцепленными тонкими ручками уродца, безнадежно и обреченно свесившего свой толстый нос. Во главе ждунов сидела оператор-женщина, отгороженная стеклянной перегородкой; она долго названивала, ждала соединения, запрашивала, уточняла, продолжительно и кропотливо выписывала билеты, шелестя фиолетовой копиркой. Саша посматривал то за велосипедом, то за моложавой женщиной из очереди, которую выделил из всех фигур. Моложавая была в легком цветастом платье, типа "миди", так что тонкие, кривоватые ноги дополняли впечатление. Наконец, она заметила внимание молодого человека и заулыбалась, горделиво и снисходительно. Ее глаза заблестели тем масленым отсветом, какой возникает, когда женщина договорилась с мужчиной заняться самым естественным делом на земле. В Сашиной голове уже роились строчки, от коих, как и всегда в подобных ситуациях, он не пытался избавиться никоим образом. В таких случаях иногда произвольно самоповторялись, про себя, классические поэтические образцы. А тут устоявшиеся образы возникали произвольно. Постоянной нотой, неким инвариантом, зазвучали две строки.

 Она свежа, как роза в час заката
 в тени ветвей разросшихся дубрав...

Никаких дубрав в Сибири не наблюдается. Растут изредка, там и сям, отдельные культивируемые дубочки, тень от которых никакие цветы в свежести не сохранит. Вот еще несуразица: в час заката, после теплого дня, такого, как сегодняшний, растения обычно подсыхают. (Эти здравые мысли проговаривал голос рассудка. А сердце с ним спорило, не рассуждая). Но вечером вопреки всему цветы обретают свежесть. Ведь, как и утром, так и вечером выпадает роса, питающая раскрывающиеся или закрывающиеся соцветия. И речь здесь идет не о девушке в расцвете молодости, которая всегда свежа и желанна: и прохладным утром и теплым вечером - когда листокрылый тополь золотит верхушку. В двух строчках говорится о зрелой женщине, к которой автор, на безрыбье среди очерёдного сброда, высказал интимную заинтересованность. Сама по себе рядовая фигура из вереницы ожидающих могла быть разведенкой, брошенкой, затюканной бытом или работой на производстве рабочей лошадью. Но в зоне поэтического внимания ее лицо сразу приобрело привлекательность, женщина стала розой и вновь, как 15 лет назад, расцвела под живительным поэтическим взглядом. Это был зов любви, не обязательно плодотворный. Не всегда от любовного взора получаются дети. Но там, где промелькнула искра, всегда зажигается некая декоративная лампочка, чтобы блуждающие в темноте губы попали именно в губы, пальцы сплелись с пальцами, а глаза впились в глаза.
  ..."Эх, я еду в деревню, она - в лучшее место. И одного случая на миллион нет гарантии, что свежая роза возьмет билет в том же направлении, в ту же дату, в тот же самолет, что и я, и места окажутся рядом. А было бы неплохо - называть этот цветок...". Тут Саша встал вспоминать, как называют любимых в деревне, и в этих воспоминаниях парень был искушен: виной тому две практики с выездом, фольклорная и диалектологическая, по сбору частушек и разговоров за жизнь среди разных поселян. "Дроля, матаня, диса, дисонька, макаташка". Попутно вспомнил еще хорошее слово "ава" - платок под фатой на голове невесты. Сразу возник пушкинский образ царевны с добавлением собственных деталей: "А сама-то величава / Под фатой сияет ава...". Да, деревенский лексикон у нормального филолога неспроста сидит в голове. Как же общаться с народом, не зная его языка? Особенно в деревне, где и старика разговором уважить требуется, и девушку податливую (скорее, поддатую) ненароком в краску вогнать, с последующим разоблачением на сеновале.
  ...Стихотворный сюжет с розой "в час заката" развития не получил. Лирика, как всегда, разбилась о реальность. Взгляд Саши соскользнул с масляноглазой красотки на ветровое стекло, за которым ничего поэтического уже не было. Рыжеволосый парень, как кавалерист, лихо задрав правую ногу, заскочил на велосипед и в следующее мгновение выпал из обзора. Саша выбежал на лестницу. Никого. Добежал до конца здания. Может, за углом злодей с краденой вещью? Ничего. Имевшиеся по периметру здания двери были закрыты. Возвращение обокраденного в очередь в очереди никого не тронуло. Чужие люди стояли особняком. Мало ли кто прыгнул на что-то и куда-то укатил. Некоторые ждуны поглядывали с интересом, как бы проговаривая про себя: "А вот у нас ничего не украли. А вот тебе, парень, не повезло". Может, никто ничего и не заметил, да и распространяться о том, что украли неисправный велосипед, смысла не было. Свежая роза у окошка выдачи испарилась. Женщина купила билет и отправилась домой на кривых ходульках ублажать пузатого мужа и греметь кастрюлями. Махом улетучились все размышления о поэзии и ее столкновении с реальностью. Важен был билет.
  - Куда вам? - В Карсук. - Число? - 13-ое. - Есть последнее место. Берете? - Да.
  С билетом в руках Саша оказался у телефонной будки. Набрал 02.
  - Алло, милиция? У меня велосипед украли, прямо на глазах! (Лучше бы он этого не делал. В городе, где крадут велосипеды, милиция мыслит более значительными категориями и поисками мелочей себя не обременяет).
  - Где это произошло? Переключаю...
  ... И вот с другого конца провода дежурный Октябрьского РОВД, попросив повторить суть "что случилось", заорал:
  - Вы свои велосипеды без присмотра оставляете. Сами виноваты! Взрослый человек, а ведешь себя как ребенок. Ума нет! Должен знать, что к каждой вещи, оставленной без присмотра, милиционера не приставить!
  Человека, засидевшегося от безделья за пультом, прорвало поношениями. Вот уж прорва, вот лагерный голос! Но видя, что пострадавший трубку не бросает (чего дежурный добивался, чтобы не работать), поноситель назвал место, куда и к кому следует явиться. Добавил: "У нас транспортная группа есть".
  По прибытии в казенное, прокуренное помещение с решетками на окнах и устоявшимся кислым запахом в коридоре последовало очередное ожидание. Сначала Саша глянул на дежурного. В бесстыжие глаза поседевшего на службе человека. Это был полковник. Наконец, представитель "транспортной группы" в чине капитана соизволил явиться. Он снял фуражку, отер платком сальный лоб, достал записную книжку и, изображая на лице озабоченность, что-то в нее записал. Стал рассуждать:
  - То, что преступник рыжий - это хорошая примета. Скорее всего, парень со "спички". Спичфабрики. Кататься на вашем велосипеде он не будет. Тем более, вы говорите, что велосипед неисправный. Похититель его разберет, а запчасти продаст.
  Заявление написать не предложили. Саша посчитал, что необходимо и достаточно заявления в устном виде. Ан, нет, этим ленивцы в погонах пользовались: принимали от пострадавших устные заявления, и ничего не делали, никого не разыскивали, поскольку отчитывались перед надзорным ведомством (прокуратурой) лишь по зарегистрированным должным образом заявлениям: поданным в письменном виде. В общем, работая таким образом, милиция на иголках не сидела. Что можно было раскрыть, раскрывали. А нет - незарегистрированные бумажки рвали, записи в карманных книжках перечеркивали и ждали новых потерпевших.
  Сашу отпустили из отдела РОВД после двух часов маеты. В этом беспросветном невезении нашелся маленький бонус. "Велосипедная" проблема разрешилась сама собой. Вышедшей из строя колесной машиной не стоило больше занимать голову. Саша думал о другом: "Прощай, город! В тебе много контрастов и зла. А меня ждет буколика - сельские виды Сибирской Аркадии. Ждут вспоенные на парном молоке непорочные девы и пьяненькие от пары стаканчиков самогона говорливые лермонтовские мужички".
  Авиабилет в кармане открывал первую страницу тома деревенской прозы жизни, в которой писатели-деревенщики идеализировали всё не городское. Впрочем, кто знает, какие дубины приготовили на городских не молочницы с бидонами вкупе с добрыми пьяными поселянами, а домовые, кикиморы и лешие - реальные провинциальные персонажи. Дубины для новика - молодого специалиста и офицера запаса, военный билет которому еще предстояло получить в обмен на приписное свидетельство со штампиком о прохождении офицерских сборов.
  За мной, читатель! И я открою тебе высоты сибирского дна. Там, в лохматой таежной глубине, на девственной снежной перине благоденствуют такие чудные пороки, процветают такие причуды дефектной жизни, что и не снилось вашим цивильным мудрецам.
 

  Много позже к небесным трудягам приделали свинорылые американские двигатели, чтобы небесные тихоходы окончательно стерли свои фюзеляжи: о снег - зимой и о дерн - летом, в случаях малоудачных посадок.
  Двое пилотов заняли место в кабине и оказались на высоте. Ведь хвост "кукурузника" был опущен, а нос, соответственно, задран. Из такой позы, практически из положения взлетного режима, самолетику было удобно стартовать. А когда заработал мотор, то один из техников аэродромной службы подошел к крылу самолета и, сковырнув крышечку, вставил в открывшееся гнездо шланг. Сквозь мутное стекло иллюминатора было видно, что самолет заправляли! Вот так всегда: как на охоту, так собак кормить! Вскоре, подскакивая, самолетик взлетел, как птенец, познающий основы аэронавтики.
  Весь полет - это ямы, провалы, приливы, броски в стороны, болтанка, нырки и заваливания. Саша знал: у летчиков эти названия имеют особые термины: бочка, полубочка, горка, иммельман. Хорошо, что не было спирали, мертвой петли и сваливания в плоский штопор! Тогда - хана. Шесть часов мучений с посадкой и дозаправкой в промежуточном аэропорту Колпач. Из окна - никаких видов из-за подступившей тошноты. Так скрылись под крылом и зеленое море тайги, испещренное кракелюрами рек и речушек, что напомнило бы древние натюрморты с трещинками на рассыхающемся полотне, и пятна озер, отливающих стальным цветом, и дымные болота с красными ягодными коврами. "Хорошо, что позавтракал мало, - подумал новообращенный в кукурузное действо пассажир-новик. - Иначе пища давно катапультировалась бы". Поскольку раздвижную дверь в свою кабину летчики не закрыли, то многочасовым развлечением для перелетающих было наблюдение за манипуляциями пилотов. Но вот один из летчиков оглянулся и с лязгом закрыл дверь, лишив аудиторию единственного развлечения. Стало тошно.
  С тяжелым чувством не опорожненного желудка Саша приземлился на грунтовке Карсука. При посадке самолет амплитудно подскакивал, как будто палач вкладывал оставшиеся силы в последние удары, когда счет шпицрутенов подходит к концу, а силы у него еще остались, и беречь их не требуется.
  Так, с велосипедного грабежа и вовсе не ажурного полета начался провинциальный кусок биографии молодого специалиста. Оставалась некоторая надежда на дядю: всё-таки родной человек, с положением, он сгладит как первые неровности, так и прочие шероховатости выправит. Родная кровь!
  Дядя Володя в этой местности был кое-какой фигурой, занимая должность заместителя районного прокурора. Когда в Тонске он являлся в гости, выпивший или желающий донакатить, для родителей Саши это было не праздником, а дежурной необходимостью принять родственника. Мало ли, где и в чем пригодится прокурор. Поэтому юрист-родственник захаживал без стеснений. Последний раз его визит запомнился надолго: полупьяный, он пришел ночью. Все спали. Саша открыл дверь. Дядя хотел есть. В том месте, где он выпивал, закуски, видимо, не было. Дома имелись глазированные пряники и молоко. "О, в детстве это была моя любимая еда!" - урча и чавкая, вещал дядя Володя.
  На свет на кухне выглянула из комнаты бабушка, жить которой оставалось три года. Старая поинтересовалась, кто это сидит на стуле, кого это Саша впустил. "Мать, сына родного не узнаешь!?" - попенял любитель пряников. Бабушка, поворчав, сына не узнала и ушла. Тут же произошел разговор о будущей Сашиной работе. "Давай ко мне! Всё устрою! Как у Христа за пазухой! Если попадешь в другой район, то ничем помочь не смогу", - вещал трезвеющий на глазах от молока зампрокурора, прибывший в облцентр в командировку на отчет. "Под крыло - это хорошо, - подумал племянник. - Жива, жива древняя русская традиция, в том смысле, что, ну как не порадеть родному человечку".
  И вот по прилету в Карсук встречающего дяди в зале ожидания не оказалось. Саша подумал, что вот-вот к деревянному крыльцу двухэтажного дома, называемому аэропортом, подъедет черная прокурорская машина. Как подобает, объятия. Но после 15 минут ожидания выяснилось, что всесильный родственник подъехал на рейсовом автобусе, причем он попросил водителя автобуса подождать, чтобы принять прилетевшего племянника и проводить его с сумками в автобус. Быстро встретил, скоро пожал руку и бери-хватай вещи, а то автобус уйдет! Две Сашины сумки поставили в проход автобуса. Сидячих мест уже не было. "Ничего, скоро доедем", - подбадривал дядя, схватившись в жесткие азазелловские потолочные автобусные поручни. В пути Саша тоже подбадривал себя: "Зато поужинаю сейчас хорошо. Подарок отдам. Дядя устроит всё в лучшем виде. Обещал же, родственник к тому же".
  Дядиным местом жительства оказался типовой двухэтажный дом из бруса, на два подъезда и восемь квартир. Точно такой же типовой дом и с таким же восьмым номером квартиры был у него в Первомайском районе, куда он попал после заочного обучения на юрфаке.
 Вообще в небольших рабочих поселках и деревнях, стремящихся шагать в ногу со временем, строили одноэтажные двухквартирники из бруса. Двухквартирник тем хорош, что экономились стройматериалы. Одну из стен возводить не приходилось: одна стена с соседом была общей. Это не то, что одностопка (изба в одну комнату) в европейской части, где жителям строили маленькие отдельные домики. А вот в райцентрах и селах покрупнее двухквартирники часто превращали в двухэтажные сооружения, светлые брусом год-два по окончании строительства, но превращающиеся впоследствии в темные коробки под грязным шифером. Дядин дом находился в "переходном возрасте", уверенно продвигаясь в сторону приобретения цвета взбаламученной лужи.
 

  Надьина скупость насчет выпивки упиралась в борьбу с домашним пьянством благоверного. И так со службы муженек частенько являлся "на рогах", а потому с такими частыми нетрезвыми проявлениями борьба велась на повышенных тонах.
  К разборкам "по-домашнему" хитрый выпивоха приспособился оригинальным образом. Он стал приходить домой не один, а тащить с собой собутыльника, которому во время распития на двоих намекал на продолжение банкета дома, под тарелку борща. На пороге пьяную парочку встречала грозная Надья, которая мигом брала ситуацию под контроль. "Какое еще продолжение?! И без того чуть тепленький явился!" И сразу: "Ты, муж, домой! А ты, черт приблудный, вон отсюда!". Присмиревший дядечка, под взглядом оторопевшего собутыльника, молчком просачивался в квартиру, затем прямиком на кухню, чтобы заесть алкоголь заветной тарелочкой наваристого, и, побазлав для порядка, заваливался спать. Что и требовалось доказать. А его приблудный товарищ, тот же Марчков, деятель из спорткомитета райадминистрации, нетвердым спортивным шагом направлялся домой в печальных размышлениях о превратностях надежд и предположений.
  Наконец, племянник и дядя хлопнули по 200 граммов водки. Мало. "И всё?" - обескуражено подумал Санёк, обернувшись к дяде. "Владимир, у меня с собой бутылка. - Хорошо, неси". Саша пробрался к сумкам, достал флакон, выставил его на стол, предвкушая, что это будет приятная неожиданность для хозяйки, за заботами не уследившей за главным угощением на столе, а гость взял да поправил неудобное положение. Но ожидание приятного удивления обернулось ступором. Явившаяся с кухни с дымящимся новым блюдом женщина выкатила глазные яблоки на небывалое, по ее представлениям, застольное явление. Немая сцена длилась секунд пять. Дядя молчал. Затем тишина прервалась потоком женского негодования. "Ну-ну, ты много выставил, - пошел на попятную дядечка, выходивший как всегда сухим из воды. - Жена, ты нам лучше еще двух "дедов" заряди, и хватит".
  Надья была скандальной женщиной. Борьба с пьянством мужа заводила ее с пол-оборота. Саша вспомнил домашнее предание о том, как двумя-тремя годами ранее, мать с сестрой приезжали к дяде в гости, и он, посадив в свою моторку всех женщин: Надью, Танью, мать и сестру, поплыл в Сосковку, чтобы навестить тестя и тещу. На полпути на фарватере Большой реки свечи залило, и мотор встал. А в это время шли караваны с баржами, и с толкателей-буксиров капитаны кричали в свои "матюгальники": "Что вы делаете! Сейчас было бы пять трупов!" Тогда Надья поднимала над головой недавно народившуюся девочку и кричала: "Шесть! Шесть трупов было бы!" Так что история с лишней бутылкой была не последним казусом за столом хитрого родственника, который в подпитии всегда придерживался расчета на близкую, максимум среднюю перспективу. (А вот то, что его прототип станет на литературных страницах карикатурным негодяем, каким он сейчас предстает перед читателем... До этого красноглазый прозорливец не дотумкал).
  Приспело время для второго казуса за обедом. Ближе к концу застолья Саша вспомнил, что не вручена еще книга. Вернее, не вспомнил, а старался не упустить момент для вручения подарка, чтобы это было и к месту, и вовремя - ведь послезавтра предстояло идти к работодателю на поклон, надо было устраиваться на работу, под дядиным присмотром.
  - Я тебе, Володя, книгу о лайках привез. Подарок.
  - Где книга?!
 Дядя, и без того красный от выпитого, побелел лицом. Вообще-то он имел смуглое лицо, покрывавшееся румянцем от алкоголя и поэтому казавшееся темнее обычного. Но тут в палитру застольных посиделок вкрался белый цвет. "Где! Давай! Сейчас же!". Его крик по испускаемым децибелам перекрыл крики жены, ранее возмущавшейся водочной бутылкой, прыгнувшей на стол как черт из табакерки. Ошеломленный напором жадного родственника, Александр проговорил: "Да отдам, отдам я тебе эту книгу! Не беспокойся. Я же для тебя ее покупал, тебе привез. ― Нет, сейчас давай!". Привыкший врать под алкогольными парами родственник, сам во вранье обещая и не выполняя впоследствии обещанного, справедливо отговариваясь тем, что это по пьянке обещано, ― теперь решил, что весь мир живет по его правилам беспардонного вранья. А потому кухтеря (лгун) сообразил, что собеседника надо сразу хватать за язык. Ковать железо, не отходя от кассы. Если конкретный предмет обещан, который лежит на расстоянии как будто вытянутой руки, хватать надо немедленно, не откладывая на потóм. Потóм может и не быть. Бери, пока не убежало. Хватай баул, вокзал отходит! Вот дядя и взял самым настоящим приступом не ко времени проговорившегося племянника, которому волей-неволей предстояло выходить из сложной ситуации фактически ограбляемого человека. Или придумывать нечто, чтобы не упасть в грязь лицом в связи с не вручением подарка, а его беспардонным отъемом. На уверения, что подарок тут, рядом, в сумке, только лезть за ним сейчас неудобно, книга на дне сумки, и на тарелках еда остынет, водка выветрится, следовали новые громкие требования отдать книгу, которая лежала глубоко, и пришлось сумку разбирать, чтобы добраться до искомого. "Погоди, вот встанем из-за стола, вот тогда... ― Нет!!! Сейчас же!!!". С обескураженным лицом стояла у стенки жена, хлопая глазами, правда, без белков на выкате. В самом деле, эпизод с книгой ее не касался, чего выкатывать? Лишней водки на столе нет, и это хорошо. Остальные безобразия ее не касаются. Чего ее муж распалился, что он от гостя требует, каким подарком хочет немедленно завладеть... Всем своим видом женщина как бы показывала: не понимаю я, бестолочная, что за спор у вас происходит. Разбирайтесь сами. С неловким чувством данника, который замешкался с подношением хану, чем даже рассердил его, Саша раскрыл сумку, перевернул ее вверх дном. На руки выпала новенькая, никем не листанная книжечка о собаках. На тканевой обложке был пропечатан коричневый лаечный силуэт. В это время дядя нависал над согбенной фигурой племяша. И с чувством удовлетворенного самолюбия, с усталостью на лице человека, который всегда своего добивается, он схватил подарок, подкинул и удержал книгу в руках. Перелистал самотеком страницы. Сказал, что это хорошее, главное, последнее издание о его любимой собачьей породе. Так как обложка у книжки твердая.

А вот и прежнее издание тех же соавторов ― он достал с полки с коротким рядом книг брошюру ― и форматом поменьше, и в мягкой обложке, которая уже измялась. Разумеется, никакой благодарности за подарок, хотя бы скупого "спасибо", от дядиного рта не отскочило.
  ...Под третью-четвертую рюмочку, чтобы "добить обоих дедов", возникла знакомая тема про петлю - уже на конкретного человека. Дядя рассказал и про смерть Моряка, и подходил к окну, чтобы дымнуть в открытую форточку сигаретой. С ним стоял за компанию Саша, слушая охотничьи байки и истории за жизнь. Против окна, где маячили фигуры с активным и пассивным курильщиками, располагался магазинчик конфискованных охотничьих товаров, с деревянным крылечком. Торговая точка по причине позднего времени была закрыта, но на ступеньках крыльца вечерами собиралась молодежь.
  На самом подиуме красовалась Танья. Отчим поглядел на неродную дочь и сказал: "Хороша девка! К ней какой-то школьник стал клеиться, который надоел своей любовью-морковью. Она мне пожаловалась. Так я его встретил и попросил, мол, отстань. Он: нет, хочу - не могу. Не можешь - так иди и вешайся". Повесился ли молодой человек или сублимировал в какой-то другой деятельности - история умалчивает.
  В будущем Танья вышла замуж за юриста, который дослужился до должности председателя районного суда, но его схватил инсульт, когда судья-коллега, его подчиненный, в перерыве между заседаниями, выбросился из окна третьего этажа и разбился насмерть. Из судебной системы инсультника убрали. Стажа до начисления хорошей судейской пенсии ему не хватило, каких-то полгода. Он, до того разбитной и самоуверенный (лгавший Саше о возможности совместной поездки в Тонск на машине, когда Саша напрашивался в попутчики, чтобы сэкономить на проезде, но инсультник обманул его), а сейчас отставник, разбитый спазмом в голове, сел на шею жены и стал строгать детей, но и в этой сфере оказался бракоделом - на свет появилась очередная девочка.
  Саша почувствовал, как его затягивает тина. В голове молодого человека возникло брезгливое ощущение того, что его предали. Саша вспомнил эпизод из романа Вельтмана "Саломея", где рассказывалось о приключениях, почерпнутых из моря житейского. Запомнилось, как заезжие аристократы сманили с ремонтерской должности семейного человека, закупавшего для конного полка лошадей, посулили хорошую работу в усадьбе, и тот клюнул на предложение о новом трудоустройстве, а в скором времени усадьбу хозяева продали и уехали, и семейство экс-ремонтера осталось на улице в нищете. Так поступают твари. Вот и Саше посулили некое благополучие, но зазвали на периферию вовсе не для того, чтобы "порадеть родному человечку". А для того, чтобы продемонстрировать равнодушие по-родственному, чтобы показать правду-матку в этих отношениях.
 В мыслях вертелось: неужели дядя так может себя вести? Ведь даже чужие люди оказывают уважение, элементарную порядочность в застолье, когда ситуация не дошла до вопроса "ты меня уважаешь?", проявляют этику в общежитии и диалоговых ситуациях. А дядя, т.е. родной брат мамы, которая опекала его в детдоме, подняла на ноги, пригласила на переезд из Барабинска, где он прозябал помощником машиниста и ночевал в депо в ворохах пропитанной машинным маслом ветоши, попал в Тонск, устроился на завод тянуть проволоку, поступил в университет на юрфак, закончил его заочно, жил у мамы в комнате, которая ему досталась, когда мама вышла замуж, родила Сашу, первенца, и получила двухкомнатную квартиру. И вот такой черной неблагодарностью, враньем и последующей черствостью, брат отплатил ей, отыгравшись на племяннике неизвестно за что, отплатил злом на добро, наплевательски приняв ее сына, как чужого человека, которого не жалко стряхнуть, выражаясь словами оттраханной барином крепостной сенной девушки Натальи Калашниковой, "как грязь с лопаты".
 И с этим уже ничего поделать было нельзя. Груздь полез в кузов. И каково ему там ― уже никого не интересовало, поскольку закупорят его прочно, это точно, на три года. Надежда у Саши все же теплилась, маленько. Или маненько, как говорят в Сибири. Может, маненько все ж таки порадеет? Ведь еще трудоустраиваться предстояло, и в точке трудоустройства дядин авторитет должен был сыграть не последнюю роль. Ах, как Саша ошибся в родственнике! Этого заступничка следовало тогда, весной, не пускать в двери, не кормить пряниками, не трезвить молоком, а, вылив это молоко ему на голову, вытолкнуть в ночь за дверь со словами: "Иди туда, откуда пришел, рожа родная, да пьяная!". Но кто же знал? Кто знал?! Кто мог предвидеть такой исход? Кто мог бы предупредить?
 

  Саше подумалось: "Вот так "Заря" ходит два раза в неделю до деревеньки, жители которой не знают, что к ним и их детям не просто человек едет, а некая в местном значении величина, которая озарит своим умом их затемненное сознание. Заря идет к ним, поклонитесь заре, угланы (невежды), как ваши темные предки поклонялись утреннему солнцу!"
  Одновременно с этим диссонансом в голове молодого человека звучали мысли немецкого классика, герой которого предпочитал степным волком проскочить мимо цивилизации: прибыв к месту ссылки, надо будет сорвать парики с почтенных идолов, вволю попьянствовать, кого-нибудь убить, а школьникам купить билеты до Гамбурга. Хотя, разве, крестьяне носят парики? А в Гамбург школьники из Сибири не поедут никогда ― разве что в близкорасположенный Нагым, знаменитую политическую ссылку, где функционирует музей по этой теме. Да-да, сам Степен Волф в итоге кого-то убил. А Верлен стрелял в товарища Рембо. И Бомарше кого-то отравил. Все перспективные творческие зори почему-то заканчиваются смертями.
  Салон судна заполнила деревенская публика - слегка пьяненькая, балагурящая, с разговорами запросто, с загромождением прохода покупками и вещами. Многие окрестные сельчане наведываются в райцентр, где со снабжением получше, чем в сельпо на местах. Себя показать, на других посмотреть. Некоторые, как козы в афиши, вперивались в незнакомые лица. "К кому это едут два незнакомца? Этот мужчина средних лет и совсем молодой человек?"
  Между тем, седеющий мужчина с чиновничьим портфелем в ногах взял на себя роль мэтра и распространялся перед молодым о схожих этапах в их биографиях. Тоже мне, Берлиоз нашелся. Этот Берлиоз, видите ли, освоил в свое время филологическую специальность в педагогическом вузе, что называется, не отходя от кассы. При этом Берлиозосавл оказался с хитринкой. Дело в том, что когда его призвали на военную службу, то он рядовым попал в Носивобирск, город-миллионник, на три года, которыми распорядился весьма разумно. Ему повезло - командир части учился в вузе на заочном факультете. Вот и башковитый Савлушка ткнулся туда же. Вышло удачно. Савл не только консультировал командира по научным дисциплинам, писал за него рефераты, контрольные и курсовые работы. Савл сам поступил на заочный факультет и сумел закончить его за срок службы. Во как! В то время был популярным матерный антисоветский анекдот, заканчивающийся словами: "...Пятилетку в три дня!" А у Савла вышла пятилетка в три года, что тоже хорошо. И армия за плечами, и диплом в кармане. "Ловко, - оценил про себя нового начальника Саша. - Вот пройдоха! Шильник какой-то! Двух зайцев убил. Двух маток отсосал, теленок ласковый!"
  Затем Сашины мысли приобрели практически-сентиментально-деловое направление. "Итак, Савл - филолог. Филолог филолога не обидит". Саша смотрел в глаза ударившегося в воспоминания заведующего, но гармоничной картины не увидел: хотя глаза говорившего потеплели, их повело поволокой, как от достаточной порции водки. Но губы были сведены в узкую щель. Какое ж тут добродушие и соучастие в судьбе однодельца по специальности?!
  По пути к месту работы удалось узнать нечто о поселке. Хотя мэтр мало что знал. Кынь-Дал расположен на левом берегу Большой реки на высоком мысу. Школу в нем открыли в 1926 году. Помимо восьмилетки есть библиотека, клуб, фельдшерский пункт и сельпо. Работают совхозники и рыбаки. Проживают русские, немцы, татары и аборигены - старожилы и туземцы, которых еще называли истовыми. За околицей - тайга со всеми благами, бери - не хочу. Дальше - урман, непроходимая тайга. Вокруг поселка обычное явление - озера вееров блуждания: это когда Большая река меняет русло, то старицы остаются, превращаются в протоки, потом в вытянутые и загнутые озера, зарастающие и регрессирующие в болота. Сам поселок подвержен боковому подмыву склона с южной стороны. Зимой температура опускается до минус 50 градусов по Цельсию. Половодье длится до 140 дней, затопление - до 60 дней. Из болезней наиболее опасны клещевой энцефалит и болезнь Лайма. (Про описторхоз Савл умолчал). Он сам болел им, но лечиться оказывался, так как считал, что действенное немецкое лекарство, помимо избавления от паразитов, сильно снижает потенцию, а он еще с женой половой жизнью пожить хотел).
 В общем, Кынь-Дал ― это зона природного дискомфорта. А вот новая школа, где предстояло Саше директорствовать, открыта всего 5 лет назад. В пути Саше вспомнилось из Ницше: "К острову думали пристать, когда море бросало их лодку во все стороны: но остров оказался спящим чудовищем". Кто ж заранее знает, куда пристать? Причаливаешь - и стрела тебе в грудь. Или вынесут связку бананов в подарок. Где атолл с голубой лагуной, а где ― спящий монстр? Приткнёшься и только тогда узнаешь, почем фунт лиха или кило изюма. Здесь кому как повезет.
 

  Дом, где предстояло Саше жить три года, стоял на краю поселения. Вообще, на деревне вся немудреная инфраструктура была рядом. Ходьба от объекта к объекту занимала 3-5-10 минут. От Сашиного двухквартирника, собранного в зоне сельского водозабора, а это нарушение санитарных норм, было рукой подать до школы.
  Только лог обойти. Позднее он узнал, что его дом сложили из старых бревен прежней двухэтажной школы, стоявшей на юру поселка. Ту двухэтажку колхозники собрали на субботниках в 50-х годах. Со временем строение обветшало, стало скрипеть, дышать, шататься. И тепло зимой не держало. Школу разобрали. Бревнышки пригодились и сошли за мурлаты, продольные длинные бревна, при возведении Сашиного двухквартирника. Установили старые школьные оконные рамы (их тоже закрыли нарядами как на свежевыструганные). Это не удивительно: домик строил сам глава поселения со своими сподручными, желающими зашибить деньгу, особо не напрягаясь. Привлекли студентов. Электричество его сын Юраш проводил, поработав всего один день. Вот так при минимуме усилий и материальных затрат получилась двухквартирная избушка с претензией на типовой проект.
  Южную сторону избы занял друг председателя, школьный кочегар и предпенсионер Михай Якубович Кадашов. Северная сторона полупустого дома, таким поботом, как говорят в Сибири, дождалась директора. В Сибири излишне напоминать, какая квартира лучше - окнами на юг или на противоположную морозную сторону. Поживите лицом на юг или мордой на север и почувствуйте, в каком случае физиономия быстрее обрастает; уточните, что называется, разницу. Предпен заселялся первым, поэтому, разумеется, выбрал что получше. Но все равно по квартире зимой в бабУшах ходил - в войлочных тапках, обшитых сверху мехом: в них ногам тепло, как в печке. Саша завел такую же обувку, так как с ранней осени и до поздней весны по ногам тянуло холодом.
  Так неумолимо и плодотворно начинал развенчиваться миф о сибирском добродушии, гостеприимстве, благоволии ко всякому встречному человеку. Разрушались представления о том, что путникам сибиряки подкладывают на постоях на ночь своих жен и дочерей в знак особого уважения к пришельцу, почитаемого за божью милость. Что гостей аборигены кормят, как арабы, до благородной отрыжки. Что защищают от врагов до последней капли крови и предупреждают прочие опасности бескорыстно, как горцы. Плюньте, читатель, в лицо тому, кто балберит Вам о широкой душе и любвеобильном сибирском характере. Ничего подобного нет в жизни, а есть только в литературе. Характер этот, сибирский, хоть и закален морозами за минус 40 и 50 по Цельсию, но в любой ситуации, предлагая свою жену или пищу, сибиряк, прежде всего, думает о себе любимом. Он всегда знакомится с путником или новичком здешних мест для личной выгоды, как какой-нибудь немец или француз. У себя дома он ― беспощадный губитель природы, скорый воитель чужих денег и весьма падкий любитель сладострастных пороков. Не ведитесь на сибирскую уловку, когда житель Сибири от души угощает строганиной, максой (печенью налима), рубленой стерлядью, балыком муксуна или куском другого незаконника (рыбой из Красной Книги). Бегите скорее от дармового богатого стола, от круглой рыбы ― засоленной и не потрошенной. Это ловушка! Вас заманивают в беду не кусочком бесплатного сыра, как это делают экономные европейцы, а полновесными аппетитными рыбьими тушками, коих завались. Также поступают наркоманы, когда передают по кругу шприц, наполненный героином. Непосвященный полагает, что его приглашают в некое братство по вкушению наслаждений. При этом непосвященный не предполагает, что больной СПИДом или гепатитом А, В или С наркоман сознательно вовлекает круг людей, желающих уколоться, в круги ада. С преходящей нирваной получите заодно вечные сковородки огненные. А с наслаждением ― вышеперечисленные болезни, передаваемые на конце иглы. Тут действует бесчеловечный принцип: я болею, и ты заболей, и мы будем болеть вместе, вместе сойдем в могилу, рано, но вместе не так страшно, главное - не я один. Таков и каждый сибиряк, который болен описторхозом в неизлечимой стадии. Ведь в той рыбе, как ее ни обрабатывай, благоденствуют личинки трематод и прочих сосальщиков, помимо описторхов ― клонорхов, меторхов, россикотремов ― имя им легион ― этой нечисти, скрытой в рыбе от невооруженного глаза в капсулах, напоминающих космические скафандры.

 Угощая гостя рыбным столом, сибиряк радуется от души, и его радость на самом деле есть злорадство: "Ты, гость мой, тоже будешь зачумлен, как и я, паразитарным заболеванием. Твою печень тоже сожрут глисты. Ты тоже умрешь в муках!" Вместе - не так страшно. Однако до этих выводов Саша был еще очень далек.
  Сибирь только-только всматривалась в него хитрыми гляделками, суженными и до размеров нераскрытых разрезов половых губ девочек из остяцкого стойбища, начинающих обслуживать дальнобойщиков, и до щелочек пошире каких-нибудь бывалых учительниц, пускающихся за пару стаканов водки во все тяжкие в кругу пьяных трактористов. Саша еще недоумевал по поводу своей встречи с родственником и приема председателем. Может, люди такие попались некультурные? Дядя - родственник, а в семье не без урода. Но председатель - чужой человек, а туда же: ужином обнес, а человек с дороги. Даже встречная стопка водки прошла мимо рта важного гостя. А как протопили дом! Сожгли в печке пару газет, чтобы в комнате слегка дымком попахивало - чтобы показать заботу о высоком для поселка госте. Саша заглянул в зев печи, в топку, где порхали кусочки сажи с типографским шрифтом. Смех, да и только. Одна показуха. С пользой для того же председателя. И вот с какой пользой: присел Антоль Ивановиш над очком в туалете, задумался о запоре, но припомнил протопленную для нового директора школы печь и рассмеялся, сообщив мышцам живота необходимый толчковый импульс для беспрепятственного отправления естественного позыва. А с виду, это, действительно, радушные и приветливые люди, у которых зимой снега не выпросишь, а в голодный год - еды. Разве что позволят насобирать на своей помойке шалупаек, картофельных очисток. Саша вспомнил, как за столом жена дяди Надья говорила о своем трудном детстве, когда они приехали в Сибирь, а местные жители, которые поперек себя шире, отказали им в гостеприимстве. Приходилось по этим помойкам лазить и шалупайки, карлуши эти собирать, варить их со щавелем и получившееся жидкое варево ― прощелыгу ― есть. Вот это меткое слово "шалупайки" он вспомнил. Да только в Кынь-Дале и очисток не дадут ― скорее свиньям скормят. Тут очисток не бывает - всё идет в дело, на корм свиньям. А при удачном раскладе - скормят и человека.
 

  Конечно, воде надо было дать отстояться: осадки выливать, а нефтяную пленочку Саша собирал на палочку, которая высыхала и потом ярко горела в печке. Об этом и другом он написал в самом первом письме родителям: 'Здравствуйте, папа и мама. Пишет вам директор Кынь-Далской восьмилетней школы. Долетел я ничего, не считая того, что сутки сидел в Колпаче из-за нелетной погоды. У дяди Володи все нормально. Обещался приехать. Мне дали 1 большую комнату, я ее потихонечку обставляю. Обзавожусь кухонными вещицами. С продуктами тут туго. Однако хлеб с повидлом в магазине имеется. Наковырял 12 ведер картошки - на зиму, думаю, хватит. Скоро должен купить лук с капустой. Ходил за клюквой - кулек. Места здесь - самые замечательные. Лес - грибы, ягоды, рыбалка, охота.
 А вот директора здесь не задерживаются. Скоро мне принимать школу, но за весну-лето этого года здесь всё основательно подрастащили. Не знаю, как Федорцов [прежний директор] сдавать ее будет - он скоро приедет, да и самому бы не наколоться [при пересдаче].
 Работа предстоит нервно-хлопотливая: ты и завхоз, ты и завуч, ты и отец родной. В классах по 2, 3 человека, всего 47 учеников, десяток преподавателей, 2 технички, 4 пьяницы - кочегары. ...Никакой дефицитной подписки здесь нет. Нет и книжного магазина...'.
 Обещание приехать и проведать племянника дядя не сдержал: не приехал, гостинца не привез и вообще не интересовался его жизнью вообще. Соскочил с глаз долой - и из памяти вон. Насчет 12 ведер картошки Саша тоже приврал: а как описать сложное взаимодействие в том, что директор требует, чтобы учителя трезвыми на урок являлись, а они ему даром эти 12 ведерок (мешок) дают? Тем более что по питанию молодой специалист в деревне остро зависим от местных жителей. Запасти оказалось ничего нельзя: морковь и капусту с луком махом съели крысы. И даже домашние заготовки в стеклянных банках с запечатанными железными крышками они научились "открывать". Для этого крыса пИсала своей едкой мочой на жестяную крышку, моча прожигала жесть, образовывалось отверстие, в которое крыса совала свой длинный хвост, обмакивала его в варенье, солонину или другой продукт, слизывала добытое, так что человек в итоге отказывался от употребления таким образом подпорченных запасов. Саша считал, что более-менее питание у него сносное.

  Поскольку Сашины родители были инженерами, то о том, где и как он живет, лучше всего ему показалось изобразить схематично. На верхней схеме - путь от дома до школы: обойти надо было лог; а на нижней - комнатная обстановка, все простенько и неказисто.
  Усадьба была огорожена.

Mежду столбами протянуты ошкуренные лесины, так что конструкция напоминала нотный стан; а когда на ограду усаживались птицы, то щемящее чувство в душе вызывало самую высокую октаву.
  "Саша, это Гагры! Никуда отсюда не уезжай!" - восклицал сосед-кочегар, с которым новый жилец сразу наладил мосты. Ибо сказано: "Живи в мире с соседом - это дает хороший сон". В лес Саша ходил на 5 минут: за это время можно было набрать ведро лисичек, подберезовиков, опят. Грузди ценились белые - но с ними было много мороки: надо было вымачивать, солить; их Саша обходил. На сбор ведра белых, боровиков, уходило минут 15. И рыбалка отменная. По весне, как только большая вода уходила, у Пожны в колее, накатанной осенью машинами, рядом с Сашиным домом, прямо в продольных дорожных ямах плавали караси, величиной с лопату. Саша сначала этому не поверил - однако было видно, как поверхность заполненной колеи колышется, волнуется. Это карась мурит. Саша бросил удочку с установленной глубиной 10 сантиметров, и тут же ударила сильная поклевка. Удочка изогнулась, и карась-лопата упал на траву. Это место Саша держал в строжайшей тайне и, когда рыбачил по весне в этом месте, всегда оглядывался: не подсматривает ли кто за ним? Даже Кадашов не знал. А впоследствии другие соседи - печник и Давид - тем более.
  Ко всем этим маленьким плюсам следовало бы добавить большой минус - минус в прямом смысле: когда ударили морозы, и Саше стало сводить по ночам в горнице ноги от холода, пришлось думать о спасении, выживании и самосохранении, большей частью выкарабкиваясь из ледяной ситуации благодаря собственной изворотливости, поскольку в Сибири, особенно деревенской, в мороз - каждый за себя.
  Фраза Пушкина "мороз и солнце" уже не казалась колоссальной "строчкой-одой", по мнению поэта Доризо, хотя среди этих двух номинаций, "холода" и "света", присутствует третье понятие - белизна зимы, которой можно восхищаться, лишь находясь внутри протопленной комнаты. А наяву страдать от холода на солнце, которое не греет, а замораживает.
  Эту тонкую дихотомию, расхождение и конфликтность сумел воплотить поэт Николай Рубцов, последний певец деревни, который на фоне северной патриотической буколики обрел смерть от рук любимой женщины. Северному соловью натурально разодрали горло. А стихи про гонимый велосипед, сапоги топ-топ под березою и светлую горницу остались. Саша долго думал, в чем песенная музыкальность рубцовских строчек, почему они завораживают, обладают суггестивным воздействием? Очевидно, все дело в синкретичности, умении смешивать и подавать в одном флаконе трудно соединяемые вещи. Вот Рубцов пишет, что в горнице светло от ночной звезды: это дихотомия: в достаточном освещении жилплощади светом ночной звезды ощущается присутствие солнца. От этого просветления матушка поэта запуталась, где ночь и где день, не ко времени пошла за водой, за которой ходят под утро, берут ее отдохнувшую, немую; но матушка пошла за водой вопреки обычаю ― и при этом народные правила соблюдает: при вододобыче молчит ("молча наберет воды"), как и положено брать воду, опять же отдохнувшую за ночь и немую.
 Вообще, в этом стихотворении влага у Рубцова представлена как разрушитель и как созидатель: лодка на берегу догнивает от сырости, а вот в садике цветы увядают от недостаточного полива. И поэт берется за дело, починяя то, что вода разрушила, и, поливая там, где ощущается водный недостаток. Потому что это его судьба: правильно заниматься простыми делами, приводить мир к гармонии, обустраивать его, чтобы занять в гармонизированном пространстве свое место: чтобы и на лодке можно было кататься, и незатейливо садик делать для последующего обоняния цветущих красот. Причем "садик делать" ― это также выход на другую ― декадентскую бодлеровскую аллюзию с присутствием змей.
 Памятуя о чувственном поэте, которого уничтожила реальность, Саша написал прозаическую апологию "В горнице" к рубцовскому стихотворению и посвятил ее памяти поэта.
 "Угас день. Утих вечер. Стало темно.
 В горницу, куда поэт на ночь выносил постель, проник ниоткуда свет - неровно проступили беленые стены, приблизился потолок, наметился продольный рельеф дощатой двери. Только выскобленные половицы некрашеного пола захоронили до рассвета упавшую темень. Но свет был - слабым и неверным, слегка колеблющимся при отсутствии Луны. Это пролилось сияние неведомой большой звезды, какую наверняка узнал бы писатель Бунин. Звезда висела невысоко над горизонтом и покачивала мелкую сеть теней тонких прутьев молодых приоконных ив. Она доносила лучи, которые рождали разные мысли о жизни, простой и великой, о простых и вечных земных делах.
 Как далеко тогда, мучаясь бессонными ночами, встала с постели мама. Поэт услышал шорох легких босых ног, слабое позвякивание ручки, глубоко разъевшей проушины старого чистого ведра, в котором носили воду. Скрипела калитка, гремела колодезная цепь... Нет, поэт не видел этого, но знал это памятью сердца, озарением детского сна, теплотой поцелуя материнской тревоги в голову сына: "Не горяч ли?"
 Поэт приподнялся, глянул в окно под мерцание звезды над далеким полем. Мать долго болела и скоро умерла, как ушел на фронт отец. Пришла похоронка, и наступила тишина. Наступило тяжелое время недетских забот, лютого опустошения, слепое утро утрат.
 Но пока - напевно звучала тишина, рождалась музыка, душа порывалась сказать что-то.
 Заброшенная клумба с чередой поникших разновеликих гвоздичек неприхотливым холмиком маячила на фоне рябой штакетной ограды. Цветы для мамы. Они еще не успели завянуть. Цветы покачивались и просили рýки принять их опадающий в последнем поклоне темно-пурпурный, застывающий цвет. А там, на речной мели, откуда в светлое время носили разную рыбу и чистое прополощенное белье, стояла давняя лодка с разползшимся вконец днищем. Рядом мельтешили мальки, толкались головастики и вились мягкие нити водяной травы в струях плавного течения спокойной северной реки. Лишь нос лодки казался вздернутым и, казалось, взбирался на темный вал.
 В горнице разлилась музыка. Поэт любил внимать ее, перебирая ментально гитарные струны. И мелодия укачивала приходящую волнами память, которая была сном. Картины сна - города, дороги, события - вставали под тонкую сеть тени от родной ивы. Легко думалось о том, что вот так, без особых забот, под ветхой крышей старого дома весело жить одному, готовить простую пищу, ходить в лесу, скрип-да-скрип, под осиною и собирать полевые цветы. Поэт не мог знать, что его зеленые цветы вырастут в космосе, на орбите. Или, верилось, что с разжитыми деньгами хорошо гулять в Ялте с хорошенькими женщинами. Впрочем, они хорошо кутят с другими и без него. Но, главное, где найти соразмерность, как увидеть связь между миром, который обделяет тебя полнотою прекрасного, и личностью, пригоршнями черпающей всю боль души, без остатка другим; как принять в несовместимое губительное единство такие житейские реалии, как цветы - под косой, бездомное - детство, женщина и топор... Все это было сложным для ночных дум.
 Утро не подступало. Но воспоминание о нем будило предрассветную томность, да и небо все-таки начинало понемногу светлеть. А впереди, как и всегда, маячил день хлопот, день простых земных дел и непраздных забот.
 Существование человека делает мир прекрасным. Вырвутся в небо щепотью пурпура гвоздики со вскопанной и обильно политой могильной клумбы, привстанет осевший забор, запоет смазанными петлями калитка, и на реке разбежится по мелководью пузатая мелочь. Сильная рука срежет зеленые пряди водорослей, застучит-затешет топор, и запах смолы тягуче разольется по речному побережью. И как прежде воспоминание о труде - сам труд войдет под новую большую звезду над мглистым полем в обретенной усталой радости.
 А, пока не рассвело, поэт уронил голову во вмятину на подушке и, может быть, закрыл глаза на несколько оставшихся предрассветных минут".
  Написанное Саша отправил в студенческий журнал, кичившийся своими меридианами. Оттуда пришла отписка с нравоучениями о том, что молодому человеку следует заниматься делом, а не перелицовывать чужие вещи. Саша подумал, что все-таки это была не перелицовка, а расширенное личное понимание того, "когда в горнице моей светло"; подумал и сразу забыл о журнале, где позже на первых страницах стали размещать фронтальные фото путан. Саше пора было думать о собственных беспроблемных снах.
  Сосед предпенсионного возраста Михай Якубович показался сначала обыкновенным стяжателем: он возмутился на просьбу соседа сделать крючки для двуспальной кровати (другой в школе не было, и это был как бы намек оставаться здесь навсегда, заводить жену и строгать детей - пускать, одним словом, глубокие и ветвистые корни), чтобы рама с сеткой на головках кровати держалась не на вставленных в проушины гвоздях, изогнутых как попало. Сетка могла соскользнуть с ненадежного крепления и уронить спящего. Предпен заявил, что ненавидит свое имя-отчество, так как его зовут по имени и отчеству, когда надо что-нибудь сделать, и шабаш, после работы никакой компенсации. А всякая работа денег стоит. На возражение, мол, что, милян, с директора рубли тянуть собрался, что ли, предпен задумался, ушел на кочегарскую смену, а вернулся утром с выточенными из листовой стали крючками. Молча отдал. А на "спасибо" ответствовал печальным голосом, что "спасибо" не булькает. "Будут, будут тебе бульки. Глотать устанешь, так что и в магазин не захочется". Так оно и случилось. Но перед этим прошло представление нового директора коллективу педагогов и техническому персоналу школы. Перед представлением Савл завел Сашу в кабинет директора, закрыл дверь, предложил присесть на стул за двухтумбовым столом с дермантиновым покрытием (стол был старый, с 50-х годов) и достал из портфеля две тетради.
  - Пиши приказ, директор! - Какой? - А я тебе сейчас продиктую. Я, такой-то такой-то, вступил в должность директора школы. Вверху напиши номер приказа по порядку и число поставь. Поставил? Молодец! Принимай командование. Вот тебе круглая печать школы. - Какая же это печать? Кругляшок какой-то. Где у печати рукоятка? - То, что я тебе передал - это клише, а оснасткой, то бишь рукояткой, трудовика озадачь. Он тебе ее на токарном станке выточит. Да и пора, пошли, представлять тебя коллективу буду.
  Саша положил клише в выдвижной ящик, где катался старый обгрызанный карандаш, и почувствовал, что этот несамостоятельно написанный приказ оказался последним ударом молотка по шляпке гвоздя, который заподлицо вошел в поверхность. Гвоздь обязан прослужить какой-то срок, держа сцепление с деревом - выполняя предназначенный функционал: держать школу в руках. "Сработаемся ли?"
  Легче всего оказалось работать с техничками. На двух бесхитростных женщин, тянувших в одиночку детей и возивших швабрами по полу, директор положился сразу. А вот педколлектив затаил дыхание. Надо было видеть, как в самый большой класс - кабинет физики вошли Савл и его ставленник. ЗавРОНО хорошо держался на ногах, хотя забухал с товарищем Шашкиным далеко за полночь. На новоявленного начальника интеллигентская публика поглядывала с интересом и опаской. А вдруг работать заставит?
  В классе за ученическими столами рядком сидели Пильчуки - Галя-Вася (русский язык и литература) с мужем-сожителем Митричем (физкультура), перекати-поле Нефедин (математика, физика), старая учительница географии и биологии Рябухина, от начальной школы - молодой специалист Чипцова и бывалая Шептериха, Эталон Башарыч (труды и кочегарка), молодой педагог - студентка-практикантка и учитель-отставник Сарочка. Ближе к двери примостились технички.
  "Ёпчество, что называется, в сборе". Ну и рожи у вас, провинциалы. Женщины не крашены, мужчины не бриты. Да-да, совсем не бритты ― до английских джентльменов им далеко, как по прямой до Лондона. Имен и отчеств, которыми их на день десятки раз называют школьники, эти педагоги не заслуживают. С них достаточно заработанных прозвищ и усеченных фамилий, отчеств или имен. Но пока взор мой чист, как говорил Заратустра, и на моих устах еще нет отвращения".
  Саше вспомнилось римское слово paganus. Обозначало оно деревенского жителя, и в благословенные языческие времена его значение было нейтральным - не ругательным, как сегодня. Паганусы - мирные древнеримские труженики, в пот лица которых также трудящаяся тягловая скотина выдувала под напрягом кишечные газы.

 На представленном древнеримском барельефе это наглядно показано: скотина и паганусы за работой.
 Когда пришло христианство, естественно, сначала в римские города, то паганусами стали называть деревенских язычников, еще не прилепившихся к новой вере ввиду отдалённости церквей от буколических мест. Затем церковь ополчилась на земледельцев, называя их устаревшие верования просто погаными. Наконец, слова "поганый", "поганец", "поганка" обрели современный смысл с негативной коннотацией. Про себя Саша решил, что оставит за собой право называть деревенщиков поганцами, за глаза и в первоначальном значении. Объяснять им регресс термина не было никакого желания. Свинью вымой и побрей - она все равно бросится в первую лужу. Вот еще: он услышал в школьном коридоре, как техничка Надёжа называет бегающих первоклашек архавцами. А ведь дальний родственник Лермонтова обер-полицмейстер Архаров так лихо раскрывал преступления, что его фамилия переложилась сначала на его подчиненных, а затем на всех прочих деятельных и малоразборчивых в своей деятельности людей. Знала ли сама Надёжа исток этого слова? Нет. А стоило ли ей это объяснять? Нет. К чему и зачем? Грамотность свою показать? Лезть в поганые головы со всяким полезными и не очень знаниями? Так это никто не оценит. Им и без этих знаний хорошо в своих лужах. Таково всё деревенское - читай, поганое существование. И к этому надо относиться без злобы: не кидаться в крайность, как первые христианские священники, которые, тут он был согласен с ницшеанской трактовкой, сами хороши, ибо "живут как трупы, облекли себя в черные одежды, и даже из речей их доносится зловоние склепов". Не лезь в поганую крестьянскую душу - и сохранишь собственные идеалы, верования и предпочтения.
  Перед собранием Саша присмотрелся в зеркало и приободрился, поправив редкие свои волосы. Вскоре Савл в лице Саши представил новую администрацию школы. Назвал директором во всех лицах: администратором, завучем, учителем, табелировщиком, завхозом. "Оба-на!!!" Сказал несколько общих фраз и, предвидя нападение, оговорился специально, что для учительства район бесплатно представляет кров, пять кубометров дров на год, стол, стул и лампочку над столом с таким количеством электричества, чтобы хватило тетрадки проверить. "Надо же, - екнуло у Саши в голове. - А нам на факультетском распределении говорили, т.е. врали, что свет совсем бесплатный и отопление тоже. А тут, значит, лимиты!" Затем, по обязательному сценарию, от учителей пошли вопросы с жалобами на бесприютный сельский быт.
  Особенно старался Сарочка, которого звали Серафимом, но за склонность затевать со встречными бабами праздные разговоры его нарекли так ласкательно-уничижительно, по-женски. Он вел до сего учебного года труды и являлся мужем убывшей в соседний регион, в Онск, прежней директрисы. Та чем-то проштрафилась перед РОНО и ее отпустили восвояси. Перед убытием к благоверной Сарочка дохаживал в поселке последние дни, собирал и распространял сплетни, закладывал за воротник. Его вопросы к Савлу были наиболее язвительны: об отсутствии постоянной дороги до райцентра, о невнимании главы поселка к учительским нуждам, о плохом снабжении продуктами. "В магазине жиров нет, а продают маргарин, который на сковородке стреляет". Митрич жаловался на дрова, которые учителям завозят осенью. "Совсем сырые нам сваливают. Суешь поленья в печку, не горит, а шаит, шаит, шаит". Савл вяло отбрехивался. Во время его очередного отбрёха Сарочка, сидевший рядом с ним в линию с новым администратором, наклонялся, чтобы увидеть выражение лица нового администратора, с удовлетворением проследить за мимикой, насладиться растерянностью вновь назначенного начальника и своим довольным видом показать, что при женушке-то лучше было, а этот, новый, сам не знает, в какой капкан попал. "Ага! Влез как кур в ощип! Получи-ка, брат! Ужо повертишься ужом!"
  Саша вспомнил растянутый, но отложившийся в памяти рассказ Куприна "Мелюзга", где дореволюционные учитель и "фершал", попав в поганую деревенскую дыру, пытаются выжить. Описаны их дичание и падение. Пьянство и регулярное насилование старухи. Тупые споры и подобающая гибель обоих фигурантов. Прям морок какой-то! Похоже, с тех пор мало что изменилось. Прям, лито в один льяк. Саша отогнал воспоминания о рассказе, поняв, что пора ему выступать, утверждаться на зыбкой почве и болотистой земле, дать подсказку с трибуны, сказать свое слово, от которого пойдет его личностная оценка аборигенами, не способными ответить на такой риторический вопрос: а чем отличается воздушный поцелуй от французского и датского поцелуя? И начал так.
  - Минуточку, уважаемые! Зачем же вы, люди опытные и деревенские, сейчас переливаете из пустого в порожнее? Зачем громоздите Оссу на Пелион?
  Сидевшие вскинули брови, слыхом не слыхавшие греческих ходячих названий.
  - Вот про мокрые дрова шла речь. Да, мокрые поленья - это плохое топливо, в печи такие дрова не горят и гореть не будут. А то ведь не только мокрые, но и всякий мендач навезут. Мендач - это дрова из синей древесины, им не в печке гореть, а следует тлеть где-нибудь на буреломе. Да, дрянь дрова. Не то, что у председателя поселка. Идёте в школу на работу и, наверное, любуетесь, как одно березовое полено другому улыбается и в печь просится. Потому что это березовый облетник - дрова за лето высохли. Поленья ровные, сухие. Прямо как из телеграфника сделанные. Так это всегда и во все времена власть о себе в первую очередь заботилась. Хоть при царе, хоть при советах. Себе - березовый облетник, вам - тоже березу, но уже витеватую, или вообще осиновый заростель, неколкие дровишки, да еще сырые. Только лишь байдоном (деревянной кувалдой, которой бьют по клину и раскалывают сучковатые поленья) иную государственную колку одолеешь. Несправедливость налицо! Но краски сгущать не стоит. Один день охапка дров, или истополь - по-вашему, у горячей печки полежит, с соблюдением мер пожарной безопасности. Полежит и высохнет. На завтра у вас будут сухие дрова. Процесс понятен? Так зачем сейчас сотрясать воздух? Выдувать из мухи слона? Ваша проблема решаема вашими же руками. Зачем нагнетать обстановку там, где она и без того сложная, особенно в деревенской школе. Я еще посмотрю, чему и как вы детей учите и чему уже научили. Ведь человек - это произведение чьих-то рук, как говорил писатель Федор Абрамов. Так вот в каких руках находится это будущее произведение - вот в чем вопрос. Это поважнее будет стреляющего маргарина и шаящих дров.
 Саша хотел добавить фразу по-французски ― одну из первых иноязычных фраз из "Войны и мира" Льва Толстого: "Je vois que je vous fais peur" ― "Я вижу, что я вас пугаю", но справедливо посчитал это перебором и выражаться по-французски не стал.
  Савл с дозой удивления глянул на своего ставленника и обвел победным взглядом примолкшее поганое общество, которое всегда требовало и хотело благ, при наименьшей собственной отдаче. В самом деле, поток вопросов без ответов иссяк. Совещание подошло к логическому концу. Позже в коридоре техничка Гутя подошла к Саше и отметила: "Я директоров тут видала-перевидала, всех не упомнить. А учителей вообще туча была, совсем не помню. Все памороки мне забило". Сашино выступление ей запомнилось.
  Из книжек Саша знал, что начинающие руководители, с головой на плечах, всегда начинают знакомиться с учреждением с "низов" и от "земли". Предстояло обойти территорию по периметру и осмотреть объекты, что заняло немного времени. Квадрат на пригорке со стороной в 150 шагов, в периметре которого располагались строения: однотипная школка барачного типа, сарай для лыж, подземный бетонный куб для воды на пожарный случай, кочегарка, совмещенная со спортзалом. У спортзала была раздевалка, но ее приспособили под мастерскую с верстаками и станками. Ничего выдающегося. Важнее были люди, которые и последнюю краюху разделят без церемоний, и нож в спину сунут без оглядки и стеснения.
  Вскоре первый нож появился: Саша шел из магазина и возле учительского дома, где жили Нефедин и Чипцова, увидел скопление людей: то была комиссия: Росказнев, толстый мент из Карсука, тут же шестерил мужичок с кусачками и группа зевак. "А-а-а! Вот хозяин идет! - радостно закричал Росказнев. - Директор, это твой дом с учителями. Мы их от питания отрезаем. Чини!" Действительно, ранее в домах горела электропроводка, даже видно было сажевые отметки там, куда в дом входило по проводам электричество, где, похоже, искрило, и горела изоляция. Позже Росказнев пригласил Сашу в сельсовет, где принудил его, как администратора, расписаться в амбарной книге: Саше поставили на подотчет учительские дома и саму школу. "Ну вот, сгорит всё синим пламенем, а мне отвечать на суде, в тюрьму сяду, рядом с Бизоном".
  Мент уехал, и дома подключили по старым схемам. "Комедь одна", - сказала Гутя. А Саша подумал: "Эта комедь - еще та камедь, сгустки древесного сока, образовавшиеся на местах повреждения ствола. Вот когда начнется трагикомедь - вот это и будет комедь".
  Надо было сразу поговорить, войти в доверие к "черному люду": техничкам, грузчикам, сторожам, кочегарам - тем, кто давно в поселке живет и знает все "ходы-выходы". Таковые при школе имелись - первые и последние из вышеперечисленных. Необходимые сведения выдали технички, поначалу встретившие директора колючими взглядами. Эти несменяемые кадры перевидали на своем веку вереницы школьных директоров, менявшихся как перчатки на ногах обезьяны. Гутя была старожилом поселка. Ее дед с семьей прибыл с реки Кеть, а туда попал ни с виру, ни с болота - неизвестно откуда, и в конце 19-ого века основал на яру поселок, куда стали съезжаться прочие шатающиеся по Сибири людишки.
  Ему долго подгадывали наименование, но вдруг оно выстрелило. Название поселка появилось внезапно из-за распространенной в Сибири ситуации, когда на "безрыбье" половые партнеры подыскивают друг друга по принципу: рыбак рыбака видит издалека. "Дашь? - Дам!" Или: "Вам? Дам!" Так и возник бы поселок Дашь-Дам, или даже в европейском произношении - Вамдам. И знаменитый французский кинокаратист хвастал бы своим сибирским происхождением. Но название получилось немного другое.
  Поскольку в поселении верховодили женщины, то инициатива по отправлению соитий проистекала от них. Это даже в названии местного колхоза как-то отразилось: "Красная пахарь", - в смысле - баба-пахарь, ведь одни бабы пахали, пока мужики пьянствовали; действительно, двужильная кыньдалская женщина - она и лошадь, и бык, и баба сваебойная, и та, которой ежевечерне мнут живот в пьяном виде.
  Так вот в конце 19-ого века на подъезде к матриархатному безымянному поселку прозвучало: "Кынь!". В смысле - "кинь палку". Именно в приказном тоне пропитым и простуженным горлом потребовала одна из кыньдалок от проезжего безымянного промысловика любви, и тот, оценив женщину неискушенным взглядом, согласился. Об этом он залихватски рассказал товарищам при встрече: "Кынь, - говорит она мне, палку. Ну, я, не будь дурак, кинул. Дал ей то, что женщине хотелось, а мне не в тягость, а токмо в удовольствие".

  Дело было зимой, договариваться на морозе - себе дороже, уши-губы мерзнут, так что хватает пары слов, даже одного слова, чтобы спросить, кивнуть и сделать обыкновенное дело. Тридцать-сорок тычков в женскую вилочку, да на богатом тулупе, да на пышном снегу. Всего-то делов. С тех пор за поселком, где каждая п*зда ощелиться спешит, повелось это название. Много позже некие умники стали выводить название поселка от остяцкого выражения, по коему выходило, что Кынь-Дал - змеиное болото. Отчасти, это было похоже на правду: в округе под каждой корягой таилась ядовитая гадина, а как заваливался пьяный поселянин в постель, так оттуда тоже раздавалось шипение: "Не дам, слышь, пьянь, кыш, шаромыга, иди вон, спи на коврике!"
 

  Если выходец из римских низов странной улыбкой ловко скрывал неизвестное происхождение внезапных доходов, то жена флорентийского торговца шелком, поджав губки, обещала неизвестные наслаждения состоятельным поклонникам, когда муж в отлучке. Однако, ближе к моче. Переплюнуть Веспасиана получилось: Саше было приятно почувствовать себя не только римским императором, запустившим в мир знаменитую поговорку, но и отчасти благодетелем для униженных и малоимущих.
  Помимо туалета Саша подкинул техничке постирушку: сначала надо было постирать 40 полотенец с завязочками - полотенца использовались на игре "Зарница" в роли противогазов. Затем понадобилось постирать другое школьное белье. Затем свои простыни... Так у директора появилась личная портомоя. Стиральный порошок директор отпускал в связи с потребностями - школьными, личными и Гутиными. Плюс оплата за стирку. Всем было хорошо. А народное образование, давно работающее вхолостую, не обеднело, не правда ли?
  Вторая техничка Надёжа была матерью шести детей, рожденных от мужа-умельца Гошана. Умелец - читай - пьяница. Всё в нем было по пословице: пьян да умен - два угодья в нём. Гошан всё починял: примусы, утюги, точил лопаты, исправлял топоры от завалов - загибов лезвия, гнал деготь, разводил хмель, обжигал известь, собирал бутылки, которые в сельпо не принимали, но он их с умыслом копил. Заодно подбирал выброшенные водочные ящики, а когда стеклотару стали принимать, то сразу относительно разбогател, катая на ручной тележке посуду до магазина, где принимали бутылки только в принесенную сдатчиком деревянную тару, коей обладал он один. Гошан был смекалист: когда на почте поставили трубу, но вынуть из нее застрявшую где-то посередине землю забыли, то именно пьяненький умелец за вожделенную бутылку ее прочистил: соорудил поджиг большого калибра, вставил это устройство в трубу, раздался выстрел, металлический цилиндр пробил засор, и труба благополучно задымила. Гошан рассуждал здраво: если кипятить подсолнечное масло, то получится олифа. А если пустить в кочегарке ток пониженного напряжения, то водяные моторы сгорят. Гошан слыл не мудрым, но опытным. А самый "мудрейший" среди рабочего кыньдалского сброда "есть только разлад и помесь растения и призрака". В этот ницшеанский силлогизм, метафоричный и иносказательный, трудно было поверить сразу, поскольку теория проверяется практикой, и каждого человека видно по его делам, а о художествах Гошана Саша пока ничего не знал. Но, нахватавшись от энциклопедичного кочегара практических истин, Саша через год поразил отца, изобретателя тормозов на электромоторы, который приехал его проведать и удивился Сашиной фразе о том, что пониженным током можно сжечь мотор.

И гвозди в доску Саша научился забивать без раскола доски: гвоздь надо было перевернуть, поставить шляпкой к месту вбития и пару раз ударить по острию гвоздя. В древесине образовывалась ямка, вмятина, откуда немного сплющенный кончик гвоздя уже не соскальзывал при ударе, и сам гвоздь острым концом доску не раскалывал, поскольку был уже не острым, а вбивался, продавливая древесину, вползая в нее как червь. Таким же образом, без угрозы раскола, нужно было забивать напильник в толстую чурку, чтобы затем обтесать ее до образования удобной ручки.
  Гошан одним из первых пришел к директору с подарком: из напильника выковал хороший нож с деревянной ручкой, обожженной другим раскаленным напильником так, что остался на рукоятке точечный рельеф, помогающий удерживать нож в руке при манипуляциях с ним. Явление Гошана оказалось неожиданным, но предвиденным фактом. Возникла сложность: такие подарки просто так принимать нельзя: холодное оружие не дарят: его выкупают: хоть малой денежкой. Опять же 10 копеек отдать за хорошую вещь было не с руки. Трешница подошла бы в самый раз - и в самый раз Гошану на опохмелку. Мастер на все руки (а руки у него не бастарлыги какие-нибудь) вручил Саше нож, стоял и улыбался от предстоящего отдарка с последующим приобретением спиртного, полагая еще, что директор, может быть, сам нальет. "Однако гегемон хочет сесть на шею, - подумал Саша. - Вот так чумазые работяги становятся запанибрата с администрацией, которой потом трудно выгнать с работы выпивоху, пусть даже самого ценного. И пьяный скот этим бравирует. Мол, выгони, запанибрата, и как совесть тебе это позволит сделать? И кто работать будет, кто починит, если что?"
  История с ножом имела хаотичные последствия. Саша отдал нож отцу, который его сломал в Тонске, когда резал мясо и наткнулся лезвием на ребро. А Гошан ничего за нож не получил, но, оказалось, что на не полученный отдарок он сильно не озлобился, не стал точить зуб. Хотя указания выполнял с напоминаниями: вырезал в полках сейфового ящика сквозное отверстие для размещения пары воздушных ружей. С выходом на лето чистил топку и дымоходы водяного котла, разбирал, чинил и смазывал моторы марки "два ка шесть" - 2К6 (вот ведь, запомнилось!).

Регулярно стравливал из отопительной системы воздушные пробки. Саша подсмотрел, как он это делает. В конечном накопителе была почему-то снизу сделана дырочка, заклепанная острым железным стержнем. Так, чтобы стравить воздух и возобновить теплоотдачу, Гошан стержень расшатывал, убирал, стравливал пробку и забивал стержень обратно легкими ударами молотка. Вообще-то, для подобных операций существуют специальные, стационарно устанавливаемые клапаны. Но в деревне обходились конструкциями попроще, идеи брали у природы, где каждая дырочка имела затычку. Где любое дупло в дереве обживалось дятлом, белкой, бурундуком или уткой, которая делала в столь необычном месте кладку яиц (неискушенный читатель этому может не поверить, но это факт). Да и в славном народном романе о Гаргантюа и его товарище Пантагрюэле незамысловато загадывалось и тут же отгадывалось: "Чем отличается милочка от бутылочки? - Тем, что стеклянная тара закрывается пробочкой, а милочка - живчиком!" В Кынь-Дале любая смазливая бабенка подпадала под правило затыкания живчиком, а дырявые головы аборигенов мужского пола не затыкались кое-чем и абы как. Наоборот, эти головы часто страдали истечением завиральных идей, лютых историй и сногсшибательных побасенок, которые будут всплывать в этой книге - доплыть бы читателю до конца этого обширного повествования. Причем доплыть не методом речного дрейфа, а в активной байдарочной работе, лавируя на поворотах авторского сознания и застревая на философских отмелях невдалеке от фарватера.
  Твердо опереться на кочегара-умельца было нельзя. Алкаш есть алкаш. Выкинутый из семьи, он проживал через избу от добротного Надёжиного дома в халупе с черными стенами и гирляндой последовательно соединенных, заимствованных из совхоза 36-вольтовых лампочек, свисающих над столом с засохшими объедками и немытой посудой. На простынях Гошан не спал более 10 лет - их у него вообще не было. Здесь он и умер, когда Саша покинул змеиное место.
  А тогда, когда ударили зимние сибирские морозы, умелец заморозил систему. Напившись на смене, он уснул, оставив мотор включенным и понадеявшись, что, хоть уголь прогорит, и вода остынет, но мотор будет проталкивать воду по трубам и краха не произойдет. Так и раньше бывало до больших морозов: пьяный Гошан спал, спали и другие властители лопаты и кочерги, открыватели заслонок, повелители вентилей и включатели моторов. За три часа до наступления рабочего дня опухшие рожи спохватывались и успевали поднять температуру в выстуженной школе, пропуская мимо ушей нахлобучки ввиду недостаточной температуры в помещениях.
  А ведь им директор выдавал каждый год новенькую робу, верхонки, меховые рукавицы и резиновые сапоги - не с короткими голенищами, а бродни, для использования на рыбалке. Внушал ответственность за порученное дело. По-мужски расставлял акценты. И вот на градуснике не 10 и не 15 градусов, а все 40, пришли аномальные морозы (Саша называл их "амональными"), кочегар тоже "амонален" от выпитой сорокоградусной, и уже не умен, так как батарея в директорском кабинете трещит, разрываемая замерзшей водой при увеличившемся своем объеме на 9 процентов.
  Саша ахнул: надо же, накануне поздним вечером он проверял кочегарку, Гошан был как огурец, заверил, что ударным ночным трудом школу не выстудит, но, подлец, напился, уснул, систему разморозил. Кабинет директора оказался покрыт ржавчиной: это вышедшая из батарей вода покрасила пол и ушла сквозь половые щели в подполье. В кабинете летали комары, разбуженные тепленькой водичкой и через те же щели в полу пролетевшие в кабинет. На дворе минус 40, а комары летают! Это Сибирь.
  Занятия в школе пришлось отменить. Учеников отпустили, а педколлектив и техперсонал остался отогревать систему. В ход пошли паяльные лампы и тряпки с горячей водой. В итоге систему отстояли, кроме одной батареи в кабинете директора остальные радиаторы лед не разорвал. Обруганный всеми Гошан утащил потрескавшийся обогреватель в кочегарку, и спецключами, имевшимися только у него, разобрал его, удалил лопнувшие звенья, собрал батарею в укороченном виде. Поставил на место. Включили воду, и - "ссыт, ссыт!" - рвущиеся струйки показали, что радиатор треснул целиком.
  Школьники прогуляли один день, второй и третий. Орал в трубку Савл, требуя начала занятий. Сам приехал с инспекцией. Отмахивался от январских комаров. Поорал на Гошана, а тому - что горох о стену. Савл уехал, вновь звонил. Ему Саша затыкал рот двумя словами: температура нулевая.
  Помощи из поселка никто не оказал. Глава Росказнев спрятался. Шашкин не интересовался совсем: у него коровы от голода дохли, когда шли большие пьяные праздники, "а тут ты со своей ссущей батареей".
 

  Поэтому вместо очередного внушения пьющей женщине, которая ему в матери годилась, Саша ограничился юмореской личного пользования: как-то с утра он находился вне школы, и Галя-Вася оставила ему записку насчет получения на почте зарплаты, о которой пьяница всегда пеклась. Окончание гали-васиной материальной озабоченности Саша дописал, как видите, во фривольном стиле.
 

в качестве столешницы, морщился от боли ударяемых в азарте карт. Но часто, совсем как у Пушкина, выскочивший из рукава верный туз, вдруг превращался в даму-пик, которая зловеще подмигивала обкурившемуся игроку.
 Тряхнув головой, Моголин понимал, что это подмигивает ему нефединский пупок, от чего еще больше впадал в наркотический ступор и тягуче выговаривал лежащему собутыльнику, что сегодня карта не катит из-за его живота, который подмигивает и портит ему игру. Да еще баба какая-то тут чего-то мухлюет. "Выепу!!!" Такая планида с возлежанием на лавке под гогот пьяных мужичков ожидала и Сашу, подошедшего очень близко к бездне.

  Зато на следующий день враждебный зарубежный голос оперативно злорадствовал по поводу массовых беспорядков в небольшом сибирском городке, чем Митрич гордился. Поэтому своих пьяных привычек физрук бросать не собирался. В то время школьная педагогика имела крен в физкультурную сторону. Это сказывалось в том, что каждый год физруков призывали в областной центр на упомянутые курсы переподготовки в институте усовершенствования учителей, с предоставлением мест в общаге на Песочках. Так вот Митрич убыл на курсы, а Саша выбил деньги от совхоза для приобретения лыж, которых в школе вообще не было. Шутка ли, в Сибири, где "восемь месяцев зима, вместо фиников морошка", а ученики вместо лыжных прогулок по просекам сказочного зимнего леса в душном спортзале мяч кидают. Школьная программа не выполняется. В районных соревнованиях школа не участвует. Надо Митрича освободить от пьянства, обеспечив ему фронт работ. Поэтому деньги от совхозного профсоюза были получены, Саша выбил от Савла командировку в Тонск для закупки зимнего спортинвентаря. Но визит в облцентр оказался полезен лишь для приобретения ботинок под лыжи и лыжных креплений, уместившихся в двух рюкзаках. Митрич должен был помочь в транспортировке, и Саша стал его разыскивать в институте переподготовки, которым заведовала мать бывшей Сашиной сокурсницы. На третьем курсе девица активно навязывалась в любовницы, а сейчас иногда являлась Саше в некоторых эротических снах, но женой, по счастью, не стала. В девушке был изъян. (Об этом и многих других порочных моментах в сфере сибирской филологии планируется рассказ в другом произведении). Саша сразу узнал видную крикливую даму, с татарскими корнями, на квартире которой, с приглашением всей группы, он читал балладу "О прокуренном вагоне" А. Кочеткова и произвел впечатление на мокрощелок - девушек-первокурсниц, которые тогда только целовались, преимущественно с рабочим классом, а ноги стали активно раздвигать годом позже в активном поиске удачной супружеской партии с перспективой трудоустройства в городе.
  По лицу начальницы пробежала тень узнавания, но дама не стала насиловать мозг воскрешением событий пятилетней давности, а перешла в наступление, поскольку Митрич опять залетел, как беременная, не умеющая предохраняться баба. Он хорошо отметил встречу физруков и с похмелюги пропустил первое занятие. "Посмотрите на своего учителя, - верещала дама, еще приятная во всех отношениях. - Ну что за вид? Можно это назвать педагогом?" Видок у Митрича был, действительно, помятым: в багровых кракелюрах лицо, глаза слезятся, небритость на щеках, несвежая рубашка. Брючки не наглажены, галстука нет. Митрич, по привычке пьяницы, виновного по всем пунктам, молчал, и Саша пообещал с ним разобраться построже. Ответ начальницу удовлетворил, а Саша моментально забыл о необходимости наказания, так как надо было наказывать всю советскую педагогическую лживую систему, снимать ей голову, кардинально вправлять новые мозги и ставить кочан обратно.
  Договорившись с физруком о помощи в транспортировке, Саша бросился в тонские спортивные магазины. Лыж не было нигде, кроме ботинок и креплений. Никаких лыж. Вообще. В спортивном отделе ОблОНО мужики, насидевшие мозоли на своих пятых точках, делали задумчивые лица, морщили лбы, но тоже оказались импотентами в плане лыжного обеспечения малокомплектной школки. Запомнился некий Карташков, который пообещал что-то, где-то и как-то прокачать этот вопрос, но вся эта задумчивость чиновничьего лица, сморщивание извилин и пустые обещания оказались сами по себе исчерпывающими процессами, настроенными именно на отсутствие результата. Конечно, возвращаться в Кынь-Дал с одними ботинками да креплениями было не с руки. Такое фиаско Сашу не устраивало. Оставался вариант с промежуточным населенным пунктом, расположенном на обратном маршруте. Саша договорился с Митричем, что тот заканчивает свою учебу, едет до Карсука на "Метеоре" с остановкой в промежуточном Колпаче, где его будет ждать Саша с грузом.
  Дело в том, что в Колпаче была своя лыжная фабрика, выпускавшая колпачские "дубинки" - так называли тонские лыжники эту продукцию. В Колпаче Саша разыскал магазинчик, затоваренный этими "дубинками". "Сколько пар вы хотите купить? - обрадовалась продавщица. - Тридцать?!" Её удивлению не было конца. Саша оформил для отчета копию товарного чека, поймал грузовик, отвез лыжи на пристань, сдал их в камеру хранения. А вот и Митрич нарисовался на трапе "Метеора" и упал на всё готовое. Мужчины поговорили с капитаном судна, тот разрешил складировать груз в проходе между пассажироотсеками. В Карсуке - выгрузка. Переночевали с Митричем в люксовом номере гостиницы - и тут повезло! Митрич потом хвастал: "Мы с шефом лыжи добыли!"
  С особым удовольствием физрук со старшими школьниками центровал лыжи и устанавливал крепления. Каждому школьнику подобрали лыжи по росту и ботинки по размеру. Скоро выпал снег, болота замерзли, и пошли соревнования. Дети с удовольствием бегали, даже пытались заниматься слаломом, поскольку "дубинки" оказались не такими уж плохими изделиями. Митрич провел пару лыжных соревнований по школе и настроился на выезд в райцентр. Савл пригласил команду. В совхозе, ввиду наледи на реке из-за оттепели, заартачились с выделением машины, чтобы можно было отвезти школьников. Тогда, решил Саша, поедут на лошадях. "Ничего, дети деревенские, 25 км для них пустяки".
  Трое саней одолжили родители учеников, лошадей взяли совхозных. Сельские ребятишки вдохновились самостоятельной поездкой для участия в командных соревнованиях, личном первенстве и эстафете. Четыре девочки и четыре мальчика во главе с Митричем, который на период поездки, разумеется, отлучался от лакировки желудка. Приключений им хватило. Дело в том, что одна из лошадей оказалась на сносях (вот ведь, совхознички, подсунули детям проблемную лошадь и, должно быть, посмеивались), и разродилась она на полпути мертвым жеребенком. Перед лицом физрука предстала натуральная картина, в резких красках: обессиленная лошадь лежит, над ней стоит Ляпкин, самый плохой ученик, но лыжник, и хлещет животное вожжами, чтобы встала. И сыплет матами. А учитель молчит, так как знающий свое дело ребенок здесь хозяин. Это первый стресс. Второй шок настиг Митрича, когда юные кыньдалцы приехали в Карсук, и понадобилось место для постоя трех голов тягла. Тут вместе с Митричем в ярмо впрягся личным участием Савл. Мужчины объехали несколько конюшен, пристроили лошадей в рыбоартели, а на следующее утро, когда Митрич пришел за лошадями, их на месте не оказалось. Завконюшней, юморной по натуре человек, заявил, что на подотчете у него лошади не значатся, но их, возможно, с самого раннего утра забрали на рыбалку рыбаки. У Митрича внутри всё оборвалось: таким поботом на соревнования он не попадал. Но вот нарисовались лошади, которых всего лишь водили на водопой. Третье потрясение произошло у физрука от того, что одна из девочек, Волчкова, отказалась бежать дистанцию, так как в пути обморозила ноги.
  С глазами по полтиннику Митрич вернулся из поездки с опозданием на три дня. Наледь на реке увеличилась, автомобильное сообщение по зимнику было вообще запрещено. Тем временем, в поселке детей ждали с нарастающей тревогой, в магазине собирались бабы, в косматых шерстяных платках, и из поганских ртов истекали поношения: "О чем думает директор школы?" Но дети вернулись, никто не заболел, не утонул, наград не привезли, зато самостоятельность показали перед пасовавшим в пути физруком, который на эмоциях зарекся ездить на лошадях в райцентр. По возвращении в награду за путешествие Саша налил ему полстакана спирта из директорского запаса. Покупка лыж себя оправдала: Митрич стал меньше пить, больше времени проводить на свежем воздухе, протаптывая лыжню или совершая со школьниками марш-броски по замерзшим окрестностям, так что алкогольный румянец на его щеках сменила спортивная розовощекость. Но насчет лыжного спорта нашелся неожиданный недоброжелатель.
  Вдохновленный тем, что дядя-зампрокурора фактически разрешил отнимать ружья у всякого праздношатающегося по тайге люда, в школьном коридоре появился хромоногий Герка-охотник. Хромоту он якобы "заработал" от оставшегося неизвестным односельчанина, подкараулившего в тайге промысловика и стрельнувшего в него. Важность визита прочиталась на лице технички Надёжи, ставшей вдруг серьезной. В коридоре Герасим заговорил о том, что его обокрал какой-то школьник. Суть такова: он долго выслеживал соболя, поселившегося возле поселка, столько бензина на него извел, и одна из расставленных ловушек сработала. Но соболь в мешок Герки не попал. Так как к ловушке с раненым и мечущимся зверьком наведался сначала школьник на лыжах. Мальчик сходил домой и позвал взрослого. Тот явился, добил палочкой соболя, с добычей скрылся. Все эти события Герка прочитал по следам на снегу - недаром он охотник-профи. По лыжному следу, оставленному ребенком, убитый потерей добычи профессионал попробовал дойти до места жительства воров, но лыжный след в поселке потерял. Вот он и явился в школу с претензией: зачем ученикам выдали лыжи, вот к чему это привело, они чужие ловушки проверяют. Саша сказал Герасиму, что лыжи школа выдала не для того, чтобы вредить законной охоте, но для физического развития детей. Герка этого понимать не хотел, требовал собрать лыжи под замок, хлопал руками и, обескураженный, ушел. Перед уходом поведал, как тяжело живется охотнику. Мало того, что бензин и порох дОроги, но и запчасти к снегоходу "Буран" не достать. Траковая резиновая лента порвется, и всё - сиди, кукуй дома, без добычи и денег. Зато он наловчился ежемесячно строчить заказы на адрес "товары - почтой", и одна из пяти заявок срабатывает. Вожделенную резину ему наложенным платежом присылают.
 

  Однако эту подпись можно назвать лишь прелюдией к подписанию необходимого просителю документа: сначала, на просьбу подписать, Кадашов ставит эту вымогающую дозу спиртного подпись на отдельном листочке бумаги, а затем, как только проситель уразумеет и нальёт ему водки, то еще не ослабевшей рукой Кадашов готов поставить настоящую, не потешную подпись.
  Директор женского училища, некий Закревецкий, впоследствии выбившийся в начальники облпрофтехобразования, видя понурое состояние Кадашова, с которым приходилось распивать бутылочку, научил кочегара смешно расписываться и сделал благое для кочегара дело. Через знакомого директора местного завода он пристроил собутыльника на фиктивную рабочую должность на этом заводе. Пятого и двадцатого числа каждого месяца Кадашов приезжал к заводской кассе завода за деньгами - за авансом и получкой, выстаивал очередь в заводскую кассу, получал на лапу "заработанное"; денежная подпитка была хорошей, от завода не убыло. Закревецкий как-то показал ему этого директора в толпе: "Вот этот мужик деньги тебе платит". Закревецкий был славным руководителем не только потому, что устраивал денежные вливания приближенным людям.
 Кадашов вспоминал, как Закревецкий достал дефицитные металлические стеллажи в библиотеку училища. Полки были отписаны в другую организацию, но ретивый приобретатель пригласил разнарядчицу в ресторан, накормил и напоил ее, затем завлек в гостиницу, где женщина получила все тридцать три удовольствия. В итоге наряд на стеллажи был переоформлен: довольны остались и директор, и разнарядчица.
 Закревецкого отличала также гуманность: когда в училище кто-то из девиц не закрыл вечером кран, а молодая дежурная учительница это не проверила, и за ночь промочило стену здания, и штукатурка отсырела и отпала, а на улице был мороз, и стену вообще могло разорвать ― так вот Закревецкий провел утром совещание, в конце которого коротко упомянул, что дежурные преподаватели должны регулярно обходить здание ночью и за кранами следить. Молодой педагог боялась, что ее уволят и денежный начет сделают, за который она будет расплачиваться несколько лет, но обошлось.
 Много нервов попортило Закревецкому регулярное списание постельного белья в женском общежитии, так как у девушек простыни, пододеяльники и наволочки шли нарасхват и на разрыв. Девчонки наловчились отрывать от казенных простыней узкие полоски ткани для последующего использования в качестве квачей ― затычек, гигиенических прокладок, во время месячных. Короткая простыня от такой хитрой жилички в стирку не принималась, возникал скандал, но директор часть таких девочек, совсем не имущих, прощал. Единственное, чего он не мог поправить ― так это нарушенную девственность своих воспитанниц, в комнаты которых, карабкаясь по карнизам, пробирались на ночь по скрученным простыням охочие парни. Затем приезжали возмущенные родители продырявленных учениц, задавали неудобные вопросы: как так случилось, что дочку проткнули? "Я сижу, как поп, в кабинете и разбираю эти ситуации, как девушка с мальчиком легла, по доброй воле или насильно ее уговорили?"
  Закревецкий скоро умер: сидел дома, смотрел телевизор и вдруг громко крикнул: "Жена, все вокруг красное стало!" У него лопнул кровеносный сосуд в голове. На похоронах шефа пэтэушницы стояли в траурном оцеплении с белыми бантами и белыми цветами в руках. Так вот Кадашов, Росказнев и Закревецкий были одна банда.
  Первым отпал от дружной компании будущий глава Кынь-Дала, поехав на север за длинным рублем. Когда он уезжал, то попросил Кадашова, чтобы тот забрал у Закревецкого и передал ему бензопилу: тому она без надобности, а в тайге этот инструмент всяко сгодится. Кадашов пришел к Закревецкому с просьбой о выдаче бензопилы, и тот сначала кинулся ее доставать, достал, но передавать отказался: ведь пила денег стоила, а прижимистый Антоль Ивановиш никаких денег не передал. А ведь какие друзья были: в бане парились, выпивали брудершафты, вместе баб пежили. И вот бензиновая пила рассорила друзей, как турецкое ружье Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича. Теперь жадность и мелочность Росказнева оценил и Кадашов: за норку с ним не рассчитались, а ведь это он ее поймал, задушил и рисковал здоровьем: зверек был готов прыгнуть ему на лицо с последствиями самыми неприятными - глаза выдрать.
  Травя эти и другие истории Саше, как соседу по дому, Кадашов сетовал на то, что много денег передал за питание. Ничего не скопил кочегар за последние полгода, на чужой карман и свой туалет сработал. Он даже в зиму вышел без запаса дров. Учительская-то норма ему не полагалась, как техническому работнику, покупать - денег жалко, а уголь таскать из кочегарки - не натаскаешься, да и заметят, донесут тому же врагу, хлопот не оберешься. Поэтому предпен изготовил козлы для пиления дров и свалил два сухостоя у дома - две ели. Принялся их пилить лучковой пилой, что неподъемно для старика, входящего в фазу рамолика. Попилив какое-то время, Кадашов совсем измучился и обратился за помощью к Саше, который уезжал в командировку в Носивобирск. Саша разрешил пользоваться его дровами. Поэтому с весны на лето остался "памятник": возле входа в кадашовскую половину дома лежала груда еловых бревен, а на самый верх груды кочегар водрузил самодельные козлы и всем проходящим комментировал композицию словами: "Это памятник главному кыньдалскому козлу, главному дураку!" И для тех, кто еще не был в курсе, добавлял к комментарию анекдот про американскую делегацию.
  Другими словами, Саша помог соседу немного сэкономить денег, чтобы предпен мог хороший подарок приобрести для взрослого уже сына, оставшегося в Кемегловске с матерью, бросившей кочегара. "Почему бросила? - Да хахаля завела". Приехал Кадашов из командировки со Шпицбергена, где уголь добывал, хорошие деньги привез, а она уже с другим сошлась. "Стоит, в лицо смотрит и глаза заморозила". Маленький тогда сын встал на сторону отца. Кадашов выстругал ему из доски отличную модель автомата, а когда ейный хахаль спросил о том, где взял автомат, то сынок ответил, что "это не ты, это папа родной мне сделал". Хахаль обиделся на ответ ребенка и квартиру покинул. "Ёпля на этом закончилась", - с удовлетворением констатировал обманутый угольный гастарбайтер. Но жена в семью не вернулась. Вернее, вход в родной дом Кадашову оказался закрыт.
 Справедливости ради следует отметить, что к кочегару в период его разрыва с Росказневым приезжала рукодельница Любка из Кемегловска, знакомая по прежнему месту работы в училище. Для нее Михай Якубович изготовил специальный ткацкий станок, чтобы половые дорожки плести. Для порядочных сибиряков дорожки - это весьма полезная вещь в доме, чтобы босиком не по голому полу шлендать, а по тканой поверхности ступать, и стопе приятно. Но вот самих тряпок, сырья, для этого станка еще поискать надо. Новоявленная ткачиха съездила в Карсук на разведку, походила по учреждениям, разыскивая сырьевой источник, хотя бы грузовую машину завезти, но тщетно. В плутании по райцентру Любка заметила, что за ней все время плелся Росказнев. Выслеживал, чтобы навредить как-нибудь Кадашову. По возвращении из карсукского вояжа простоватая ткачиха много хохотала, гремела посудой и рассказала много ткацких историй: как она на производстве ворочала батанами и батонами (челноками в станке и большими мотками ниток); как устраняла блесну ― пропуск нити при тканье, брак; как делала брань ― выпуклый узор на ткани. Особенно ей нравилось с пунцом работать ― с кумачом. Сама она была из деревни, так родственникам-мужикам рубахи к девятой пятнице (на Троицу, большой церковный праздник с локальным осмыслением) ладила, помимо кройки и шитья ошейник на рубахе вышивала шелковыми нитками, тогда пунец играл, переливался в руках и на теле мужика. Вскоре рукодельница уехала: в мужчине предпенсионного возраста она разочаровалась: кочегар оказался полным импотентом. "Бессильный я, Саша". Свое горе Кадашов стал заливать водкой. Здесь Саша ему помог найти финансовый источник, коли не нашелся тряпочный.
  К Саше обратился другой кочегар, как будто участник Великой Отечественной войны, по фамилии Ваникуров. Обратившийся похвастал, что его взрослый сын-летчик прислал денежный перевод на 300 рублей с припиской в почтовой квитанции "папе на пропой". В Сибири не надо дразнить карася червяком, а мужика пачкой пьяных денег. Червяк и деньги исчезнут за один чих. Деньги пропить? Пожалуйста! Только места нет? Да, дома с женой и школьником-сыном не загуляешь. "Зачем же дома, - посоветовал Саша. - Вот у Кадашова пусто. Баба уехала". Так что можно совместить: кому радость обмыть, кому горе залить в свободное время, не при исполнении кочегарских обязанностей. Что и было исполнено. Еще стоял вопрос о закуске. К тому времени еще один кочегар, Эталон Башарыч, продавал мясо от бычка, сломавшего ногу, - так Башарыч отдал в кочегарский котел неликвидную голову подросшего теленка.
  Жареные мозги - это сытная закуска, и пропой трех сотен прошел на "ура". Дошло до того, что Кадашов стал отказываться ходить в магазин, где на пропойные деньги покупал только хлеб и водку. На него говорили, что он только водку и хлеб покупает, и неодобрительно качали головами. Но, кряхтя, ходил, так как больше было некому. А Саша пенял ему в шутейном виде: "Видишь, а говорил, что спасибо не булькает. Еще как булькает. Так булькает, что отказываться стал". "Кто ж мог предположить, что так все сложится, так карта ляжет", - оправдывался Кадашов. Ваникуровские деньги мужики пропили с треском. А свои кровные накопления, вырученные за станок, Кадашов затаил.
  Станок был замечательный: на нем за один прокат бруска можно было получить одну сторону оконной рамы, со всем необходимым профилем. Кочегар сделал станок на досуге из запчастей, подобранных на свалке, приторочил устройство под навес к водонапорной башне, от нее запитал электричество. Конструкцию увидел Шашкин, положил руку на станок и сказал, как отрезал: "Плачу 300 рублей". Так вот на этот неплохой приработок и покусился грамотный выпивоха Ваникуров, просадивший уже пропойные деньги и желавший вечного банкета. Он действовал по принципу: в пьяном деле копейка рубль, а рубль червонец за собой тянет и хорошие сотни вытягивает. Раз Ваникуровские три сотни пропиты - даешь три сотни Кадашовские! Но прижимистый кемегловчанин Михай Якубович на уловку не поддался и кошелек не расстегнул.
  В перерывах между пьянками за инициативную оплату за станок он сделал Шашкину фаркоп, или крючок на "Буран", чтобы благодетель мог таскать на снегоходе коробУшку, крытые санки с высокими бортами. Позже, когда Росказнев турнул старого друга из Кынь-Дала совсем, а Шашкин переместился в Карсук руководить травяным помолом, то у Шашкина на дворе можно было увидеть Кадашова, устроившегося при чужом хозяйстве вроде приживальщика. Но пока мужики гуторили и пили.
 К выпивающим часто приходила жена Ваникурова, сухая и строгая женщина Катрина, уважающая начальство в любом виде. Решительным быстрым шагом она входила в пьянку, как нож в масло, и, если там находился Саша, то она ему разрешала: "Вы, пожалуйста, оставайтесь, сидите. А ты, губошлеп, что тут расселся, скотина? ― обращалась она к мужу. ― Скотина не поена, дрова не колоты, вода не управлена, дома куча дел накопилась, а ты тут зенки заливаешь!?" "Каво? Никаво!" ― показушно возмущался Ваникур, выталкиваемый твердой жениной рукой вон из квартиры.
  В первый раз Саша увидел этого любителя погуторить на школьной линейке - его пригласила в обход администрации авантюрная Шептериха. Перед шеренгой учеников, всего-то 30 человек, предстал кряжистый мужик в сборной одежде: к гражданским темным брюкам прилагался военный китель с грудой медалей. Их владелец нескладно, но громко, голосом как будто контуженого человека вещал про войну и наказывал школьникам хорошо учиться. Позднее выяснилось, что Ваникуров родился в 1928 году, имел старшего брата-летчика, умершего после войны от ран. При устройстве в кочегарку соискатель представил трудовую книжку, где год рождения был банально подтерт: у "восьмерки" бритвочкой или кончиком ножа поскребли "загогулины" - получилась "тройка", а 1923 год - это приемлемый год для призыва на войну. Саша звонил в райвоенкомат и спрашивал о таком ветеране, и ему ответили, что в списках участников войны Ваникуров не значится, а на приглашения прийти и представить необходимые документы, чтобы получать всевозможные блага, не приходит. "Чудак-человек, - подумал Саша. - Без чудаков деревня вообще не живет".
  Позже Гутя рассказала, что перед своей кончиной старший Ваникуров рассказал младшему брату о своих боевых подвигах и умер от ран. Его мундир с орденами и медалями пришелся младшенькому в пору, только брюки потерялись. И разговоры пригодились. Речи "выжившего в воздушных боях" ветерануса на торжественных школьных линейках звучали громогласнее военных сводок Левитана. Всем желающим боевой летун демонстрировал вмятину на затылке, полученную от удара поленом в пьяной драке. (Вот она и контузия, что дала громкий голос!). По рассказам контуженого выходило, что, когда на Балтике на Кинбурнской косе ("Стоп, - поймал себя на мысли Саша. - Эта коса на Черном море. А на Балтике Куршская коса есть. Заговорился, кухтеря!") самолет подбили, и колпак кабины заклинило, Ваникуров спасся, пробив головой бронестекло и заработав, таким образом, вмятину на башке. Выпал из горящей машины и успел раскрыть парашют над самой землей. А то, что в районном военкомате о нем не знают, так "там бюрократы сидят". Деревенские же арифметики подсчитали: что же, он 13-летним мальчишкой на штурмовике летал? (В 15 лет на военном самолете летал единственный летчик Аркадий Каманин).
  Страсть Ваникурова к наградам способствовала тому, что перед вручением знаков отличия и других наград сельский глава Антоль Ивановиш строго следил за столом с заветными коробочками на красном сукне, поскольку иногда некоторых "висюлек" недосчитывались. Ажно пропал орден.

  Его должны были вручить матери-героине, но многодетную сельчанку опередил летный феномен. Зашел в сельсовет, увидел орден, и - нет ордена. Ветеранус выждал время, когда поутихнет скандал, связанный с этой пропажей. Материнский орденок в ряду других чужих наград увидели на груди Ваникура, который в очередную "красную" дату гордо шагал по деревянному тротуару на поселковый митинг. Среди кыньдалских аборигенов возникло волнение. Расспросы и поиски награды возобновились. И с груди ветерануса материнская звездочка исчезла "до лучших времен".
  "Ну чем может быть опасен такой чудила, из Нижнего Тагила? Ну, брешет. Ну, висюльку попёр". Тут один из кочегаров, Лимбух, тоже пьющий, но пьющий дома - он потомок ссыльных жителей разгромленной Республики немцев Поволжья - перешел на работу в школьную кочегарку, где и встретился с прощеным врагом Ваникуром. Вражда мужиков вышла из-за покосов. Покос тем ценнее, чем ближе к дому. У немца трава рядом, Ваникуров ездил косить на аллап, срединное по расстоянию от села поле, но Ваникуров считал, что косит он на неудобице, у черта на куличках. И вот начались поджоги. В один год у Лимбухов сгорел стог сена, и во второй раз тоже. На третий год с бичом в руках рассерженный косец подкараулил поджигателя. "Ты меня жги, ты чего моих детей молока лишаешь?!" - учил негодяя Лимбух, внахлестку полосуя катающееся по земле тело. И выучил, так что обошлось без привлечения правоохранительных органов и большой огласки. Не могила горбатого исправила, а обыкновенная плетка. Ею выправлять характеры в деревне сподручнее, хотя для летучего брехуна, да еще и поджигателя, пожалуй, подошло бы прямоугольное углубление в земной поверхности для окончательного исправления.
 Вникая во все эти истории, смешные и не очень, Саша понимал, что при процессе валяния ко всякой гадости липнут комочки грязи, и, в конце концов, образуется большая нечистая куча. Так и гадкий человек постоянно прирастает проступками и подлостями, и нарастающие детали лепят конечный портрет монстра. Вроде порядочный, чистый лицом и с приветливым взглядом стоял рядом с тобой человек, ты ручкался с ним, поддерживал шутки, слушал и слышал его, и вот, как по мановению палочки, доброе лицо оборачивается оскалом с белой слюной на брылях, его товарищеский взгляд становится инфернальным (адским): немигающим и холодным. Поздний ум кричит: "Ты рядом с волком, который научился бараном блеять". Уши твои слышали, а глаза не видели очевидного. Настоящим оборотнем оказался Ваникуров, как будто простой деревенский мужик, под пьяный говор которого классик, скакавший проселочным путем, понимал Россию и любил ее народ.
 

  Ионеско (носорогоподобного) и Беккета (попугаистого), портреты которых - гибридированные харáктерные и на грани шаржа - воспроизвели художники).
 "Утопленник медленно опускался на дно.
 Он порядком хлебнул ледяной водицы, в момент сведшей судорогой ноги, до последнего пообломал ногти о кромку припорошенной полыньи, столь коварно его подстерегшей, и медленно опускался на дно, ни о чем не заботясь боле. Бездна могучей реки втягивала свою жертву целиком, и мутные струи несли гостя по наклонной ко дну. И дно, затаившись, ждало.
 У Алканавта собрались Доня, Сом, Директор, Американец, Старый Граф, Стул-С-Которого-Падали и халявщик Горбачков. Выпивали и закусывали, чем черт послал. Хохмили, по обыкновению. Водка развязывала языки".
 Далее автор набросал схематические заметки. Утопленник прибыл к застолью и сказал: "Ребята, мне всего три дня отпущено. После ― всплываю".
 Убивец (кто это?) раньше был охотником.
 Человек-жучок Американец, постоянно повторяет: "А что я с этого иметь буду?"
 Шкиля ― это учебный гипсовый скелет, сбежавший из школы, часто начинавший речь словами: "Когда я стоял в анатомичке..."
 Алканавт ― это доктор Имби. Он же молодой циник, ребенок, сосунок, дитя, пацан. Пешка или Шестерка с академической фамилией Шахматов; пешка сделала осторожный, первый из восьми, шажок вперед; шестерка изогнулась, закивала козырьком-хвостиком, округлив брюшко.
 Стул-С-Которого-Падали интересовался: "Почему он с меня не падает? Непонятно". Никотин: меня насилуют; Шкиля: "Никотин, прекрати, а не то мы комнату проветрим".
 Мещанин Налим: "Утопленник, дай я тебя обсосу! Как это закусить нечем? Раз - и глаз выдавил, первый и второй. Вот тебе и глазунья. Ой, хвост откусывают - милиция!" Налима взяли за жабры: "Пикни у меня, милиция! Шкиля, держи его за не отъеденный хвост, чтобы не брыкался".
 Утопленник: "Как же вы меня в тот мир отправите, когда я уже в нём?"
 Горбачкову: "Эстет, чистотел, белоручка! В тряпочку сморкаешься! Я научу тебя вышибать сопли об угол дома!"
 Он (кто?) работал и в бане лифтером, и артистом из прогоревшего театра, и шофером из погоревшей колонны.
 Педж умер. С его захоронением не откладывали в долгий ящик.

 ***

 В ткань абсурдного романа хорошо было бы внедрить слова, создающие реалии дна в прицеле на перспективу некоего надводного параллелизма, например, телевидение - телебачение, троллейбус - тролебас, а также гагазинчик, пушка (ружье), челгабрек, холодальник, пылеглот, анчихрист, фузбол, чаишше, шухарики, арчист, тачарка, бекарасы...
 Прописанa была сцена охоты, на которой кто и за кем охотился, понять нетрудно, но обременительно для необильного ума. "Перед спуском со склона деревья заметно поредели. Впереди был луг, ограниченный таежным озером. Неожиданно открылся вид на добычу. Бекарасы, как всегда, занимались своим гнусным делом. Утопленник неосторожно хрустнул веткой. Эхо хрустящего щелчка выплыло в лог, увеличиваясь и постепенно угасая в повторах. ...Вспугнутый прайд начал разбегаться: самый молодой бекарас, сеголетка, порвал землю цепкими когтями и с гулким шлепком нырнул в озеро, врезал лопастями на всю катушку - только пузырьки быстро всплывающей белой ленты выдоха указывали на большую скорость, которую он развил под водой; но молодой беглец быстро выдохся, и, потянувшись за свежим глотком кислорода, без задержки получил пулю от Старого Графа в свой заросший редкой клочкастой шерстью затылок; бекарасиха метнулась вверх, роняя яйцо со страха, и частые хлопки ее острых, стального цвета крыльев отрывали и уносили недотоптанную тушку за стену подымающегося леса; однако, дуплет Дони, большого мастера стрельбы по низко летящим мишеням, разбросал ее внутренности между вершин двух столетних кинжальных елей; и только травленный матерый самец, вжав загривок и заметая болтающимся пушистым хвостом следы, неслышно уходил распадком, не оглядываясь на неуклюжую погоню нашего героя".

  Саше вспомнилось, как в начале учебного года, на рабочем совещании в кабинете директора, Шашкин спросил о надежности школьных кочегаров. Саша назвал надежными Кадашова и Ваникурова. Сидевшие на стульях бригадиры дружно рассмеялись. Саша понял, что всей ваникуровской подоплеки он не знает, хотя летун с "боевой" вмятиной на затылке без замечаний продержался на должности почти до конца отопительного сезона, но, в конце концов, опрокинул свою репутацию по подлой подставе. Помимо прогула был лишен части отпускных выплат и немедленно уволен, благо солнце поворачивало на лето, клящие (жгучие) морозы прошли, днем начиналась сляка; хоть изредка, но все же налетал хивус - холодный ветер со снегом. Ваникур ездил на лошади по поселку и врал всем, что меняет место жительства, - перевозит семью в поселок Зональный под Колпачом, где лежит в сырой земле его первая женушка, умершая от силикоза легких. На поле, где она работала, самолет сбросил пестициды. Пролетел "кукурузник" с двумя белыми лентами позади, и нет человека. Жена враля Катрина ходила по поселку, опровергая эти бредни: они действительно уезжают, но не под Колпач, а в Иркудскую область, в Жидкино, а ее сын Чубук с семьей переезжает в рядом расположенный Дайшет. Молодежь в райцентре будет жить, а старики на земле, огородничать и держать мелкий скот, чтобы молодежь поддерживать.
 

 Животный натурализм

 Кошка ходит кóтая,
 потому что субчик,
 Васька-кот
 не мешкал вот,
 вкатывал огурчик.
 Ходит, умывается
 от ушей аж дó пят
 наша раскрасавица,
 а котят утопят.

 Как-то Саша пришел на день рождения к Катрине с пустыми руками, не в силах придумать, что подарить зрелой уставшей женщине. Его приход все посчитали за подарок ― как же, сам директор пришел! Удостоил посещением! Пожаловал! Дорогого гостя посадили на красное место ― во главу стола. Саша сказал тост о женщинах в русских селеньях. Ему одному переменяли блюда, ажно тарелку с пельменями принесли. Почуяв, что наелся, Саша откланялся, когда за столом пошли развязные разговоры, и баянист стал путать кнопки и фальшивить. Катрина потом говорила: "Ох, и вовремя вы ушли. Потом началось безобразие". Саша похвалил себя про себя за своевременную сообразительность и подумал: "Что тут нового? В деревенской драке? Этого следовало ожидать".
  Перед переездом Ваникур распродавал лишнее. Он продал вновь прибывшему в Кынь-Дал трактористу дом - отдельно и подсобные помещения - отдельно, а вскоре выяснилось, что это переплата, так как жилье и подсобки составляют усадьбу и по отдельности не продаются. Переплаченные 800 рублей покупателю вернуть не удалось. В бросовую распродажу попал жеребенок.
  ...Ох, как любил и холил Ваникур свою кобылу Волнянку. Радовался, что она в табуне погуляла - и этого жеребенка принесла. Приплод хозяин выращивать не стал, так как незачем: есть корова, бычок и кобыла. Всех прокормить трудно. Помахай-ка косой. Да поборись за лучший покос, поджигая чужие стога. Поэтому жеребенка он заранее определил на продажу татарам. Они, дескать, из него колбасу сделают. Мясо отваривают и, перемешав с чесноком, им его же кишки набивают. Объеденье. Шкура тоже ценность имеет. Но вот за своего жеребенка Волнянка рачительному хозяину отомстила.
  Лошадь долго простаивала в хлеву, к дороге и встречам на дорогах была не приучена, а как запонадобилось Ваникуру съездить напоследок в Карсук - момент расплаты пришел. Хозяин запряг сани, поехал по зимнику. А навстречу трактор. Ваникур вылез из саней, взял лошадь под уздцы, чтобы сдержать ее при приближении шумного агрегата. Но тракторист подъехал и прямо возле лошади сделал перегазовку. Волнянка рванулась и сбила хозяина с ног. Не просто сшибла, а протащила по нему сани с болезненным итогом - переломом костей таза. Два месяца вредный мужик отлежал в больнице, где ходил под себя.
  После убытия болтуна-летуна вздохнула с облегчением школьная техничка Надёжа, так как до нее доходило, как Ваникур хвастал, что на покосе вступал с ней в половую связь. "На Надёже я качался, как на трУнде (качком месте на болоте), попрыгал вволюшку. Груди - во!" И выставлял кулак с поднятым вверх большим пальцем. Отчасти это было правдой. В один из темных зимних вечеров Саша шел проверять кочегарку с дежурившим Ваникуром. Темень - ни зги не видно. Еле различима снеговая тропка к школе. И вот навстречу ему вырастает фигура технички - больше некому. (Иногда технички мыли пол в школе по вечерам, управившись с дневными делами дома). Фигура голосом Надёжи запанибрата говорит: "Чо, дроля, домой ужинать ходил?" Саша ответил, что это идет директор проверять кочегарку. Надо было почувствовать, как в темноте покраснела, смутилась 45-летняя баба-ягодка и молча прошла мимо.
  Саша подумал, что не всё в ваникуровских враках неправда, на чем-то эти завихрения зиждились и воплощались наяву. Женщина в соку, разведена, старшие дети сами родители, мужика нет. Почему бы и нет? Ночами красться в чей-нибудь овин, под лай собак. Увольте. Уже было. Пьяненький Эталон Башарыч попал как-то ночью в овин самой Надёжи, и чем они там с хозяйкой занимались, какого человеческого метиса делали - мало кто знает, но жена Эталона, прогулявшего всю ночь, вдруг возненавидела мужа. Тогда Башарыч специально выставил спиртное и закуску Нефедину и Саше, чтобы потом всем троим заявиться на добавку в гости к татарину, пригласившего коллег по праву хозяина, и хозяйка по всем правилам гостеприимства обязана была гостей встретить, приветить, угостить и заодно, на это рассчитывал Эталон, помириться с мужем, простить ему ночное прегрешение. Но женщина никого за шервик (порог) не пустила. На татарском языке Эталон костерил своенравную жену, плакал ребенок. Переходя с татарского на русский, Башарыч кричал: "Ёлкин дед!" Саша и матфизик постояли на улице у дома, послушали крики и ушли.
  Позже в татарской семье установился формальный порядок. Сашу пригласили на посиделки, чтобы загладить прошлую неловкость с приемом начальника мужа. Посидели, собрались было попить чаю, который почему-то не заварился, был с белой шапкой пены, и его Башарыч слил в помойное ведро, а заварку вытряхнул в пылающую печь. Затем татарский отец порадовался за своего ребенка, который кружился по кухне и припадал к его ногам, чтобы не упасть. "Чего он кружится, Башарыч? - А ты что, так в детстве не кружился, что-ли?" Услышав ответ на вопрос в форме вопроса, Саша понял, что и второй прием пошел насмарку. Что хитрый татарин пригласил его, чтобы на фоне этой встречи не столько чаем угостить, но с женой отношения доулучшить. Бог в помощь! Директор дал понять подчиненному и его жене, что вина заглажена, и откланялся.
  Вскоре татары уехали в Онск и там, похоже, развелись. Таковы бывают последствия ночевок в чужих овинах на тугих охапках сена, которые напоминают и лабзЩ - качкое место на болоте, и женские могучие кочки. Чужой овин и пьяное кувыркание в нём - причина развода. А вот на покосе - милое дело. Далеко в поле уходят косцы. Вжик-вжик! Где-нибудь в кустах отдыхают, пережидая полуденный зной. Главное, шито-крыто. Только дролечка Ваникур на редкость языкатым оказался. Ничего святого.
 

 Саше приятно было отправлять второе письмо на школьной бумаге с угловым штампом, что свидетельствовало о его статусе не последнего на селе человека. Особенно умиляли строки о том, что учителя уговаривали директора не сбегать из кыньдалской дыры, поскольку до него все директора именно сбегали, обхватив голову руками, а местные учительские кадры на руководящий пост не рвались, понимая, что это за должность, но, видишь ли, оберегая свою задницу, уговаривали директора-новика поставить под удар свой зад, авось, его не убудет, а им еще один год до пенсии прокантоваться можно, попивая водочку и наведываясь в теплое место, где в классах всего по 2, 3 ученика, за успеваемость которых особо не спрашивают.
 По паре писем прислали из Крыма бывший сокурсник Шерш и его товарищ Житьёв. Первый рассказывал, как удалось отвертеться от армии, с его восемью-то минусовыми диоптриями в очковых линзах. ("Стою перед комиссией в одних трусах, и мне говорят, постукивая карандашом по бумагам, что ладно, не будем вас призывать в армию"). В своем письме Шерш прислал песенный текст с одной хорошей осенней метафорой: "Листья уносятся с серым ветром, ноги мелькают в пестрых гетрах. Я снова в кольцах твоих, о-о-осень, желтый питон!" Саша пробовал ему ответить в стихотворной форме, но не довел дело до конца, так как писать не хотелось. За окном качалась помоха ― холодный густой туман; только пара строк закрепилась на бумаге: "Там, где течет мелеющий Салгир (речка в Симферополе), жил в армию не призванный батыр".
 Второй товарищ Житьёв при встрече в Крыму показался меланхоличным парнем, с которым можно было скоротиться ввиду сходства характеров: сначала флегма Житьёв согласился на переписку, и Саша залихватски расписывал ему о том, как трещит слюна на морозе, и сковывает дыхание; в ответ Житьёв отписывал, как лежал в больнице на операции (грыжу ему вырезали, чтобы человек с высшим образованием тоже в армию не попал). Но во втором письме адресант оповестил, что переписку прекращает ("Ты насторожишься на слова, которые сейчас я напишу...") просто потому, что не хочет ее продолжать. В самом деле, сибирские условия для крымской черешни необходимы как собаке пятая нога.
  Волей-неволей отвечали на письма (а по закону не могли в то время не отвечать) толстые литературные журналы обеих столиц. Саша веерообразно разослал им для публикации свое стихотворение, грозившее стать "паровозиком", официозным стихотворением - о войне. "Сухари в дорогу / собирала мать. / Вышла до порога / сына провожать. / Проводила б дальше, / да была больна: / как за старшим младший ― / вслед. Была война".
  В ответ самонадеянный поэт получил кучу отписок, в которых некоторые рецензенты всё же удосужились указать на кое-какие авторские просчеты.
 Человек из журнала "Звезда" с азиатской фамилией учил порядку проводов на фронт: "Мать в дорогу сыну положит не сухари, а что-то вкусненькое". Но Саша считал, что любящая мать положит всё же сухари, чтобы сыночку надолго пропитания хватило. Почти все рецензенты придрались к строке: "и любой, как мог, / отдал без возврата / свой сыновний долг". Писали: "Можно дать в долг без возврата, но долги без возврата не отдают". Но Саша опять подумал о том, что в поэтическом сознании приветствуется всё же не формальная логика, а локальная, часто родственная: мать отдает долг сыну, кормя и одевая его; он отдает долг матери, поддерживая ее в старости; она отдает долг сыну, поддерживая родственные отношения и нянча внучат; он отдает долг матери, провожая ее в последний путь... Так что, если посмотреть внимательно на круговорот обязанностей, долгов и правил, существующих в родственном круге, то голова закружится; тем более, если мать ― это еще и Родина-мать. Поэтому солдат погибает за нее на поле боя, отдавая долг перед ней своей жизнью и не требуя ответного исполнения обязательства в виде салюта, памятника, почтения, вазонов с цветами и поминальных чествований с шеренгами пионеров в белых рубашках с вязанными или еще не повязанными красными галстуками, свисающими треугольниками с рук у груди. Эта понятийная сложность от рецензентов ускользнула. Девушка-рецензент из "Юности", исчиркав рукопись стихотворения карандашными поправками, вернула ее в ответном послании. Саше запомнилось, что нельзя писать: "не в силе", а надо: "не в силах". Клише в голове девушки обретали монументальность канонов. И только из "Огонька" единственная и неповторимая Анна Гедымин ответила, что по одному стихотворению нельзя судить о поэте в целом. (Саше показалось, что, вот, наконец-то, искомое слово - поэт - прозвучало).
  Еще два письма касались выпускницы тонского меда Люсиции Стрелаковской, выучившейся на фармацевта. Встретил ее Саша случайно на дискотечном вечере в тонской общаге мединститута на Котковского, 15 (Каток). Сначала его привлекла очень красивая девушка, возле которой вился нерусский парень, который в ритме роковых композиций делал в два раза больше движений, чем требовалось. Парень плясал пóго, танец панков, символизирующий судороги, что было симптоматично на дискотеке медиков. Затем Саша заметил Люсицию: это была девушка из тех красавиц, о которых говорят "кровь с молоком". Люсиция парня на дискотеке не имела, и вообще добралась до 5-ого курса не целованной и постоянно воевавшей с соседками по общежитской комнате, которые каждый раз намеревались оставлять пришлых кавалеров в своих постелях на ночь. Саша, к тому времени разочаровался в поклонении к избранной Прекрасной Даме, статус которой, в пику блоковскому идеализму, трескался от новых и новых претенденток на статус, и их число росло как грибы. Дамы эти, точнее ― девчонки, по очереди возникали в Сашиной биографии, но ни одна из них не оценила его лироэпических усилий. Поэтому очередную даму поэт возводить на пьедестал не стал: определил Люсицию в Афродиту Пандемос ― доступную женщину, тем более что девушка заявила: "Мечтаю родить трех сыновей". На второй встрече, это было 25 апреля, после просмотра широкоформатного фильма "Через Гоби и Хинган" о японской военщине, проводящей биологические опыты на пленных, когда выгуливаемая девушка восхитилась, что понимает, о чем в фильме идет речь: об агар-агаре, на нем биологи выращивают бактериальные культуры; так вот в 10 вечера, при проводах в общагу на Каток, на лавочке, во дворе дома по улице Красноармийской, 116, Саша попробовал взять Люсицию-Пандемос силой, во всяком случае, достал из лифчика, сломив сопротивление, чудесную девичью грудь, и ласкал ее, что радости партнерше не доставило. "Что такое? Кропаешь-посвящаешь стихи ― ни спасиба тебе, ни фырка; берешь-даешь ласки силой ― радости вообще нет". Люсиция торопливо поправила лифчик, кофточку, юбочку, гармонию которых резкими движениями нарушил ее разгоряченный собеседник. После вытаскивания грудей девушка отношения свела на "нет". Но из Кынь-Дала Саша подумал ее переубедить: ей ведь тоже надо будет где-то отрабатывать три года; можно к нему ― дом есть, работа ― в фельдшерском пункте лекарствами заведовать. Но, понимая, что письмо может остаться без ответа, применил хитрость.
 Представился, напомнил о себе (девушка ответила, что давно забыла о нем), попросил прощения ("наши пути, Саша, просто пересеклись"), и, поскольку тогда, в 80-е годы, гадкие янки вооружались сверх меры, и маячила ядерная война, то Саша предложил партнерше оценить следующую ситуацию: они (американцы) нападают, мы отвечаем, всё горит в огне, и человеческой жизни на планете нет. Или, лучше, они нападают, а мы не отвечаем, так что жизнь, пусть без нас, но продолжается. Саша полагал: рассуждая на эту тему, девушка запутается, и ему удастся ее убедить в том, что всё плохо на планете, и особенно плохо, когда два человека разобщены, а могли бы составить одно целое; ведь стоять в оппонирующей позиции долго или вечно ― это не жить полной жизнью, не радоваться обычным земным радостям, не целовать цветы и любимые уста.

 Поэтому надо поступать так, как древние поступали, называя это поведение словом "метанойя", что связано с переменой ума: порабощенные завоевателями женщины, мужей которых убили, рожали детей от врагов и все-таки радовались материнству. Саша решил, что если Люсиция согласится с тем, что после ядерной войны должны остаться какие бы то ни было люди, то она согласится также на любовь с ним ― тем обидчиком, который грубо взял ее на лавочке.
 Но номер не прошел, так как девушка оказалась сплошь и целиком запропагандированной советской особой.
 Всё ее ответное письмо состояло из советских постулатов о войне, о 6 тоннах накопленных взрывчатых веществ на каждого землянина. Итог переписки таков: "Так что со всем основанием могу написать тебе: "Прощай"". Сорвалась. "А, может, это была Афродита-Урания"?
  Еще в Тонске Саша понял, что современные девушки далеко ушли от тургеневских особ, рафинад заменился сахарином, химическим веществом, который во сто раз слаще, чем натуральный продукт, что напоминало щупание медицинских клизм вместо дородной девичьей груди. Да возьмите вы такую особу, как Тетесадову, Сашину одногруппницу. К ней будущий директор школы присматривался все пять курсов обучения: вроде шарледекостеровская "орехоедка", как впоследствии оказалось у Чипцовой, но - бывает. Тайны хранит, как будто, но пепел прекрасных девичьих ликов стучал в его сердце. А однажды, когда он, беседуя с Тетесадовой, переходил дорогу и намеренно увлекся разговором, с жаром что-то доказывая и делая вид, что не обращает внимания на проезжую часть, и парочка уже ступила на "зебру" пешеходного перехода перед близко идущим транспортом, то Тетесадова схватила его за руку, чтобы предупредить несчастный случай; Саша подумал, что это хорошо, на этом можно строить отношения, но для объяснения в любви и совместной жизни одного предохранительного порыва, одной хватки, чтобы не допустить аварии, еще очень мало. Узнав адрес спасительницы (она жила в частном доме с родителями на берегу Ушатайки), Саша заявился к новой пассии в гости с поэтической тетрадью, полагая, что стихи свалят филологиню наповал: девушка рассыплется в комплиментах, посмотрит на него восторженными глазами, и на этой духовной связи можно будет строить что-то дальнейшее, светлое и вечное, доброе и золотое.

  Увы, и этот выстрел с "Авроры", возвещающий о революции в отношениях, оказался хлопком перегруженного кишечника. "Спасиба" не последовало, никаких перемен не произошло, но в Колпаче Саша узнал от одной школьной особы, что перед выпуском из вуза Тетесадова пошла по пути россказней и хвастовства, поделившись сокровенным с одногруппницами, так что в клубке змей ее стали дразнить Сашиной фамилией, намекая на скорое супружество, о чем мечтала каждая повзрослевшая мокрощелка.
  В итоге в Кынь-Дале, размышляя о превратностях любви, Саша оставил в бумагах об этом неудачном эпизоде стихи-воспоминания, которые могли бы украсить девичий альбом, но не украсили, поскольку особа отнеслась к стихам как к девичьей игрушке эпохи барокко или Баркова Ивана Семеновича; метать бисер, расточать перлы, лить розовую воду - перед свиным стадом однозначно не стоило. Таким образом, эти стихи остались невостребованными:

 ***

 Ты в стороне, как раньше ― рядом,
 Едва окончилась тропа.
 Тайга шумит над нашим садом.
 Ее молитва не глупа,
 Раз вспомнить есть о чем в надежде
 И не в надежде вспомнить вдруг
 Не нас с тобой, а нас не вместе.
 "Ага, агу", ― она твердит
 И повторяет, милый друг,
 Разлуку-злюку, будто прежде.
 А память сердце наградит.

 ***

  Трупики напугали пернатых воров, но провисели недолго, так как какой-то летающий хищник пугало сорвал и улетел им обедать. А по деревне, с подачи ученика Костаркова, ставшего свидетелем отстрела, разнеслось, что директор скурлат - жестокий человек, птичек стреляет; при этом злые языки забывали рассказывать о существенном вреде, наносимым пернатыми. С птичками вместе неплохо было бы выбить из "воздушки" шары глазастому ученику, который видит на копейку, а треплется на рубль. Сейчас это сильно разжиревший мужчина с постоянной кружкой водки в руках, судя по интернет-картинке.
  Для пресечения растаскивания забитой в щели пакли Мишкин покрыл дом толью, закрепляя укрытие прибитым штакетником. Стало чуть теплее. Следом приехали три трактора и сгрузили возле дома кучи назёма, перепревшего навоза. "Их что, по огороду раскидывать для лучших всходов? Но я ни по весне, ни летом, ни вообще посадками заниматься не собираюсь". Оказалось, что этот назём являлся тоже утеплителем, предназначенным для обкладывания бетонного фундамента. Для этого Саша сделал, без оформления денежного наряда в сельсовете, деревянную опалубку, чтобы между досками и бетонной стенкой утрамбовать назём, т.е. сделать завалинки. Затем принес из школы кучу детских одеял, оставшихся от ранее действовавшей группы продленного дня, и застлал ими пол. (Это мог сделать директор. А смог бы учитель?) Но это было полумерой. Холод из комнаты не уходил. Саша ударился в писательство, понимая, что надо описать проблему подробно, и тогда всплывут потаённые детали, которые следует переложить в новом порядке, и в решении проблемы проявится новый подход. Из-под пера вышел очерк.
 "Я топил печку жарко-жарко, но низом пола шел холод. Это ветер, покрутив выпавшим снегом, проникал в мою учительскую квартиру через то место дома, где нужно было сделать завалинки. Холод подымался из щелей пола и бил в ноги, а голове было жарко.
 Печь моя, сложенная из полукирпичиков, как оправдывался председатель сельсовета ― из-за недостатка материала, изошла трещинами и звенела, когда внутри нее что-либо откалывалось и падало в пустотах, неведомых мне.
 Зимние мухи, обалдевшие от неведомого жара, жалили по ночам. Я укрывался с головой, но было трудно дышать; я открывал лицо, чтобы схватить свежий глоток воздуха, и они снова принимались за дело. А днем они, совсем изголодавшиеся, подкрадываясь, прокусывали через трико.
 Подобно пушкинскому дяде, передавил я их немало на окне пальцем, не вытираемым из-за брезгливости о штаны. Но каждый вечер, по мере того, как накалялась печурка, новые легионы их лезли из щелей рассохшегося потолка, обитого вагонкой, кружились вокруг многоваттной лампы, противно жужжа, обжигаясь, падая и взлетая, если я не успевал на них наступить.
 Как заправский мальчишка, я обзавелся резинкой и прицельно щелкал по потолку, стенам и оконным рамам, не огорчаясь очередному промаху. А подсохшие кровяные слезы затирал кончиком ножа".
  ...М-м-да, топя печь жарко и наблюдая, как уходит тепло - как оживают мухи от тепла и снова замерзают... Нет, так проблему не решить. Но подход был найден. От утреннего холода в квартире подошло радикальное средство, и для его воплощения Саша пожертвовал двуспальным школьным пододеяльником, который был распорот так, чтобы его можно было надеть на головки кровати и натянуть над ложем как полог в виде параллелепипеда. Получился особый балдахин: в ногах у полога Саша вырезал прямоугольное отверстие, по размерам совпадающее с соплом обогревающего, с принудительной воздушной вентиляцией конвектора марки "Хевел" Чебоксарского приборостроительного завода. "Хевел" поместился у кровати на табурете. Саша включил единицу мощности на приборе, и он погнал теплый воздух в импровизированный спальный саркофаг.

  Красота: стало тепло, как в Африке. А высунь руку за полог, то разница температур давала понятие об арктическом аде. Так что рай и ад - это непостоянные, и, значит, рукотворные вещи. Лежать бы так в тепле, никого не трогая, всю жизнь! Однако Саше тут же подумалось: сколько ни лежишь на кровати, всё больше убеждаешься, что, лежа на кровати, знаменитым не станешь. Эта мысль нашла подтверждение у Петрарки, сказавшего много ранее, что, "лежа на перине, ни славы не добыть, ни одеяла". Но любовь полагалось делать лежа!
  Чипцова стала проводить ночи в райской постели, как на курорте, да еще с удовольствиями, в фазах отдыха и напряжения. Поскольку головки кровати были высокими, то простынный потолок основным телоположениям не мешал. Идеально подходили в этой ситуации "миссионерская" позиция и поза "на боку". А вот о "всаднице матраса", почти по Бродскому (на это выражение оскорбился через океан приятель поэта и тоже поэт Кушнир), пришлось на время отставить. Кончала учительница тихохонько и с хрипотцой, поскольку за стеной прислушивался к ахам-скрипам навсегда лишенный постельных радостей предпен-импотент. Через щель между пододеяльником-балдахином можно было включать и выключать настольную лампу. Можно было читать. Но куда лучше рядом с чудесной обнаженной натурой было занятие другого рода - осязательная, тактильная экскурсия по девичьему телу: если пальцы смычок, то от прикосновений ими нежные звуки лились от плавных изгибов плеч, исходили из замечательных ямочек у ключиц, стекали с твердеющих под ласками розовых сосков пирамидальной груди.
  - Ну, проверил? Возьми меня в жены!
  - Я здесь только на три года. А ты хочешь жить в этом аду дольше?
  - Не знаю. Жить тяжело. Я лучше к бабушке в Аскино уеду. Или в Алушку, в Крым, к родне. Или здесь жизнь наладится.
  - Нет, тут не жизнь. Село сплошь пьяное. Хмельные учителя. Деграданты-ученики.
  - Зато лес хороший, клюква кругом, рыбы много. И у тебя под окнами два кедра растут.
  - А-а, Гагры! Это я уже слышал. Но это просто атрибутика. А комары? Тучи гнуса? А хозяйство. Ты будешь корову доить?
  - Буду.
  - "Ха, вот тебе и жена, напоминающая овощ, со школьной грядки". Но вот я не готов косой махать и в прочем плане на огороде юфанствовать.
  - Это что такое?
  - У Льва Толстого был крестьянин, пахарь Юфан. С ним классик пахал и косил. Он мог себе это позволить. Поскольку сам помещик и написанные им мировые бестселлеры стоят на полке.

  - А что такое беск... бестлееры? Ты бы не мог выражаться понятнее?
  - Могу.
  - Ой! Опять?
  - Не опять, а снова. Попробуем позу с вращением. Сейчас я расшевелю твою зону "Джи", так что ты еще раз запрокинешься.
  - Да, да! О! Еще, еще! Давай, тревожь мою зону "Жди"!"
  На отдыхе после секса сочинялось и недосочинилось:

 Я в тебя
 не псалтырь уроню.
 Я тебя
 в монастырь не введу.
 Мне б тебя
 не сломать в круговерть.
 Будет охать-стонать
 наша смерть.

 На второй или третий визит постельная подружка на вопрос о сексуальном опыте, заданном неспроста, так как Саше досталась не девочка, рассказала о приключившейся с ней и ее подружками истории. Девочки были совсем молодые, 16-17 лет, учились в тонском педучилище и ходили гулять на проспект или в кино. Как-то гуляли у кинотеатра "Октябрьский", билетов на вечерний сеанс не достали. Напротив кинотеатра пролегала тополиная аллея, по которой как-то бегали по утрам, во время тонских гастролей ― зарядку делали знаменитые фигуристы Роднина и Зайцев. А вот вечерами на аллее, на лавочках, да еще возле злачных мест ― рядом упомянутый кинотеатр и кафетерий с магазином сластей ― кучковались местные хулиганы. Четыре будущих педагога сначала гуляли по аллее, к ним присоединились парни. Молодые веселые люди пригласили подружек в кафетерий, но там было много народа ― ни одного свободного места, поэтому мимо кафетерия, с шутками и прибаутками, кавалеры потащили дам за кинотеатр, где стали шутя и балагуря целовать в щеки, затем в засос, а там и руки распустили, залезли в лифчики и в трусики. Фривольное настроение у девочек сменилось страхом. Но нашлись заступники. Группа других кучкующихся парней нерусской национальности, с Кавказа, отозвали хулиганов в сторону для переговоров. Чипцовой стало интересно, о чем это мальчики разговаривают, может, четверная дуэль намечается? Но в конце двадцатого века честь дам стала измеряться не пролитой кровью рыцаря, а толщиной его денежной пачки. Чипцова увидела неожиданное: нерусские достали и передали, торгуясь, деньги в руки хулиганов. Те сразу отошли. А расплатившиеся обратились к перепуганным подружкам со словами: "Мы вас выкупили. Смотрите, теперь гуляйте аккуратно, а то у нас на вас денег не хватит".
 Тут же один из спасителей решил предохраниться: достал, раскрыл пачку презервативов, раздал приятелям по штуке, себя не забыв, и заявил девушкам, что они не хулиганы, а их ангелы и хранители. Что к девушкам относятся исключительно с уважением и готовы дарить горы цветов со своей родины, а сейчас, в качестве благодарности, девочкам неплохо бы расплатиться и подарить спасителям-хранителям свою любовь. При другом раскладе, вон там, недалеко, опять тусуются прежние обидчики, которые, как девочки могли убедиться, поступают дерзко и грубо. Кому это нужно? Зачем рвать трусики? Ведь дело-то обычное и, главное, с резинками совсем безопасное. Таким образом, позади кинотеатра будущие педагоги начальной школы, в стоячку, потеряли невинность, приобрели в биографиях первых своих мужчин, прикрыли пропоротые вилочки салфетками, пообещали нерусским новые встречи и, разумеется, вон по этой аллее домой в общагу, и больше к кинотеатру ни ногой. Но они часто вспоминали свои первые сексуальные похождения, когда сначала кому-то было больно, кому-то не больно, но затем всем четырем хорошо. "Так нас продали и купили, купили и поимели. ― Больно и хорошо. Это азы любви. Хорошо, что хоть так обошлось. Тонские парни, хоть с Истока, хоть из Парижа (Исток и Париж - минирайоны с криминогенным тонским населением), злые и дерзкие, ножи могли в ход пустить. ― Неужели за отказ в любви убить могут? ― Еще как! Вот, на остановке автобуса по Московскому тракту убили девушку, милиция никого не нашла. ― А за что убили? ― За дерзкие слова, за отказ в близости. Не за дешевые же сережки и такое же колечко. ― Ах, как страшно жить в городе. Возьми меня скорее. Когда во мне мужчина, то я ничего не боюсь".
  Любовь, тайная и полузапретная, знойная и зимняя, продолжила течение. Саша, сил не терявший, а, наоборот, как вампир, получавший каждый раз подзарядку, под самое раннее утро провожал Чипцову до дома, подозревая, почти по Ницше, что вот, "услышат люди идущего ночью человека и скажут: куда крадется этот вор"? Вдохновленный сексом с подчиненной, директор шел по мертвой улице, и думал о том, что легковесно женское счастье: один ребенок, уютный дом да улыбчивый муж, и шла кить - мягкий снег падал невесомыми снежинками. Создавалось ощущение: то ли фатой природа возлюбленную накрывает, то ли это саван для невесты. А вот и пуздринка нарисовалась - изгиб месяца сверкнул в проеме туч. Обсыпанный белой мукой, Саша представал перед дежурным кочегаром в сияющем снежном ореоле, быстро пропадающем. Затем проверял кочегарку на трезвость и исполнительность, шутка ли - трещат крещенские морозы, а там и новый день трудовой на часах. Но дневное начало зимой - вещь запоздалая. В 9 утра еще темно. А уж в 5 - и подавно.
  Провожая подругу, а на улице ни души, Саша заметил, что звезд при Луне в ореоле не видно совсем; а без Луны они только своим светом прекрасно открывают взорам ночные пейзажи; но сейчас благоденствовало ночное светило, обнажая пышные переливчатые сугробы, кинжальные елки на отдалении, паутинные кроны уснувших берез, темные пятна изб. Ни звука, ни шороха, только слагаются стихи:

 Пространство рождено Крещеньем:
 Уныл и бледен звездный час,
 Плыла Луна круговращеньем,
 Коловращеньем вокруг нас.

 Недвижим мир, окован извне
 Далекой радужной дугой.
 Там реял сон о лучшей жизни,
 О жизни праведной, прямой.

 Но в чистоте, в покое грешном,
 В лесу глухом и снежном жить.
 В идиотизме бесконечном
 Угрюмо женщину любить.

 Так жизнь приходит к постоянству.
 И остаются с нами сны,
 Где по беззвездному пространству
 Катится в нимбе лик Луны.

  Это стихотворение под разными названиями, как было угодно издателям - "Сибирское Крещение", "Крещение в Сибири", "В Сибири зимой", "Зимнее постоянство" и др. кочевало из одного поэтического сборника в другой. О женщине, ставшей прототипом, которую лирический герой предпочитал "угрюмо любить", критики подробно не писали и розысков не устраивали, и поделом: она оказалась в итоге никчемной женщиной, пущенной вразнос. Когда ее молодость прошла, то груди вытянулись в узкие малосъедобные блинчики, спина ссутулилась, а единственная милая морщинка, таившаяся между ножек, улучив момент, спружинила, прыгнула хозяйке на лицо и, прихватив немного растительности для пробивающихся усов, - эта морщинка разветвилась метастазами по коже, не щадя ли лба, ни щек, ни шеи.
  Профессор Принстонского университета Чарльз Потомак нашел "крещенское стихотворение" смелым выражением зачарованной сибирской души, вмещающей и вселенское безмолвное величие, и тот самый "идиотизм деревенской жизни", о котором так вдохновенно писал основоположник марксизма. Эта лунность, обесцвечивающая всё находящееся рядом, нашла графическое выражение в том, что эпитет "беззвездному" написан без обозначения буквы "ё". Лунность поглотила свет звезд, поглотила их сияние - так ведь и точки над "ё" тоже исчезли в унисон ситуации. Слово приобрело поэтический оттенок. А сама дЕвица о том, что явилась исходником образа женщины, которую любят в Сибири под звездным крещенским небом, не узнала. Когда любовники расстались, Саша не пожалел, что пожалел слов на уговоры оставить на месте status quo: тайные встречи, предутренние прогулки, беседы ни о чем на людях. Сохранен также секрет: как это возможно, чтобы конвектор крутился всю ночь и всю зиму? В какие затраты выходило вращение счетчика для государства с учетом того, что электричество для учителей считалось бесплатным, но лимитировалось. Считалось, да, дармовым; на деле приходилось платить. Это та еще путаница.
 

  А у меня где "земля?" - Ну, так говорят. - Говорят, что кур доят. И вообще, много чего говорят. А чтобы лишних разговоров не было, зайдем, проверим. Все ли у меня в порядке. - Пойдем". Пока шли, Саша вспоминал: "Догадается ли электрик о его секрете? Не обвинит ли в воровстве? Вдруг я забыл поменять концы местами?!"
  Сам секрет не нов: через ночь Саша менял в счетчике концы электропроводов местами, так что счетчик крутил то в правильном направлении, то в обратном: то нагонял киловатты, то откручивал их вспять. Так можно было украсть у советского государства толику того, что оно недодавало колбасой и ширпотребом, что вообще не предоставляло - никакой свободы и выбора, что гнобило лицемерием и ссылками в глушь, пьяную клоаку. Конечно, учителю воровать нехорошо. Но когда лицемерие власти зашкаливало, а сами коммуняки сидели на хорошем спецпайке, то, в общем и целом, перераспределение доступных общественных благ осуществлялось посредством хитрости. Горький в детской книжке учил подрастающих пионеров: "Если от многого взять немножко, то это не кража, а просто дележка". Эта фраза, сказанная итальянским мальчиком, осуждения у советского писателя не нашла. С другой стороны, в каком-то коммунистическом фильме предсельсовета ловил мужика, который в дождь тащил в мешке сено для прокорма домашней скотины. "Оставь! ― Да ведь всё равно пропадет, сгниет ведь! ― Пусть сгниет!" Это требование связывалось с высшей моралью строителя коммунизма, когда собака на сене, когда ни мне и ни тебе, когда после нас хоть потоп. Поэтому взять то, чего много (и что часто пропадало впустую), или то, что все равно никому не было нужно ― являлось национальным спортом. Своей сущностью и сутью советский строй развращал людей, толкая их на проступки и сделки с совестью, а на самом деле ― люди вели себя обычно, разумно и рачительно. Главное, не попадаться. Ведь от государства не убудет. И Саша не попался.
  Высокому электрику стул не понадобился, чтобы посмотреть в счетчик, крутившийся в правильном направлении. "Отлегло!" - подумал Саша. Электрик отметил: "Это всё Натька мутит. - Ты ей скажи, что проверил, что явился внезапно на проверку и выявил полный порядок. - Скажу".
  У самого Шептера тоже мутилась голова от всяких историй, которыми занимали себя аборигены на досуге. Порою, глядя в удивленные глаза электрика, можно было подумать, что в его голову, как в калейдоскоп, насыпали разноцветный мусор, и от того, как его голова поворачивалась, этот мусор составлял всевозможные словесные комбинации, высекавшие искры удивления от необычных и диких историй, бытовавших в устной речи. С широко открытыми глазами, как от удара током, Шептер вещал о случае, когда на носивобирском вокзале какая-то женщина с грудным ребенком на руках попросила рядом стоявшего мужчину подержать сверток, пока она отлучится по естественной надобности. Мужик взял ребенка на руки, и, поскольку личико ребенка было закрыто краем одеяльца, то решил открыть личико, боясь, чтобы бы ребенок не задохнулся. Из свертка на него уставилась мужская усатая физиономия с папиросой в зубах, и спеленатый мужик, маленького роста, проговорил: "Ну, чего уставился? Лучше прикурить дай!" Рассказав необычный эпизод, электрик в подтверждение сказанного дико вытаращил глаза. "Надо же, какой бурный винегрет вращается в поганой электрической голове".

 "Или вот еще история", ― продолжал электрик, и глаза его снова расширились. История состояла в том, что одна женщина в Носивобирске пошла на вечер встречи для тех, кому за 30, чтобы познакомиться с мужчиной и приятно провести время. После вечерухи кавалер посадил знакомицу в такси, и они поехали, но что-то женщину насторожило: водитель и ухажер оказались знакомы. Проезжая мимо стройки, женщина попросила остановить машину, чтобы отлучиться по естественной надобности, приперло ее после танцев и возлияний, и задержалась за забором, а эти двое - шофер и ухажер - пошли ее искать. Не нашли, так как она переместилась за штабели кирпичей и услышала: "Эх, сорвалась! ― Ничего, другую возьмем в следующую пятницу. ― Так то пятница, это через неделю, а мне сейчас песцов кормить нечем".
  "Ну, это что", - протянул Саша, не желавший, как специалист, уступать первенство в разговорном жанре быличек и небылиц. Ему было забавно, что деревенские поганцы тешат себя запредельными городскими историями, напоминающими детские страшилки, вроде повествования о гробе на 8 колесиках. И тут он вспомнил о московском ужастике, которым не преминул впечатлить ошарашенного собственным говорением электрика, да заодно переплюнуть того в поражении самого извращенного воображения.
 Дело было в столице. С поезда сошел прилично одетый человек, и таксист сразу оценил удачного пассажира, с которого, если возить его долго по городу, от Казанского вокзала к Ленинградскому через окраинную улицу, то можно неплохие деньги срубить. Но в салоне авто пассажир сказал, что ему нужна женщина на ночь. И прибавил: "Тыщу даю". Дикие, по тем временам, рублики. Водила смекнул, что можно сорвать хороший куш, сказал, что всё устроит, подъехал к телефонной будке, набрал домашний номер и сказал жене, чтобы готовилась принять дорогого гостя, что надо обласкать и отдаться, а от нее не убудет. Жена согласилась. Водила доставил клиента, оставил в квартире, под утро заехал домой, чтобы покушать. Жена его не встретила. Она находилась в ванной, полной крови. Расследование показало, что клиент сделал всего три надреза, но снял с тела женщины всю кожу, предварительно ее оглушив. Чтобы облегчить мучения страдалицы, стервец наполнил ванну водой. Жена пожила 20 минут. Тыща осталась у водителя на руках. Он иногда вопрошал у некоторых пассажиров: "Кому и на что нужна кожа молодой женщины?"
  ...История потрясла электрика настолько, что Саша боялся, как бы глаза внимательного слушателя не остались в выпученном состоянии до конца его дней. К московской байке Саша присовокупил личное размышление: "Немцы в концлагерях из человеческой кожи перчатки и абажуры делали. Поэтому у них ценилась кожа с татуировками. Так-то. А тут, действительно, зачем?" Электрик лишь вращал глазами туда и обратно. Совсем как счетчик, который продолжил вращение, как в правильном, так и в необходимом направлениях.
  Необходимое тепло в доме было обеспечено за счет государства, которое недодало тепла и заботы молодому специалисту, но он сумел нагнуть это государство, а оно и не заметило, то его нагнули и использовали. Тайну халявного тока Саша увез с собой.
  Ходившая по ночам Чипцова спрашивала об энергозатратах, но секрет был сохранен. Зачем необдуманно раскрываться нараспашку перед человеком, добрым знакомым или даже постельной подругой? Самые опасные враги - это все те недавние добрые знакомые и в недалеком прошлом близкие люди, которые, отдалившись, не преминут ударить по секретам и прочим уязвимым местам, которые хорошо им известны. И справедливо посчитают это восстановлением справедливости.
  Зачем вообще подставляться? Даже особый оргазм, типа с хрипотцой, бьет по репутации, если эту хрипотцу расслышит публика. Сдерживайте то, что можно удержать в тайне. Это еще называют интимом: и занятие сексом, и хождение в туалет, и переодевание в одежду противоположного пола. А не удалось сохранить секрет, так и взыскивать нечего.
 

  В ходе пьянки женщины разоблачались до костюма Евы: пустая тара и объедки сметались со стола решительно на пол, чтобы на столешнице расположилось тело самой бесчувственной "королевы банкета" - Людахи Русской, со свешивающимися в стороны некогда упругими грушами грудей и раздвинутыми, тронутыми целлюлитом ногами и завитушками зарослей в их истоке. "Хошь ее? - вопрошал организатор гулянки, обращаясь к подвыпившему коллеге, еще стоящему на ногах. - Не, не хочу. Когда была моложе, я ее пежил на развале. А сейчас это болото трясти нет никакого желания. Да и не стоит у меня".
  Ах, девочки, тургеневские девушки, влюбленные в безумные глаза Родиона Романовича Раскольникова или блоковское золотое весло! Как быстро, непоправимо и безупречно слетит с ваших лиц молодость и свежесть, округлость и упругость с мест, призывающих осязательные прикосновения, переходящие в любовные объятия, что порождает фрикционную стадию и органично заканчивается оргазмичными стонами; скоро-скоро налетит на лицо похмельная одутловатость и поразит тело кисельное состояние; прелести отвиснут, прежде радующие, ныне отвратные, разбросанные по грязному столу, напоминающему прозекторский, с подачей воды для последнего омовения и отверстием для слива. Вы бережете себя до первого приступа, после пуститесь во все тяжкие, пропадёте старухами, как только начнут от вас отворачиваться подвыпившие хорохорящиеся кавалеры, симулирующие импотенцию перед нежелательным и отвратительным соитием. А когда начнут о вас вытирать ноги, не будет вам в поганой деревне никакой жизни. В поганстве нет литературной ауры, доброй книжной любви, галантерейного обхождения, снов на иностранных языках. В деревне кизячий дымок теперь ваш постоянный аромат, кулак под нос вместо букета цветов, пустой водянистый взгляд ненавистного сожителя вместо преданного взгляда. Оставайтесь навсегда в городе ― а не среди нечитанных библиотечных полок с нетронутой подписной классикой в тем и манящей деревне, где кавалер-тракторист для ночи любви смазывает свой поршень и головку к нему ворованным машинным маслом, как днем смазывал поршневую группу и головки цилиндров в моторе своей рабочей машины. Берите сразу, во время учебы, с курса, того паренька в еще слабых минусом очёчках, кропающего слабые вирши и оттого решающего их никому не показывать ― берите его, как самого близкого, после родителей, человека. По крайней мере, он отнесется к вам как к Прекрасной Даме, затем просто даме и маме его и вашего очаровательного малыша. Берите очкарика на общежитской дискотеке, отрывайте его от стены в белом танце и не бросайте ― брошенное поднять не получится. Ведь немного позже, после распределения в захолустье, с распаханной земли, соберете лишь пыль да грязь, а с поганской улицы ― пузыри с луж, и рук не отмоете, и душу не обелите: разрывы влагалища от топорного введения, конечно, зарубцуются; чужие трихомонады подружатся, на-конец, с вашими палочками Дедерлейна; но вы никогда не услышите музыку слов и небесные мотивы в партитуре хвойного или смешанного леса, при всей красоте здешних мест вы никогда не дождетесь очарованного взгляда, льющегося из очей человека, тарахтящего рядом на тракторе.
  У Чипцовой очей очарованьем оказался Кабинка-младший. Сельский паренек, мал-мало придурковатый. Но, "если бы не он, я бы не знала, что делать". (О происхождении забавного прозвища расскажем ниже, а сейчас закончим с Чипцовой). Молодые люди объяснились, расписались, благословенство (освященные в церкви иконы) им не выносили. Сыграли свадьбу - летом, чтобы коллег из школы, разъехавшихся на каникулы, не приглашать на торжество с литрами перегона (крепкого самогона: перегон - это с сахара, а самогон - с хлеба), самогона и балыками во всю длину свадебного стола, с обязательной дракой.
  В феврале месяце следующего года, когда в учительской Саша повел речь о предстоящем кадровом составе на новый учебный год, Чипцова безапелляционно заявила, что на нее не следует рассчитывать по причине ухода в декретный отпуск. Но плод любви недалекой учительницы и конкретного придурка вышел в мир выкидышем. Через год второй плод пошел туда же - на выскребки и выброс. Но зажили молодые на первый взгляд хорошо. Въехали в половину нового двухквартирника с водяным отоплением (муж получил жилплощадь от рыбоартели, где благополучно браконьерничал). Но, вот, началась, наконец-таки, поганская проза жизни.
  Видавшая виды Галя-Вася, зашедшая в гости к молодым Кабинкам, окунулась в такой мат, переливающийся от супруга к супруге и обратно, что, послушав и поудивлявшись такой музыке, развернулась и ушла. А Саша знал, что так оно и должно было выйти: "Принцесса к прынцу не была принципиальна. Дворец размыло вешнею водой". А также: "В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань". Лань мекала - конь ржал, он тянул - она трепыхалась. Город и деревня сошлись на любовном фронте с ожидаемыми аннексиями и контрибуциями. Скороспелая любовная телега покатилась к неизбежному разводу. Далее понятно: эскадрон охочих мужиков, батареи выпитых бутылок. В итоге, будьте любезны пожаловать на развал: стол, невменяемая от выпитого голая баба на нем, в разложенном виде и под взыскательными взорами представителей директорского корпуса, оценивающих увядающие прелести еще моложавой красотки, с достаточно упругими формами и еще осиной талией: им эту пьянь еще на работу надо было принимать - тому, кто преуспевал в соитиях с уходящей натурой; она пока могла потешить.
 Тему падения красоты человеческих отношений в неизбежное свинство подчеркнула хроника Дж. Голсуорси "Сага о Форсайтах", где люди могли составить союзы и жить припеваючи, но не получалось. По прочтении саги о неудавшейся любви Саша написал стихотворный отзыв, принятый в одной литературной редакции положительно, но дальнейшая задумчивость издателей, заваленных отказными отписками в адреса разных авторов, не позволила отследить состоявшуюся публикацию. Но вот она.

 Читая Голсуорси.

 Так город, далекий и призрачный,
 зовет взглядом долгим и пристальным
 холодное в горести сердце.
 В разлуке остывшие встречи
 не повторяются пламенем,
 студеный их лижет огонь.
 Прощай же, наивное, милое,
 Печальное время без сна!
 Что нам принесет неизведанность?
 А что без следа унесло?
 Улыбки, глаза и движения,
 которые слиты в движениях
 очей, мановений и уст,
 которые - все-таки прошлое,
 которое все-таки выцвело,
 и вызрело, выпало, вымерло,
 и ветром лихим унесло,
 где город, далекий и призрачный,
 качает их лижущим пламенем,
 остывшее сердце зовет.

  Устанавливать петли надо на заячьей тропе, которую косые за ночь набегают. Можно и без петли: Гошан-хитрец поймал зайца дощатой тарой: край перевернутого вверх дном водочного ящика приподнял на палочку, к палочке - веревочку, веревку к приманке. Заяц тронул лакомство, веревочка дернулась, ящик упал, заяц попался. Весь день поселок гудел на тему "какой Гошан умный, а его из школы директор попёр". Этот курьез с ящиком вряд ли когда еще повторится, а кушать хочется всегда. При этом ходить по поселку и выспрашивать о возможности мясо приобрести, слыша часто "самим в обрез", Саша брезговал, а дядя по телефону подначивал: "Просить у Герки не будешь, с голоду помрешь". (Это на вопрос, когда снова поедешь в Кынь-Дал, может, захватишь кусок мяса из магазина - куда там! Такая нравоучительная отповедь о голодной смерти последовала от родственничка. Поэтому, когда Саша приезжал в Карсук, то максимально затаривался мясом. Зимой по его транспортировке и хранению проблем не было. Первой же зимой же он узнал, что у дяди имеется психическая болезнь: родственник страшно боялся высоты: когда надо было сбросить снег с крыши дома, где уже ковырял лопатой один из жильцов, то дядя, увидев племянника, послал его на крышу в помощь ковыряльщику. "А ты сам-то что? - Да не могу я. Высоты боюсь. Даже в десант пошел служить срочную, чтобы преодолеть недуг, но не получилось: четыре раза прыгал с парашютом и все четыре раза приземлялся без сознания). Да и цену частники заламывали неимоверную.
  Вот, возьмите, прямая память, Ломасохина, крепкого кыньдалского кулака, продававшего мясо по осеннему забою. Через дружка Росказнева кулак пригласил на распродажу учителей специально. Нефедин, Чипцова и Саша пришли на самый конец поселка для мясной отоварки. Ха! Нате, люди просвещенные, брюшину, бахтарму всякую и еще какие-то обрезки. Что делать, взяли. Кушать-то хоцца. В сельповской лавке свежей убоины сроду не бывало, но взяли по кило - два. Ломасохин ажно возмутился - почему так мало взяли? И куда ему неликвид девать, на помойку?
  С такой же подковыркой повернулись к учителям в совхозе, где регулярно забивали казенную скотину, чтобы списать мясо и по госцене растащить дефицит по хатам; своя-то скотина еще веса не нагуляла, да и жалко, свою-то. Так вот пришли бесхозяйные учителя в будку типа "убойный цех" к столу с требухой, поковыряли палкой кишки, посмотрели в недоуменную физиономию совхозницы, а это была директорская секретутка, жена Пима, лучшие куски уже оприходовавшая как себе, так и совхозникам по блату: по тесному знакомству и кумовству. Ее ярко выраженное на лице недоумение упиралось в цинизм ситуации: мол, вот, от съедобного, в общем-то, мясца учителя нос воротят, зажрались что ли? В войну, поди, смели бы без заминки. Купили бы, вот и весы наготове, кому сколько требушины? Берите, а то куда ее девать-то? Выбросить? Ишь, разбросались. Можно и выбросить, но хотелось бы еще 20-30 рублей выручить, не пропадать же пропащему товару.
  "Вот вы как! - возмутился про себя Саша, но сдержал порыв гнева среди хора коллег, эмоций не скрывавших, и решил, что этих выбл*дков, детей совхозных, нечесаных и неумытых, он точно учить не будет. И не будет подтягивать учителей в плане модной тогда оптимизации уроков по методу Бабанского. Вот же, один Бабанский в конфликте с китайцами на острове Даманском на Амуре сумел зарядить пулемет крупнокалиберный Владимирова танковый и отбить атаку (о чем говорил один полковник на военной кафедре в вузе); а Бабанский-методист учил пихать в учебные дисциплины как можно больше межпредметного материала, чтобы на уроках русского историю подтягивать, на географии - биологию, рассказывая, например, об экзотических растениях дальних стран, чтобы мозг ребенка был загружен на 100 процентов, а учитель крутился, как белка в колесе, минимизируя потерю минут, а то и секунд урока. Причем за это белочное мельтешение перед классной доской не доплачивали - так к чему так крутиться? Так вот хрен вам бумерангом: вы мне ту совхозную требуху суете, какую я обратно в головы ваших, зачатых в пьянках детей скидывать буду, добавляя в довесок какое-нибудь гавнецо. Ваши совхозные головы полны всякого мусора, ваши души черствы, сердца холодны, руки ухватисты и задницы подобны везувиям. Головы ваших детей я превращу в урны для отправления собственных отходов. Как в Древнем Риме при вкушании аристократами яств еду подносили мальчики, о волосы которых едоки далеко не картофеля вытирали жирные от пищи пальцы. А 20 веков спустя почему бы в детские черепа, которые, как всегда, ни в чем не виноваты, не превратить в плевательницы, ведь всё одно из зверьков вырастут такие же, как и взрослые особи, их породившие, люди-звери, учителей не уважающие, не помнящие матери-отца и убивающие мать-природу. Мало того, что поселковая пьянь скотину голодом морит и недоумков зачинает и рожает, так они еще умудряются в убыточном откормочном совхозе мясо легально воровать для поддержания энтузиазма в поганом сельском, а, значит, не просыхающем ни на минуту пролетариате. Так что мне, как директору и учителю, на вашу жизнь, деятельность, разложение, прозябание и умирание ― стало, что называется, "дпд" (до п*зды). Скотами родились ― скотами помрете, неученые, неумные, тупые, горлапанистые, неумытые и живущие на отшибе жизни людишки. Это вам бумеранг ― получите и попробуйте расписаться без ошибок, хотя бы свою фамилию написать с прописной (большой) буквы, а не со строчной, что можно считать на самом деле выражением орфографической справедливости: вы не живые люди с именами и фамилиями, а животные с кличками типа Зорька и Борька, да и клички с прописной пишутся, а ваши прозвища такого правописания не заслуживают, потому что вы ― одноликое и сплошное, тупое быдло. Нет, пуще профессора Преображенского не люблю я ни городского, ни сельского пролетариата, который только выпивать горазд, из-под палки работать, да отбирать и делить чужое добро, как научил великий дурачок, памятники которому с протянутой рукой в каждом городе понаставили и не скоро еще снесут. Причем под разговоры о социальной справедливости пролетариат оказался горазд подтаскивать к собственному карману куски побольше да получше, чем отдавать что-то в общий котел. Так что, если учителям мяса на селе не видать, то пусть поганские дети дураками растут, а мясо будем добывать сами, ту же зайчатину".
  Всего Саша поймал трех зайцев, и каждая смерть ушастой добычи ему запомнилась. Поскольку одно дело есть мясное блюдо, и другое ― убивать животное, из которого это блюдо еще надо приготовить. Для охоты он выбрал место, как водится, ближе к дому. Ударили морозы, Большая река замерзла, ее рукава в первую очередь. По Пожне устремились школьники-лыжники, чтобы набегать заданные Митричем километры, а также взрослые на "Бурaнах" поехали по своим таежным браконьерским делам: лося вальнуть, лису подстрелить жене на шапку, побагрить рыбу на озере. Проторенной дорогой отправился на лыжах и Саша.
 По пути он заметил, как мстят местные жители, большей частью малые, охотнику Герке. Тот опять соболя выслеживал и у мест его появления, к скоплениям следов, понаставил клепцов, или капканов ― небольших ударных ловушек; палец в них не клади ― прищемит больно, отшибет, вплоть до ампутации. Пара капканов на пути к намеченному месту была схлопнута. Это дети. "Мы как увидим Геркин клепец, так тык туда палочку. Щелк, и Герка без добычи. Будет знать, как у отцов ружья отнимать".
 Пожна утыкалась в протоку Каргу, и общий путь поворачивал в сторону вдоль по Карге, а Саша перешел замерзшую протоку, прошел прибрежные кусты и вышел к озеру Камышковому, славному месту охоты на уток. По осени в густых зарослях у топких берегов стрелки с ружьями устраивались на резиновых лодках в схронах, некоторые строили шалашики ― балаганы ― и щелкали уток влёт. Потом подплывали и собирали добычу с воды. И вот концы Сашиных лыж коснулись замерзшей озерной тарелки. Что делать? Обходить 2-3 километра или напрямки рвануть? Через озеро, к осиновым рощам, где у зайцев должна быть столовая ― там обилие корма, осиновой коры. Десять дней как морозы стояли, лед должен нарасти. И зайцы здесь бегают, по озеру-то.

  Но это главная сибирская опасность: при больших расстояниях так и хочется рискнуть, сократить переход до цели, пройдясь по дереву, упавшему через овраг, или преодолеть бурное, но узкое место ручья, или вот ледяное плато со льдом неизвестной крепости. Пешни нет, чтобы стукнуть по ледяной барабанной перепонке и услышать отзвук (если звук глухой, как в бочке, следуй с разворотом назад ― или пропадешь). Саша пошел напрямки, сердце стучало, от адреналина звенело в ушах. Добравшись до противоположного берега, ходок перевел дух, забрался повыше и сразу наткнулся на толстую заячью тропу. Нашел место, благоприятное для ловушки.
 Вблизи ствол дерева, за который можно закрепить конец проволоки, и рядом на тропе утоптанное углубление от толчков: тут зайцу хорошо прыгать, а тут приземляться и бежать дальше по своим неотложным делам. Вот к этой ямке и треба петельку настроить. Расчет оказался верен, и заяц попался. Но не в каждую такую с умом подогнанную петлю попадала добыча. Второй удачно сработавшей удавкой стала ловушка, установленная на цепочке заячьих следов, пролегавших между двух ив. Третью сработавшую затяжку Саша тоже сделал по-своему разумению, настроив петельку на прыжок лопоухого бедолаги. Четвертую, тоже сработавшую, сделал, как советовали мальчишки ― с таской, которая свое предназначение не оправдала.
 Первая добыча была хороша. После установки, на следующий же день с замиранием сердца Саша подходил к заветной осине. Есть! Заяц попался головой в петлю, дернулся, обежал осину и, затянув проволоку на шее, ткнулся мордочкой в ствол. И был готов. Тяжеленький! В тушеном виде с картошечкой был весьма недурен. Неделю питал добытчика.
 Второго косого сначала нашел какой-то зверь. Добыча классически удавилась, но замерзшую тушку зверь не мог утащить куда подальше, так как петля мешала ― держала. Тогда прямо между двух ив он вырыл яму, подняв на снег опавшую листву, и закопал зайца. Первоначально Саша не мог понять, где заяц: проволока на месте, а тушки нет. Один конец проволоки уходил в землю; потянул за него ― не идет, раскопал ― вот он, целехонький и не шибко покусанный зайчишка. Третий косой умер страшно: в прыжке попал головой и лапой в петлю и так застрял. В любом другом случае заяц мог бы лапой разжать удавку, расширить петлю, освободиться и убежать. Но тут сработал Сашин замок, закрепивший сжатие удавки намертво. Судя по всему, заяц долго боролся за жизнь. Крутился, подпрыгивал и сумел отломить проволоку от дерева. Проковылял несколько метров в сторону и упал в яму. Когда Саша нашел место обрыва, то подумал: "Неужто ускакал? А как же замок?" Нет, вот его последний путь. Вот и яма. Неприятно поразили кровавые капли по краям ямы и лужи застывшей крови там, где лежал траченный заяц. Да, умирающего, прикованного лапой к голове добивали, как всегда добивают в Сибири, сильный ― слабого, здоровый ― больного, свободный ― попавшего в ловушку. Зайца задолбили слетевшиеся вороны и сороки. Оттого багровый крап всюду, и апокалипсический вид вообще. Однако дома отмытый в воде трупик животного показал, что объедки еще съедобны. Птицы выдолбили зайцу голову и склевали левую ляжку. А когда бедняга заледенел, оставили его, ибо невозможно долбить лед, какими бы крепкими не были клювы.
  Четвертый заяц попал в петлю, дернулся, потащил за собой таску, сломал ее. Его прыжки от места ловли были сначала длинными, затем короче. Саша прошел по следу километра два и прочитал на снегу, что заяц стал петлять по кустам и ушел в глухие заросли, куда пути не было.
  - Долго ль он будет так бегать, делать репортажи с петлей на шее? Предупреждать товарищей, чтобы они были бдительны во время своих беговых прогулок по ночному лесу?
  - Побегает и сбросит петлю лапой, - ответил Саше сын Росказнева, сам охотник и милиционер.
  "Да вот не сбросит", - хотел ответить Саша и намекнуть на петельный замок, но остерегся, памятуя о секретах в Сибири: расскажешь одному, и все станут пользоваться бесплатно, ни копейки не заплатят. Делиться удачей нельзя - вмиг своруют ее, удачу.
  В очередную ходку за зайцами директор школы обнаружил, что кто-то из школьников на выданных лыжах (других в поселке не было) прошелся по его петлям и снял их. Это потому произошло, что со вторым зайцем Саша возвращался домой открыто, выставив напоказ добычу, так что катающиеся с горки ученики замерли и глядели во все глаза. Поворочали своими мелкими шариками в голове и сообразили пакость. На это дахмата (ума) у них хватало. Для этаких что капкан захлопнуть или чужие петли снять - милое дело. Сразу вспомнился Герка-охотник, обокраденный соболем, и его лицо, смотрящее с укоризной. Вот так дьявол ответил на благое дело по развитию физической детской культуры. А потому Саша распорядился школьные лыжи у учеников отобрать и поставить на склад: негодяям не надо физически развиваться, бросков мячом в баскетбольную корзину им будет достаточно, да и инвентарь целее будет. Дети уже научились простой науке стяжательства: чужое всегда приятно присваивать, если это безнаказанно. Ведь тащат из совхоза домой их отцы всё: охапки сена, канистры с горючкой и даже пачками бумажные мешки под травяную муку, и хоть кого-нибудь наказали остановили, отчитали и наказали!
 

  с нарощенными бортами до Карсука, оштрафовали, то из Кынь-Дала людей как попало, в тех же силосных тракторных тележках, возить не перестали, но, во избежание подобных дорожно-финансовых инцидентов, пассажиров стали высаживать на окраине райцентра, что многократно усложняло путь в магазины.
  Приходилось также с тяжелыми сумками тащиться из центра на окраину, километра четыре, куда подъезжал обратный трактор. Перед одной из поездок муж почтальонши, Тетеркин, заглянул в тележку через высокие борта и сказал, что в райцентр поедут только родственники Тиущака, у которого там хоронили отца. Случайные попутчики вылезли, а Саше ой как необходимо было попасть в райцентр, он остался. Тиущак впился во врага злыми гляделками и начал торжествовать, предвкушая, как он будет высаживать директора посреди дороги. Но что-то пошло не так: тракторист не проверил лишних пассажиров, а сам скорбный родственник не посмел слова молвить. Проверки на дорогах не было. Зато весь путь гордо и непобедимо торчала над уровнем тележки его физиономия с говорящим выражением: вот, не только у Хемингуэя, но и на нашей улице праздник: "Захочу и выкину тебя из тележки, но у меня похороны, поэтому я добрый. Сегодня я милян".
  От этого миляна осталась милая пометка в Сашиной тетради, куда он записывал разные деревенские мизансцены. Вот как-то про баню высказался дед, еще до того момента, когда он напился на дежурстве в кочегарке и поставил отопительную систему школы под угрозу разморожения.
  "Раньше в бане парились в рукавицах да ушанках. Корыта были деревянные. Отец поддаст воды на [раскаленную] каменку, мужики выбегут. А он меня оставит и говорит: поддавай! Вот и поддаешь ему: то на пятачок, то на гривенничек.

 В мой
 продуваемый поселок
 путь долог,
 хляб.
 Водитель пьян,
 желудок колок,
 и я озяб.

  Саше запомнилась одна такая поездка, когда он с группой мужиков съездил в Карсук по делам, а на обратный путь районные снабженцы навязали совхозникам доставку продуктов и вина. Поручили козлам капусту сторожить. Вот это было веселие. Ехали на двух тракторах, каждые 5 км останавливались, чтобы кирнуть по паре глотков из перевозимого груза. Для этого расторопный совхозник Костарков обходил мужиков и собирал деньги на очередную бутылку. Везли, кажется, 10 ящиков "бомб" - портвейна "Агдам", который на Кавказе открыто называли фекалиями и не гнушались цистернами возить эту жидкость в Россию. Но чем дальше тракторы отдалялись от Карсука, тем винище становилось вкуснее.

  В первой "Беларуси", в кабинке, рассчитанной на одного тракториста, уместилось трое. Во второй кабинке - столько же. Винные пары разгоняли разговоры. Чубук рассказывал, что с собой всегда возит пачку соли, слежавшейся в кирпич. Им можно и случайный балычок подсолить, и окно протереть. "Как это протереть? И зачем? - Да чтобы было видно. Когда мороз за 40, всё стекло покрывается льдом, ничего не видать. Берешь пачку и по оконной наледи ведешь. Шоркнул пару-тройку раз, соляной след остается, появляется прозрачность, и видно становится куда рулить". И тут Саша нарулил.
  После очередного приема вина на грудь он первым заскочил в кабину и оказался за рычагами "Беларуси". "Рули", - сказал Чубук, и Саша дал полный ход. За какой рычаг дергать? Чубук изредка поправлял - передергивал рычаги. И вдруг закричал: "Стоп!" ("Стоп, машина! - вспомнил Саша, и ему представилась картина из Хармса, когда несуразный товарищ Пушкин ударяет кирпичом по часам и приговаривает при этом безапелляционно: "Стоп, машина!").
  Что случилось? Ничего особенного - тележка с товаром опрокинулась. Мужики выскочили из кабины. Второй трактор тоже остановился, но из кабины никто не вышел. У сибиряков так: пьем вместе, отвечаем врозь, поскольку табачок - всегда врозь. В шоке Чубук отцепил тележку от трактора, затем принялся Шептеру и Саше помогать освобождать кузов от уцелевшего товара: ящиков с консервами и вином. Часть груза нырнула в сугроб и затаилась там. В процессе разгрузки, выжимая из шерстяных перчаток вино напополам с рассолом, Саша подошел к засевшим во второй кабине - помогите, мол! "Это не наше дело. Это ваше дело. Еще разберутся, кто за управлением сидел. И почему до этого трактор ровно ехал, а потом криво".
  Эти слова выговаривал Волчок, мерзкий вороватый мужичонка, располневшая жена которого, как только муж уезжал в командировку (на этом их брак как бы прерывался), становилась честной на селе давалкой. Эта была настоящая "вертячка для костей человеческих и тошнота для желудка", по мнению сведущего немецко-восточного мудреца. "Не успели колеса самолета оторваться от грунтовки, а на ней (жене) уже чужой мужик лежит", - открыто на раскомандировках в конторе распространялся Шашкин. Дающая направо и налево баба, к тому же, любила скандалы.
  На родительском общешкольном собрании она стала костерить Сашу за то, что директор школы не выдал ее дочке ключи от школы (!). Наглость матери и дочки пределов не имела. Поздним вечером дочка, семиклассница, явилась на квартиру к директору и потребовала отдать ключи от школы для проведения дискотеки. Саша оторопел: вот так, нахрапом, двоечники не только учителями, а уже директором вертят. Саша отказал в мягкой форме, упомянув, что такие дела, девочка, с ходу не делаются. Все школьные мероприятия надо согласовывать: должен быть дежурный учитель, подобранный репертуар, кто школу вымоет после танцев? Тут же подошел Нефедин: он после бани в сумке с банными принадлежностями принес бутылку: Саша с ним еще встречался для разговоров за жизнь. Девочка бутылку не видела, но донесла матери, что ее выставили из квартиры, ключ не дали, а сами выпивать сели. Весь этот вздор мать выложила на собрании, и некоторые пьяницы согласно закивали головами, мол, вот как, директор водку пьет и детей обижает, совсем как мы. Словесный отпор Саша дал, затем вызвал непутевую мать отдельно в школу, заставил написать извинительную записку за клевету, о чем Гутя мгновенно распространилась в магазине, где кричала про "ложь-провокацию", где стоял гвалт по поводу вечернего времяпровождения директора. На селе это надо уметь ― возвращать клевету бумерангом в тот рот, откуда она вылетела. Волчкова-мать снова прибежала в школу с укорами и намерениями унять Гутю, которая ее костерит, всяко и разно, в хвост и в гриву, и полощет на чем свет стоит. Ушла, несолоно хлебавши, и больше с ее стороны Саша словесных поползновений не ощущал. И порадовался, что в магазинной бабьей очереди, на своеобразных театральных подмостках, у него появилась своя прикормленная клака, готовая за него воевать.
  Помимо прелюбодеяний, пьянства и воровства, что было общим местом в кыньдалских семьях, в волчковской ячейке общества присутствовала измена Родине: в последнюю войну Волчок, отец мерзкого и вороватого, сколотил группу дезертиров, с которыми отсиживался в тайге. Надёжа говорила, что даже знает место, где они прятались, а по ночам проникали в поселок, чтобы покушать да взять съестные припасы на день-другой. К осени 1941-ого года их все-таки переловили, по суду дали по 7-8 лет лагерей. Но на этом история не закончилась. В новое время главой поселка стал внук дезертира, который побеспокоился о том, чтобы на пожертвованные газовой организацией деньги в Кынь-Дале открыли памятные пилоны с высеченными фамилиями павших на войне местных жителей. В вечный список попал его дед-дезертир, поскольку дело было уже давнее и забытое, а семье - это память и удовольствие видеть фамилию предка, тоже пострадавшего из-за военных событий.
  Так и при перевозке груза из Карсука в Кынь-Дал, при опрокидывании тележки, мерзкий Волчок снова дезертировал. "Ладно, сидите с миром, - сказал Саша Волчку. - Сами управимся. Только фары не выключайте. Не видно ничего". "Ладно, не выключим". А уже давно потемнело, хоть часовая стрелка перевалила лишь за 18 часов. Пошел крупный снег. В свете фар стрелы белых мух напоминали линии падения белого фосфора, используемого американской военщиной во Вьетнаме. Вдобавок, вдали показались огни. По зимнику шли три встречные машины. Подъехали, остановились. Оказалось, милиция.
  Толсторожий чине с двумя звездочками на погонах - значит, подполковник, приоткрыл дверь, встал на подножку уазика (топтаться в снегу ему не хотелось) и принялся вещать по рации: "Передать руководству коопторга, срочно, пьяные трактористы опрокинули груз!" Полаяв какое-то время, толсторожий со свитой укатили. "Ага, кто отвечать будет?!" - вещал высунувшийся из тракторной кабины рогоносец. (Он любил копировать позы и жесты начальников, но за словом в карман не лез и верещал на самостоятельной волне). "Ну, я отвечу. Мой трактор, мне и отвечать!" - в сердцах ответил Чубук и затравленно посмотрел на Сашу. А на Сашу нашло озарение: там, где плохо, надо делать еще хуже, по-вятски, чтобы не лететь в ад, а оказаться в аду. Дело в том, что на подлете к аду никакого спасения нет, так как нет точки опоры в воздухе, и траекторию падения никак не изменить и не скорректировать. Только опустившись на самое дно, можно встать на ноги, обрести опору в виде поверхности огненной сковородки, от которой можно будет оттолкнуться; и тут обязательно должна проявиться путеводная паутинка, ниточка, тесемочка, веревочка, вертолетный трап, ведущий наверх к спасению.
  Саша сказал: "Правильно. Надо говорить, что ты сидел за рычагами и опрокинул тележку. Зачем отрицать очевидное. Это одна статья - порча чужого имущества. А скажешь, что не ты опрокинул, а другой, кому ты позволил управлять трактором, то это уже 2 статьи: и порча имущества, и передача управления постороннему, который водительских прав не имеет. Две статьи - это более тяжкий состав преступления, и поэтому наказание будет круче. Тебе оно надо?" При этих словах стало видно, как смуглолицый по природе Чубук побледнел. "Но ты не дрейфь", - продолжал Саша, нащупывая ниточку Ариадны, поскольку дальше катиться было уже некуда. Ему самому не хотелось садиться на скамью подсудимых под одобрительные взгляды кыньдалской черни и пьяни, восторженно воркующей, почти по письмам Пушкина о Байроне: "Ага! Он мал, как мы; он мерзок, как мы"; мы сделаны из дерьма, он тоже; потому что весь мир бардак, все люди бл*ди. Потому Саша продолжал: "Скажешь, что зимник плохой - а он плохой, не чищен. Груз не закреплен, укладка не проверена. Да и тележка предназначена для перевозки сена и силоса, а не продгруза. На повороте трактор повело по наледи, груз сместился, и телега опрокинулась. По этому поводу тоже статья есть - "бой товара" называется. Бой - это сродни усушке и утруске, то есть причины ущерба будут не личностные, а объективные. За это наказание не полагается. Спишут по акту". "Посмотрим", - отвечал Чубук. Упавшую тележку подцепили тросом, подняли трактором, поставили на колеса. Втроем ее вновь загрузили, как попало. На вид и по ощущениям разбилось немного: пара ящиков с баллонами соленых огурцов (восемь банок), ну и винище, бутылок шесть, которые, по идее, разбиться в снегу не могли, так как их уже употребили.
  Когда колонна подъехала к магазину, ее ждали встревоженные завмаг Ёлка и продавец Ворона. Это были их прозвища. Клички женщины получили из-за того, что завмаг при ходьбе раскачивалась амплитудно, как ёлка, которую правонарушитель пилит ножовкой. Ёлка была бабой в возрасте, в самом соку. Идет, раскачивается, босовиками (резиновыми калошами) по деревянному тротуару шлепает. А продавец получила прозвище по упрощенной форме от фамилии мужа, с которым, нажив худосочного заморыша, уже развелась и жила баламно, т.е. разгульно.
  У магазина грузчиков прибавилось. Помимо отсидевшихся в кабине секогомов (иначе их не назовешь - Волчка, Костаркова и еще одного хмыря; автор порадовался найденному слову, при переставлении частей которого, значение слова не меняется. Таким словам термин лексиковеды еще не придумали, и Саша решил называть такие слова корневыми инверсионными дублетами. Этих дублетов немного: "лизоблюд" и "блюдолиз", "управдом" и "домоуправ", "собоволк" и "волкособ", "шезлонг" и "лонгшез", "лоботряс" и "трясолоб" и вот, пожалуй, последнее такое слово - "секогом"), подошли еще мужики, желавшие за помощь в переноске товара заработать по паре глотков спиртного, а то и бутылку умыкнуть. Разгрузка прошла быстро. Во время складирования товара нарисовались районные коопторговые деятели, ошарашенно смотревшие на происходящее выпученными глазами. Им тоже не хотелось отвечать по закону за утрату груза при ненадлежащей перевозке.
  Вскоре глазная выпученность обрела суженные формы: дамы рассмеялись после Ёлкиного зачина. "Дорога плохая, метель метет! Ну и опрокинули тележку! Ни зги не видно! А мужики хорошие, - вещала Ёлка. - Вот с ними директор школы ездил". Уж если лицо обозначено и представлено, если назвали - надо опять лезть в кузов. Ваш выход, товарищ директор, пора выступать и с пользой для дела выступать! Надо выкарабкиваться! Говорить надо не общие слова, а для разрядки обстановки и сглаживания ситуации необходимо пошутить, лучше всего - над собой.
  Саша стал рассказывать деятелям прилавка и коопторговским из района свою историю опрокидывания тележки и наступившие последствия. "Да, неожиданно так трактор встал. Глядим назад - тележка на боку. Вышли, глянули. Пара банок вдребезги, аж огурцы выскочили. А бутылки, нырк в сугроб, и исчезли. Я эти бутылки из снега как щук из реки вылавливал. Вот, по-первости еще, идешь вдоль берега, глядь - шурогайка стоит и плавниками не шевелит. Подводишь к ней кольцо из рук, шлеп - тут Саша показал, как захлопывал ладони в замок - шлеп, а ее и нет. Ушла! Идешь опять, шлеп - опять никого". Женщины рассмеялись. "А тут шлеп в снегу ладонями - нет, не уйдешь! Вот она, бомбочка, целехонькая, холодненькая, мокренькая, так и норовит выскользнуть и в сугроб удрать". Женщины заливались смехом. "Так что кое-что нарыбачили. Сосчитать надо". Смеющиеся женщины сосчитали ящики, банки, консервы, огурцы и поштучно "Агдам". Так и вышло: 8 банок с огурцами и 6 винных бутылок отсутствовало. Остальное в целости, помялось только. Бегло составили акт, легко списали. А Костарков-то деньги, собранные на выпитое вино, нагло присвоил. За перипетиями быстротекущих событий о них никто даже-даже. В конце истории, еще в магазине Саша выразительно посмотрел на Чубука. Тот ответил удивленным взглядом и промолчал.
 Этот суровый тракторист был Саше чем-то симпатичен: не стал бить распоясавшегося Нефедина на том памятном учительском вечере встречи. Всегда откликался, когда надо было что-нибудь подвезти: елочку в школу на Новый год и назём для обустройства завалинок на зиму для Сашиного дома. Причем назём подвез, свалил и поднявшимися на пневмоподъемнике высокими бортами тележки порвал провода, так как встал трактором под столбом электросвязи, но это дело так не оставил, а связался с другом Шептером, и тот пришел, срастил провода, и вновь в двухквартирнике стало светло вечером и тепло у Саши ночью.
 

 1. Бутылок коньяка - 4.
 2. Бутылок рома - 6,5.
 3. Бутылок водки - 1.
 4. Бутылок джина - 3.
 5. Бутылок вина - 16.
 Итого: 30,5 бутылок.
 А также выпито:
 6. Рюмок коньяка - 20.
 7. Рюмок рома - 29.
 8. Рюмок водки - 5.
 9. Рюмок вина - 33.
 Итого: 87 рюмок.
 И еще:
 10. Чаш вина - 5.
 11. Стаканов вина - 5.
 12. Стаканов пива - 2.
 13. Глоток вина - 1.
 14. Надирались три товарища в стельку - 4 раза.
 Итого прочих возлияний: 13.

  ...Все эти 130,5 приемов алкоголя из разных сосудов свидетельствуют, что в эскапизме, уходе от реальности, возможны немыслимые подвиги: от сверла в клей с упокоением на сельском безымянном погосте до круговых чаш с последующей мировой известностью. Причем самим потребителям суррогатов и элитного спиртного меняться в лучшую сторону было не надо. Необходимо и достаточно было опуститься до уровня плинтуса, чтобы реальность представилась, наконец, какими-то лучшими своими кусками обоев, на которые можно было глядеть мутным взглядом снизу вверх, утешая себя сомнительными зеноновскими силлогизмами, типа: человек, который выпил, совершил, по крайней мере, три благородных дела: успокоил себя - раз, подал пример другим успокоить себя - два, поубавил запасы зелья - три.
  Сродни повальному пьянству было вранье. Рогоносец Волчок врал чище Ваникура, как ранее упомянутый Сиверс Меринг с многоэтажными нагромождениями Оссы на Пелион; некто Телепай, из дрянных жителей, жил бирюком в хате на высоком берегу у протоки Чмор и ходил за водой, спускаясь и с трудом подымаясь наверх, и можно было наблюдать, как иногда на скользком крутом подъеме Телепай поскальзывался и катился с ведрами вниз, и ему кочегар Кадашов, свидетельствовавший падение, говорил, что лучше бы он сделал ступеньки, тогда бы и не падал - на что Телепай мудро ответствовал, что, "ну да, я сделаю, а кто-то пользоваться будет"; братья Юдкины, Колюня и Мишаня, в пьянстве опустились до того, что насиловали мать, которая жаловалась в магазине на упущенную возможность задавить обоих еще в люльке, если бы знала, какие звери из колыбели вырастут, и с ней соглашался муж, пенсию коего сыновья отбирали, ударив для порядка батю табуретом по голове, ударяли и уходили всего лишь в недельный запой - такое маленькое денежное пособие государство назначило бывшему изробленному колхознику за добросовестный труд в военное время и послевоенное лихолетье. Иногда батя, туго соображая ударенной головой, подсматривал за действиями сыновей по отношению к жене - их матери - и глазам своим не верил, говорил: "Вот какие помутнения от табурета возникают".
 Был гуцул, живший в Кынь-Дале наездами из Западной Украины, который в одиночку собрал из брошенных на свалке деталей и покореженной техники нормально функционирующий гусеничный трактор ДТ-75, немного потрелевал на нем леса из тайги и после однократного напоминания о том, что нехорошо чужой техникой пользоваться, за это статья есть, передал трактор рачительным совхозникам.

  У гуцула в доме жил филин, питавшийся сырым мясом. Имелся также лиственничный сук, прикрепленный к стене таким образом, чтобы его свободный конец, в зависимости от погоды, поднимался и опускался. Глядя на заметные только его глазу движения сучка, гуцул выдавал верные прогнозы на дождь или вёдро. Лежа на тахте, поглядывая на сук и гадящего филина, заезжий человек пришел к выводу: если совхоз убыточный, долга по предприятию на миллион рублей ежегодно набирается, и этот "лям" государство компенсирует постоянно, то совхозному директору проще было бы эти дотационные деньги не в производство пускать, а из них раздавать зарплату людям, чтобы они на работу не ходили и дома сидели ― больше толку было бы. Понятно было и то, что эта, в общем-то, здравая мысль никак не вязалась с действующей линией общественного устройства. [...].
  Особыми визитерами считали себя представители из райцентра, требующие нормального отношения - хотя бы места, где можно было покушать. Кынь-Дал точками общепита не располагал (сегодня в поселке также нет общественного пункта питания), поэтому визитеры перлись в школу. Приедет какой-нибудь зоотехник, проверяющий эпизоотию, или финансист на аудиторскую проверку совхозной деятельности, или партийная или комсомольская сошка, то сухого пайка при них, как правило, не оказывалось. "Где тут можно покушать? - В школьной столовой". Такой ответ давал вопрошающим и Росказнев, и Шашкин, и Пим. Им самим бы к себе домой пригласить проверяющего, хорошо его накормить и поднести стопарик, чтобы в отчете проверяющий не написал лишнего. Нет, тут главную роль играло наплевательство: какая разница, что проверяющий напишет? Ну, напишет плохо - так ведь ссылать-то дальше некуда, а нам и тут хорошо, нам и Кынь-Дал - Таити. Вторую роль играла жадность: стопарик я и сам опрокину, и обед сам съем, а то на всех проверяющих "горючки" и провизии не напасешься. Глядишь, этот проверяющий, их пруд пруди, объест куркульское семейство председателя или малохлебосольные пимовское и шашкинское. А вот в школе накормят по-всякому: тамошний директор не будет ссориться из-за навязанных едоков ни с советской властью, которая откажется в ответ закрывать рабочие наряды (ту же чистку школьных туалетов), а от совхозной еще больше тянулось марионеточных ниточек: дрова-уголь не завезут, воду на отопление школы - тоже, да и места в попутной машине до Карсука может не оказаться.
  Когда в первый раз в школу позвонил Росказнев со словами: "Я тебе там направил людей из района, покорми их", Саша сначала заерепенился: "Кто такие? С какого министерства? Так сам и корми!" Но как только положил трубку, двое пожилых мужчин-предпенов, т.е. уже на выкате со службы, столбами стояли в коридоре школы, вращая яблочными шарами глаз и вопрошая: "Где тут у вас столовая?" Делать нечего: Саша прошел в столовую комнату, где хозяйничала кухарка, нанятая от райкоопторга, колченогая Натана Старчикова, и сказал, что Росказнев направил в школу едоков. "Ничего не готово еще? Кормить всяких пришлых не будешь? Так я тоже против посторонних ртов. А куда деваться? Ссориться с председателем? Скандала хочешь? Ну и пожалуйста. Как поступишь, так и будет. Тогда эту лишнюю в школе электрическую трехконфорочную плиту с баланса снять и тебе продать не удастся. А ведь ты на нее нацелилась! Тот же Росказнев не подпишет акт о списании. Мне она не нужна, а ты решай!"
  Старчикова с ненавистью застучала куриными яйцами, цокая ими о край жаровни, загремела чайником. Через 10 минут чужие рты шамкали яичницу и швыркали чаем. Позже электроплиту, ставшей плитой раздора, Саша продал Натане, оформив сделку через бухгалтерию сельсовета - всё по закону и за 100 рублей. Плита, говорили, жарила хорошо, но ее залили на ремонте школы краской, которую еще надо было соскоблить с конфорок. Получив плиту, Натана уволилась к концу учебного года - она и устраивалась, чтобы умыкнуть дефицитную кухонную утварь. Бесплатно не получилось забрать, так хоть по бэушной цене. Как только плиту увез расторопный муж Натаны, рыбак из второй бригады местной рыбоартели, так распетушилась Надёжа. "Я очень рассчитывала на эту плиту, - высказала директору претензию школьная техничка. - А вы ее продали". Выговаривая ламентации, Надёжа амплитудно шевелила грудями, они подпрыгивали, колыхались, так что Саше живо представилось, как на них прыгал Ваникур, мял их и тискал, и внедрялся в тело, и всаживал, словно вилы в копну погружал, отчего качка увеличивалась, и от этого крепкие болотные кочки грудей били по лицу Ваникура и по подбородку его партнерши. "Да, продал, так как ничего не знал о ваших желаниях по плите. Вы ведь мне ничего не говорите, чего хотите. А тут человек попросил, я и сделал доброе дело: с выгодой избавился от ненужной габаритной вещи, и место в тамбуре запасного выхода освободилось, как того требуют противопожарные правила. Так что вините сами себя за молчание или долгое раздумье. Неспроста говорится, что в кругу коллег нельзя щелкать клювом".
  Выговаривать претензии недоумевающему собеседнику, который ни сном ни духом - самая распространенная местная и поганая черта, сибирский наезд. (Саша вспомнил нападение дежурного милицейского полковника, который вместо помощи стал изгаляться, как и мстящий Маргуляс. Да еще эта деканатская старуха, вылезшая в администраторы из истории русского литературного языка). Помимо Надёжи, которая пеняла директору насчет проданной электропечи, о которой она много думала, но ничего никому не говорила (очевидно, надеялась как-нибудь летом, тайком, умыкнуть и приспособить полезную в хозяйстве вещь), подобной претензионной наглостью отличался печник - любитель поговорить по-пустому, посваливать с больной головы на здоровую. Этот персонаж появился в Кынь-Дале на втором году Сашиной отработки. (О его приключениях речь пойдет много ниже). Как и Надёжа, выпучив глаза, печник предстал перед Сашей с открытым ртом, откуда без увертюр посыпались укоризны, многократно повторяемые.
  - Сосед, ты давай, давай сыну стрелять из духовки (воздушного ружья). Ты давай ему пострелять, мальчику моему!
  (Накануне Саша поставил на столбы ограды пепсикольные бутылки, которые расщелкал из "воздушки". За стрельбой из своей ограды наблюдал мальчишка, хотевший тоже пострелять, но вместо просьбы просто пожаловался отцу).
  - Сын твой у меня ничего не спрашивал, чтобы пострелять. Никакую духовку не просил.
  - А ты давай, давай, сыну моему, пострелять...
  - Так ведь, говорю, не просил твой сын у меня ничего. Как я могу дать то, чего не просят?
  - А ты давай, давай...
  - Эй, сосед, ты меня хорошо слышишь? Понимаешь хорошо меня? Тебе что, сын пожаловался? Если да, то повторяю, что твой сын у меня ничего не просил.
  - А ты давай...
  Сибирский наезд осуществился также со стороны Лаврухи, заехавшим в Кынь-Дал, чтобы проведать Давида, нового матфизика по третьему Сашиному году отработки. Лавруха был директором нововьюгинской школки, с ним Саша пару раз встречался на директорских корпоративах, где директор нововьюгинской мастерски разливал водку. Лавруха, оказывается, опекал Давида сызмальства, присматривал за его воспитанием и, право, ломать водочные горла по-гусарски его не учил. Так вот в один воскресный день Давид, никому ничего не сказав, тронулся по зимнику в пеший путь до Карсука, чтобы мать проведать. И в это же воскресенье Лавруха решил проведать воспитанника, приехал к нему с супругой на "москвиче" типа "каблучок", это ИЖ-2715, "комби", и поймал самонадеянного пешехода на отдалении от поселка. Вернул дурака с дороги, а Саше стал выговаривать, что, мол, в совхозе лошади не нашлось, что ли, для того, чтобы Давиду не пешком идти, а хотя бы ехать? Давид стоял рядом и помалкивал, как нашкодивший школьник. Саша посмотрел в бесстыжие белесые глаза воспитателя и возразил, понимая, что это бесполезно. Логика в этой учительской голове, обремененной воспитанием сельской погани, не ночевала, поскольку погань можно воспитывать только поганью, а не логикой.
  - Так ведь не просил Давид никакую лошадь. Ко мне-то какие тут могут быть претензии?
  - Лошадь, лошадь, можно было попросить у совхоза!
  - Не обращался Давид за помощью!
  - Так ведь тридцать километров идти, это не шутка! Можно было посодействовать насчет лошади-то!
  - Лавруха! Ты меня слышишь? Давид ни за какой помощью или содействием не обращался! О своем походе ничего не говорил!
  - Ну, лошадь-то, одну всего лошадь, можно было посодействовать, а то идти 30 километров по зимнику. Лошадью можно было учителя уважить!
  С таким наглецом, который говорит безапелляционно и прямолинейно, как в лужу ссыт, и только самого себя слышит, вдобавок - с таким бестолочным ерестуном (бестолковым сварливым человеком) Саша встречался не единожды и понимал, что подобные случаи уже обозначают систему, а тут серия за серией. Спорить бессмысленно, а в морду не дашь - не тот случай. Так что беспардонное истребование не запрошенных ранее материальных благ и услуг в Сибири распространено широко. На Западе подобное действо назвали флудом. Флуд постоянно выбрасывают из общения, или с тобой никто общаться не будет. Но в Сибири флудируют так широко, что это даже граничит с преступлением.
  Именно с подобными поломоечно-печными, а то и воспитательскими претензиями, сдобренными нотками вымогательства, выступила в диалоге с директором школы почтальонша Р. Тетеркина, она же дальнейшая жалобщица. Знакомая ей методистка из РОНО подсказала как-то, как нашармака получить заочное среднее образование. Пусть, мол, Саша фиктивно включит почтальоншу в список обучающихся заочников, в журнал запишет и ведет ее фамилию все два года обучения, при этом на занятия можно не ходить, а оценки пусть появляются. После двух лет такого "обучения" на руки выпадет законный аттестат. "Вот, товарищ директор, как дела делаются. А вы мне этого не предложили, и я без аттестата остаюсь. Поэтому буду звонить в РОНО и жаловаться на вас по всякому поводу. Так что лучше включите меня в список заочников, но при этом ходить на занятия я не буду. Но и жаловаться не буду".
  Саша посмотрел в бесстужие (sic! - так!, по-местному говору) глаза женщины, имевшей лентяйствующего мужа и парочку наструганных матерящихся сыновей и сказал: "Конечно, включу вас в этот список. Мне надо в него кого-то включать, но я не знаю кого, ищу и не нахожу. Раньше бы сказали - уже бы и аттестат получили. А то ведь я ничего не знаю о ваших заочных желаниях. Вы ходите по поселку и ничего не говорите о желании получить среднее образование, а я не колдун, чтобы лезть вам в голову и ковыряться там в ваших мыслях. Я ведь не знаю, чего вы хотите, а чего не хотите. Заблаговременно надо заявлять о своих учебных делах. Глядишь, уже и аттестат на руках был. Но вы молчите, как рыба на льду, и я ничего не знаю о ваших желаниях получить среднее образование". Сказал и подумал: "Конечно, включу и тут же улечу. На следующий-то год меня здесь не будет, так что как-нибудь без меня халявное среднее образование получать будете. Вон Старчикова, школьная буфетчица, вовремя подошла, попросила, даже отсидела несколько уроков, и - аттестат у нее на руках".
  В период перевоспитания колченогой хромоножки плитой, когда она откладывала готовку школьных завтраков, лупила о сковородку яйца и шуровала шумовкой, жаря картошку для приезжих ртов, в школе появилась самая колоритная фигура из райцентра - болтливый председатель всех профсоюзов района. Вальяжный урод с острым лицом и расплывшейся фигурой громогласно и со знанием дела рассуждал о погоде, о выпавшем снеге, на который, гадали, растает иль нет, говорил: "О, послушайте, что я вам скажу. Это всё лирика! Мести будет потом". Татарва татарвой этот профсоюзник - и глуп, и горлопанист. Он взял с Сашиного стола стаканчик под карандаши с винными крымскими этикетками вокруг цилиндра, стал их рассматривать, причмокивая губами и припоминая, какие из них он пивал.

Урод высказал еще пару дельных фраз про охоту и жену, у которой на кухне был маленький телевизор, чтобы она при готовке не отрывалась от сериала, так ведь и в комнату к большому телику домашняя стряпуха успевала заглядывать, чтобы посмотреть что-нибудь интересное.
  Волей-неволей прослушав эту и другую брехню, Саша, получив знак от Натаны, что корм готов, отправил профбосса к бесплатному корыту. Тот рысью метнулся по коридору, так что обогнал ковылявшую кухарку, которую Митрич в глаза и за глаза называл Шкандыб-ногой. Из-за своего уродства, шагая, калека далеко отставляла в сторону левую негнущуюся ногу, и сейчас, возвращаясь на свое рабочее место, Старчикова непроизвольно выставила ногу и не успела ее убрать, но профсоюзный урод перепрыгнул через неубранное препятствие, как конь, преодолевающий барьеры конкура, и поскакал галопом к еде. А Саша стоял в проеме двери, смотрел в пенал коридора с мельтешащими фигурами и думал: "Всё проходит. Пройдёт и это. Это надо экзистенциально пережить".
  Ему вспомнился Ги де Мопассан, описавший подобное уродство в одной из новелл, где хромоножка Клошет походила на ныряющее судно, стоящее на якоре: когда она ступала на здоровую ногу, то вырастала, как будто поднималась на гребень волны, а при следующем шаге падала в пропасть, и в целом вызывала представление о шторме ― так сильно она раскачивалась на ходу, как молодая ёлка, которую пилят. Впрочем, сравнение с ёлкой автор уже использовал. Да и две аллюзии сразу на штормовое море и елку ― это перебор. Однако, хромая женщина и хромая совесть ― как это должно быть печально для человека.
  ...Шкандыб-нога ежегодно беременела и, ввиду физической невозможности выносить плод нормально, ложилась в областную больницу на сохранение, но дети не получались. (Родилась только одна живая симпатичная девочка). Возвращаясь из Тонска без свертка с ребенком, Старчикова привозила в узелке 800-900 рублей, которые ей выплачивала больница в качестве компенсации за неудавшийся эксперимент по получению здоровых детей от проблемной мамаши. Это был ее постоянный заработок.
  На втором году Сашиной отработки в школьном буфете появилась симпатичная девушка, увы, замужняя. Ее мужу-летчику выпал большой отпуск или реабилитация от последствий аварии, и молодые решили провести зиму в деревне у родственников. Причем, чтобы время просто так не пропадало, молодая женщина устроилась на работу в школьный буфет. Муж помогал ей с доставкой воды от скважины. Готовила она хорошо, была приветлива и мила, так что Саша позвонил в райкоопторг с предложением премировать хорошую работницу, и стал ее спрашивать, не останется ли она на второй учебный год. Увы и тут ― они с мужем уезжали.
  Зато пришла другая молодуха - хитрая бабенка с фамилией Поносова. Ее хитрость заключалась в том, что устроилась она в школьную точку общепита, будучи на раннем сроке беременности, что скрыла при трудоустройстве - ей захотелось получить побольше денег, находясь в декрете.
  Когда у Поносовой вырос живот, но в декрет ей было еще рано, она стала эксплуатировать ученика Костаркова, своего родственника, сделав из него мальчика-водоноса. Потаскав какое-то время ведра, мальчик от рабства категорически отказался, а учителя стали говорить, что при беременности физкультура беременной полезна. Дело дошло до того, что из Карсука, откуда родом была сама Поносова, приехали на тракторе два визитера, которые ее трахали до замужества и намеревались с ней встречаться в дальнейшем.
 Один Архипкин, второй ― Димитров. Встретив Сашу на улице, пьяные трактористы решили, что Саша виноват в том, что второй триместр беременной осложнены трудоемкими моментами, связанные не только с подносом воды, и что директор школы обязан был жеребой кобыле как-нибудь помочь, смягчив ей тем самым течение токсикоза. Архипкин вступил в драку: смахнул очки с Сашиного лица в сугроб, но вскоре раскаялся. На обоих пьяных мужланов Саша подал жалобу, которая, впрочем, никаких последствий не имела. Даже приезжали двое оперативников из ОБХСС, чтобы взять показания ― никакого уголовного дела заводить не стали, а Саша лишний раз удостоверился: бежать из Кынь-Дала надо немедленно. А строчить жалобы на невозможность проживания ― это только царские ссыльные и жандармы могли, и к этим жалобежкам в далекие времена прислушивались. (Об этом поподробнее ниже).
 

  Поэтому, нацелившись на Светку-конфетку, продолжал ее смущать: "Все ситуации узнаваемы и все истории известны. Давай лучше делом займемся. В своем отчете ты ведь должна указать не только списочный состав и старшего отряда, но и какие лекарственные травы заготовили отрядовцы, какие травы вообще произрастают, какие помещения с какой полезной площадью выделены под просушку растений, каковы условия хранения и т.д." "Да! Откуда ты это всё знаешь? - Я всё знаю. И этими знаниями я поделюсь с тобой. Я тебя выручу. Выручи и ты меня. - ?"
  Держа за руку накормленную красавицу, - а сытых девушек легче уговаривать, так как кровь у них уходит из головы на переваривание пищи в ЖКТ (желудочно-кишечный тракт), и вследствие этого мозговая деятельность приобретает легкомысленное направление, - Саша сказал, что выручка заключается в том, что Света привлекательна, чертовски привлекательна, явилась прямо из французского романа, где восхищаются и прямо говорят: "Quelle belle perssonne!" - "Что за красавица!", и есть положительные эмоции от общения со Светой, есть симпатия, никуда не уходит эмпатия, короче, речь идет о любви. Ведь "счастье мужчины - хочу, а счастье женщины - он хочет". "Да, это мне уже говорили мои комсомольские руководители. Ссылались на кого-то, кто так говорил. - Заратустра! - Да, этот знаменитый деятель. - Знаменитые зря говорить не будут". Светка для порядка поломалась и отдалась. Перед этим она проверила, все ли занавески на окнах задернуты так, чтобы ни щелочки, ни просвета никакого не было. Попросила включить музыку, чтобы никто за стеной не подслушивал. Попросила отвернуться, быстро разделась и юркнула под простыню. (Под одеялом Саша не спал, лето было жаркое). Положив на лицо локоть в сгибе, Света ждала. Саша отнял ее руку, и под фразу "прекрасное должно быть величаво" резко сдернул простынку. Комсомолка вскрикнула, и тотчас была прикована к ложу упавшим на нее телом. Легкий петтинг (ласка эрогенных зон) перешел в глубокую нежность. Саша любил милые девичьи разрезы - без выброса малых срамных губ в виде вульгарных лепестков, неровных варяжских щитов и свисающих серег, но его привлекали копьевидные разрезы и формы малоголовых грациозных кобр, скрывающих глубокие зубчатые бездны, тех же лангольеров:

  Представшая бездна внешне была безупречна, - и ведь умели комсомольские функционеры отбирать прекрасное, всяко-разно ковыряясь пальцами в мокрой и жесткой волосятине.
  На фрикционной стадии магнитофон пел "лэди, лэди, лэди", маскировавший "а-а, а-а, а-а" - прерывистое пение Светы, и наконец, точеная фигурка выгнулась дугой в глубоком затяжном стоне, а магнитофон зашипел белой ракордной лентой. После акта девушка уснула, во сне улыбалась, открыла глаза через полтора часа и попросила ещё. "Однако!" Саша исполнил просьбу дамы с меньшим напором, зато более продолжительным и чувственным. Посмотрел на нее удовлетворенными глазами, а глаза мужчины, почти сверхчеловека в этот момент, говорили, что "нет на земле ничего лучшего, как лежать с женщиной".
  "Хочу пить! - Вот клюквенный морс. Ягоду сам собирал. Это, кстати, тоже лекарственное растительное средство. Знаешь от чего? - Ничего я не знаю и знать не хочу. - Вот и правильно. И не надо знать всякие подробности. Дело уже сделано. - ? - Отряд у тебя уже в шляпе. И гербарий давно сушится. - ?"
  В прозе замечателен вопросительный знак, поставленный вне слов. Он позволяет читателю самостоятельно воссоздать мимику удивленного лица: приподнятые брови, открытые глаза, приоткрытый рот и то замирание, когда лицо ненадолго остается неподвижным: оно как бы постигает суть, впитывает истину, познает причину того, что ему будет в дальнейшем полезно, необходимо, необременительно и приятно нести по жизни. Его можно изобразить так: - ?
 Первым вопросом в жизни любого человека был бессловесный, но кричащий "?". Когда, пройдя родовые пути, человек открывает глаза, и свет бросается ему в глаза. "Что это?" "Куда я попал из той нирваны, где мне было тепло, сытно, хорошо?" "Кто я?" "Как пойдут мои дела?" Когда Виктор Гюго спросил телеграммой издателя, как расходится его роман "Отверженные", то задал вопрос одним знаком ― вопросительным (?), и издатель ответил также кратко ― "!" Эмоциям не нужны слова, и только расставленными знаками пунктуации выражается чувство. ...В общем, любви хватило на 6 часов.
 

 Затем курсанты поговорили о растениях-хищниках, о них Саша знал с детских времен. Затем о недавно найденном аскалафусе, сетчатокрылой желтой бабочке, занесенной в Красную книгу. О ней Саша тоже читал. Лещинский удивленно посмотрел на него, так как не ожидал от филолога таких биологических познаний. Подумав, он сказал вдогонку: "Мы с отцом в экспедиции на Алтае тоже нашли ― два новых вида кузнечиков. Но эти открытия отказались регистрировать в Москве. Почему? Вот почему: чтобы присвоить этих кузнечиков. Представь, сидит в теплом московском кабинете человек, имея такую работу: одного кузнечика изучает: таращится в микроскоп, пишет и публикует статьи, защищает кандидатскую и докторскую, ездит в полевые командировки и заграничные, строчит научные записки по прикладному значению кузнечика, лекции читает. Всю жизнь его этот кузнечик кормит, такое вот хлебное место появилось у научной саранчи. Получается, что нас с отцом зажали, чтобы два таких места два московских исследователя получили как первооткрыватели. Наша экспедиция как бы подарила московским стяжателям из столичного зоологического института этот научный хлеб, который на самом деле у нас отняли".
 ― Да, у вас, в биологии, всё сложно. Морганисты, лысенковщина, Вавилова убили. Создается впечатление, что вы там у себя не цветочки для гербария собираете и не жучков на иголки накалываете, а у вас прямо косой людей косят и дустом из мешка на головы сыплют.
 ― А у вас, что же, тихо? Никого не убили?
 ― Куда там! Классовая концепция языковеда Марра много чего напортила. Одного его оппонента Поливанова погоняли по азиатским ссылкам и расстреляли в Москве. Но ложное учение все же отправили на помойку. Других несогласных в лагеря ссылали на перевоспитание. Вывозили порою причудливо. Сначала поездом в товарных вагонах, как скот, затем этапом в тайгу ― бросили в лесу и ― исправляйтесь на свежем воздухе! Скажи, товарищ, можно ли в тайге выжить, питаясь подножным кормом?
  Многознайка рассказал, как выжить в тайге. И Саша повторил его рассказ Чубарихе, которая сидела, слушала и иногда, соглашаясь, кивала головой.
  Тайга всегда прокормит, сначала первыми блюдами. Осенью лесные запасы известны - плоды созрели, грибы выросли, животные к спячке приготовились - всё это можно добывать и есть. Всё лето полно ягод в лесу. (Кстати, раньше так произносили - агода). Весной в пищу идут только молодые растения. Возьмите супы. Листья гулявника, корни девясила, черешки дудника лесного и побеги иван-чая ― это готовый набор для первого блюда. Само собой, отличный суп из крапивы и листьев манжетки обыкновенной. То, что считается сорняками, тоже годится для варки: листья и стебли осота полевого розового, пастушьей сумки. Вот где много сырья для супа ― это озеро или пруд с ряской, которую черпают сачками, это и весенняя поляна с розово-фиолетовыми пестиками полевого хвоща ― коси его, жни его. В молодом виде годны для первого блюда гравилат городской, дудышник, резуха висячая, щирицы. А вот очиток пурпурный, он же заячья капуста, годен не только в щи ― его заготовляют про запас в квашеном виде. Некоторые растения горьки. Из листьев сердечника лугового суп получается острогорьковатый, но приятный. Другие горькие ингредиенты требуют обработки: стебли козлобородника лугового очищают от кожи, дробят деревянным молотком и кладут на две минуты в кипяток. Горечь из листьев одуванчика удаляют холодной подсоленной водой, в какую их помещают на полчаса. И из зеленых частей просвирника, он же лесная мальва, нежелательный привкус исчезает после отварки в соленой воде. Такой же термической обработки требуют листья сурепки дуговидной, которые становится мягкими и вкусными. Более продолжительно следует повозиться со снытью обыкновенной, которую варят, протирают сквозь решето, разбавляют квасом, добавляют в разбавленное лук, огурцы и рыбу, и варево выходит на славу. Есть травяные оригиналы, которые после обработки кое-что напоминают: щи из зелени свербиги по вкусу похожи на свежие бобы, а зелень бубенчика четырехлистного в супе представляется куриным бульоном, ― недаром из-за верхушечных частей растения бубенчик называют "курочками".
 Если варить супы некогда, то есть целый список растений, поедаемых сельским населением в сыром виде. Есть также ряд приличных картофелезаменителей, выступающих в качестве аллода, как говаривал Карл Маркс...
  Чубариха замахала руками, мол, хватит, вас не переслушаешь. "О некоторых растениях я ничего не знаю. Они у нас разве растут?" Тут Сашина энциклопедичность разбилась о достоверность. В самом деле, курсант-биолог много чего наговорил, Саша это запомнил, а на деле, в чём польза-то, в чем прок от этих знаний, если это европейские растения, а тут матушка-кормилица, но всё же Сибирь?
  Саша перешел на знакомую тему. "В голодное-то время, по весне, на берегу картошку собирали?" Чубариха потемнела лицом - весенний водный урожай составлял ее тайну. Ведь никто из местных не знал, что половодье вымывает из почвы клубни чистяка весеннего, их сносило в одно место, в отногу - заводь, или рукав, где Чубариха набирала до мешка клубней, со вкусом картофеля, чем кормила семью, а любопытным говорила, что на берегу плавень собирала, он мокрый, но подсушится и горит хорошо. Понятное дело, такой секрет выдать - себе дороже. Тотчас пойдут голодные люди вдоль берега и все картофельные запасы выгребут. И вот, ее секретом сорокалетней давности приезжий и городской молодой человек как-то разжился. Чудно! Саша пошел на добивание: "Этот чистяк еще заячьим салатом называют, а также козьей травой, салатником, жабником, пшенкой, манником и даже небесным картофелем, что поистине взаболь! Ой, ладно, пора остановиться, а не то все ваши секреты выдам".
  После того проверочного директорского визита прошло не так уж много времени, Саша ей запомнился своим всезнанием, но не умением претворить эти знания в дело. Ему было еще чему поучиться. И потому Чубариха вежливо встретила Сашу, приведшего постороннюю гостью. Хозяйку интересовало, с чем это еще к ней директор пожаловал. "Может, девушку на постой надо определить, так места нет, сами в утеснении проживаем. Да и грязновато тут, для постояльцев-то". Но Саша опять начал было с растений, живых и приятных: "Вот, из Тонска приехала цветущая девушка, инспектор по комсомольской линии. У нее вопрос: как совхозный скот травами можно лечить. И лечат ли у нас в совхозе? - Конечно, лечим. Меня совхоз на должность ветеринара не ставит, образования у меня нет, но по договору я в совхозе коровушек лечу, и травы с детями собираю".
  Глаза Светланы загорелись, как у старателя, наткнувшегося на россыпи золота. Она спросила травницу: "А на пастбище корова сама может подлечиться, если что, поев какую-нибудь полезную траву? - Нет, куда там. Наоборот, корова ест то, что видит. Это головная боль пастуха - не загнать стадо в заросли, где растут зверобой продырявленный, чистец болотный или, вот, карабаш. Это травы ядовитые для скота, от них коров морит. Еще вот омик ― это еще одна отрава с болота. Омик как редька, а в середине ядрышки. Скотина его наестся и пропадает".
 Включился Саша: "В округе полно и ядовитых, и полуядовитых болотных трав. Корова нажуется калужницы болотной ― умереть не умрет, а надои резко падают. Хотя во всяком яде можно найти пользу. Льнянка обыкновенная, ее еще зовут диким льном, собачками и мухомором ― ядовита для лошадей, а для коров ― нет. Поэтому рачительные хозяева ее, свежесорванную, разбрасывают в стойлах КРС для истребления насекомых. Что такое КРС? Это аббревиатура, обозначающая крупный рогатый скот. Так вот, такой дуализм во вредности и полезности ― редкость. Вот у Росказнева, Антоль Ивановиша, тутошнего председателя, бычок вёха наелся и отдал кони. Еле-еле его успел председатель сдать государству: отвез агонизирующего бычка на живодерню, где его добили, и мясо не забраковали, приняли. Никто не умер, кто это мясо ел. Вёх, спрашиваешь? Что за трава?" Саша популярно рассказал о государственном яде в Древней Греции ― вёхе, он же цикута, погубившая философа Сократа. Затем травная тема вернулась на круги своя. Саша настроился было вспоминать и воспроизводить ранее прочитанное и услышанное, но вовремя спохватился: пора было включать в диалог главное лицо ― Чубариху, которая в беседу вошла легко.
  - И-и-и-х! Много трав. Много, хороших и разных. Взаболь директор говорит. Вот на покосе стеной стоят. Но у всякой былинки свое предназначение, своя польза. Повесишь быку на шею венок из мелиссы ― он послушно за тобой пойдет. Нога у коровы загниет, тут тебе дяды в помощь, репейник, по-вашему. Разотрешь его, корове наложишь. Нога у нее заживет. Да, всем хорош репей, и кормит, и лечит, только колючки его никуда негожие. Желудок у скота заболит ― напою настоем корней каштоланки, или листочки каневника нарубишь меленько и дашь. Что еще? Да много, много трав, разных и полезных. Есть у меня в запасе одногодка ― такая с желтенькими цветами и узкими листьями, цветочки сильно пахнут. Для коров это большое подспорье, чтобы не сбрасывали. Кого не сбрасывали? Да телят. Это трава против выкидышей. А уж появился теля, так хлопот с ним не оберешься. Чтобы расстройство желудка у него пресечь, пою отваром белоголовки, лабазник то ж. Он высокий, цветет белым с желтыми цветами. Кости ломаются, даю другой отвар ― из корней реброплодника. А гусиная лапка и в свежем и в сухом виде открытые раны быстро заживляет. Сухую крапиву ― для крепости копыт. Ну а дикий чеснок и соцветия пижмы ― это от глистов, от круглых и печеночных.
  От информационного бума у Светы закружилась голова, она ее склонила на плечо Саши, и тот понял, что встречу пора завершать на необходимой познавательной ноте.
  - А кто из детей вам помогает в сборах? Есть ли ученики, кто постигает травяное дело?
  - Есть, ходим с ребятишками по полянам, травы собираем, домой с мешками возвращаемся.
  - А кто ходит?
  Травница назвала несколько имен, все девочки. Директор школы прекрасно их знал. "Ладно, список позже составим", - сказал он уставшей комсомолке и отвел ее на ночевку к бухгалтерше. На следующий день девушка явилась в школу после обеда - так крепок был сон удовлетворенной молодой женщины. Явилась за тем самым списком девочек-травниц, полными данными их предводительницы, названиями местных лекарственных трав и их полезными свойствами. Саша добавил еще одну полезную строчку в устно нарисованный отчет: количество (вес, пучки, веники, мешки) собранного готового к употреблению зелья. "Да, Саш, давай напишем отчет, а то мне уезжать пора. - Нет, в школе неудобно. Шум, лязг, грязь, запахи, брызги. Лучше ко мне домой. - Опять? Тебе всё мало? - Ну, это на посошок. Свидимся ли когда-нибудь?" После составления отчета большой секс в маленьком поселке повторен в полном объеме. Что потом? Потом - не шёпотом: "Гуд бай, май лав, гуд бай. Мне Москва светит, дом и муж-партиец, а тебе - твой Кынь-Дай. - Дал! - Да, дал! Ах, как это было романтично, в такой глуши и такие страсти!" И вослед исчезнувшей красотке Саша написал четверостишие.

 Дева

 юною была.
 Шла походкой легкой, нервной
 в дом,
 где лакомилась
 спермой,
 где хотела и дала.
 

  В одной книжке Саша как-то прочитал о любовной истории эпохи первых фараонов и запомнил впечатление о древнеегипетском любовном чувстве, переданном стихами, под которыми можно было подписаться и сегодня.

 Дикий гусь кричит
 жалобно в силке:
 "Бьюсь в плену любви,
 словно на замке".
 Не поймая дичи,
 как я без добычи
 к матери вернусь?
 Что отвечу ей?
 Как ей улыбнусь?
 "Я сетей не ставила сегодня,
 Я сама в сетях его любви.
 Воля пусть исполнится господня ―
 Птица прилетает ― не лови!"

  ...До сего дня любовь сохранила утилитарное содержание, как бы ни кричали оппоненты о том, что для истинной любви, кроме нее самой, ну там еще шалаша, ничего не нужно. Как же: в любви вы приобретаете любимого человека, а при отсутствии его - остаетесь с сильной личной тоской, в качестве неадекватного заменителя. Не случайно египетская лирическая героиня связала любовное чувство с поимкой птицы - с тем, что ждет ее мать: жениха и птицу в одном флаконе: жениха в дом на красное место, гуся в дом в красную печь. И отсюда пошел миф о боге в птичьем образе, с которым совокуплялась красивая поселянка, о Леде речь. Но вот сети оказываются пустыми: нет ни птицы, ни любимого или любимой. Гнев матери ожидаем. Зато лирическое томление от потери любимого человека, как некоего материального достатка, осталось на скрижалях истории первоначальных времен.
  Петрарка, видевший свою Лауру лишь издалека, излился 300 сонетами в ее честь: вступить с предметом страсти в половую связь не мог: сам под целибатом, а она ― рожающая в браке дама, что, кажется, не помешало поэтическому священнику иметь двух внебрачных детей от другой связи. Влюблённого от любимой разделяло расстояние, установленное церковью, семейными узами и общественным мнением. Прекрасные сонеты оставил человечеству другой гений ― Шекспир, написавший их в честь смуглой леди Мэри Фиттон, черной, как смоль ― волосами и глазами. Девушка из знатной семьи оказалась вертячкой, крутила гением, как хотела, но за минуты физической близости с ней Шекспир писал вечные сонеты и бессмертные трагедии. А стань Мэри женой гения ― и тю-тю, Смуглой Леди не было бы. Полукровка Жуковский, он же Василий Андреевич, оказался педофилом, задумавшимся над вопросом о романтической любви к ученице Марии, еще ребенку и родственнице, что можно было сравнить с чувством могилы. Тягомотина инцеста с М. Протасовой тянулась долго и дала миру много прямых и опосредованно любовных стихов. Около 800 стихов написал Блок в честь своей Прекрасной Дамы, воплощенной в образе земной женщины Людочки Менделеевой, которая напоминала Ахматовой бегемота, вставшего на задние лапы. Как знать, у каждого свое чувство прекрасного. Блок держал жену на периферии своих супружеских обязанностей, физически Людочку не касался (нашлись другие касатели), зато посвящал ей магические стихи и одновременно пользовался проститутками, которых, как мудрый змей, тоже воспевал, ― а вот почитайте-ка его "Незнакомку". А любовница Маяковского Лиля Брик специально закрывала дролечку на кухне, когда в комнате занималась любовью со своим законным мужем; Володинька царапал двери, рвался, но дальновидная дама справедливо полагала, что поэту страдать полезно: он помучается и напишет хорошие стихи ― так и выходило. Туда же, в юдоль неудовлетворения, кинулся и Саша, переплюнувший Петрарку и Блока, вместе взятых: две тетради с его рукописными поэтическими текстами составили более 1000 стихов. Расположения невеликий поэт не дождался: полежал лишь головой на крутых бедрах возлюбленной на обратном катере из Алупки до Алушки, в девушку не кончил (нашлись другие кончатели), зато стихи, вот еще немного полежат, да и ударят, назло всем девчонкам, взорвут головы современников или сознание потомкам, если, конечно, дама, которую поэт выделял в толпе, замечая при этом, что "я ее узнавал по ее леопардовой шубе, когда мимо она проплывала по своим каждодневным делам"; если эта леопардесса в течение пары лет не употребила бумагу в бытовых целях, хотя бы при пользовании деревянным и общим на несколько домов по месту жительства отхожим местом, где в очко опускала свои отходы, и следом порхали бессмертные, глядишь, утилизированные таким способом тексты.
  Саша отпускал свою Прекрасную Даму по-тихому, по-светлому, оберегая зрительный образ, который подтачивала ее лучшая подруга, открыто советуя дисочке (подруге) катать карандаш под подбородком во избежание лишней складки от прокорма. Уходила натура, уходило впечатление, исчезало очарование образом, и грозил окатом внезапный душ, как будто бегемот, тряся всеми своими подбородками, вставал на дыбы, не от понукания неведомого всадника, а самостоятельно кобрировал, чтобы стати показать, чтобы брызги были, чтобы замарать всех искроподками (летящей из-под копыт грязью), чтобы все были мокрые как мыши. На самом деле эта прежде Прекрасная Дама эволюционировала не в бегемота, но в пупырчатую жабу, вобравшей в портрет, для пущего антуража, основной атрибут очковой змеи.

  ...Плюс - на коже лица гурьбой выступили жировики. Саше вспомнилось, как он говорил возлюбленной: "Маус, маус, ком хераус" и спрашивал перевода у Ней, окончившей немецкую школу; точного перевода не последовало, и мышонок, раскормленный в крысу, вышел вон.
  Нет, натура ушла без скандала, сказав напоследок пару обидных слов, которые перевесили ту рифмованную 1000, и это хорошо. Это - ничего. Бревно отчалило от берега, и его унесло в неведомую даль, именуемую будущим. Достали это бревно, и оно пошло на строительство дома? Или бревно превратилось в топляк, средство убийства? Кто знает. Но точно: осталось трое: он, она и они - стихи. Вот последние из них, своего рода лебединая песня.

 Истополь возьму в охапку,
 и затопим печь.
 Буду думать по порядку,
 как тебя беречь.

 Руку положу в другую
 и, шепча на них,
 новый абрис нарисую
 твой в стихах своих.

 Печь гудит, горят красИвей
 дров поленья. Пой!
 Дым прольется над Россией
 в выси голубой.

 Кто дышал им, не укажет,
 как наш след простыл:
 про отечества расскажет
 дым, что сладок был.

  Здесь тоже окантованная лирическая струя: горение, уничтожение дров связано с одновременным созиданием памяти о возлюбленной, которая еще рядом, но скоро и она, и лирический герой, их физические оболочки сгорят в пламени времени. Что останется? Стихи.
  Останется вечное ощущение того состояния, когда любимая была рядом, что называется счастьем. Не случайно, когда строчки сочиняются, созидаются, печь приветствует их пением и красотой разгоревшихся поленьев. Дрова горят, и феникс восстает из пепла, или, как саламандра, любовный текст выходит невредимым из огня. Тем более, эта красота - охваченных огнем дров и включенных в сотворчество людей, - оказывается, еще будет воспета в будущем, которое на самом деле давно прошло, как эпоха Грибоедова, откуда взята реминисценция о сладком дыме. На самом деле, между прошлым и будущим, оказывается, натянута тетива: в голове читателей дихотомия времени "стреляет" в осознании того, что не прошло и никогда не пройдет счастье, когда влюбленные были рядом, жили как шли рука об руку, слагали об этом стихи, которые согреют, одухотворят и настроят на творческое созидание еще не одно поколение.
  Вообще же, тема "поэт и женщина" ― неисчерпаема именно потому, что, как ни бейся, женщина не в состоянии понять лирическое чувство мужчины в силу гендерной предрасположенности. А когда самка понимала самца? Он бьется насмерть, она бережется ― ведь ей рожать, от кого бы то ни было. Поэтому даже воспетого "гения чистой красоты" великий автор может конкретизировать словами о "вавилонской блуднице", которую он, слава богу, наконец-то, после Дельвига и других хожалых, отымел. Женские дỳши, по мнению Пушкина, легки и ветрены, их воображение ― не чисто и закрыто для восприятия шедевров, мужское вдохновение "для них и чуждо, и смешно". Прозой поэт сказал эти слова более отчетливо: "Поэзия скользит по слуху их, не досягая души; они бесчувственны к ее гармонии". Поэтому милые девушки, молодые женщины и прочие гендерные конфигурации приемлемого возраста рождены "для гарема, иль для неволи теремов". Им не надо посвящать стихов, они в этом не нуждаются; но их надо трахать, когда они придут к мысли, что надо бы, да и пора бы рожать.
 Идеально, когда мужчины из города будут приезжать в деревню лишь для того, чтобы продолжить свой род. И девушке, которая стремительно превращается в женщину, будет хорошо среди цветов и натуральных продуктов, полезных для питания ее самой и ее малыша.
 А что поэт? Приехал в село, серебряные стихи почитал, сыграл фугу, пошелестел иллюстрациями с полногрудыми красавицами, сделал ребенка и уехал. И всем хорошо. А то, что стихи не поняты, звуки не понятны и неприличные картинки румянец на щеках вызывают ― это не беда. Главное-то дело сделано ― женщина-то понесла.
  Помимо противоречий в понимании высокого лирического чувства к этим социокультурным процессам примыкает меркантильная возня разных людишек, подлых и чиновных, мелькающих в биографии творца как мухи, в пролете от одной кучи и до другой в поисках, допустим, пропитания, конечно, далеко не духовного.
 

  клапан, дающий ход забортной воде внутрь судна. Все шишки захлебнулись, катер утонул, катерная обслуга спаслась, а трупы самих браконьеров, обсосанных налимами, достали из воды месяц спустя. "Во как!"
  Затем рассказчик взял микрофон рации и закричал в эфир. "Михалыч! - На связи! - Михалыч, отметь, что на пятом створе голая женщина стоит и рукой машет! - Рассказывай! - Чесслово! - А что руководитель, что ты везешь? - Спит, ему не до бабы. Ха-ха!" Сказав последнюю реплику, веселый речник победно взглянул на Сашу, и в его глазах сквозило: "Вот как мы умеем!" А Саша думал о браконьерах. (Эта история оказалась правдивой). Так вам и надо, браконьеры, берущие от реки много больше, чем требуется для прокорма и даже незаконной торговли. Берущие варварскими орудиями лова - самоловами, смыками, мелкоячеистыми сетями, которыми добывают только 30 процентов рыбы, остальная рыба калечится, погибает, тухнет, отравляет реку.
  Проверяльщица из райздравотдела, довольно приятная во всех отношениях женщина средних лет, обследовала школу на соответствие санитарно-эпидемиологическим условиям. Питьевая вода - есть, порядок. Вода для мытья рук - есть, непорядок: имеется трещина в умывальнике. "Вот черт! Надо ехать в Карсук за раковиной, да такой, чтобы по размеру вошла в нишу мойки". "В спортзале форточки открываете? - Да. И регулярно проветриваем". А мастерские - столярная, совмещенная со слесарной, да еще со станком металлообработки - тут еще что? Нашлось и тут на что указать: форточка есть, а вытяжной вентиляции нет. "Так форточка есть! - Ее мало, так как пыли много, и она должна вытягиваться принудительно". "Вот черт! Вернее, по-местному - вот траф, анчутка!" - воскликнул в уме Саша, а вслух добавил: "Скажите, уважаемая, школа уже как семь лет стоит, а пишите замечание об этой вентиляции только сейчас. Приняли-то ее в эксплуатацию почему с такими недоделками? - Этого я не знаю. Мое дело нарушение выявить". Саша опять подумал: "Этак, эти проверяющие всю жизнь будут ездить, проверять и что-то находить, свою работу показывать в ковырянии и нахождении недоделок, которые наплодила социалистическая система. Вот где поле для взяток!" Заметно было, что женщина засмущалась, она не хотела конфликта; но ее по прибытии в родную организацию с пустым отчетом по замечаниям явно по головке не погладили бы. Прошли в кабинет директора, где она удобно разместилась напротив окна - высматривала, поджидая обратную до Карсука машину. За ней должен был заехать уазик, привезший еще одного проверяющего - основного, чтобы в совхозные дела посмотреть. В ожидании транспорта коротали время за разговором. Зашла речь об описторхозе.
 Саша прикинулся недопонимающим, чтобы собеседница вошла в раж объяснения и стала бы искренней говорить, чтобы сняла с себя зажатое состояние боязни сболтнуть что-либо лишнее, за что потом опять же по головке не погладили бы. Саша рассказал, как он поймал подъязка, облепленного червями, которые на рыбе свили домики, откуда высовывались и размахивали своими концами. (Предпен Кадашов ел такую рыбу, приговаривая: "Не те черви, что мы едим, а то черви, что нас ядуть"). "Нет. В домиках ― это просто паразиты, а описторхи скрыты в самой рыбе, в рыбьей спинке". Затем женщина сказала, что описторхозом болеют все местные жители, за исключением представителей коренных народов. "Остяки разные ― ханты, селькупы. Сколько их не проверяли ― чистые они. ― А отчего же они такие низкорослые, тщедушные, тонкокостные и придурковатые? ― Придурковатые по природе национальной отсталости. Но на описторхов у них иммунитет, похоже, выработался. ― Нет, этого не может быть. Тут другое: описторхи стали частью тела остяков".
 Саша рассказал о теории жизни на Земле, этими знаниями врачи население не просвещают. Всего существует три типа жизни: комменсализм, паразитизм и симбиоз. В первом случае организмы сосуществуют в некоем единстве и не мешают друг другу. При паразитизме, понятно, один существует за счет другого, сосет или ест его. А вот симбиоз ― особая форма существования: паразит сосет и одновременно помогает страдающему хозяину жить, пользу ему приносит. "Например?!" Саша рассказал о возбудителе гастрита: хеликобактере пилори. Эта бактерия паразитирует в желудке человека и желудочного сока, состоящего из соляной кислоты, не боится ― поэтому в желудке микроб не переваривается. Когда ее становится много, то она помимо пищи, употребляемой человеком, ест стенки желудка ― отсюда ведут начало гастрит и язва. Но вот новость: когда в желудок с пищей попадает какой-нибудь паразит, готовый орудовать, и соляная кислота еще не поступила, то первым на пришельца воздействует как раз хеликобактер, выделяющий блокирующие вещества. Хеликобактер как бы говорит: "Кыш! Место за этим столом занято. Мне самому мало. Боливар не вынесет двоих". "А кто такой Боливар?" Откуда взялся Боливар и почему он не вынесет двоих, Саша объяснять проверяющей не стал. Вернулся к теме симбиоза описторхов и остяков. К паразитам остяки приспособились и получили даже некоторую выгоду, хотя бы в том, что кожа у них чистая. "А ведь не моются, анчутки! Чемер (черт) их побери!" В самом деле, где вы видели прыщавого остяка? Женщина задумалась, Саша продолжал: "Такое паразитарное заболевание, как малярия, вряд ли войдет в симбиоз с человечеством, как и ИПППП. ― А то это за аббревиатура? ― Инфекция, Передающаяся Преимущественно Половым Путем. ― А-а, у нас на районе таких заболеваний не было, до настоящего времени. ― А что случилось? ― Да люди в глубинке и в райцентре изменяют друг другу, живут в гражданских браках или просто ведут беспорядочную половую жизнь... ― Промискуитет называется. ― Вот-вот, но все чистые, никто не болеет и, следовательно, никто никого не заражает. ― Люби кого хочешь и сколько хочешь? ― Да, но вот появился триппер. Его завезли к нам шоферы-дальнобойщики, что грузы из облцентра возят, бензин от нас забирают. И тут остяки, сначала девушки-остячки, которые к трассе выходили свое рукоделие продавать, стали залетать по гонорее. ― В этом виноват, скорее всего, старинный сибирский обычай предоставлять путнику на ночь свою жену или дочь, чтобы оздоровить кровь и укрепить свой род, избавив его от вырождения".
 

  Саша уже присмотрел под себя одну Мишкинскую девушку, простую и не болтливую, полагая, что высмотрел себе Синильгу, почти по Шишкову, не бойкунную (не бойкую), а подругу - то, что надо. Национальный секс хотелось попробовать для разнообразия, правда, без последующих схождений с ума и погони за привидениями. Но после слов визитерши из райздрава о завезенной инфекции директор поостерегся вступать в межнациональный половой контакт. Даже когда перед выездом в Карсук Мишкин предлагал ему отведать горячих щей, подкрепиться на дорогу, то директор медлил, раздумывая, и смотрел на коричневые стены кухни, где его собирались потчевать, на побитую закопченную посуду, где лежал хороший кусок мяса среди капустных листьев, и, в конце концов, вежливо отказался. "Ну да, схватишь триппер. Где лечиться? В Карсук не наездишься бициллиновые уколы делать, а местная фельдшерица всё всем растреплет. Шутка ли, у директора школы вензаболевание! Как он детей учит? И чему научит? Одно дело - пьяный педагог, и совсем другое - заразный!" Близко, близко прошла от Саши, помахивая косой, гонорея. Но менее проблематичная, занимающая третье место в триаде (сифилис, гонорея, трихомониаз) зараза чуть было не полоснула бритвой глубоко и серьезно. Обошлось, но, что называется, холодную сталь клинка Саша щекой почувствовал. Повинна в этом была, как всегда, женщина. И только она одна.
  При первом же появлении в школе Саша заприметил молодую учительницу, практически сверстницу, по фамилии Шорликова, преподавателя ботаники, зоологии, биологии, химии. "Ну, половой вопрос улажен", - подумал новоявленный директор, поначалу забраковавший Чипцову за явно юный возраст и сопутствующие детские капризы. Хотя Чипцова, по словам проживавшей с ней Шорликовой, часто разваливалась на кровати и потягивалась, приговаривая: "Эх, мужика бы!" И Саша думал: "Пожалуй, с биологичкой можно сварить кашу на эти три года".
  "Ах, как вас тут все ждали!" - первой заговорила биологиня-химица. - Боялись, что школу без директора закрыть могут, а всех детей перевести в карсукский интернат. На месте-то администратора не вырастили". Ну как тут скажешь, что не администратора им прислали, а затычку в дырявую бочку. Что просто срок отбыть надо. И что вместо трех лет директорства Саше реально светила гулаговская трехлетка лесоповала. Однако получилось не по закону, зато по понятиям советской элементарной логики: да, тайга; да, три года в тайге; но эти три года важно как провести: в ватнике, ушанке, валенках, у костра, на свежем воздухе вокруг полувековых сосен, или другого телеграфника, среди блатных рож, балагурящих по-лагерному. Или в относительно свободном пространстве предоставленной квартиры с полуудобствами, зато с бесплатными дровами, которые другие лагерники нарубят, бесплатного света, который подворовывать можно, без ежедневного лицезрения унылых физиономий на построении для переклички, без собачьих оскалов двуногих или четырехлапых шерстистых охранников. Всего этого молодой учительнице говорить было незачем. Зато она сразу обескуражила, обрушив Сашины расчеты на регулярную половую нагрузку следующим самопризнанием: "Я тут на практике. На четвертом курсе учусь тонского педагогического. Вот, попросили задержаться и наверстать учебную программу с запасом. Перед ледоставом уеду. - Вот оно как!"
  В ходе дальнейших бесед выяснилось, что у Шорликовой (Саша прозвал ее Галинкой) есть малолетний сын от непутевого мужа. Сын писался по дороге в садик, а непутевость мужа упиралась в глубокую лень, ― поэтому Галинка развелась. "А зачем тогда женились? ― Да надоел, прилип как банный лист: лублю, лублю, лублю! А как поженились, комнату стали снимать, ребенок родился, и тут проявился его порок. Месяцами на лапше сидели, так как мужу в великую тягость было встать с дивана и на рынке картошку купить. ― Надо же. А что, на курсе мужичков в женихи не нашлось? ― Их девки разом разобрали на первом курсе. А те, что остались, с тараканами разными в головах. Прямо скажу, мальчики остались не фонтан".
 Затем Шорликова поделилась профессиональными заботами: кыньдалские дети вовсе не подарки, слишком запущены по программам, пробелы в знаниях громадные. Саша это подтвердил: дети глупы и баловoшны, распущены ленью и отсутствием всякого родительского контроля за учебой. Переучить их так, чтобы они стали номинально соответствовать занимаемым в классе местам - это надо совершить подвиг. По Заратустре, это сделает лишь тот, кто двигает горами, да заодно также передвигает долины и низменности. "Мне это не по силам".
 Даже на первом обходе периметра школы Саша встретил возле пожарного щита двух девочек, слоняющихся без дела. Гуляла безандарашница: уроки закончились, но домой дети не шли, так как там пьяные мамка и папка, а тут, на скупом осеннем солнышке, еще постоять можно. Дети худые, не ухоженные. Одну звали Зипуля, девочка с большим бледным лицом. Когда Зипуля падала в обморок, то ее затаскивали в ближайший дом, где хозяйка отпаивала беднягу чаем с сахаром впрогорочь. Вторая, ее младшая сестра, Олечка, девочка с бесоангельским выражением на лице ― школьная воровка: украла у Чипцовой кошелек. Крадунью разоблачили, кошелек отняли, устроили головомойку, так что провинившаяся Олечка жаловалась: "Так страшно, что голова болит". Посмотрев на ворующее создание, плод пьяного времяпровождения многочисленного клана Моголиных, Саша в уме сложил стишок о настоящем и будущем девочек.

 Ручки ― грабки,
 ног шпагат,
 посреди ― влагалище.
 Водку пьете?
 Всё подряд!
 Здравствуйте, товарищи!

 Директор попробовал с детьми поиграть в словесную игру, в которой "Да и Нет не говорите, черное и с белым не берите, ...губки бантиком не делать", и начал со слов: "Вам барыня прислала туалет" ... Девочки рассмеялись, поглядывая на деревянное отхожее сооружение, загаженное и еще не вычищенное ретивым десяткосшибателем. И Саша понял, что они имеют ввиду немыслимую пересылку деревянного сооружения, предназначенного для отправления естественных потребностей, и прекратил игру, железно положив, что других туалетов в их жизни точно не будет, и не получится из них дам, а только бабищи, что ежедневно хают своих мужиков да дергают коров за соски вымён.
  Сначала Саша решил преподавать 12 директорских часов по профилю - собрался вести русский язык и литературу в каком-нибудь классе. Но восьмиклассницы писали с обилием ошибок. Одно только слово "истчо" чего стоило! Семиклассники писали свои фамилии со строчных (маленьких) букв. И тогда он глубокомысленно сказал Шорликовой: "Искать виновного надо начинать, прежде всего, с себя". Учительница задумалась, и потом на посиделках за кружкой самодельного глинтвейна спросила, а в чём же она может быть виновата. "Ах, какая впечатлительная натура, - подумал Саша, мысленно раздевавший ладную фигуру химицы-биологини, и вслух произнес. - Да не бери ты так глубоко в голову чужие умные слова, ранее сказанные другим умным человеком по другому подходящему поводу. К тебе это не относится. Ты три недели всего преподаешь. А я только что приехал. В чем же наша вина, что местные олигофренистые дети, зачатые в пьяном виде полудебильными родителями, не просто отстают, а шагают семимильными шагами в сторону от программ? Родились они на лоне природы и должны "порхать вокруг света и свободы как мотыльки и юные поэты, - так сказал один немец. - Но станут повзрослее, и вот они уже нетопыри и печные лежебоки". Я вот русак и литератор, но вовсе не планирую по профилю уроки давать, потому что некому преподавать, незачем и как об стенку горох правила орфографии и синтаксиса будут отскакивать от этих чугунков, наполненных такой кашей, которую и после нас долго будут расхлёбывать. А вот истории разные на уроках истории я потренируюсь рассказывать, как раз под директорский преподавательский лимит, что на 12 часов в неделю распространяется всего лишь. К чему лягушке барахтаться в кувшине с молоком из-за боязни утонуть? Тем более что барахтаться предстоит три долгих года. Лучше всего поступить так: всё это время лягушка будет плавать в молоке, типа как сыр в масле кататься, попивать это молоко, за три года молоко выпьет и выпрыгнет из злосчастного кувшина, оттолкнувшись лапками от сухого дна. Да я уж и квартиру свою школьной аппаратурой обставил для создания наибольшего комфорта сельской жизни: телик притащил, проигрыватель, ящик радиоприемника, в перспективе магнитофон" - "Э-э-э, да ты мастер!" - "Известное дело: какое мастерство, такое и воровство".
  Как-то утром в выходные, часов в семь, в Сашино окно стук раздался, настойчивый такой. Что такое? Что опять не слава богу? Стучала Галинка. Звала за клюквой ехать, лодка на берегу ждет. Это местный паренек подбивал к ней клинья, а потому задействовал местную экзотику - пригласил съездить на болота за клюквой. Химица-ботаничка согласилась съездить, но предусмотрительно согласовала такой момент: одна она не поедет, а вместе с коллегами. Момент более чем понятный: чтобы на этой клюкве ее не разложили для изнасилования. Поэтому на берегу Сашу поджидали Чипцова и Нефедин. Загрузились впятером (летучая лодка-"казанка" и восьмерых выдержит) и полетели.
  О том памятном выходе на болота за клюквой, которую не только осенью, но и весной, перезимовавшую, собирают, у Саши осталось хорошее воспоминание, переложенное в стихотворение, написанное для Шорликовой, но не отданное по понятным впоследствии причинам. Начало: "Шли за клюквой, брели, уставая. Я по кочкам искал наугад. Покажи, Галя, клюква какая? - Вот увидишь, как бусы горят...". Вообще-то ожидался клюквенный ковер, примерно такой, как на картинке.

  Однако клюквенные ковры редкость. Когда пятеро разбрелись по болоту, директор придерживался около подчиненной практикантки, что неприятно озадачило ухажера-паренька. Педагоги больше говорили, чем руками работали. Под конец Саша сыпанул половину своего тугого целлофанового мешка Галинке. "Ой, не надо! - Надо, надо. Это твоему сыночку ненаглядному". На обратной дороге для равновесия в руках Саша понес два пакета - свой и Галинкин, и пресек ее робкие попытки отнять пакет с ягодой. За разговорами оба сбились с тропы, потерялись в черете, заболоченном редком лесу, и провожатый паренек, потерявший надежду на случку, даже стрелял из ружья, чтобы они откликнулись, не потерялись, а заблудиться в болотистом перелеске проще простого. Затем педагоги сбор клюквы обмыли портвейном "Агдам", Галинка пошла провожать Сашу до калитки и проводила до дома. Там добавили еще.
 

  Все же обидчивый Пушкин был мастером. Какая у него метафоричность в сочетании "летучая гряда" ― это горы, которые стоят твердо и никуда улететь не могут. Однако поэт не только пустил их по ветру, но и сильно разрядил ― практически до полного растворения в небесной сфере. Саша вспомнил еще одно хрестоматийное ― "На хóлмах Грузии". Орфоэпия (произношение) здесь знаменательна, так как несет некую идеологию. "Хóлмы Грузии", понимаемые буквально, не звучат: В Грузии нет холмов, там горы. Скажем просто: "хóлмы" здесь от России. Так мог сказать только русский поэт, увидевший чужой ландшафт своими глазами. Получилось "хОлмы" в Грузии, в противовес "холмЫ" в России. Правда, ночь скрашивает очертания гор, они выглядят расплывчато; чернота скрадывает объемы. И к гению трудно придраться. Но синтез русско-грузинской темы идет с этих строк. Воспоминания поэта проступают именно в этих русских лексемах. Недаром ниже он говорит о печали, чисто русской черте. Печаль ― дело наживное. Печаль ― всегда воспоминание, как мечта ― всегда будущее. Но здесь печаль напоминает минувшее, счастье, потому-то она "легка", да и обстановка здесь другая ― "горы", которые не заслоняют ночной горизонт печали. Иначе, к чему поэту печалиться, пусть легко. Разве что по внебрачным любовным связям, с чем на Кавказе было трудновато. А в Сибири, всегда и сейчас ― бери, не хочу.
  Cкольких коллег успел обслужить Виталик, осталось загадкой, только в тот же вечер экономист успел рассказать, что, поработав пару месяцев, понял, что к нему уже "подогнали" невесту, он уже обедал у ее родителей, которые за первым столом в открытую заговорили о свадьбе и называли денежный эквивалент приданого в вещах, недвижимости и дензнаках. Всё правильно: молодым - любить до безумия, старикам - чахнуть над златом. Саша подзадорил Виталика: мол, не теряйся, такой куш упускать нельзя, хотя, к такому благополучию неплохо было бы иметь ответное чувство. Виталик согласился, что трахать - это одно, а любить и жить с любимой - другое. А любви-то изначально не было. Просто девочка выросла, и ее надо было пристроить. Это чутко понимала невеста-коллега, которая стала обижаться на отсутствие постоянного внимания Виталика и кидалась словами: "Ты меня не любишь".
  А пока за столом со сковородкой с ломтиками налима начальник поучал Виталика: "Ничего. На выезде на природу ты по сексу всё наверстаешь, что мы, мужики из бухгалтерии, не добрали. Не одному мне отдуваться придется. Мы тебя не раз подженим. Потом отдохнешь, и еще раз подженим. И еще. Коллектив у нас, сам понимаешь, большой. Только не пей много, а то сил не останется, чтобы мужскую обязанность исполнить там и тогда, где и когда хочет женщина".
  Саша пожалел, что не учился в экономическом вузе, позавидовал Виталику, с которым они больше ни разу не встретились. И иногда с теплотой вспоминал кухонную посиделку у начальника отдела коопторга, представлял себе пикник с двумя шатрами на берегу Большой реки, и как бы он перед едой и прочими удовольствиями показал бы на Большой реке класс плавания разными стилями, как бы предваряющие постельные телоположения и телодвижения.
 

  Или в целой бороне, высоком головном уборе с позванивающими при плавной ходьбе бусами. Даже декламируется, почти по Пушкину (Саша не стал заморачиваться в спиче новизной и ограничился персеверацией, самоповтором): "Под фатой сияет ава, и сама-то величава, выступает будто пава". Но Александр Сергеевич Пушкин мал-мало поошибся: пава - жена павлина - это серая и невзрачная курочка, ради которой ее жених распускает свой роскошный хвост с сияющими переливчатыми перьями. А наша Галочка засияет на свадьбе краше павы и павлина вместе взятых, да и девощина ее прошла без сучка и задоринки, Галочка рекорд выдержала (не позволила себе добрачной связи) и даже промца (промца - дырочки в ушах для серег) лишь недавно сделала. Галочка непременно станет достойной невестой, вот только в замужество ей надо вступать абсолютно здоровым человеком, а то потом за детьми и хозяйством лечиться некогда будет. Именно сейчас, когда товар хорош и купец хорош, товару надо придать экспортный вид. А для этого следует установить причину субфебрильной (постоянно 37-градусной) температуры, подлечиться до статуса абсолютного здоровья, и айда под венец!
  Некоторые собутыльники даже протрезвели от столь убедительной речи потенциального жениха, над которым хотели подтрунить, но получилось, что не с тем связались. Надёжа улыбаться перестала, сослалась на неотложные по хозяйству дела и ушла. (Много позже он увидел фото, где на губернаторском приеме в честь родителей, родивших и воспитавших 5 и более детей, в центре фотографии на стуле восседала седая морщинистая и матронистая старуха, коей вручили блестящий значок за родительскую доблесть.

  "А вот раньше, - подумал Саша. - За выводок детей давали "детскую" медаль "Материнская слава"". Матроной была Надёжа, холившая старшего сына - хапугу-тракториста; туда же, в трактористы подался второй разудалый ребенок женского пола; третья, Галочка, держала бойкот с сестрой, четвертой девочкой, мужланистой и мордатой на вид; пятая была не по возрасту смышленая и ерЕсливая, т.е. сварливая, бегло читала уже в начальной школе - "вот какое у меня девьё"; в последнем ребенке, Сергульке, Надёжа души не чаяла. От души трогали мать словесные успехи последыша, читавшего у елки на Новый год стихи: "Села муха на варенье, вот и всё стихотворенье", или даже такие: "Скоко время? Два еврея, третий жид. На веревочке дрожит". Где этот Сергулька пукнет, серанёт, сморозит непутевое слово, обмочится - там многодетная мать сияет от счастья за нормально функционирующий организм роднулечки).
  Ко всем этим детским заботам каждый год у Надёжи добавлялись телячьи нежности: народившийся теленок жил не в хлеву с матерью-коровой, а в доме, в квартире с хозяевами, где кушал, пил и исходил мочой и навозом. Вонизм мать-героиню не смущал: жизнь вообще - дурнопахнущая история, что привычно для крестьянского носа. А мораль проста: подышишь зиму животными газами - зато с голоду не умрешь: ведь теля выживет и перезимком считаться будет, потом мясо нагуляет, и на убой его. Вот эту-то навозную психологию сибирствующий крестьянин постоянно подтаскивает к мозгам интеллигента, которому за одним столом с сельчанином сидеть гнусно, глядя на его ногти с черными заусеницами, но иногда, чаще всего за столом, приходится такое необходимое соседство терпеть. Но иногда, хорошо покушав, получается дать отлуп.
  Поэтому после ухода Надёжи с вечеринки у Пильчуков Саша подумал: "Ну, как-то так. Будут мне технички впаривать задорого товар, который даром на пику просится, сам накалывается да еще слезать не хочет". Не останавливаясь на достигнутом, Саша решил продолжить идею веселкового спича на практике, чтобы разговоры о его материальной несостоятельности или скором замужестве девочки, конечно, симпатичной, но не любимой, поутихли.
  А то эти провинциальные псы, с псиным настроением в головах, знают одно - гнилыми зубами чужую репутацию рвать и пену клеветы с брылей разбрасывать в разные стороны, поскольку считают, что они тут хозяева жизни, они одни всё тут знают и умеют. Они тут пометили территорию, тут всё их по праву рождения.
 

  Сохранился девичий обычай: бегать по лугу нагишом. "Считалось, что, сняв одежду, человек возвращается в природу, становится ее частью и черпает из нее недостающие силы.
  С другой стороны, обходя поле или покос нагишом, девушка как бы в ответном процессе придавала земле свою способность к рождению, чтобы густо рос хлеб, и высоко поднималась трава.
  В этом смысле славяне даже поля пахали в голом виде, в рубахе и без штанов, чтобы, так сказать, поле оплодотворить. Нагота имела практическое значение и не являлась запретным плодом. Девушки прыгали через костер, подолы высоко задирались, чтобы показать интимные места женихам. Те удовлетворялись увиденным - в том, что девушка нормальная, все стати у нее в порядке, и можно засылать сватов. - А трусиков на них разве не было? - Ну какие трусики до Рождества Христова? Конечно, не было. Их вообще не было даже в восьмом веке нашей эры. Скажите тоже. Да еще шелковые, с рюшечками, маде ин Франс?"
  Затем дети на выданье узнали, что совокупление девушек с лицами мужского пола не являлось чем-то необычным. Наоборот, девочки в 9-12 лет становились блудницами, и это не название сегодняшних проституток, а так именовали всех девочек, которых отправляли познавать мир. С них при этом снимали детские рубашонки, надевали широкие рубахи-поневы, чтобы одежду можно было взять за подол, задрать вверх и хорошенько рассмотреть девочку. Ее задочек и передочек. Вилочку и попочку. Девочки ходили по окрестностям, блудили, показывали себя, присматривались к противоположному полу, их трогали в интимных местах. И ничего. Тех девушек, которые после блужданий оставались нетронутыми девственницами, в семье недолюбливали, ругали, презирали и считали порченными, раз их никто не хочет. Таких непутевых девочек волхвы лишали девственности за день перед свадьбой в специальных девичьих банях, чтобы появившуюся в результате обряда кровь можно было сразу замыть.
  Понятное дело, сегодня эти традиции, из которых вышел славянский народ, вышел из моды. Сегодня девочка, которая ходит по селам, знакомится с мальчиками, курит, пьет, спит с кем попало; другими словами, знакомится с жизнью и вступает в добрачные половые отношения - это не норма жизни, а нарушение закона. Как пошла девочка блудить из лучших побуждений и в силу древних традиций, то гнев родителей, школы и общества ей обеспечен. Отсюда другой кумур: она долго не может выйти замуж. Да и жених берет ее в жены так, как будто покупает кота в мешке. Нет сегодня и наставников, которые бы помогли девочке избавиться от девственности и обрести начальный сексуальный опыт.
  Вот и в Кынь-Дале шесть дней в неделю пустует баня, где опытный дефлоратор, да хоть бы директор школы, мог бы девочкам помогать в столь деликатной проблеме по лишению девственности. А вот еще, сегодня на поле разве вы встретите тракториста, голодного и голого? Но раньше в этом голом костюме голодного пахаря заключался скрытый смысл: сеет голодный пшеницу - значит, просит: мать сыра земля, дай хороший урожай и накорми голодного; сеет голый человек лён - значит, одеть надо его, из выросшего льна соткать полотно и сделать рубашку. Теперь такого не увидите. Не увидите и того, как муж и жена, муж и любовница занимаются постельным делом на поле с теми же целями: чтобы не в грязи вываляться, как свиньи, но, чтобы, опять же, поднять плодородие земли и увеличить урожай злаковых.
  Сегодня можно совершенно безболезненно возродить абсолютно безобидную традицию, о ней мы ранее говорили - это обхождение нагишом полей и лугов. Заодно и поваляться можно. Здесь двоякая цель. Во-первых, чтобы хлеб и трава хорошо росли. Во-вторых, при хождении обнаженная девушка получает своё: природа возвращает ей то, что отняла цивилизация: дает красоту, здоровье, уверенность в себе. Согласитесь, это здорово - пройтись нагишом по утренней росе, хотя бы по кулиге, нескошенному участку травы или хлеба. Природа за ночь отдохнула, набралась сил и готова ими поделиться с девушкой; ее тело омывается небесной, атмосферной, колдовской водой. Мышцы наливаются силой, а лицо румянцем. Алотровые (румяные) вы мои! Красота! Ну, кто хочет попробовать? Траву на всём родительском покосе, а не на кулиге подрастить до небес и заодно здоровья и красоты набраться?" Поднялись все три руки. Галочка, Ирка Усакина и толстуха Маргиша. Саша им подсказал, что делать это надо числа 24 июня, в сильный славянский день. "Не забудете? - Нет".
  За день до славянско-языческого мероприятия, когда выпуск из школы был позади, девочки договорились выйти на родительские покосы к пяти утра. Саша, конечно, определился для охраны голой натуры. Уж рассветало. Брезг наметился на востоке. Замерцала заря над Кынь-Далом. Девочки скинули платьица и трусики и, оставив одежду под кустами, побежали - каждая по своему покосу. Изредка раздавались звонкие девичьи клики. Саша сторожил подходы со стороны деревни, предупреждая неприятность в виде раннего пешехода, охотника или рыбака. Он изредка разворачивался и подолгу смотрел в припасенный театральный бинокль, как резвится на лугу потомство древних славян. Развевались распущенные волосы блудниц, весело прыгали вверх-вниз оформляющиеся пирамидки титечек, а толстуха Маргиша, варагуша толстопятая, вовсю трясла целлюлитом рук, ног, шеи и живота. Ей тоже было уж замуж невтерпеж. В это время Саша думал, что прав Эпикур, говоривший, что "нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо". Ни один из этих эпикурейских постулатов не был нарушен, поскольку созерцатель получал удовольствия эстетические, а не плотские. [фото ню].
  Наконец, набегавшиеся и навалявшиеся в траве девушки подбежали, чтобы спросить:

  "Хватит?" - "Хватит, хватит, - разрешил Саша. - Только надо соблюсти технику безопасности. Осмотрите друг друга, нет ли клещей?" "Ой, есть, ― вскрикнула обретшая голос Галочка. ― У меня на интимном месте". Точно, широкий луговой иксодовый клещ впился хоботком в нежную кожу промежности девочки, рядом с губками, поджатыми, как у всех девственниц; губками, поросшими темной, кудрявой и уже не редкой растительностью; впился, змей, в непосредственной близости к пушистым вратам рая.

  По такому случаю, Саша предусмотрительно прихватил с собой пинцет с острыми кончиками. (Можно было действовать ниткой, завязав узелок вокруг хоботка, раскачав и выдернув кровососа, но зачем нитка, когда есть более уверенное орудие). "Смотрите, девочки, как надо правильно удалять клеща. Вот он впился. Еще ничего страшного нет. Два-три часа он будет приспосабливаться, затем заползет под кожу почти наполовину, выпустит из себя обезболивающие вещества вместе с вирусом энцефалита и его оттуда уже трудно будет вытащить, а болезнь ― трудно лечить. А сейчас его вытащить легко. И болезни никакой". Саша вонзил жальца пинцета между рыльцем клеща, повернул его на 180 градусов вокруг оси и вынул инородное тело. "Вот и все дела. Упомянутым энцефалитом или боррелиозом, он же болезнь Лайма, ты не заболеешь. ― А я это знаю, что не заболею. Ведь мы все привитые". Девочки рассмеялись. Одевшись, отправились вчетвером в село, которое просыпалось в очередное похмельное утро.
  "Прибавили здоровья? - Прибавили. Чуем, не идем мы, а летим. - Если б вы видели, девочки, какие вы зарные, красивые. Прямо светитесь все. Теперь можете молиться такими словами: "Пресвятая Мать Богородица, покрой мою голову красным кокошником, золотым подзатыльником! Красный кокошник ― значит, красивый. А подзатыльник ― это не движение рукой, не удар по затылку, а тыльная часть свадебного головного убора. И радуги у вас над головами. Солнце открылось. Смотрите, совсем по Аполлинеру - и птицы уже распелись, и люди уже в трудах".
 

  Это тоже сильный амулет для домашнего пользования, его изготавливают из обрезка толстой ветки рябины, на котором по вашему разумению ножом должны быть вырезаны контуром голова, руки-ноги. Эта чурочка с антропогенными (человеческими) чертами - ваш маленький домашний переносной идол, которого надо прятать от посторонних глаз и в случае чего просить у него помощи, произнося самодельные молитвы, типа: "Мой милый альраун, прошу тебя, пожалуйста, сделай так, чтобы сегодня на уроке не спросили, чтобы папка домой пришел трезвый, чтобы мамка не ругалась, будь добреньким, а уж я тебя не забуду!" Попросили и положили перед ним три поклона. И ваш божок начнет действовать. Задание понятно? К следующей истории всем сделать домашний амулет".
  Вскоре альрауны были представлены, мальчики помогли девочкам обозначить антропогенные контуры на деревянных обрезках. С заром (азартом) и благоговением дети погружались в язычество - ведь им еще родителей от пьянства отучить предстояло и самим научиться избавляться от всевозможных напастей. Мало ли, лихой человек нападет, с медведем повстречаешься, молния ударит, дерево повалится. От всего этого должен спасти оберег. "Этот опыт нажит нашими предками, которых много погибло от встреч с медведями, - учил Саша. - Но люди забыли об этих наработках, помогающих человеку выживать в тайге. Вот возьмите хотя бы древнюю пословицу о первом блине. Помните, когда мама жарит блины, то иногда звучит фраза, что "первый блин всегда комом". Это неправильное начало пословицы. Правильно надо так: "Первый блин комам, второй - знакомым, третий - родне, а четвертый - себе". Комам, комы? Кто это такие? Да это и есть медведи, которых раньше так называли. Именно! Они, медведи, косматые. Отсюда - комы, которых надо уважать. Замесила баба тесто - ком почуял, что баба дело затевает; стала баба печь блины, запах по округе распространился - ком рядом спрятался и думает, угостят ли его блином. Дали ему первый блин, но не прямо в пасть ему сунули, а положили на пенек, как домовому - кома уважили. Поэтому считалось, что, нападая на человека, медведь сначала издали поведет носом, чтобы распознать, кто перед ним, и, учуяв знакомый запах, связанный с угощением, от нападения откажется - иначе его блинами точно угощать не будут. Понятно?" Впечатленные дети молчали. Ведь еще недавно по поселку прошел медведь-шатун, обожравшийся падали на скотском кладбище, куда, цепляя цепями за рога, свозили павших от недокорма совхозных коров. Прошел, косопяты свои - медвежьи следы оставил на пороше, и никого не тронул - правильно - потому что сытый, падали наелся. А то, что медведи частенько в поселок наведывались и рвали собак - свидетельствовали забосы, верховые настилы на стволах деревьев у дорог и троп; их Саша часто встречал у деревни. Ему даже нравилось слово, связанное с забосом на березе - его так и называли - наберёзком. А в сосновом лесу тоже забосы делали, и Саше понравилась эта фраза: "На сосне наберёзок сделали".
  В один год, неурожайный на кедровые шишки, медведи не сумели набрать жира, в берлоги не залегли, а стали бродить по округе, губя скот и неосторожных пешеходов. В окрестностях Карсука появилось 29 голодных медведей, которых в патовой ситуации пришлось отстрелять; не отъевшиеся за голодные лето и осень мишки все равно бы не легли в спячку, стали шатунами, а это опасно для всех: фауны и людей. Подкармливать их, теми же блинами, было невозможно по ряду причин. Первая ― подкормишь и, значит, прикормишь: ведь разучившийся самостоятельно добывать пищу дикий медведь навсегда привязывается к человеку, считая его источником корма. Только в язычестве существовала эта тонкая грань ― ювелирное хождение между жизнью и смертью, с раздачей блинов и ношением в качестве одежды медвежьей шкуры.
 Язычество имело утилитарные корни, а материальные жертвы богам помогали людям спасаться. Очевидно, что и поклоны альрауну-божку, и самодельные молитвы, и другие языческие действа помогали выживанию, и возникшие проблемы исчезали или как-нибудь купировались. И сейчас, если детство в это верит, не надо ему мешать. Тяга к простоте в исполнении желаний и избавлению от домашнего деспотизма пленила их нещадно. Саша играл на этом.
 ― Вот, дети, возьмите на вооружение такой мифический предмет, как посох из бузины. Помните, у Гарри Поттера была такая сильная волшебная палочка, и неспроста! Но хождение с таким посохом, как и манипулирование такой палочкой было возможно в Средние Века или в авторской литературной сказке. А сейчас пользоваться этим посохом или палочкой вы не будете, так как с суковатыми палками сейчас никто не ходит, как не ходят в лаптях, а палочкой перед оркестром размахивает дирижер, да и саму бузину в Сибири не достать. Здесь она не растет. Тем не менее, послушайте, каких трудов стоило приобрести магическое оружие, хотя бы этот посох из бузины, растения ядовитого, но полезного.
 Посох охранял своего хозяина в пути от нападения диких животных и недобрых встречных людей. А делали его так: с одного конца бузинной палки выстругивали удобную рукоять, а с другого ― долбили выемку, в которую закладывали сложносоставной порошок. Порошковое зелье делали следующим образом: надо взять 3 сердца ласточек, 3 языка ящериц, 2 волчьих глаза и сердце собаки. Все эти органы высушивали и стирали в порошок, который засыпали в эту выемку и закрывали конец железным наконечником.
 Такое приготовление обеспечивало 100-процентную гарантию того, что посох подействует как надо: и дикий зверь не подойдет, и лихой человек не тронет. Однако сделать этот посох у нас невозможно: хотя ласточек, ящериц и собаку добыть можно, но их еще надо убить. И где мы возьмем волка? Всех серых разбойников вокруг Кынь-Дала давно перебили. А недостача хотя бы одного ингредиента не позволяет средству стать действенным. Тем более что и бузины у нас нет! Зато в Сибири растет армерия, из которой знающие люди изготавливают талисман, охраняющий богатство хозяина. Или возьмите нательную магию, необходимую для любовной ворожбы. Нравится девушке парень или девушка парню, но взаимности нет. Может, злые силы этой нелюбви потворствуют. Так это злодейство можно преодолеть с помощью ладанки (мешочка). Жених или невеста, желающие соединиться со своими несогласными половинками, собирают растение, называется оно нигелла, лютиковая чернушка, её трудно найти. Зато легко узнаваем в наших местах девясил ― сильнейшее приворотное средство, которое собирают, сушат его и смешивают с ладаном. Ладан ― это ароматическая смола, которую добывают в Аравии из ладанных деревьев. Ладан есть у попов. Эту смесь вожделеющий человек носит в ладанке на теле 9 дней, а затем, внимание, тайно зашивает в подол одежды любимого человека, затайку делает. И всё. Этот любимый человек будет приворожен: он обязательно женится или выйдет замуж за того, кто его привораживал. Во как! К этому браку, сделанному на земле, следует добавление в виде того, что приворотное средство исцеляет обоих супругов от всех болезней, что очень важно. Им важно быть здоровыми и рожать здоровых детей. Жениться и выходить замуж, когда человек болен, например, 37-градусная температура у него постоянно ― не стóит. Фельдшер не вылечит, врачей в Кынь-Дале нет, а вот ладанкой можно ли обзавестись? Тоже нет. Не растут в Сибири ладанные деревья, а смола ― живица с кедра, пихты, ели или сосны не подходит для этой магии.
 Пожалуй, излишне упоминать о том, что некоторое время спустя Саша обнаружил, что к подолу его плаща прихвачен скорыми стежками мешочек с травяным содержимым. Стало приятно, что есть на земле сердце, тоскующее по великим прописным истинам, чистым отношениям и почитанию того, кто выше, умнее и добрее, к чему всегда стремится человек. Саша продолжал:
  - В нашем язычестве, исходя из требований сегодняшнего дня, следует учитывать положение об ушедших компонентах для создания магии, но обратить внимание на то, что под рукой, что прижилось, что работало и работает в Сибири. Возьмите хотя бы те слова, которыми люди обращаются к домашней живности, повелевают ею.
  Дети оживились: эти некоторые слова они слышали каждый день, но не придавали им большого значения. А оно есть. Главное, это слова призывные, чтобы животные или птицы стали принимать корм. Слова все парные, дубляжные, чтобы набор звуков в этих словах отчетливо доходил до животных, которые при кормежке их запоминают. Мало того, в этих словах есть перекличка с названием самого животного, домашней птицы, чтобы подзыв звучал наиболее убедительно. Назовите сами эти соответствия!
  И началось: "Цыплят цып-цып подзывают. ― Правильно. ― А коз? Не держат коз в Кынь-Дале? Ладно. Нет, так нет. А подзывают их так: зойка-зойка, что созвучно со словом "коза". ― (Дети рассмеялись). ― Для кур больше всего названий, давайте перечислять. ― Кур-кур, кути-кути, куть-куть, кутя-кутя! ― А вот овец совсем по-другому кличут, поскольку овцы производят много разных звуков. ― Кать-кать, кытя-кытя... ― Еще? Не знаете? Ну, я вам подскажу: бара-бара, бари-бари и мась-мась. Звуки "б" и "р" почему в эти подзывы попали? ― В отаре бараны есть. ― Правильно. ― А "м"? ― Овцы мекают. ― И "бекают". Поэтому овечек называют бечками. Хорошо. Еще какая основная живность у вас в стайках содержится и как подзывается? ― Свиньи есть. Их зовут так: чуня-чуня и чух-чух. ― Точно. Свинья - это чушка, вот и подзыв такой, на "ч". А еще свинью подзывают, когда ей пойло дают, звукоподражательным призывом, как будто она уже хрюкает над кормом: рюх-рюх. А конкретно борова как зовут? ― ? ― Боря-боря его зовут. Когда вырастите, заведете скотину и будете знать, как с боровом обращаться. А с собакой как? ― (Дети стали называть конкретные клички, но это было не то). ― Универсальный, т.е. действующий на любую собаку подзыв такой: нах-нах, что погоже на гавканье, не правда ли? А лошадей? ― ? ― М-да, и тут проблема. Ну, вспомните, что лошадь делает ноздрями. ― Дышит! ― А какой при этом звук происходит? Ведь она храпит. ― Фукающий! ― Вот-вот, поэтому лошади приятно услышать, как ее хозяин подзывает есть овес, настоящее лакомство для лошади: прсё-прсё или пфсё-пфсё. Это отражает довольное фырканье лошади, когда она овес поедает. А некоторые хозяева подзывают лошадей по такому принципу: когда лошадь была жеребенком, а жеребят звали клясятами, потому что они клякали, т.е. неровно стояли на своих еще слабых ножках и падали, как падали на колени перед идолами богов языческие славяне. Клякать ― это падать на колени с характерным хрустом в коленках. Отсюда известно также слово "кляча", которая тоже плохо стоит на ногах и всё норовит упасть. Так вот клясят подзывали: кося-кося, а взрослую лошадь, которая может помнить, когда она была маленькой: кось-кось.
  ― Однако животных требуется не только подзывать, но и отгонять, например, от корма, который приготовлен для другой скотины. Поэтому в ход идут слова, напоминающие скрежет металла ― того, чем скот режут. Коров отпугивают словом: цыля-цыля, а свиней: усь-усь и ось-ось. Эта магия слов у славян помогала им вести домашнее хозяйство. Учитесь! Учитесь на всём. Итак, животные и птицы запоминают повторяющиеся звуки, а люди обладают разумом, и научились повторяющиеся и сходные звуки в словах различать. Вот пример: гобчик и голбчик. Первое слово ― это полок в бане. Видели мальчики, как папка залезает на гобчик и сидит там, парится. Второе похожее слово ― это лавочка у печки. Голбчик всегда к печке прислонен, чтобы человек с дороги, или больной дедушка мог присесть на эту скамеечку, прислониться к разогретой стенке и спину погреть. Вот так. Вот еще. (Сашу понесло).
 ― Вот мы с вами проходили татаро-монгольское нашествие. Путь войска из Монголии в Киевскую Русь занимал много времени. Люди и лошади, повозки и груженые арбы шли через горы, степи и тайгу, преодолевали большие реки, в том числе Большую реку. А когда монголы останавливались на отдых, им надо было поить лошадей. А вдруг вода непригодна для питья? Лошади напьются и умрут ― как тогда двигаться дальше? Поэтому для проверки качества воды в озерах монголы возили с собой корни водного растения аир. Бросали такой корень в воду и немного ждали ― так поступали передовые монгольские отряды. Приживался корень в воде, значит, вода чистая, ее можно пить. Войско подходило, потребляло проверенную воду, уходило, а корень-то оставался. И с тех пор хорошо разросся. Его у нас называют чаконом.
 ― Знаем, знаем про чакон! Из него мамка икрянку варит. И еще лепешки делают, ― подхватили дети.
 ― Чакон чистоту воды проверяет и кормит людей, но магических свойств у него нет. Но есть в Сибири, есть травы с такими свойствами. Живущая рядом с ним кувшинка, или одолень-трава, защищает людей от ведьм. А осиновый кол от кого защищает? Правильно, от вампиров и упырей. Осиновую палку в мертвого упыря вонзают и закапывают, чтобы не выходил из могилы и не мешал людям жить. А другая трава Иван-да-Марья защищает жилище от воров. Похитителей в Кынь-Дале очень много, прямо тучами ходят любители поживиться чужим добром, даже дрова воруют.
 Саша вспомнил, как техничка Надёжа, когда она еще жила с мужем, наказала дровяных воров. Гошан взял полено, предназначенное для ловушки, аккуратно расколол его и выдолбил в плоскостях скола углубления, насыпал туда пороха и полено склеил, восстановив в первоначальном виде. В итоге взорвалась печка у соседа. Большого пожара не случилось, но вор невольно определился. Этот эпизод вызвал у детей неподдельное любопытство, поскольку для защиты имущества, помимо амулетов, здоровую смекалку надо иметь.
 ― От воров и других непрошенных гостей помогает также ветка зверобоя, размещенная на двери или под порогом жилища. Такое у нее предназначение: не пускать плохих людей в дом. А положишь ее в обувь, так не только запах ножной исчезнет, но и злые дУхи не подступятся. Еще одна очень сильная трава вам в услужение ― это плакун-трава, по-научному дербенник иволистый, который имеет божественное происхождение. По поверьям, эта трава выросла из земли, куда упали слезы Богоматери, оплакивающей погибавшего в смертных муках своего сына Иисуса Христа. Этой травой наполняют ладанки и носят на груди, от чего бесы плачут. С плакун-травой также добывают клады.
  - А Ляпкин, вот, без травы клад нашел. Лазил в старом доме и нашел связку монет. - Где монеты? - Да прошлым летом приезжал городской мальчик, и Ляпкин отдал ему...
 

  но институтской педагогической общественностью не приветствовалась категорически. Давидовский дерзкий профиль Саша запомнил, но не стал об этом самому Давиду напоминать, поскольку должны же быть какие-то недоговоренности между людьми, чтобы потом, в случае дружбы или вражды, иметь в виду эти как будто никчемные тайны, которые, вдруг, да и принесут пользу.

  Давид в педе был свойским парнем. Когда его сожители по комнате скидывались на пару бутылок водки, то Давид учился открывать вожделенную тару одним движением о край бетонного подоконника.
  Одним щелчком надо было аккуратно сломать горлышко так, чтобы бутылка целой осталась, драгоценная жидкость не пролилась и стекло не брызнуло. Чтобы получилось по-гусарски лихо, и у какого-нибудь халявщика, предпочитавшего собирать бутылочную тару, с такими сломанными бутылками обломился бы доход.
  Синдром "собака на сене" в советском студенчестве играл большую роль. Студенты массово и систематически вырывали листы из библиотечных книг, чтобы не конспектировать; ломали грабли и лопаты, чтобы не юфанствовать на субботниках; после демонстраций бросали где попало знамена и транспаранты.
  Сначала у бутылколомателей - гусарствующих педагогов ничего не получалось: стекло крошилось, но собутыльники предусмотрительно подставляли тазик и марлю над ним натягивали, чтобы от водки мелкое стекло отсеять. Со временем алкогольные университеты дали желаемое: горлышки стали ломаться ровно, и тазик с марлей уже не требовались. Для любого мастерства важен стаж, так что по выпуску из вуза дипломники и бездипломники освоили не только ровную ломку водочных горл. На практике они приобрели необходимые навыки в подцепе ИПППП и избавлении от последствий (студенты имели своего врача, Петраша Хохолкова, ставшего кандидатом медицинских наук, который снабжал их рецептами для покупки бициллина), наловчились сдавать зачеты нахрапом и с кондачка, кадрили баб без счета и научились постиранные джинсы вывешивать на ночь для просушки за окном не на первом, а на четвертом этаже, чтобы не скомсомольздили. Полученные в педе знания позволили Давиду оригинально обогревать комнату: в Кынь-Дале он как-то вернулся со школы домой и обнаружил холод, не смотря на протопленную печь: хивус дул с южной стороны - так Давид включил все электроприборы и даже утюг, чтобы комната быстрее согрелась, и его ребенку стало комфортно.
  Ранее Васиев в разговоре подтверждал все студенческие постулаты, связанные с ломкой бутылок, порчей книжек, подцепов ИПППП. Он еще рассказывал, как решался "женский вопрос". Всех девушек парни, будущие учителя, разделили на два вида: "сиповки" и "корольки". У сиповки вагина и анал находились близко, так что таких партнерш можно было ставить на четвереньки и в такой позе оприходовать. Королёк (он же "синявка") отличался традиционным, несколько отдаленным расстоянием между упомянутыми отверстиями, так что удачливый кавалер, возвратившийся со свидания, давал отчет вопрошающим парням: "Нормально, ничего королёк", и те узнавали, какая девушка в какой позиции, "собачкой" или "на спине", наиболее предпочтительна.
  К пятому курсу Давид заделался шармером, дамским угодником, и определился с женой: взял худосочную сокурсницу-королька Цветика, родом с Ферганы и с нулевой грудью. Но еще долгое время постельные удовольствия обоим супругам удовольствия не приносили. Давид в свою сухопарую половинку кончал, но сперма изливалась не во влагалище женщины, а мимо. Виной тому была разновидность гипоспадии, когда у мужского члена не одно отверстие, а два. Первое в нормальном месте, на самом конце, а второе ― у основания органа. Собственно, когда Давид ходил в туалет по малой нужде, то, чтобы не облиться мочой, закрывал пальцем лишнюю дырочку, а потом тщательно мыл руки, и эта скрупулезная возня возле умывальника формировала у окружающих ложное впечатление о его чистоплотности. В сексе с женой лишнюю дырочку он закрывать не мог: надо было инстинктивно ласкать фигушки-груди супружницы на предмет проверки ее способности к лактации: а много ли они дадут молока детям, хотя визуально было понятно, что немного, придется прибегать к порошковому искусственному вскармливанию, но руки все равно тянулись это проверить; да и неудобно было зажимать потаенную дырочку, лежа на Цветике. С понуренной головой Давид поплелся к хирургу, который всё починил: лишнюю прореху на теле человеческом зашил и заодно уздечку у головки подрезал для пущего удовольствия болезного. Давид расправил плечи и возрадовался, как будто он победил Голиафа, досаждавшего ему столько детских и юношеских лет.
  Появился Давид в Кынь-Дале в конце августа, когда директор был в отпуске. Занял пустующую половину двухквартирника и сразу украл поленницу Сашиных дров. По приезду Саша увидел, что дров нет, но Давид опередил его вопрос: "Дрова я взял. А то дома холодно и ребенок маленький. Как мне привезут дрова, то я отдам". Думаете, отдал? Фигушки. (Фигушки - это точное выражение сути жизни в Сибири, а не фигуральное определение женских ресурсов, не способных к достаточной молокоотдаче). В Сибири отдавать долги не принято, поскольку берешь чужое на время, а отдаешь-то своё и навсегда. Поэтому дураков нет, но занимают все у всех с таким заром, который радует аборигенов также, когда приходит время отдавать, а вот и не отдаётся - "ишь, дурака нашли!"
 Разные люди просили деньги на улице ― Саша отнекивался, мол, нет при себе. Капитан катера "Кам", ублюдочного типа мужлан, даже приходил к директору школы на дом, занять двадцатку, мол, увольняюсь и с полного расчета отдам. Ублюдочный мужичок строил расчет на том, что он Сашу возил, выручал его с поездками, грузовыми перевозками, так что и директор взаимовыручкой как бы обязан. "Ага, держи карман шире, отдаст он, дурак, что ли?" ― это про себя, а вслух: "Есть такая зороастрийская мудрость, капитан: я не занимаю никому, для этого я недостаточно беден". Недоумевающий мужлан, впавший в ступор, отчалил восвояси без Сашиной двадцатки.
  Учил детей Давид через пень-колоду. Поскольку молодая семья педагогов поставила перед школой условие: дома у них грудной ребенок, и это приоритет; поэтому с утра и до 12 часов с ним сидит отец, пока мать проводит уроки, потом ее сменяет муж, когда учебный день заканчивается и преподавать, собственно, нечего. Ходить домой в предоставляемые "окна" в расписании занятий и вновь возвращаться на работу пара отказалась. Саша не настаивал: гори оно синим пламенем, еще с этими соседями в контрах быть - полное западло. Ученики болтались по школе, поджидая приход матфизика, иногда их загоняли в пустой класс, чтобы они там домашние работы выполняли. "Je m'en fiche, - повторял про себя Саша. - Мне наплевать".
  Один Новый Год Саша провел вместе с соседями по дому. "А почему у Вас будем справлять?" - спросила Цветик с лукавой улыбкой. "А у меня магнитофон и телевизор, так что будем звезды зарубежной эстрады смотреть и слушать. - А-а-а! Хорошо". Хорошо тогда посидели, пока Давид не нажрался, выбегал на улицу проблеваться, и Цветик его увела. Да, бутылка португальского портвейна, привезенная из Ленинграда, была лишней, особенно после водки. Но в этот вечер сосед ломание водочных горлышек по-гусарски не производил - отвык, понимаешь, зато рассказал, что живет он в той половине дома, на которую потолок когда-то лично обрушил. Оказывается, в студенчестве он приезжал в Кынь-Дал стройотрядничать, и этот дом с парнями строил, а, чтобы шлак для утепления потолка ведрами не таскать, студенты придумали подогнать экскаватор и ковшом обрушили утеплитель на потолок так, что тот проломился с грохотом и пылью. "Вот ведь, сам строил, сам ломал. И здесь же и жить довелось. - Да, заметно, что была авария. Там, на вашей половине чердака потолок к стропилу проволокой подтянут. - Я и подтягивал. - Боже, страшно жить, где студенты строили. Вон у Шептерихи, сказывала, тоже летом студенты ремонт проводили: доску прибьют - криво, оторвут, снова приколотят. И так всю дорогу. Закарались хозяева за лето с таким ремонтом". Во время этого диалога Цветик тревожно улыбалась.
  Она совсем встревожилась, когда весной муж не вернулся в воскресенье домой: уехал в субботу на "Заре" в Карсук к матери, но в воскресный день капитан запил, и рейс отменили. Цветик пришла к директору и сказала о возникшей проблеме. Директор ответил, что невыход на работу считается прогулом, и транспортные проблемы уважительными не считаются. Голос Саши крепчал: "За прогул следует увольнение. А армия сразу заберет новобранца, потерявшего льготу. И Савл ничем не поможет - вон вашего предшественника Васиева посреди весны забрали, и каюк. Хотя за такого паршивца значительные люди ходатайствовали. Ничего не помогло. Оно тебе надо? Не надо? Может, никого в известность не ставить об этом невыходе? Может, выручить вас? Выручить? Ну, тогда, Цветик, и ты выручай. Видишь, один живу, женщины давно не было. - Хорошо, я выручу. Если надо. Надо и мне однообразие разбавить. Оно угнетает, каждую ночь одно и то же. Только никому и никогда. - Ладно. Договорились".
  Знающие мэны ценят в тоненьких японках легкость и амплитудность. И, наоборот, с толстомясыми партнершами весьма неудобно отправлять любовные потребности. В Кынь-Дале это проявлялось повсеместно: рыбак с говорящей фамилией Оконечный сетовал, что взял как-то жену Рыжки (парня, который после ряда подобных случаев с женой расстался и, никак не отомстив, уехал в Карсук), толстую особу. На диване исполнить акт не смог, пришлось стелиться на полу, и только тогда ноги у партнерши расшпагатились достаточно широко, чтобы проникнуть в вожделенное место. Неудобство с добротными дамами сказывается еще и в том, что при акте болтается по сторонам много лишнего веса, о позе "всадница" думать не моги: сетка кровати вытягивается в нечеловеческом скрипе, головки ложа трещат, и пол скрипит, и, должно быть, соседям через стену слышно нагромождение Оссы на Пелион. Другое дело женщина-доска. С ней не тоска, а на ней, как в серфинге, бывалый мэн влетает в "трубу" волны, постоянно свертывающейся и грозящей накрыть смельчака с головой тонной удовольствия. Скольжение и амплитудность списывают на "нет" недостаток веса, а это хорошо. Цветик старалась: "верховая езда" была ее коньком. Если поэт Бродский вдохновенно писал о "всаднице матраса" по отношению к своему питерскому коллеге и его жене, что супружескую пару обидело, да так сильно поэтически обидело, что коллега ездил в Америку и встречался с прежним товарищем, просил, чтобы Бродский снял посвящение, и нобелевский лауреат снял, раз такое дело, но потом посвящение восстановил, так как был злопамятным поэтом, считая, что вечность ― хорошее оружие против человека, мирно устраивавшего свою постельку тогда, когда его, великого Бродского, преследовали, когда за ним гналась "секира фараона"; если так Бродский писал и считал, то Саша, тоже гонимый, мечтал: "О, дайте, подарите мне эту всадницу, закрепите ее за мной навсегда, и мне не будут страшны все ваши царственные секиры, я не обижусь на удачные метафоры, которые вызывают эмоции, сравнимые с любовной эйфорией!"
 Наконец, Цветик выгнулась, как та выгибонистая комсомолка, собиравшая в районе травные отряды. Тут ребенок за стеной заплакал, и Цветик убежала. Убежала навсегда. Навсегда покинул меня цветок, чтобы отдать свое благоухание на тонком стебельке другому ― мохнатому шмелю, гривастому Давидику ― родному и законному. А два тяжелых насекомых на тонкой былинке ― это не оригинально. А вот чья вторая девочка родилась через 9 месяцев? Вот в чем вопрос!
  В этой истории все были довольны. Давид спасен от армии, где его могли убить или покалечить. Цветик получила глоток разнообразия в отправлении монотонных супружеских обязанностей.

  Потом вогнутая молодая женщина выправилась в стройную даму и, несмотря на трех рожденных девочек, фигурой мало изменилась, так что в свои 60 лет еще могла ментально прельщать самые изысканные умы. А Саше достался свой кусочек счастья, своя малая долька. Так что, когда он уезжал из деревни навсегда и уже видел чудесные древнеперсидские сны, в которых кыньдалские "дикие псы в погребах своих превращались в птиц и прелестных певуний", то решил материально помочь Давидовой семье, в которой муж изредка попадал впросак, а женщина была однажды добра. Да и денег, когда растут дети, всегда не хватает. [фотожаба Цветика].
 

  Темна лицом, неказиста, с фиолетовой шишкой на нижней губе, вскочившей от прикуса в давнем любовном экстазе, с целлюлитом по бокам и неприятным учительским голосом. Саше думалось, как у самого Шептера, статного и высокого, могло возникнуть интимное чувство к этой катающейся из угла в угол по дому и по постели недотыкомке. [фотожаба Шептерихи].
  Вот, слово найдено! Точно и вшепёточку - недотыкомка! Катается по полу в танце, словно оторвавшийся анкерок-бочонок на палубе в шторм на корабле. Из бочечки затычка вылетела, и в поисках чем бы заткнуться анкерок катается, живчика ищет. Как в "Гаргантюа и Пантагрюэле": "Чем отличается милочка от бутылочки? - Тем, что бутылочка затыкается пробочкой, а милочка живчиком!" Недотыкомка подходит к каждому сидящему за столом гостю, что-то спрашивает, чтобы замаскировать подход к Саше и опять что-нибудь несуразное ляпнуть ему в ухо. Вывод неутешителен: если женщина говорит глупости больше обычного, это значит, что она влюблена. Мать троих детей! Недотыкомка серая! Вернее, недозатыкомка! Саша вспомнил, как был у нее на уроке, и там свои стати Шептериха демонстрировала во всей, так сказать, красе, чтобы завлечь проверяющего, но вызвала одно отвращение. Учительница сделала на уроке физкультминутку: встав перед младшими учениками, стала прыгать вместе с ними, сопровождая стишок ритмическими подергиваниями телес: "Скок, скок на лошадке. У меня звезда на шапке, На груди автомат, Потому что я солдат!" В такт прыжкам титьки физкультминутницы амплитудно прыгали, смоляные масленые глазки сверкали - мол, смотрите, какая я! Живо представилось совокупление животных, той же Надёжи, на кочковатых титьках которой скакал Ваникур. Саша вспомнил и про банки с соленьями, которые ему Шептериха давала. Вспомнил и мысленно плюнул - вот, оказывается, для чего давала - заманывала! Мигом сложились строчки:

 Рука дающего ― не оскудеет.
 Рука плюющего ― не огрубеет.
 Рука дерущего ― забрызжет кровью.
 Пошла ты к черту со своей любовью!

  "Недотыкомка! Боже, тут недолго стать Передоновым, выпивая в кругу чего-то хотящих при живых мужьях или просто похотливых женщин. А так напьешься, так еще какого-нибудь барана зарежешь". А ведь сам Шептер, будучи учеником 8 класса, вдруг стал приходить в начальные классы, где вела уроки его будущая жена. Что он в ней нашел? В недотыкомке-то? Вся школа следила за развивавшимся романом акселерата-ученика и училки-недомерки. Как только хожалый подросток подрос, они поженились, образовалась типа французская пара, и супруги стали усиленно работать на демографию: строгать детей, чтобы уберечь молодого мужа от армейской службы. Муж работал на всю катушку, так как не знал, какое количество детей избавит его от отдания армейского долга Родине. Обе решили, как по фильму, чем больше сделаем, тем лучше. Шептериха, как проклятая, рожала детей, как щенков метала, поглядывая на производителя преданными глазами. Действительно, преданными...
  На случай провала операции "Стоп, армия - детей рожаем" очок Митрич учил недавнего ученика: "А ты на комиссии у глазника скажи - не вижу! А у носа-горла-уха - не слышу! И дадут тебе белый билет, как мне. Видишь, у меня один глаз косит немного? Вот так я и закосил от армии". В итоге неутомимого по молодости строгаля в армию не забрали, оставили кормить троих детей. Но Шептерихе, видишь ли, за всеми этими заботами захотелось молодого городского тела. Она его не получила. И без нее этих тел, более фигуристых, на деревне было достаточно. Не получила и ополчилась, как Ленин на буржуазию, особенно после ведер с известкой: "Я сама несла, мучилась, директор не помог, значит, я ему недорога". А ведь анадысь, на школьном субботнике, с высаживанием березок по лицевой стороне школы и вдоль тротуара, она помогала Саше с березовым саженцем, прямо у окна директорского кабинета. "Вот, уеду, а память обо мне останется в виде этой березки. - Да, хорошая будет о вас память". (И многие березки разрослись, осталась березовая аллея по краям деревянного тротуара в школу; на этой аллее любят фотографироваться подрастающие ученики, выпускники основной школы). И, в подтверждение слов о доброй памяти, Шептериха стала утаптывать вокруг саженца брошенную землю.

  А тут, сразу после побелки побежала в сельсовет жаловаться: "А-а-а! Директор в рабочее время калымит, с физиком! За это они деньги получат, а мы красим и белим - нет!" (О том, что была предварительная договоренность, что ей за общественный труд ведро бесплатной извести выдали, недотыкомка не упомянула. Устный договор между директором и учителями был нарушен, так как скотство - отличительная черта сельской учительской жизни. И не только сельской).
  Сельсоветский главбух и Антоль Ивановиш заметили интригу и заверили устную осведомительницу, что Саша и его сподручный лишнего ничего не получат. А сами подумали, что интересное кино получиться может: школу выкрасят, а платить не нужно, ведь в штатное время работы производились. Но о кляузе Шептерихи Саша узнал оказией. Пришел в сельсовет и сказал, что они с физиком днем текущими работами внутри школы занимаются, а вот калымят вечером, в нерабочее время, и даже задерживаются на покраске фасада школы до 11 часов вечера. Так что обвинения подчиненной в двойной оплате труда ложные. В сельсовете с этим согласились и заверили, что по окончании работ выплатят оговоренную ранее сумму. Саша передал интригу Давиду, тот удивился выходке коллеги-недотыкомки, о которой был лучшего мнения. "Вот, Давид, с какими гадюками ты останешься здесь работать. Одна пьяница, вторая мокрощелка, третья сволочь и четвертая сволочь. Здесь все друг против друга: черной завистью завидуют. Как увидят деньги в чужих руках, так черная тоска их берет, особенно когда они сами эти деньги поднять не могут".
  Видя, что клевета сошла как пена, Шептериха явилась в кабинет директора и заявила, что у нее дома стульев нет. Саша подумал: "Вот сука!" Но сказал: "Да, берите. Штук 5-6, полагаю, можно взять". (Стулья были списаны с баланса, с потертыми сидушками и расшатанными ножками, так что этого барахла было не жалко). "Бери и подавись. Но трахать тебя я не обязан". Следом можно было видеть, как шептерихинские отпрыски бегут домой со стульями в руках, бегут и не таятся. А Саша подумал: как это хорошо: и врага уважить, и от мусора избавиться одновременно - это здорово. Это стратегия: мусором враждебную пасть заткнуть, даже посмеяться можно. В сельсовете смеялись, когда Саша рассказывал о стульях, о беспроблемной утилизации списанной мебели.
 Вскоре школка засияла как новая. С пригорка она бросалась любому пешеходу в глаза как самый светлый и нарядный мазок на минорном полотне раздухарившегося импрессиониста; пятно сияло на фоне хвойной полосы темного леса, выделялось среди черных кыньдалских изб, где жило пьянством и занималось воровством местное население. Гори этот поселок в огне ― и пожалеть некого, но дьявол говорит в таких случаях: "У Бога есть свой ад ― это его любовь к людям". Плохоньким, ленным, матерящимся, вороватым, прелюбодействующим ― однако людям, созданным по образу и подобию его Самого. В это же время Саша закончил эклогу в метафорическом "туалетном" ключе.

 3 года ― дул ветер
 в моем туалете.
 3 года ― то холод,
 то слякоть,
 3 года ― жара,
 комары.
 3 года ― погода:
 то не с чего какать,
 водою одною в отверстие капать.
 3 года был голод,
 но всё до поры.
 Сменить деревенский сквозной туалет
 на теплый родной городошный клозет!

  Но все эти хлопоты оказались напрасны. По возвращении с учебы обнаружилось, что лодка исчезла. Ее забрал себе, фактически украл местный качок Вышняк, дружок Шептера-электрика. Качок заслуживал "вышки" - высшей меры социальной защиты - расстрела.
  Этот Вышняк служил в десанте, где приобрел навыки убийцы, и поэтому мастерски забивал скот; на осенний мясоед его наперебой звали на забой домашней скотины, потом усердно потчевали водкой и кормили парным мясом. Вышняк сношал жену Рыжки, которую распечатал рыбак Оконечный. По поселку говорили, что, когда Рыжка подходил к дому, то из дверей выскакивал запыхавшийся и посматривавший на опозоренного мужа Вышняк: ни здрасте тебе, ни до свидания, а так, попользовался чужим, заповеди Бога нарушил и ушел, как хозяин положения.
  Вышняк хвастал, что ему всё сходит с рук: еще в армии он убивал людей: не понравившемуся сослуживцу совал в сумку с парашютом камень, и когда солдат совершал прыжок, парашют выбрасывало из сумки, вслед летел камень, который отскакивал от внутренней поверхности раскрывшегося купола и бил прямо в голову намеченной жертве. Мертвое тело приземлялось - ни улики, ничего. Только башка проломлена. Вот этот на деле - прелюбодей, и на словах - убийца, утащил не поставленную на подотчет, фактически бесхозную лодку. Ходил по поселку, с интересом посматривая на директора, с любопытством ожидая его реакцию, и даже как-то промолвил, что лодка неказиста оказалась: парусит на встречном ветру: сильно нос задирает, и надо сбрасывать скорость, чтобы избежать опрокидывания.
  Вел себя Вышняк так потому, что участковый оперуполномоченный Попиков, навещавший поселок раз в год, был ему родственником и всячески прикрывал вышняковские проделки. Сам Попиков, как появлялся в Кынь-Дале, напивался у Вышняка перегона и валялся на улицах. Некоторые деревенские, проходя мимо, незаметно плевали на бесчувственного стража, который, отоспавшись, отряхался, утирался, являлся на прием к начальнику и докладывал об успешной борьбе с кыньдалским самогоноварением.
 Таким же ворюгой был упоминавшийся Волчок. Когда он стал капитаном совхозного катера, то возил из Карсука школьные грузы из-под палки, а полмешка извести даже украл, пообещав, что оставленный на ночь на катере груз в виде двух мешков негашеной извести никто не тронет ― сам и тронул. Воровал с катера соляр, а уж без рюмки в обратный рейс не садился: капитан лично наливал членам команды и пассажирам до трети стакана водки, чтобы всем веселее плылось. Сам уходил в загул, передавая штурвал еле стоящему на ногах подмастерью; тот наплывал катером на плывущее бревно, оглядывался назад ― из-под кормы выбрасывало щепки. Тогда Волчок, услышав неритмичную работу мотора, поднимался в рубку и ругался, педалируя на то, что запчасти воровать вместе с провинившимся пойдут, поскольку, где его купишь, гребной латунный винт? При каждом возвращении на совхозном катере в Кынь-Дал ожидание аварии было так велико, что благополучный исход всегда воспринимался как неожиданное счастье: будто небеса вздохнули и отпустили с миром, мол, мы, небесные жители, погодим вас судить, а вы, пассажиры этого света, еще поживите и помучайтесь.
 Покрывающим вороватого сына оказался тракторист Савоськин, как будто не пьющий, но тоже жадный до чужого добра мужик, пострадавший за "обчее дело": он подвез пассажиров до Карсука в тракторной тележке, что правилами было запрещено, и его увидел толсторожий мент, член комиссии, проверявшей аэропорт (дорога была рядом с аэропортом), заставил остановиться и отнял удостоверение тракториста. С этим членом Савоськины раньше в Карсуке в одном доме дверь в дверь жили, выпивали да в бане парились, и вот бывший добрый сосед взял и отнял "корочки". Попробуй их верни! Папа решил возместить моральный ущерб ввиду отобрания водительских прав чем-то существенным, и случай не преминул представиться: его сынок выпросил у директора школы электрофон ― проигрыватель пластинок, чтобы день рождения провести. Саша подумал, и отдал. А когда вспомнил, что проигрыватель на руках ученика остался, то крыльями хлопать было поздно: свидетельство об окончании школы выдано, и ученик уехал в Колпач учиться на киномеханика. Последовал вопрос к папе, что, мол, нехорошо, вещь надо бы вернуть. Папа согласился, что нехорошо, но "проигрыватель сын увез в Колпач". "А что, вы были не в курсе, откуда вещь взялась в доме и почему сын ее увозит? По этому поводу вопросов у папы не было? ― Нет". Взгляд у папы-тракториста отмороженный и пустой. Саша не очень пострадал, даже совсем не пострадал от присвоения этого имущества: электрофон был списан в силу возраста, но, поскольку крутился, его не выбрасывали.
  Многое имущество для школы порою для того и приобреталось: оно мало использовалось или лежало без использования какое-то время, затем приходил срок для его списания, и после акта имущество переходило в личную собственность администратора, Так Сарочка, муж прежнего директора, увез с собой несколько ценных и полезных в хозяйстве вещей. Саша подумывал, что бы такое тоже прикупить, чтобы оставить у себя "на память", но кроме воздушного ружья и гамака, благополучно присвоенных, ничего не придумал. Да и возиться со всякой мелочовкой не хотелось.
  Впрочем, до прощания со школой, поселком и населяющими его чудиками было еще далеко. До Давида место матфизика занимал, упоминалось, педовский недоучка Васиев. Это был недоучитель из числа той сельской шпаны, которая едет в город за высшим образованием и обязательно попадает в педвуз, ибо поступить в другое высшее учебное заведение ей не позволяют полученные в деревне знания. А в педе им вобьют в головы кое-какой мусор и, оттарабанив 5 лет, а то и 4 всего годика, эти недоспециалисты возвращаются на малую родину, чтобы и родители были под боком, и можно было что-то попреподавать. А что, работенка нетяжелая, непыльная, плюс служебное жилье, дрова бесплатные и лампочка светит над головой. Таков был Васиев, таков и Тверишка, еще один сельский математик, осевший в Колпаче, и прочие учителя. Если Бизон, из таковской шпаны, попал за убийство под замес закона; Давид-бракодел до рождения третьей дочери (он тоже поработал на демографию, чтобы не загреметь с теплой койки и от молодой жены в армию под сапоги "дедов"; а то, что девочки только рождались, то сам виноват - таких в деревнях зовут бракоделами) спрятался в периферийной школе, то Васиев прибыл в Кынь-Дал без статуса высшего образования, без ромбика на груди, поскольку был туповат настолько, что строгие экзаменаторы не смогли закрыть глаза на глупости, которые он лепетал на экзаменах.
  К защите дипломной работы его не допустили, но отправили на отработку в глубинку, чтобы через годик неудачник, галяма по-местнному, повторил попытку и получил вожделенные синие корочки с реестром оценок, обозначенных длинным словом "удовлетворительно". Вот такой учитель-"рыбачок" с "удочками" за плечами нарисовался на пороге директорского кабинета. Что за кадр? Лицо смуглое (так как отец его - заезжий кавказец, об этом упоминалось уже), да и фамилия Васиев явно нерусская (какой-то кавказской народности), речь простовата (поскольку мать - местная, из Молодежки, села, в общем, не плохого, с хвойным бором, в нем в тапочках можно гулять и далеко зайти). Васиев хотел этот годик отбыть в родном селе, но в местной школе вакантных мест не было, а поскольку в Кынь-Дале алкоголика Нефедина смыло в канализацию истории, то для нового матфизика фронт работ оказался обширен: предстояло вести в школе всю математику, физику, черчение, да еще заочников по получению среднего образования. Греби деньги лопатой, особо не уставая и чего-то лопоча про иксы и игреки. Помимо учебной занятости Васиев успевал ходить на утиную охоту с тем купленным у матери Давида ружьем, как-то промочил ноги, увяз в болоте, замерз, подлечился водкой и наутро в школу не пошел. Что такое? Заболел? Чипцова, еще жившая через стену, зашла проведать пропавшего: заболел ли? Помощь ли какая нужна молодому человеку? Отнюдь. Васиев заверил, что завтра явится как штык. Явился. Ну и что с таким кадром делать? День прогула ему Саша из табеля оплаты вычеркнул, Савла известил, а что толку. На собрании Савл провозгласил, что учитель в Кынь-Дале хорошо охотится, и из-за этого в школу не ходит, и администратор мер не принимает. Вот, стоило об этом прогуле сообщать? Чтобы одна малая скотина дала пищу для разговора другой большой скотине? Затем свое ружье Васиев принес Саше на временное хранение, так как в гости к Васиеву пришел Усакин, который сразу схватился за ствол и не хотел его выпускать из рук. Ранее у самого Усакина ружье отобрал Герка-охотник: Усакин замешкался у лодки и не заметил, как хромоногий блюститель подошел, навел двустволку и категоричным тоном потребовал отдать незарегистрированное оружие, которое к тому же появилось в тайге не в сезон. Усакин, помедлив, отдал, грозя всевозможными словесами, какие на хромонога мало действовали. Васиевское ружье следовало принять, так как запоры на двери матфизика были никчемными, сам дом находился рядом с сельским клубом, где по субботам шли танцы с пьяными выкрутасами, и всякие гости приходили к Васиеву с самогоном, чтобы выпить перед танцами и поддержать знакомство с учителем, а, натанцевавшись, возвращались, чтобы донакатить. Ружье, стоявшее в углу комнаты, при этих визитах играло роль катализатора всевозможных эксцессов, и спрятать его было некуда (в комнате Васиева были стол, стул да кровать), а в подполе оно могло заржаветь, чего владелец допустить не мог. Так временным арендатором ружья стал Саша, он 2 раза ходил с ним в лес на проверку заячьих петель. Глядь, и живого зайчика подстрелить повезет. Васиев рассказывал, что раненый заяц перед смертью мяучит, как кошка. Но в зимнем лесу стрелять было абсолютно не в кого и не во что, да еще страх донимал: а вот Герка на тропе нарисуется; ведь в окрестностях он капканы на соболя, норку и хорька расставил, еще на "Буране" гоняет. От такого моторизованного да хромоногого далеко не убежишь.
 Эвентуальная опасность грозила и с другой стороны: явится участковый уполномоченный, Попиков, который напивался хуже свиньи так, что в канаве валялся до просыпу, но его пистолет никто не трогал ― еще "посóдят!"; явится для проверки паспортного режима, окинет мутным глазом комнату, а тут такие оружейные виды. Но, взвесив все плюсы-минусы, Саша оставил ружье у себя, от Васиевского греха подальше. Кроме греховодничества по приему собутыльников-танцоров Васиев развлекался дома кормлением котенка. В хате ни радио, ни телика, ни газеты ― как не одичать (Васиев даже увлекся шахматной игрой по переписке, но соперники отказались с ним играть ― открытки с записанными ходами шли месяцами, особенно в ледостав и ледоход), но приблудный котенок махом выскакивал из дырки в полу, как только слышал приход хозяина. Чипцова тоже держала когтистого питомца, похоже, они были из одного помета. Оба котенка катались под полом, гоняли крыс и мигом выскакивали на кормежку. "Вот, смотри, как мясо котята едят". Он достал шматок полузамороженного мяса, отрезал две красные полоски и бросил их на пол. Котята не с урчанием, а с рычанием принялись за еду. Забавно. Крыс ловить они еще не умели, чтобы кормиться самостоятельно: кошек для того и держали в поселке, чтобы давить хвостатое серое воинство, отважные и наглые представители которого успевали откусывать кусочки мяса из языков поросят, когда хозяйка им корм давала. И поросята умирали. Были семьи, где крысы кидались на стол, когда люди за него усаживались для принятия корма, чтобы самим, значит, пошамать вперед хозяев. Редкая сибирская деревня жила без пасюков: рассказывали про сельцо Маёвка, где перед приходом баржи с грузом вдоль берега выстраивались мужики с ружьями, и, пока транспорт разгружался, мужики стреляли в крыс, пытавшихся покинуть трюм, добраться до берега и захватить поселок. Ни одной крысы в Маёвке не было. А Саша в подполе хранил только картошку, на которой ближе к весне, крысиных отметок становилось больше и больше, а морковь крысы уничтожали мгновенно. И часто можно было застукать пасюка: Саша открывал западёнку, крышку погреба, а хвост убегающего грызуна мелькал в одной из щелей.
  С клуба, с сельской тусовки, Васиев часто приносил истории о том, кто кого побил, и кто с кем переспал. И вот ему рассказали, что продавщица сельпо Ворона - это хорошая давалка. Попросишь ее - она сразу и даст, ну просто без проблем раздвигает ноги. Даже из Карсука регулярно стали приезжать парни, чтобы пежить 32-летнюю гулеванку, пережившую трагическую кончину любимого.
  До этого Ворона рассталась с пьющим мужем - высоким мужчиной. Саше запомнился лексический эпизод, когда муж Вороны попросился поработать в школьной мастерской, чтобы ратовище для пешни сделать и пехло заточить. По окончании работы - а директор предоставил ему эту работу без оплаты, мало ли когда и в чем мужик ему поможет - Саша попросил ввернуть в патрон светильника новую лампочку вместо перегоревшей, и муж Вороны легко это сделал. "Тебе удобно, ты длинный, до всего можешь достать. - Я не то слово, что ты сказал. Я высокий, а длинным член мужской называют". Саша подумал: "А ведь права поганая деревенщина, права! Выбираешь общение с не равным тебе по уровню развития человеком, подбираешь слова попроще, попонятнее и доходчивее, а получается фактически оскорбление. Не всякое слово годится ко всякому рылу. Это тонкие, дальние вещи! Так запросто можно попасть в неприятность". Но - обошлось. Муж Вороны ушел долбить лед, рыбу в семью не носил. Супруги к тому времени развелись, и Ворона, как разведёнка - разженка или разженюха - стала безумствовать в поисках нового законного супруга или хотя бы просто приходящего мужика с нормально работающим половым аппаратом. Баба могла, и баба хотела. Ее безумство распространялось далеко.
  Как-то Саша пошел в лес на бурундучью охоту и услышал, что на тропе расположилась теплая компания. Это Ворона устроила выход на природу с распитием водки и пением песен, так что пришлось это место метров за 50 обходить по сугробам. Были другие истории с пением и водкой. И вот, Вороне, как будто, бог послал хороший кусочек: она нашла для супружества подходящего человека - местного, аборигенного, селькупа по фамилии Алитурмесов. Истовый парень оказался что надо: потомственный рыбак и охотник, по шевелюре - блондин, а водку совсем не пил, поскольку от малой дозы ему сильно плохело и всегда выворачивало. Но подходящий парень попал в смертельный переплет: по весне он с товарищем поехал на рыбалку, лодка наскочила на топляк, перевернулась и затонула. Выпавшая в воду парочка вцепилась в призатопленные кусты, а вокруг на километры - половодье. Товарищ сказал: "Надо выбираться". Селькуп отказался. Товарищ поплыл и побрел, карабкаясь и пролезая где можно. Через трое суток еле живым добрался до жилья. А Алитурмесова сняли с куста - синего и мертвого. Ворона до последнего не верила в смерть суженого, даже костюм не дала, чтобы переодеть покойника. Костюм был приготовлен на скорую свадьбу, а получилось на непредвиденные похороны. Вот и стала чудить беспокойная баба.
 

  Иллюстрация к сказке красноречиво свидетельствует эпизод отъема ключа: Ворона наседает, мальчик сопротивляется. На заднем плане Жаба и Длинный, совсем как кыньдалские персонажи, с похожими кличками, тоже выясняют отношения. К чему Саше сопротивляться? Он отдал ключ, взвесив, что ждать учителя и дождаться - это дело поправимое в том плане, что приедет парень - его к Нефедину можно будет подселить, а девушку он поселит у себя. Хорошо бы хорошенькая оказалась - не как у прежнего директора, потешного парня Федорцова, ставшего администратором поневоле.
  По приходу Федорцова в кабинет Савла тот сказал ему заученную фразу: мне учителя не нужны, а требуются руководители. В итоге новоявленного кыньдалского директора школы заселили в проходную избушку (где через год жил Нефедин, через два - Васиев), а потом к Федорцову прислали двух девиц - молодых специалистов по начальной школе и русскому языку. Жить парню с двумя девушками пришлось весь учебный год, с сентября по июнь включительно, в одной комнате (поставили еще пару раскладушек), обе возжелали директора, а на селе заговорили о разврате в учительской среде: "Что, с двумя жил, и ни одну не попробовал?" Саша подумал, что в Сибири, однако, бывают шведские семьи. Выбор Федорцова-директора пал на русачку, а учительница начальных классов обиделась и уехала переводом в другой регион, откуда написала провокативное письмо бывшей сожительнице о том, что все-таки переспала с Федорцовым, когда та уезжала досдавать экзамены (это тоже была недоучительница). Русачка поддалась на провокацию, замкнулась и на письма и звонки жениха не отвечала. Федорцов отправился в Тонск, выбив административный отпуск, и кое-кое-кое-как убедил невесту в происках соперницы. Женился. Когда Саша с Митричем вез в Кынь-Дал лыжи, добытые с таким трудом, то встретил Федорцова в "Метеоре" с женой. Глядя на эту женщину, уже молодого специалиста, Саша думал: "Что он в ней нашел? Широкое конопатое лицо с вечной гримасой каприза". Фигурка, впрочем, проглядывала сквозь одежду и, должно быть, дама классно извивалась в позе всадницы.
  Федорцов приехал зимой, чтобы передать школу из рук в руки официально. Саша был рад, что хоть день отдохнет от тупых учеников: он отменил свои уроки, чтобы с прежним директором пересчитать столы, стулья, шкафы, пособия и прочее имущество. Затем директора сходили в магазин за бутылкой. Вечеряли у Саши, где Федорцову был предоставлен ночлег. Много чего рассказал прежний директор: что Пильчуки пьют (тоже мне открытие!), что пол в спортзале гниет (вот это было новое, Федорцову пришлось в совхозе просить брус для замены съеденной грибком матицы, на которой держался пол; Шашкин долго вспоминал этот брус, намекая, что прежний директор Федорцов брал брус "с возвратом", так что его сменщик Саша должен как-то отблагодарить совхоз возмездной отдачей; и Саша отблагодарил: купил в межрайбазе бобину кабеля, приволок на склад, где сразу нарисовался электрик Шептер, который стал просить этот кабель под разговор: "Вам-то кабель совсем ни к чему. - Так я и брал, чтобы отдать, но через согласование с Шашкиным"; Шашкин внял просьбам электрика и согласился на передачу: кабель он забирает с оплатой в сельсовете, про брус больше ничего не говорит на планерках и еще больше оказывает посильной материальной помощи школе, чего Саша и добивался).
  Позже Саша выяснил, отчего гниет пол в спортзале: весной талые воды с футбольного поля стекали под спортзал - отсюда и сырость, и грибок, жрущий матицы спортзала. "Ну, за три года грибок федорцовский брус не сожрет. А делать канал для отвода воды - дело утомительное и канительное. Вот уеду отсюда - пусть занимаются этим отводом и этим грибком. Гори оно...".
  Лежа на раскладушке, сытопьяный Федорцов говорил, что устроился с женой в Сосковку. ("Вот оно как! Федорцов в Кынь-Дале сошелся с русачкой, но что-то пошло не так: ведь русачка могла вернуться в Кынь-Дал молодым специалистом и забрать хорошую долю учительской нагрузки у Гали-Васи: 36 учебных часов делим на 2 учителя, получается 18 часов, а 18 - это норма для учителя, но это мало для Гали-Васи: ей на пропой деньги нужны; видя это, Галя-Вася интриговала: высмеивала Федорцова, который на линейке от имени Министерства народного образования - да кто ж на это его уполномочивал? - поздравлял педколлектив с Днем учителя; высмеивала администратора в других случаях и вставляла шпильки русачке, давая понять, что двум русакам, как двум пернатым в берлоге, т.е. в школе, не жить; поэтому Федорцов выбрал Сосковку, куда должен был распределиться Саша, но на Сашино место плотно села его молодая жена, а сам муж стал вести в сосковской школе математику; а Саше по наследству достались кыньдалские пьяницы-учителя и ученическое быдло, воспитанное криками Гали-Васи).
 Рассказал Федорцов, как попал в педвуз сразу после службы в армии, как явился на вступительные экзамены в военной форме, чем всех покорил. На следующее утро Федорцов уехал, и больше они не встретились никогда. На прощание Федорцов наказал, чтобы Гале-Васе Саша спуску не давал, поскольку детей она не учит, а кричит и приходит на уроки с глубокого похмелья. "Я это упустил непозволительно, ― сожалел Федорцов. ― Так как занимался пополнением материальной базы школы и часто отсутствовал на работе". (Он тоже бежал от решения проблем). Насчет Гали-Васи Саша давно смекнул: строгие правила запрещали учителям приходить в школу подшофе и вести уроки в пьяном виде, Савл кричал о китайских предупреждениях Пильчукам, но они как пили, так и продолжали пить, заменить их было некем, поэтому в РОНО хмельных сожителей не увольняли, а перекладывали ответственность на вновь прибывавших директоров: мол, ты, новый администратор, вот и работай с подчиненными, как новая метла, и чтобы жалоб от родителей не было. Но ученики приходили домой и жаловались родителям, что от физрука пахло водкой; родитель, та же завпочтой Тетеркина, звонила сначала Саше, Саша ее вежливо посылал, тогда она перезванивала в РОНО, оттуда Саше кураторша-инструктор звонила с криками о том, что так нельзя, надо следить за дисциплиной коллег и отвечать за порядок в школе; Саше надоедал этот разговор, и он тоже кричал в ответ всякие эмоциональные вещи; инструкторша обижалась и когда выговаривала контраргументы, Саша бросал трубку.
  После очередного пьяного прихода Гали-Васи в школу на уроки Саша отстранил ее от занятий и попросил остаться, так как должна была подойти поселковый фельдшер якобы для постановки прививки - на самом деле Саша пригласил фельдшера, чтобы та документально удостоверила пьяное состояние учителя. Но Галя-Вася смекнула насчет фельдшерской засады и по-быстрому сдристнула. Доказать ее пьяное состояние было нечем и некем. Коллеги-учителя отказывались свидетельствовать в пользу администрации: "Вы отработаете и уедете, а нам тут с Пильчуками жить!" "А-а! - кричал Савл в трубку. - Ты даже документ добыть не можешь! А как ее уволить без документа? А?" С этой проблемой - как обуздать пьяную учительницу - Саша приходил в сельсовет, так как туда поступала зарплата школьным работникам, и бухгалтер согласилась с Сашей, что Гале-Васе за пьяные уроки можно денег не выдавать.
  Видели ли вы, читатель, как краснеет и раздувается лицо алкоголика, когда его лишают заработанных денег на законную выпивку? К этому Саша был готов, и перевел стрелки на сельсоветского бухгалтера, мол, это она Гале-Васе денег не выдает. Раздувшаяся донельзя Галя-Вася пошла в сельсовет и устроила скандал: "Отдайте мои деньги! - Вы пьяные на уроки приходите! - Докажите! Я в суд подам!" Эти нередкие пьяные эпизоды хоть волновали местное население, но дело по увольнению Пильчуков не двигалось с места. После Сашиного ухода Галя-Вася еще 20 лет работала в школе (и ты не поверишь, читатель!) ...Работала на должности именно директора школы, ибо после Саши ни один кандидат, даже самый зеленый, со свежими синими вузовскими корочками или уже потертыми и выцветшими корками, не претендовал на это место, а отбрыкивался всеми правдами и неправдами от руководства кыньдалской клоакой, где клубок из червей и змей могла возглавлять только самая большая гадюка.
  Так что стоило ли стараться не отдавать ключ Вороне? "Гори оно..." И Ворона пошла Сашу провожать до дома, после домашних посиделок после дискотеки, и по дороге светила Луна, было Крещенье, и Саша вспомнил свое стихотворение, посвященное учительнице Чипцовой, и усмехнулся, поскольку предмет страсти пал с высот пирамидальной девичьей груди, еще не захватанной грязными совхозными лапами, до засаленного подола ватника какой-то гАведной Вороны, топящей горе в вине и в кругу случайных долбежников ее вилочки. Еще в доме Вороны, в перерывах между танцами под проигрыватель, Саша тревожился: "А что четвероклассник - сын Вороны. Уснул ли? Вот то-то ребенку приходится туго, когда мама в загул пускается, особенно с директором школы, да еще под лезгинку". Но сын Вороны спал, так как был тихим примерным мальчиком, в меру туповатым, но куда же без тупизны в этой дикой дыре?
  Когда проводили школьную игру "Зарницу", и Саша шел по заснеженной тропе в лес, а впереди шел сын Вороны, и вороны вокруг каркали, напуганные наплывом людей, то Саша думал, что "мы идем - топ-топ, а я твою маму - треп-треп". В тот поздний вечер Ворона провожала Сашу и пришла к нему в дом, села на стул, баграш баграшом (грязная как свинья) и, не расстегивая засаленной фуфайки, пристально посмотрела в глаза, сказав при этом: "Я тебя сейчас ударю! - Зачем?" Саша погладил ее руку, завалил женщину на кровать и овладел. Ворона помогала расстегнуть одежду. Соитие прошло механически, партнер скудно кончил и удивился этому, поскольку всегда выходило обильное семя, а тут вот нет. "Ну, я пошла. Пойду другой дорогой, по Пожне пойду, чтобы разговоров не было". И ушла в свой Сарочкин дом.
  Саша подумал, что зря поддался не эротическим мыслям, не физическому влечению, а воспользовался элементарной возможностью овладеть женщиной, что никакого удовольствия не доставило. Всё равно, что свинью дрюкнул. Он сделал привычные санитарно-гигиенические процедуры и постарался забыть о встрече. Не получилось: глаза продавщицы вперивались, когда Саша входил в сельповскую многолавку, ее глаза сверлили, позже презирали. Ворона брала деньги в руки и складывала вдоль каждую купюру, проводила по сгибу ногтем, поэтому рубли в ее руках казались длинными. Это была деревенская проверка на подлинность: с фальшивых купюр от воздействия ногтевой пластины отходила краска. Процедура затягивалась. При этом подразумевалось, что раз переспал с женщиной, то будь добр и женись на ней! Саша жениться на продавщице не думал, это была гусарская история. Одна мысль о засаленной фуфайке и женщине, через которую пошел "эскадрон гусар летучих", вызывала отвращение: секс был поганый, да и невеста была с довеском в виде сына-недоумка. А вот дом взаболь был хорош. Но, сгинь, нечистая! Сохрани и защити, крестная сила! Крест, крест, крест!
  О последних двух женских кыньдалских субъектах, похожих на суккубов, существ женского пола, рожденных от соития живых и мертвых людей, необходимо поведать читателю для завершения необъятной любовной темы. Тема эта касалась всех и каждого: даже председатель, как оказалось, живя в поселке, бросил как-то свою законную жену-замухрышку и открыто стал сожительствовать с разбитной бабенкой, заведующей клубом. Но вот заведующую пригласили в другое место, она уехала; с повинной головой неверный муж вернулся к замухрышке - той, что показушно сожгла газету для протопа квартиры, куда заселился Саша. Замухрышка ублуд простила. Что тут скажешь: мертвые люди.
 По поселку ходила-бегала девица по имени Люсьена: она жила с родителями в ветхом домике вдаменé, т.е. на краю поселения, и каждый день таскалась в сельсоветскую контору, чтобы вымыть полы в двух комнатах. Иногда девицу использовали в роли посыльной: Люсьена бегала по поселку и вызывала людей для бесед с председателем; в общем, была на посылках исполнительна, но туповата. И духовно мертва. К Саше она прибежала разок, стучала в окна и кричала, но Саша пребывал в удрученном настроении и не открыл. Его состояние можно было понять из слов усугубившейся самохарактеристики, которую он часто поминал про себя. Уже не "гори оно синим пламенем", а "горите вы все..." Позже Люсьена жаловалась: "Я к вам стукалась, стукалась". Вот оно - обучение у Гали-Васи.
  ...В сельсовете Сашу стали подталкивать к женитьбе, и он сам был виноват в этих тычках. Сидел на стуле, ждал председателя, зашла пара молодых пьяниц для подачи заявления на бракосочетание. После их ухода Саша промолвил: "Люди женятся; гляжу, не женат лишь я хожу". Пушкинская цитата упала на взрыхленную долгими сельсоветскими сплетнями почву: секретарша Антоль Ивановиша, уже не старая шашкинская проститутка, а новая - Ёлкина дочь, что была замужем за сыном орденоносного рыбака Комарцова, завелась с пол-оборота: "Так женитесь! Кто вам мешает? Вот на Люсьене и женитесь!"
  Саша очумело посмотрел на новоявленную секретутскую остроносую особь и продолжил гвоздить продолжением из Пушкина: "А кого же на примете, ты имеешь? Да на свете, говорят, царевна есть... А где тут у вас царевна? Люсьена, что ли? Вы это так серьезно говорите, что тошно слушать. В Кынь-Дале нет царевен, чтобы не можно было "глаз отвесть", царевны даже не подрастают. Зато дутые жабы в большом количестве квакают, но их целовать бесполезно: не невесты вылупятся, а новые лягушки или, что еще хуже, пупырчатые крокодилы. Я как Вий, никаких женщин не вижу. Трупы одни кругом!". Сказал и обвел пространство руками, показывая, кто тут квакает. Повернулся и ушел. "Да он штучка!" - окончательно ожабились в конторе толстые базлающие тетки, родившие и воспитывающие глупых, некрасивых, страшненьких дочерей, учащихся или уже взрослых, годных лишь для подкладки к пьяненьким сельчанам.
  Узнав о диком сравнении, Люсьена с остервенением стала орудовать тряпкой, возя ее по полам, тыкая в ноги, и бегать по поселковым улочкам со свернутыми в трубочку бумажками в руках. Когда ей на пути встречался пьяный парень с расставленными для объятий клешнями, то она вскрикивала: "О-о!" и обтекала приставучее препятствие стороной во избежание сочного слюнявого поцелуя. Стала обегать и Сашу. Другого быть не могло.
  Если за судьбу Люсьены-холостячки в сельсовете переживали нахрапом, то по отношению к практикантке Водяковой, навязанной Саше Савлом, просто окрысились. Когда Саша зашел в РОНО, то Савл указал ему на очередную фигуристую бабенку, прибывшую из тонского педа на учительскую практику. Савл уже и с попутной совхозной машиной договорился, и шофер - старший сын Герки-охотника, сидел тут. Не договорился Савл только с Галей-Васей, чтобы она учебной нагрузкой поделилась с практиканткой, оказавшейся русачкой. Шофер сам был холостяком, за него никто не шел замуж, даже страшненькие, так как он слыл дурачком. Поэтому дурачок с интересом поглядывал на женщину, строя планы, которым не суждено было сбыться.
  С русачкой доехали до Кынь-Дала без проблем. Чипцова, к которой Саша определил практикантку (у себя он ее поселить не мог, так как скоро уезжал на директорскую учебу, но наивно полагал, что эту кругленькую можно будет поиметь перед отъездом), немного покапризничала перед вселением. Однако вышло по-иному. Через пару дней Водякова перекочевала от Чипцовой за стенку к Нефедину: ее обаяли россказни учительствующего алкоголика о жизни, о чувствах, о любви. "Он гений", - заявила простушка, не разбирающаяся в людях досконально: где целый интеллигент, а где всего лишь "кусок интеллекта".
  "Почему эта женщина у учителя живет и в его одежде ходит"? - предъявляли претензии директору школы в сельсовете. Саша парировал: "Если вам что-то не нравится, пишите жалобы", добавляя про себя фразу о синем огне. "Я на нее аморалку напишу, - грозилась Галя-Вася, сама жившая в незарегистрированном браке, добавляя такие слова. - Вот и пусть после ее отъезда те часы, что у меня отняли, кто-то другой ведет, а я - нет". ("Куда ж ты денешься, пьяница, от халявных денег? Подхватишь эти часы и будешь работать, как проклятая, чтобы на бутылку проклятущей заработать. На пропой всегда средства нужны. А вести уроки можно абы как, криком - тоже"). Нефедин ходил радостный, в приподнятом настроении, поскольку негаданно и нежданно баба у него завелась, и великое воздержание закончилось. "Я с ней ранее был знаком", - врал матфизик, чтобы хоть как-то оправдать сожительство. Когда Саша уезжал в Носивобирск на директорские курсы, то он воспринял эту поездку как дар небес: есть отдушина от кыньдалского беспросвета.
  Насчет Водяковой, чтобы отвязаться, он заранее написал троечные отзывы о ее работе. В ответ Водякина написала оскорбительное письмо насчет "директора-пародии". Письмо принес Нефедин, приговаривая, что это не его дело - выдавать оценки, но они вот, в письме. Саша бросил письмо в пылающую печь, в которой синим пламенем догорал уголь; ведь надо было дождаться, чтобы синие огоньки прошли, и только тогда можно было закрывать юшку у печи.
 

  и впоследствии сдержал обещание. Его поразила огромная библиотека, собранная родителями Тиура, со стеллажами, выходившими в коридор - такая, что гость подумал: "Дайте мне еды и заприте меня в этой квартире на три года, я буду питаться и читать, и больше мне ничего не надо".
  Утром Саша проснулся, когда Тиуровых родителей и его самого не было - все они ушли на работу учительствовать, дома осталась младшая сестра Тиура, которой надо было в школу во вторую смену. Девочка предложила позавтракать. Саша пришел на кухню, где расставляла чашки юная хозяйка. Четвероклассница подняла крышку чайника, чтобы посмотреть, не закипела ли вода, увидела капли дистиллята и сказала: "Круговорот воды в природе". С теплым чувством любви Саша покинул гостеприимный татарский дом. Позже он позвонил Тиуру: его младшая сестра, взявшая трубку, даже сбегала за братом в соседний дом, чтобы приятели смогли переговорить. У Тиура все устаканилось: он нашел хорошую девушку, женился, обзавелся двумя дочками, стал жить по соседству с родителями и учительствовать. Заделался бардом, правда, филологической подготовки оказалось мало, рифмы выходили слабые. Пел татарский романтик о простых вещах: скоро расцветет сад, радость принесут птицы, а также о том, что сердце можно утешить словом, и с любимой жить рядом не одним годом. Для него предмет страсти заключался в разнообразных вещах - в солнце, осени, листьях, мыслях. Если осень с летящими листьями связана прочно, то утверждение о том, что "ты для меня солнце" и одновременно "мысли", выглядит неестественно, предстает искусственным нагромождением слов. Сочетание конкретного предмета и отвлеченного продукта мозговой деятельности как-то выпадает из поля поэтического осмысления. Об этом Саша думал на досуге в директорской командировке.
  Перед тем, как разъехаться из Колпача, директорский корпус повезли в Торгунскую местную школу, как до этого возили в Озерскую, тоже местную - Саша был готов работать в обеих школах: в Торгуне отбывал ссылку декабрист Горбачевский, оставивший обширные воспоминания, а Озерская напоминала озерную школу английских романтиков и, значит, было много общего в условиях проживания в мокрых местностях с топкими берегами, судя по топонимам, и в Озерской можно было продолжить дело раннего английского романтизма, да заодно язык выучить, разбирая строфику Кольриджа или метафоричность Вордсворта в чарующих описаниях прелестей простой жизни на лоне живописных пятен воды, что ощущается даже в переводе. Так ведь около Сашиного дома озером разливалась Пожна: там весь июнь квакали лягушки, их концерты навели новоявленного "озерного" поэта на лирические размышления такого вида.

 Проснулись жабы и в прудах
 Работает рефлекс,
 И слышно в белых пузырях:
 "Коэкс, коэк, коэкс!"

 На озере в гнилых парах,
 Где солнечный простор,
 Я слышу в черных пузырях:
 "Уор, уор, уор!"

 Я вижу девушек, они
 Жуют слащавый кекс,
 А им самцы кричат все дни:
 "Люблю! Уор! Коэкс!"

 Белые и черные пузыри ― это натуралистическое, т. е. верное наблюдение поэта: поющие бесхвостые земноводные при пении раздувают черные или белые пузыри, в зависимости от пребывания самца-лягушки в пруде или озере, и этот призыв природы поэт приспособил для осуждения легкомысленных особ, способных на естественное размножение, но настроенных на приспособление.
  Тем не менее, мировая "озерная" школа могла пополниться два века спустя новым именем. Однако в Торгуне случился казус: Сашу и группу директоров привели на показательный урок к ...отцу Тиура, он вел математику. Урок был как урок, но один из рецензентов заявил, что на уроке недостаточно, вернее, совсем нет отражения последних решений партии, что Сашу неприятно шокировало, и Саша промолчал. Отец Тиура растерянно глянул на Сашу, что-то ответил, но окрик старшего группы дал понять, что возражения неуместны, замечание про отсутствие партийного момента верное, и товарищ учитель должен все поправить. Понятное дело, больше к Тиуру ночевать Саша не пошел, размышляя, что он промолчал - и щелкнули по носу одного человека, а попробовал бы защитить отца Тиура от дебилизма - щелкнули бы по двум носам. Так работала поганая советская педагогика.
  Вернувшись из Колпача, Саша почти сразу убыл в Носивобирск. Но до этого надо было провернуть операцию по назначению временно исполняющего обязанности директора школы. В голове вертелись кандидатуры: Чипцова - молодая, Нефедин - алкаш, Пильчуки - еще пущие алкаши, оставались Рябухина и Шептериха.
  К Шептер-недотыкомке Саша явился на квартиру, чтобы в домашней обстановке психика дамы не дала сбой. Саша предложил недотыкомке немного подиректорствовать, Шептеры стали активно отказываться: электрик, округляя глаза, будто его щипало током, говорил с придыханием: "Вон, когда тепловую систему разморозили в школе, сколько по поселку разговоров было! - Так ведь весна на носу, какие тут морозы? - Нет, нам боязно. - Ладно, отложим этот разговор".
  У Саши возникла здравая мысль: назначить не одного, а двух исполняющих обязанности: и Шептер, и Рябухину. Вызвал обеих дам в кабинет и предложил: "Будете работать в паре, ответственность на двоих и на двоих моя директорская ставка".
  При упоминании дополнительных денег за, в принципе, ничегонеделание женщины стремительно, со свистом при участившемся дыхании, согласились: действительно, получить за полтора месяца полтыщи, ничего не делая, кивая на соисполняющего обязанности - кто ж от такой синекуры отказывается?
 

  На него пролился свет, и исцеление наступило. Увы, наш Савл, настрадавшийся от советской дьявольской власти, остался верным слугой красного Сатаны. Небезгрешное происхождение героя начиналось там, где брала корни его харизма, внутренний стержень - из бесприютного детства мальчишки, родившегося в семье раскулаченного элемента в соседней Онской области. Эту бесприютность на склоне жизни смертельно заболевший завРОНО пытался запечатлеть в своих записках, непритязательных рассказиках, где представлен двуликий ребенок с ущербным сознанием, понявший основные законы советской мимикрии (стремиться быть коммунистом, но тихонько подгребать под себя, любимого), пытавшийся увернуться от обстоятельств и получавший по заслугам.
  Почитайте, как ранней весной Савл ребенком бегает босиком по лужам, чтобы посмотреть прилет лебедей, а на следующей странице уже идет охота на эту "красоту небесную": сидя в засаде с украденным у отца ружьем, мальчик выцеливает лебедя, чтобы добыть пропитание для себя и семьи, но его останавливает твердая рука соседа. У губителя птиц ружье отбирают, и пара хороших затрещин учит зареванного ребенка очередной советской истине, что не главное - брать без спроса чужое нехорошо, а главное - не попадаться. В другом рассказе мальчик, опять же без спроса, идет в лес и натыкается на медведя. У мальчика происходит самопроизвольный выброс фекалий из организма, и вот так, в отяжелевших штанишках мальчуган прибежал домой, чтобы схватить новые оплеухи. Папа спасшегося беглеца пошел разобраться с мишкой, но косолапый его одолел, зажевал папе руку, на что в деревне говорили: "Вот, аркуда, сына пощадил, а с отцом разделался". М-да, тяжелое у Савла было детство.
  Следует отметить, что отпрыск раскулаченных элементов с рождения был лишенцем, и по идее должен был окрыситься на власть, лишившую его родителей достатка и полноценной жизни, должен был отомстить также, как коммунисты резали, вешали и убивали, исходя из своего классового сознания превосходства над остальными людьми. Но - нет. Савл оказался бздиловатым, в подполье не ушел и диссидентом или тайным вредителем не стал. Подобных ему деклассированных элементов, типа товарища по педагогическому ремеслу Лаврухи, тоже приспособившегося в оплеванном виде верно служить власти, было довольно много. Когда Савл подрос, то поруководить колхозниками у него не вышло, так как здравомыслящего паренька не допустили к выборной должности из-за подпорченной анкеты.
  Зато подкулачник, окунувшийся в проблему сельского народного образования, стал нарабатывать себе авторитет, усиленно анкету отмывая. Раб, принявший условия работодателя, пахал на ниве просвещения как прикованный к галере гребец, и плеть редко гуляла по его согнутой спине, так как Савл старался хорошо опускать лопасть весла в воду, чтобы сделать руками правильный и полновесный гребок. Не сачковал. Его, врага рабочего класса, даже приняли в партию, глядя на галерное усердие, а когда освободилось расстрельное место завРОНО, партия кинула его на этот расстрел; бздиловатый педагог для порядка поупирался руками и ногами (а кто поумнее из коммунистов - тот в больницу залег, уехал в отпуск далеко и надолго, с продлением отпуска в связи с болезнью), но, как всегда, сдался, хотя переезжать в Карсук не хотел.
  В поселке Средний Васьган Савл хорошо устроился: хапал подписные издания, завел обычай на выпуске десятиклассников распивать с учениками бутылку водки, тару от которой с запиской о том, сколько стоила водка, зарывал у себя в ограде под окном, чтобы на следующий год откопать бутылку и сверить цену новой бутылки с ценой ранее выпитой, чтобы можно было сказать, что водка начётистой стала, комментируя меняющиеся водочные ценники: 3,62; 4,12; 5,25.

  Вглядитесь в его лицо в те годы - это лик немецкого солдата с ярко выраженными длинными скулами: характер внешне нордический, готовый уныло воевать, а вот бздиловатости не видно. По щекам Савла часто ходили желваки, так как расстрельная должность заставляла его нередко переживать за дикое состояние педагогики в районе, хотя бы на примере Кынь-Дала, с его учительским мордобоем. Однако, водя челюстями, Савл стал двуличным циником. Когда Саша к нему приехал, чтобы договориться насчет летнего отпуска (школе предстоял текущий ремонт, который за полтора месяца делали технички, и присутствие директора не требовалось), то Савл, выслушав просьбу, не возражал, чтобы отпустить Сашу на лето (шутка ли, 64 дня директорского отпуска!). Договорились, что достаточно представить в РОНО бумажку от Росказнева о том, что тот гарантирует и завершение ремонта, и пуск школы к началу нового учебного года. Пришло лето, Саша расписку у предсельсовета достал - тот не возражал присмотреть за ремонтом; в самом деле, чего молодому парню все летишко сиднем в деревне сидеть. Бумажка ушла Савлу, тот сразу приехал в Кынь-Дал с комиссией. Саша оторопел. Какая комиссия? Что за комиссия, создатель? А быть хозяином слову своему, это как? "Мы с вами так не договаривались, господин Михаев! - Ну, мы все равно посмотрим". Естественно, ничего покрашено и побелено не было. В предоставлении отпуска Савл мстительно отказал. Взятки захотел, или чтобы ему налили спирта из школьных запасов, которые он сам и выдал?
  Прибывший с ним инспектор по трудовому обучению Колотушкин, заглядывая патрону в глаза, стал подобострастно подпевать, что если школа не готова, то директора в отпуск отпускать нельзя. А ведь еще недавно Саша сочувствовал этому нескладному тщедушному работнику с большой болтающейся на тонкой шее головой, у которого трагически погибла дочь. Вместе с женихом она на мотоцикле поехала на Большую реку купаться, на грунтовой дороге мотоцикл попал под огромное колесо трактора-болотохода К-700.

  Невесту насмерть, жених подергался в конвульсиях пару дней и отправился вослед невесте справлять занебесную свадебку.
  Вот такая веселая история получилась: молодых провожали с оркестром к месту уединения большой процессией, заполонив главную улицу Карсука. И вот сейчас безутешный отец стоял и что-то квакал. Где, где найти и пустить такое большое, ка-семисотое колесо, чтобы укатать в землю всех лицемеров, дающих слова и переобувающихся на ходу, а также их верных подсирал?
  Савл: - Ну, хотя бы 80 процентов было готово!
  Саша: - Не было уговора, ни о каких процентах!
  Колотушкин: - Школа не готова, директора отпускать нельзя!
  Саша: - Вас тут не спрашивают, готова - не готова. Подробностей договора не знаете, а демагогию разводите!
  Колотушкин вспылил, как будто с того света его дочь за колокольчики дергала, мол, папа, не знаешь - не лезь. В середине августа Саша все-таки получил отпуск и вернулся в школу ...в ноябре.
  Ах, как вытянулось роновское рыло, когда запущенный Савлом бумеранг вернулся, хорошо щелкнув инициатора по выступающей нордической внешности. Первого сентября завРОНО сам открывал в Кынь-Дале школьную линейку, на которой катал желваки и толкал речь, лихорадочно соображая, где достать административные кадры? Весь сентябрь Савл слал родителям Саши телеграммы: "Вернитесь в школу!!!" Зачем? У Саши отпуск. Всё законно.
  Путем психологических умозаключений Саша выяснил происхождение июньского неадеквата со стороны Савла, который обжегся на Яморском и решил оторваться на другом молодом директоре, чтобы тот не убежал. Накануне Яморский явился в кабинет завРОНО за увольнением. Савл кричал, что он ему директорскую учебу в Носивобирске устроил, а тот ему такую черную неблагодарность в ответ. (На место беглеца волей-неволей поставили некоего инвалида-учителя Ярославного, у коего не было пальцев на руках, только первые фаланги, так как в пьяном виде учитель замерз на тынской улице, и обмороженные конечности пришлось ампутировать). Именно на волне бегства тынского молодого директора Савл решил устроить гонения на законопослушного самаритянина из Кынь-Дала. Решил власть показать и закрутить гайки там, где подтяжки не требовалось. Это был просчет завРОНО - гайка с сорванной резьбой в педсистему уже не годилась. Своим нажимом Савл потерял остатки уважения в глазах Саши, который если раньше немного шевелился в плане качественного функционирования учебного заведения в материальном и учебном планах, то после эпизода с главным действующим лицом - проституирующим гонителем, совсем охладел к школьной жизни и стал манкировать обязанностями администратора. Течет горячая вода в трубах помаленьку - и срок отработки течет, и скоро вытечет.

  которой со времен покупки не пользовались, списали с баланса, и директор ее торжественно, в кругу коллег, подарил ветерану. (Застолья не было - старуха была прижимистой). Юбиляр сразу позвонила дочери: "Вот, машинку дают, брать? - Если в рабочем состоянии, бери".
  Осторожность родилась раньше Рябухиной, потому-то она так зажилась в Кынь-Дале. Когда в паре со Шептерихой географ с отрадой делила Сашину зарплату, то ликовала не только ввиду этого неожиданного материального прибытка. А еще и тому, что все школьные скандалы в кругу змей-педагогов миновали ее: так, Шептериха на правах директора наседала на пьяницу-Нефедина, а Рябухина многоопытно помалкивала. В итоге недотыкомка попортила себе нервы, а Рябухина постояла в сторонке не себе в убыток. (После Сашиного возвращения из Носивобирска Нефедин был на взводе, выговаривая: "Шеф, уйми эту п*здобратию. Совсем заклевали". Но натравить на недотыкомку своего собутыльника - Моголина, матфизик отчего-то постеснялся). Долбившая ему череп Шептериха поняла, что зря согласилась директорствовать там, где одна пьянь и тишина, и открыто сказала это Саше, который только улыбнулся: дыру на время своего отсутствия на директорской учебе он все-таки сумел заткнуть, а там дальше, гори оно... Правда, проблему с упавшей трубой ему пришлось решать: две "обязательные" бабы даже-даже не попытались сделать первые шаги в поиске листового железа или другой трубы. Ни звоночка не сделали.
  По возвращении с директорской учебы, Саша подошел к упавшему сооружению для отвода дыма, и вырвалось непроизвольно: "Вот сволочи!" Трубу-то из жести сделали, она местами насквозь проржавела, но сумела простоять несколько лет. Нужна новая труба! Росказнев по-бабьи разводил руками в стороны с малограмотным выражением на лице отставного сварщика, которого чего-то наверх приподняли. (Саша вспомнил анекдот-присказку: если то дерьмо, которое тонуть должно, по поверхности плавает, а его еще наверх подымают - то как оно вонять-то должно?!) Савл тоже не помогал, бубнил одно: "Твоя школа - ты и думай". Саша додумался позвонить карсукскому директору дома культуры: "Здание у вас новое, труба у здания новая, а где старая труба, со старого ДК? - Старая никуда не девалась. Лежит себе на старом месте. - Ну, так я ее возьму? - Да берите, что хотите. Там, на развалинах, кто только не роется". Саша за пару бутылок разведенного спирта собрал четырех грузчиков (пятым и шестым стали Росказнев и сам Саша), договорился с Шашкиным насчет грузовой машины и совхозного катера и вперед! На месте труба оказалась хорошей - из миллиметрового железа, но длинной (в кузов она не влезала) и раздавленной посередине трактором. Саша посадил одного грузчика с зубилом и молотком у трубы, чтобы разрезать ее поперек на три части, чтобы комплектом труба в кузов поместилась. Кое-как, вшестером, загрузили основание трубы. Прибыли в Кынь-Дал. Шашкин усмехнулся, когда увидел сплющенную середину трубы, а Саша осклабился: по его наущению узкое место работник расширил сначала ломом, вставил в расщелину домкрат и, орудуя им, восстановил у сплющенного обрезка круглый вид. Оставалось сварить из трех частей единое целое. И ведь получилось, как ни усмехался Шашкин.
  В кабинете у завРОНО Росказнев, по-деревенски выпячивая грудь, рассказывал о трубной эпопее. Савл недоумевал: "Как же вы с ней управились?" Росказнев стал тянуть со словами: "Да, эта-а, с помощью, молотка, зубила..." Саша добавил: "И богоматери". Савл с интересом взглянул на кыньдалского директора, который проявил-таки организаторские способности и спас положение с выходом школы на новый учебный год. Еще была постановка заново сваренной трубы, ее подъемом командовал Шашкин, который густо матерился и искал глазами Росказнева, который, по его мнению, должен был командовать тракторами: один трактор трубу поднимал, второй - страховал подъем.
  Новую-старую взметнувшуюся трубу старуха Рябухина уже не увидела, уехала. Саша пришел в ее квартиру с намерением осмотреть покинутое жилье. Тащить из хаты было нечего: даже уличный градусник исчез со стены у входа в жилище. Один гвоздь, державший градусник за дужку, старая женщина выдернуть не смогла, а потому гвоздь остался на месте и часть пластмассового крепления тоже. Саша вспомнил, как на субботнике, организованном рачительным Росказневым, он с Митричем и двумя восьмиклассниками привез Рябухиной сельсоветские дрова, кои свалили у ограды, и старуха тотчас стала их носить и складывать в поленницу во дворе, а не то ночью топливо могли своровать. Никто ей не помогал в складировании: ни соседи, ни школьники; до поздней ночи под слабым неоновым фонарем моталась тщедушная фигурка в красном пальто. Но жалости к ней не было.
  Вспомнил Саша, как старушенция решила его обмануть: на осенних каникулах географичка исчезла из поселка, а перед занятиями вернулась, ничего не говоря. Саша вычел пропущенные каникулярные дни из ее месячной зарплаты, а когда Рябухина хватилась, что денег ей мало начислили, то раскудахталась, что не прогуливала она, а ездила в Тонск к дочери, и что она надеялась, что дни прогула Саша ей из летнего отпуска вычтет. Саша ответил, что о таких невыходах на работу надо заранее договариваться, а не молчать; надо было оформить административный отпуск и опять же договариваться, чего сделано не было. На самом деле хитрая старуха надеялась, что Саша ей простит откровенные прогулы: и деньги за месяц она целиком получит, и большой летний отпуск не пострадает.
  А на каникулах было чем заняться с учениками, главным образом, с отстающими. Перед каникулами Саша собирал учителей в учительской, и они коллективно решали вопросы индивидуальной или коллективной занятости. "Работаем запряжку!" - говорил Саша. Учителя недоумевали, а технички улыбались. Саша уточнял нравоучительно: "запряжка" - это работа до обеда, у нас - до часу дня, потом - все свободны. Хотел он также рассказать про "выпряг" - работу после обеда, и как в недавние еще времена рабочее время измеряли - приступеньками. (Крестьяне измеряли в поле длину своей тени ступнёй ноги, говоря при этом: "25 ступеней войдет в мою тень, и шабаш, иду домой"). Хотел поделиться старыми знаниями, но понял, что это коллективу учителей не надо. Право, зачем метать бисер, который никому не нужен? Метать не в кругу единомышленников - но в клубке урокодателей, кумекающих как бы выпить, схалтурить, обдурить. Но школа на каникулах нехотя, но работала.
  С утра Митрич чинил спортивный инвентарь, Шептериха и Чипцова играли с младшеклассниками в познавательные игры, а Галя-Вася, думавшая отлынивать, получала персональные задания: например, научить детей правописанию букв "О" и "Е" после шипящих. "Лично проверю, как за каникулы правило выучили". И Галя-Вася также орала в классе, но что-то делала, иначе перед коллегами и вовсе стало бы неудобно: семь дней долбили правило для директора и не выдолбили. В последний день каникул Саша заходил в сборный класс и читал диктант, который знал наизусть.
  "Становилось свежо, и мне пора было отправляться в дорогу. Пройдя сквозь густые камышовые заросли, пробравшись сквозь чащобу ивняка, я вышел на берег хорошо знакомой мне речонки и быстро отыскал свою плоскодонную лодку, которую друзья в шутку прозвали китайской джонкой". Далее в тексте шли контрольные слова: холщовый мешочек, тушенка, черный, бечевка, копченая и сушеная, сгущенное, жесткая щетка... В итоге успеваемость, хотя бы по одному правилу русского языка, подросла. Могла тем же самым подтягиванием по географии заняться и прогульщица Рябухина, но старушка решила схитрить, и, судя по всему, ранее это у нее прокатывало. Вот какая старая змея выросла в поселке, но Саша ее раскусил, что напомнило ему эпизод из киплинговского Маугли.
 

 На глаз товарища окуни летят стаей. (Совсем как у людей. А вот говорят, что ворон ворону глаз не выклюет. Еще как выклюет! Выклюет, и не подавится, и со вторым глазом поступит точно также). С каждым пойманным полосатиком количество наживки увеличивалось, но вдруг клев закончился. Саша поймал 20 окуней, 10-сантиметровых, стандартных для этих мест, и подумал, что с него хватит зимних рыбацких похождений. Двух раз хватило, и оба раза он замерз.
 В первый раз пошел с Васиевым на лыжах да в резиновых, по неопытности, сапогах, что было ошибкой. Перед выходом Саша надел две пары шерстяных носков, но потом все равно пришлось притоптывать, разминать ноги и страдать на холоде так, как загибались замерзающие немцы под Москвой, хлопая на зимнем ветру руками и полами своих осенних шинелей. С Васиевым ходили на Чмор: матфизик ничего не поймал, а Саше, как новичку, повезло: на блесну взяла шурогайка, щучка длинной 25 сантиметров. Дернула она хорошо, легко вышла из лунки, леску перекусить не успела. Васиев увидел поимку щуки, прибежал посмотреть на экземпляр, вернулся к своим лункам, в которых стал попеременно и интенсивно дергать свою блесну, но реванша не добился. Конечно, рыбалка на Чморе не была результативной, на протоке вообще мало кто рыбачил, разве что погорелец-Тиущак, когда плыл на плоскодонке протокой на покос: потихоньку греб веслами, спустив за кормой две блесны на поводках разной длины: бац, шурогайка попалась, через 5 минут ― вторая; так и наловил, нехотя, на уху. А не походя, но специально прийти на протоку и поймать всего одну щучку: потратить целый день на то, чтобы за ужином уловом не насытиться ― это не дело. "Я дохлую рыбку за хвостик несу, как Маяковский морковку любимой". Итак, больше пешком на рыбалку Саша не ходил. И на охоту с Корсиковым тоже. Поскольку, когда они вернулись из леса и разделили добычу поровну, то мальчик, не отходя от кассы, стал клянчить, чтобы директор продал ему ружье за 50 рублей (при стоимости 29 рублей), и Саша живо представил скандал, как Герка-охотник отбирает у Корсикова ружье, сдает его в органы, по номеру на ружье дознаватель устанавливает место сбыта, выходит на официального покупателя, и начинается для Саши очередная черная полоса с широким обсуждением в поселке и райцентре. "Директор продал ученику ружье, да еще по спекулятивной цене!" Ребенок настаивал на продаже с таким напором, что Саша резко отказывать не стал, пообещав порешать этот вопрос. Но при очередном приставании ребенка в школе сказал твердо: "Ничего не получится!" И с тех пор зарекся сокращать социальную дистанцию с человеком, от него зависимым, который сразу начинает наглеть, садиться на шею, пытаясь завязать ногами узел на горле, и узлом давить на кадык. Корсиков обиделся, а вскоре убыл вместе с родителями в Карсук на постоянное место жительства. Уже через год мальчик хвастал, как ходил на охоту со взрослыми браконьерами, которые убили хитрого медведя, устроившего в берлоге два выхода. Пошурудив лесиной в спальне мишки, охотники ждали выход хозяина у основного лаза, а он выкатился через запасной. Но там его тоже стерегли и всадили в животное 4 жакана ― 4 убойные пули, две из которых выпустил не струсивший Корсиков, штанов не замочивший ― не то, что Савл в своем далеком детстве.
 

  На реке подъехали к проруби, куда хозяин ранее спустил вентиль, или вентерь, достали ловушку - ничего, она пустая; тут Шептер вспомнил, что позавчера ловушку проверял и добыл пару налимов и рыбную мелочь, так что времени протекло мало для наполнения подходящего улова. Но Саше довелось попасть на настоящий улов с другим - упоминавшимся профессиональным рыбаком, Оконечным, и чем закончилось знакомство с этим профи, Саша запомнил надолго.
  Встретились они у ДК на том самом дискотечном вечере, который завершился лезгинкой, а она, в свою очередь, окончилась коитусом с Вороной. Затем Оконечный пригласил Сашу к себе в дом выпить-закусить, поставил на стол бутылку водки - "вот, сорок оборотов напиток". Послушная жена ухаживала и привечала, и дал рыбы на обратную дорогу, подкормил директора, который чувствовал, что это всё неспроста, что это напоминает сыр в мышеловке, но уж больно большим и аппетитным выглядел предложенный кусок. Они даже съездили на лошади к месту работы Оконечного, на Большую реку, где стоял один из больших вентилей ― сетчатый длинный барабан-бочка с крыльями возле входных отверстий, откуда хвостатой добыче обратного хода не было. Рыбак поручил Саше обдолбить лед вокруг шестовых кольев, уходящих сквозь лед в воду и ушедших в грунт дна. Саша так старался, что задел пехлом один из колов, целостность которого была нарушена, а эти колья необходимо было выдернуть, чтобы опростать барабан, набитый рыбой. Однако лед просел и вогнал колья глубоко, да еще сломался кол, потревоженный Сашиным пехлом. Оконечный попенял на неаккуратность в долблении, но все равно половину барабана опростал.
 Чего там только не было: налимы, щуки, язи ― коробушка на полозьях быстро на треть заполнилась. Самыми ценными были аршинницы ― щуки длиной с аршин ― 0,7 метра. А вот большие щуки не ценились ― уж больно они костистые. Рыбак вынул из сетей пару-тройку бело-желтых неживых (выбыглых) рыбин; эти налимы с неделю как умерли и болтались в рыбьей кутерьме; другие живые налимы были особенно пузатые. Попав в ловушку, они там питались своими сокамерниками поневоле. "Вот, смотри, кого заглотил", ― сказал Оконечный и ножом вспорол налиму брюхо. Там был другой налим, поменьше, проглоченный первым, которому только что вспороли брюхо. Была одна рыбка, а стало две. Выбыглых налимов Оконечный швырнул в сторону, и сразу несколько иссиня-черных воронов слетелись к трупным тушкам и принялись их долбить, торопясь и толкаясь, пока пища не замерзла. У второго вентиля, к которому рыбаки отъехали после опростания первого, выяснилось, что на первой остановке Оконечный забыл моток веревки. Сам рыбак остался обдалбливать колья (Саше эту операцию он уже не поручил), а неудачливый обдалбливальщик отправился на лошади в коробушке за потерей.
 Интересно управлять лошадью впервые. Прежде всего, лошадь чувствует, кто ей управляет: уверенный возчик, или тот, перед коим можно показать характер. Саша знал это из книг, и когда лошадь стала поворачивать голову, чтобы повернуть обратно к знакомой фигуре Оконечного, Саша натянул повод, чтобы выправить езду в нужном направлении, чуток приударил свободными концами по крупу, и лошадь ходко пошла по следу. Ехать надо было километра два, уж фигура Оконечного скрылась с глаз, вдали кусты и прибрежные деревья темнели, красота. Забрав веревку, Саша поехал обратно, по пути встретилась санная повозка, откуда, привстав, выглядывал какой-то мужик, ожидая узнать встречного возчика, но не узнал и проехал мимо. Увидев знакомую рыбацкую фигуру, лошадка побежала шибче. Саша отметил, что лошадь помнит хозяина: вон как прибавила ходу, когда увидела знакомого понукателя. "Еще бы не узнала, сколько мы с ней поездили". На въезде в поселок, в гору, лошадь стала задыхаться и мышцы у нее вздулись. Оконечный соскочил с коробушки, и лошадь пошла с меньшим напрягом. По примеру соскочить попытался и Саша, но возчик сказал ему: "Да сиди уж", и отогнал мальчика-Волчка, намеревавшегося прокатиться на запятках.
 Саша был рад, что рыбак показал ему свою работу, и вспоминал иногда, как на обратном пути рыбак рассказал о своей работе подробнее.
 ― Ну, что тут говорить. Сначала, где мы не рыбачим ― это на быстрé, быстрине, ее еще ходовá называют ― фарватер, по-вашему. А вот бучина, водоворот ― привлекательны. Первый вентиль мы как раз у водоворота проверили, крутит там рыбу, прям в ловушку ее вода запихивает на этом криуне. Криун? Это изгиб реки, за им Казульцево стоит еще. Сейчас мы мало рыбы взяли. А хорошо рыбу брать неводом: летом, дак, сначала ложовину, тихое место с прогретой водой, надо почистить тросом на тракторе, потом невод каркасом (большой лодкой, сбитой из теса) заводят; сложнее зимой ― долбим майны, для входа и выхода невода, да не просто долбим, а по совехам, это знаки такие для ориентации надо льдом, чтобы правильно невод расставить; затем норильщик норило своё, багор такой длинный, подо льдом проводит, кони тянут. Тракторами нельзя ― они тяжелые, уйти под воду могут. Уж сколько таких тракторов ушло ― бог знает. Затем за тягу, длинную веревку невод-то вытягивают. Хорошо бывает неводом табор зацепить, да еще за одну тонь. Табор? Ха-ха, нет, это не цыгане. Косяк рыбы это. А тонь ― это один заход неводом. Руководит всем этим делом башлык, наш бригадир Комарцов, он строг по работе.
 ― По весне рыбалка опасной становится. По синелёдке, по тонкому льду ― особенно. С забережников, прибрежного льда самоплавную сеть кидаешь, а тут и треск стоит. Опасно!
 ― Полегче ёз или перебой делать. Уж это летом. Ёзы делаем на протоках ― перегораживаем рыбе ход щитами из прутьев с промежутками для разных ловушек. Их еще заедками называют. Перебой ― более основательная ловушка: реку, али протоку перегораживаем кольями, на них кладут доски, полати это, а под ними сеть с бечевой, с силой, за которую тянешь, чтобы улов вытащить. Я застал время, когда сети из конопли делали, их сайпами называли. Крепкие такие сети ― ими щук ловили. Это всё коллективная ловля. Весь улов сдается в ларёвку, грузят катер или принимают на баржу. А в одиночку, в охотку, на рыбалку на обласках ездят. Что такое обласок? Да лодка долбленная, из цельного ствола осины, дуплянкой ее еще называют. Да, а ведь и осина не без пользы живет: и дрова от ей, и обласы делают, а раньше посуду делали.
 ― На природе милое дело уху варганить. Надергал рыбы скоко надо, у рыбы-то щаглы (жабры) повыдернуть не забудь, а то горчить щерба (уха) будет. Повесил на переяслице (палка над костром) весунок (котелок) и жди, когда глаза у рыбы побелеют. Готова щерба!
 Саша слушал казавшийся бесконечным рассказ рыбака, удивлялся тому, какие рыбаки ― трудяги, прям рóблики, и надеялся, что пару рыбин ему Оконечный даст. Куда там одну: когда к дому подъехали, то Оконечный выбирал и подавал маститых щук и налимов, приговаривая: "Хороша эта пятнистая (о щуке). Ну что, насосался утопленников? (о налиме)". Когда Саша сказал: "Да хватит!", Оконечный кинул еще пару крупных рыбин и уехал. Рыбы было так много, что девать ее было некуда, а на дворе уже теплело, шел апрель.
  ...Саша постучал к Давиду: "Давид, рыбу бери! - Да не надо. - Надо, надо. Тебе ребенка и жену кормить, а мне треснуть что ли?" Давид тоже заправился рыбными запасами под завязку. Саша подумал, что мир не без добрых людей, но за что такая доброта? Как бы она злом не обернулась.
  Поскольку своего транспорта - снегохода "Буран" и моторной лодки (ее украли) у школы не было, Саше приходилось навязываться в попутчики и договариваться о выезде в Карсук с оказией. Оконечный как-то поехал в райцентр, чтобы обменять в банке крупные купюры, порванные в потасовке с женой, а заодно полечить зуб и загрузиться бензином. Как не воспользоваться такой возможностью? Саша напросился - Саша поехал. На дорожку выпили чекушку водки, чтобы "не обветрило" на воде. В Карсуке, пока Саша решал вопросы в РОНО, Оконечный обменял порванные деньги и полечил зуб. Встретились в условленном месте, Оконечный пошел на дорогу искать бензин - просить у шоферов, чтобы слили с машин.
  Один, шофер в среднем возрасте, категорически отказал в сливе, так как ему на день выдавали всего 20 литров топлива, и оставалось еще поездить немного и в гараж вернуться. Второй, молодой водила, живо отреагировал на предложение слить бензин за наличные, но предупредил, что горловина бензобака переделана так, чтобы шланг для отсоса нельзя было погрузить внутрь. Оконечный пробовал опустить шланг так и этак - не получилось. Так - суточным лимитом и переделкой бензобаков начальство боролось с массовым и безнаказанным расхищением государственного бензина. Пришлось Оконечному гнать лодку к нефтебазе, возле которой располагалась бензоколонка. А на бензоколонке стояли топливные счетчики, и Саша как-то заметил, что стрелка часто останавливалась за одно-два-три деления до оплаченного объема: покупатели не жаловались, говорили, что бензинщики, как все и везде, так подзарабатывают, недоливая один-два-три литра, и это простительно, ведь "мы тоже где-нибудь украдем". Так жила страна, обворовывая саму себя.
  В поисках бензина Оконечный причалил к берегу, приткнул якорь. Лодка осталась болтаться в воде, а двое, взяв канистры, направились через нефтебазу к бензиновой точке. Стоящая на крыльце конторы в группе мужчин женщина заверещала, что хождение по базе посторонним запрещено. Саша было остановился, а Оконечный хода не сбавлял, как будто рядом лаяла собака, которую можно проигнорировать, как это делает слон. Собака залилась новым лаем из-за невнимания на ее лай, и тогда слон сказал что-то неразборчивое, и тетка примолкла. Недонаполнив канистры, парочка возвращалась тем же путем. Повторилась сцена с лающей моськой и прекращение лая неразборчивым произношением какого-то грубого высказывания. На берегу выяснилось, лодка плыть не может, так как свечи у мотора были сломаны. Рядом болтались какие-то мальчишки, которые заявили, что они тут ни при чём, ничего они не делали, а вот лодку сильно болтало из стороны в сторону на волнах, она стукалась о берег с торчащими корнями. Оконечный достал запасные свечи, после некоторой канители завели мотор, поехали в обратный путь. Разогнав лодку, Оконечный попросил сделать ему из приобретенных запасов спиртного порцию коктейля: водку пополам с ликером.
  Вдруг стало опасно: захмелевший водитель вспомнил, что неделей раньше он уезжал к родителям в Усть-Каменск, жена оставалась дома одна, и Саша, возможно, ее чпокнул. Саша - ни сном, ни духом, но что тут скажешь пьяному за рулем посреди бурной реки? Вот здесь, на стремнине Большой реки, где под днищем - настоящая бездонница; стукнет тебя пьяный по голове, за борт вывалит и скажет потом, что пассажир сам выпал. Пьяные ведь были оба, водитель и пассажир. Но выкрутиться из неловкого, почти дурацкого положения Саше удалось заверениями и высказанной максимой о том, что настоящие мужики придерживаются древнего принципа: не живи там, где чпокаешь, и не чпокай там, где живешь.
  Оконечный с этим утверждением согласился, добавив, что если Саша к нему в Усть-Каменск приедет, то он ему, как лучшему другу, девушку в дом приведет, разденет ее догола и перед гостем дорогим поставит - делай что хошь. Саше вспомнились манящие строки из Пушкина, когда Ратмир, из "Руслана и Людмилы", попал в замок с обнаженными девами, и вот "В молчанье дева перед ним / Стоит недвижно, бездыханна". Обнаженная дева ― лучший подарок для мужчины ― во все времена и у всех народов и сословий, даже асоциальных групп. Оконечный подвел черту: "У нас в городе я уважение у пацанов имею. Как приеду, так мне свежую девушку приведут. Сначала с ней базар-вокзал, а потом - задрала лыжи". Но Саша подумал: "Вот и напросился в попутчики к авторитету!" Саше вспомнились манящие строки из Пушкина, когда Ратмир, из "Руслана и Людмилы", попал в замок с обнаженными девами, и вот "В молчанье дева перед ним / Стоит недвижно, бездыханна". Обнаженная дева ― лучший подарок для мужчины ― во все времена и у всех народов и сословий, даже асоциальных групп. Оконечный подвел черту: "У нас в городе я уважение у пацанов имею. Как приеду, так мне свежую девушку приведут. Сначала с ней базар-вокзал, а потом - задрала лыжи". Но Саша подумал: "Вот и напросился в попутчики к авторитету!"
 Куда спокойней и безопасней было ездить на своем бензине с трезвым Росказневым, который в половодье гнал лодку прямо сквозь призатопленные кусты, вокруг ширь воды необъятная, горизонта не видно, и председатель восклицал: "Красота какая! Обшир какой! Ну как отсюда уедешь!" А Саша про себя повторял: "Ага! Лепота! Гагры! Но отсюда птицы перелетные улетают".
 На середине дороги Оконечный незапланированно для Саши свернул к берегу, где стояли два ветхих дома умершей деревни Усть-Тарка. Лодка с размаху наскочила на притонь, деревянный настил причала, и сломала его. Стоявшая неподалеку старуха заругалась, на долгой и высокой ноте выговаривая словесные периоды: "Вот люди, как люди приедут, причалят. А эти, вот, как нелюди, наедут и поломают, не видят ничего!"
 С видом "ноль внимания" на вопли пожилого репродуктора Оконечный повел Сашу в дом к своему знакомому Баранову, где тяжело передвигающийся мужчина, поводя руками, показал, как его дом заливали вешние воды ― стены еще не просохли; по границе сухой сверху и сырой снизу штукатурки Саша определил, что вода стояла в доме на уровне полутора метров. "А вы как спасались? ― А на чердаке и на крыше пережидали большую воду с бабкой. ― Это та, что кричит, или та, что на огороде лопатой землю ковыряет? (Саша увидел в окно еще одну женщину с лопатой). ― На огороде соседка, мы с ней два года не разговариваем".
 

  Вот шлепнул себя из ружья пьяной муж завмага Ёлки, из числа многоплодных Моголиных (их в поселке - пруд пруди: все они друг другу дядья, кумовья, шурины и прочее; плюнь прохожему в рожу - со второго раза точно в какого-нибудь Моголина попадешь), до этого мужчина пьянствовал, заходил к Нефедину и хвастал, что ему воз рыбы привезет - Саша был свидетелем этого пьяного куража. Нефедин затравлено посматривал на своего начальника, как бы спрашивая: "Ну как я могу это терпеть? Как жить?" Обещалкин ушел, рыбы никакой не привез и вскоре застрелился; бедняга как бы вырвался из-под неусыпного террора жены. Та ходила по поселку растерянная, раскачиваясь, искала годный "Буран" с водителем, чтобы привезти-увезти судмедэксперта, который выпишет свидетельство о смерти, а там и хоронить будет можно.
  Застрелился Моголин как-то по-военному ― в висок из малопульки. Это изловчиться надо: обычно мужики, имеющие ружья и решившие свести счеты с жизнью, вставляли ствол в рот, большой палец ноги - на спусковой крючок, и амба! А тут покойничек решил сохранить воинские традиции, как бы пистолет к виску приставил. Поселок лишился капитана запаса (Саша был лейтенантом ― он же летние военные лагеря прошел; вторым офицером числился Шашкин) ― больше из армейских запасных командиров в Кынь-Дале никого не было ― одни пенсионеры, инвалиды, рядовая пьянь да малолетние хулиганы. Об этом вздыхала сельсоветская секретарь. Саша удивился: "А Росказнев? Он же такой большой начальник, целый голова! ― Какой там! Сержант, да и только".
  Не только самоубийц исследовал пьяненький судмедэксперт, но также утопленников и старух. Иной утопленник тоже вскрытия требует. Утонул при переходе через Вась-Ган, приток Большой реки, что рядом с Кынь-Далом, свекор Вороны. До этого Саша его запомнил матерящимся в школьной столовой: ветеран махал руками, требуя продукты от коопторга (школьная столовая была коопторговской точкой), которые ему положены как участнику войны. Курки-млека-яйка не получил, хлопнул дверью, пошел пешком в Карсук за правдой и канул при переходе через Вась-Ган. Воистину, нет реки в мире, в которой не утонул бы человек! Нашли его в омуте в сидячем положении, сидел и кивал руками - это течение его шевелило, как бы подтверждая, что права утопленника при жизни были нарушены властью, которую он стремительно защищал, поэтому и в мертвом виде жестикулировал, добиваясь положенных ему благ. И надо же было такому случиться, что как раз в это время Саша искал возможности напроситься в попутчики кому-нибудь из едущих в Карсук. Однако подворовый обход ничего не дал. Люди отнекивались, хождение Сашу угнетало. Сельчане называли путешествие опасным: на реке лед рыхлый - "рыхло", "дыреватый", "наледчик на реке", "голландец (?) на реке", упоминавшаяся "синелёдка", или просто каюк. Обилие синонимов директора школы напугало, и Саша остался дома, и это его спасло. А то бы и его потом резали, как рискового и отматерившегося фронтовика. И бабушки тоже ложились на прозекторский стол, который заменяли доски на козлах. Может, старой помогли уйти на тот свет, сыпанули яду или грибочками накормили. Вскрытие все расскажет! Может, умерла старушка не от скрытных естественных причин, а по понятной причине - чтобы место в доме освободилось. Ведь это сибирская, а не японская бабушка и не чукотская: первая, согласно Акиро Куросаве, передаст опыт и имущество невестке, да и уйдет к горе мертвых, чтобы ее вороны расклевали, как выбыглого налима; вторую, упирающуюся, родственники тащат из тундры к берегу океана на трапезу белым медведям. Сибирские бабки не таковы: до последнего лежат на постели, вцепившись в края смертного одра мертвой хваткой, не ослабевающей ни от настойки из бледной поганки или от киселя на ягодах вороньего глаза. "Выпей, баушка, настоечки. Глядь, и полегшает. Ангелы ишо не поють?" Умрет бабушка - и к ней едет пьяненький потрошитель, чтобы причину ухода исследовать. Ему хорошо. Всегда спирт с собой, чтобы руки омыть. А закуску хозяева всегда сообразят. Всегда он навеселе, и работу его никто не проверяет. Всегда он шутит с собутыльниками о том, что спит и видит, как он их будет препарировать, на что пьяницы всегда задорно ответствовали: "Не дождешься!" И вот труп Баранова лег на стол под ланцет специалиста. Умерла Усть-Тарка окончательно, как умер последний ее мужчина. Вскрытие показало остановку сердца и кучу накопленных хронических заболеваний. Судмедэксперт сделал свое дело и уехал на председательском "Буране" по снегу и льду Большой реки.
  Пожилой супруге Творович - той, что ругалась за сломанный причал, достойно похоронить супруга сил недостало. Мужнин труп беспомощная женщина зарыла в сугроб до весны, а после того, как земля немного оттаяла, траченное мышами, покромсанное крысами, обглоданное колонками, норками, соболями тело кое-как опустила в землю. Через год умерла и вдова. Час скорбной кончины женщины был не менее тяжек: передвигалась она по избушке ползком. Лежа доила корову, которая тоже лежала на боку от истощения, так как подать сено скотине было некому. Труп женщины обнаружили агитаторы, Вышняк и Шептер, прибывшие в день проведения очередных выборов с урной для голосования. Они-то и сообщили властям, что Усть-Тарка вымерла под ноль. Как бывает в подобных случаях, за неимением хоронителей бесхозное тело похоронили за государственный счет, а из райцентра сразу приехал родственник, раздосадованный тем, что еще надо ждать полгода, чтобы по закону вступить во владение нехитрым стариковским скарбом.
  Куда цивильнее хоронили в Кынь-Дале. Человек умирает - родственники долго ждут всё того же пьяненького судмедэксперта, который выписывал справку о смерти. Сами строгают в школьной мастерской гроб, пилят могилу. Да, пилят! Зимой ее выкопать, как говорилось, архисложно. Морозы за минус 50! Земля на 3 метра представляет сплошной монолит мерзлоты. А ждать весны неприлично. Да и бродячие, отпущенные восвояси на зиму собаки обязательно отроют тело из сугроба и полакомятся человечиной. Поэтому мерзлую землю пилят. На могилку "уходит" до 8 дефицитных бензоцепей. Зато отдают умершему последний долг.
  Но как дикий случай рассказывали в Кынь-Дале о похоронах, которые попали в региональные сводки криминальных новостей. Не в том плане, что на похоронах произошло какое-либо криминальное происшествие. ЧП действительно имело место, но вот подобрать к нему статью уголовного кодекса оказалось затруднительно. Судите сами. Одного покойника провожающие в последний путь нестройно несли на погост, но похоронили в костре. Дело в том, что сам почивший был представителем преступного мира, полжизни провел за решеткой, в Кынь-Дале спрятался от мстительных товарищей, с коими чего-то не поделил. Пил и помер. Под стать ему похоронщики, из числа судимых и привыкших жить одним днем, напились загодя. А принеся гроб на погост, сельчане поняли, что дали маху. Домовину никто вырыть не догадался. А копать могилу на ночь глядя никто из них не захотел. Не беда ― нарубили в окрестностях веток, сложили костер и, водрузив на него гроб, подожгли и разошлись с чувством исполненного долга. Однако немного погодя школьники стали играть обугленной головою в футбол, а после получившего распространение скандала власти обнаружили и несгоревшие берцовые кости, которыми игроки обозначили ворота. Расчет пьяных на то, что огонь уничтожит все, не оправдался.
  Действительно, в топке крематория температура горения достигает 800 градусов по Цельсию (это горящая спичка дает температуру всего 100 градусов), но и после такой процедуры, длительностью до шести часов, остаются кости, которые перемалывают металлическими шарами в специальном контейнере. Пепел отдают родственникам или развеивают по ветру. А на костре покойника можно испепелить лишь за неделю на непрерывном огне... Дров в таком случае не напасешься ― их надо пять кубометров, т.е. годовую учительскую норму.
 Слышали в Кынь-Дале о далеких и местных похоронных преданиях. На диких северных территориях, где паспорта кочевым народам не выдают, а люди не знают, что такое радио, свет и ручка-самописка, похороны происходят особым чередом. Чтобы вечную мерзлоту не долбить, истовые (аборигены) нагибают березы. Привязывают к стволу покойника ― и привязанное тело взметается ввысь. Дикий зверь не разорвет, а птица ― эта пусть клюет, пусть уносит душу почившего на небо. Но самое экзотичное захоронение практикуют редкие самоедские племена, например, такого, как "кось-ял".
  Несколько косьяловцев проживали в Кынь-Дале и пользовались благами, дарованными государством этой народности. Винтовки открыто носили. (Им это разрешалось как представителям вымирающей коренной охотничьей национальности). Саша прежде читал книгу о племени кедра, а в окрестностях Кынь-Дала довелось побывать на своеобразном "живом" кладбище мумий... Дело вот в чем. Племена самоедов и прочих "кишкоедов" (так остяков называют оседлые сибиряки) всегда хоронили сородичей необычно - в кедрах. Сам кедр считается не только истоком, праотцом всех существующих самоедов, но и тем местом, куда должен возвратиться отбывший положенный на земле срок самобытный охотник или рыболов. Это своего рода кедр-гараж, откуда машина-душа выходит в рейс по дорогам судьбы и куда возвращается, закончив жизненный цикл. При захоронении в дерево смола-живица и здоровый кедровый дух способствует тому, что трупные микробы гибнут, и тело усопшего мумифицируется.
  Раньше упоминалось о том, что в кедровом величественном и мрачном бору вековые стволы достигают такой толщины, что до двадцати шагов сделать необходимо, чтобы обойти ствол великана, роняющего шишки величиной с детскую голову. Кругом обилие белок и бурундуков. Но вот что примечательно, в некоторых стволах имелись особые ниши, наподобие тех помещений, которые использовали разбойники в кинофильме про Снежную Королеву. В фильме лихие люди прятались в деревьях - в выдолбленных схронах, с дверцами, открывающимися в случае необходимости. А тут - подобное устройство. Только надо отломать от "могилы" кору и отделить от ствола кедра крышку, чтобы увидеть, как в выдолбленных нишах упокоились мумии предков, причем кое-кого из них похоронили с оружием. В основном, с ножами и острогами. Некоторые отправлены в загробный мир с луками и стрелами. Некоторые стрелы имели вид вилки, чтобы рыбу на мелководье бить, а другие были не с острыми наконечниками ромбовидного или лепесткового вида, а с небольшими набалдашниками, чтобы белку не ранить, а оглушать, шкурку не попортив.

  (А вот Саша пришел сдавать свои, добытые в азарте охоты бурундучьи шкурки в контору пушторга, и его там высмеяли. "Кто ж дырявые шкурки приносит? Это брак, а брак не принимаем. - Как же быть? - А вот как надо бить: надо бурундука бить в глаз! - Попробуй, попади! - Попадают. Самоед принесет кипу шкурок, и ни одна дробью не попорчена"). А вот винтовки-кормилицы рачительные потомки самоедов оставляют себе для дальнейшего промысла зверя. Всем хороша мосинка-драгунка. А еще хорошо было бы, чтобы она, хоть одна осталась, и в том дереве, где Сашу застал бандит Моголин. Тот самый, который грозился пожаром и прочими карами. Он сгинул, сказано выше. Но как? Вот как.
 

  Революционеры мучились и, в конце концов, пошли на последний протест: вынесли себе смертный приговор, приняв значимую дозу стрихнина. Получилось как по писаному: "Они хотели быть мертвыми, и мы должны одобрить их волю. Надо остерегаться, чтобы не воскресить этих мертвых и не повредить эти живые гробы". Но тут чего-то революция случилась, и ссыльные самоубийцы стали героями. Их фото в гробах почиталось новоявленной властью, которая места ссылок менять не собиралась все время, пока она была у власти. Собственно, и Саша прибыл в ссылку на отбытие установочного срока: иначе грозило лишение диплома и аннулирование высшего образования ― это в лучшем случае. Так что, гори оно...
  В кыньдалскую ссылку и сегодня следовало бы направлять опытных людей, предпенсионеров типа Кадашова, который сам на склоне лет подыскивал бесплатное жилье, работу без большого напряга и обширное раздолье в нехитрых удовольствиях рыбной ловли, грибной охоты и прочих Гагр. Опытный человек знает, как себя вести с пьяным на улице и производстве, как оградить от преступного посягательства свое добро и имущество организации, сберечь дрова от растаскивания, наладить контакты в пьющем социуме, пресечь агрессию ограниченных людей - сельских пролетариев, до сих пор стремящихся всё отобрать и поделить, гласно и негласно. Поработав или доработав какое-то время, пенсионеру можно было бы упокоиться на сельском погосте с единственной опаской: в голодный год придет медведь и вытащит догнивающий труп из неглубокой домовины (вечная мерзлота, понимаешь), что для покойного, впрочем, как мертвому припарки.
  Саша поймал себя на мысли, что ранее верное сравнение об утоплении врагов в отхожей яме, с забулькиванием - на самом деле обращено против автора сравнения. Не он в ментальном плане опускал врагов в вонючую жижу - это его погружали в натуральную клоаку жизни, называя погружение сроком неумолимо обязательной госотработки. Тут нужны настоящие специалисты - ассенизаторы, с характером, с подготовкой, с любовью к профессии и с хорошей экипировкой. Но государство посылало молодых и не обстрелянных бойцов, как в горячую точку, действуя по принципу: а мне не жалко, бабы еще нарожают.
 Особенно тяжелая жизнь складывалась в деревне у рафинированных девочек, для которых иней на ветках елей представлялся сахарной ватой. Прибывшая год спустя после Саши в Карсукский район учительствовать в соседней школе его факультетская знакомая Почкова во всеуслышание жаловалась на дыру, что никуда не сходить (в кино, театр, музей), не с кем общаться (одна пьяная молодежь), что живет она как в ссылке. Так это ссылка и есть! (И Савл ее высмеял на августовском совещании, без приглашения объекта критики на это совещание). С опаской ― ведь в деревне среди чужих неприветливых людей жить тяжело ― без коммунальных услуг, со светом по режиму, нерегулярным транспортом, продуваемыми стенами старого дома, бедным ассортиментом в многолавке с толпящейся очередью толстых базлающих бабищ, золких на язык, да там еще насилуют. Но ехали и едут на периферию и на растерзание девицы с педа, универа и педучилища.
 В Тонске летом, во время отпуска, медик Гога познакомил Сашу с девушкой Шнаковой, со своего двора, которая заканчивала педовский иняз и выбирала деревню на жительство с последующей отработкой. Шнакова заволновалась, когда Сашу представили ей как директора школы, и директор подумал, что хорошо было бы взять ее на место опостылевшей немки Цыбанковой-кляузницы, оправдывающей (а как же иначе!) мужа-скота. Жить девушку он определил бы к себе. А там ― как пошло, так бы и поехало. И половая проблема перестала бы стоять знаком вопроса, разогнувшимся в восклицательный знак.
  Но эта Цыбанкова! ...Какова была Сашина досада, когда по приезду в поселок он узнал, что Цыбанкова забеременела и на новый учебный год взяла декретный отпуск. И ведь не видно было, что растет живот у астеничной особы, над которой соизволил поработать своей вялой дубинкой весьма ленивый человек. Может, она еще живот утягивала для форса, чтобы выглядеть стройной ― и также для форса истыкала шпильками туфлей пол в школе. Утянула живот, чтобы выглядеть стройной и давила в утробе ребенка, который из нее выбрался кое-как, кое-как его с роженицей доставили до дома, и впоследствии вырос нескладный мужик дегенеративного вида в тельнике с торчащими граблями-руками. Можно было рвать волосы, потому что Шнакову Саша упустил, а все из-за того, что Цыбанкова ничего не сказала; видимо, чувствовала, что выкинет плод и продолжит работу. До нее поспешившая плодоносить Чипцова выкинула первенца под маты и оскорбления мужа, Кабинки-младшего, хотя накануне верещала, чтобы на следующий учебный год на нее не рассчитывали ввиду выхода в декрет. Но цыбанковский плод как-то и почему-то укрепился в немецкой утробе, присосался там и выжил, и тайна зачатия и скрытной беременности стала не нужна. Год в школе немецкий язык не велся, а Шнакову изнасиловали в другой сибирской деревне, откуда она бежала сломя голову на отбитых в ходе насилия ногах.
 

  Иной крепкий парень напьется, бурлычит чего-то и мордой в стол упадет; Кукишкина хватит лишнего и тоже, скажем, лицом в доски обеденные, а то и пола упрется. И опрастывала свой желудок Кукишкина по-мужски - с рыком и плевками. Увидев это, Саша развернулся на 180 градусов и пошел прочь. Вернулся в прокуренную комнату, где под тихие децибелы рока кивал головой Васиев. Допив портвейн, приятели распрощались.
  В последующем у Кукишкиной вырос живот, ибо, судя по добрым философским умозаключениям, "всё в женщине загадка, а разгадка - беременность". Это стало так заметно, что разговорные поиски отца ее будущего ребенка приобрели скандальное направление. В школе технички стали намекать, что в этом может быть замешан их директор, исходя из понимания того, что девушка холостая и директор одинок. Вот и сошлись два одиночества да не рассчитали. Почему бы и нет? Но как оправдаться от напраслины? Тут, опять же, немецкая истина: "хоть в колокола звони про свою мудрость в отношениях с женщиной и осторожность с применением контрацептивов - бабы на базаре перезвонят их звоном своих грошей".
  Саша отрезал от себя эти разговоры одной фразой: "Если она беременная, то почему водку пьет?" Это был явный интеллигентский намек на то, что нормальный отец будущего ребенка не потерпит, чтобы мать пила спиртное в период вынашивания его дитяти. Это кончается по-вятски, т.е. плохо. Дурак родится. ...
  На следующий день после весёлки к Жирновой Саша пришел с Васиевым, чтобы проведать, все ли хорошо у нее после вчерашнего. Все было хорошо. Ничего девушке не надо. Помощи не надо. Она отказалась от приставаний Усакина, который опять прибегал к ней дрова поколоть, воду поприносить. Близость ей была не нужна: она уже главный бухгалтер совхоза, дела идут хорошо, хотя предприятие принесло государству убыток в миллион рублей; но скоро Шашкин переведет ее в Карсук, это он ей такую прекрасную венгерскую стенку в квартиру поставил; в Карсуке она намеревалась попасть в спорткомитет к пьянице Марчкову - ведь на учебе в экономическом вузе лыжами занималась, лыжницей была, спортсменкой; тренер ей хорошие лыжи обещал, "Эланы", но не достал; в итоге к Марчкову не попала, но устроилась на должность главбуха районной больницы, считала там калькуляцию больничной порционной еды, затем перевелась главбухом на завод травяной муки, который возглавил Шашкин. Очевидно, Шашкин имел доступ к молодому спортивному телу, поскольку сильно потворствовал карьерному росту дивчины ладной, умной и выгодоприобретательной. Именно и только в отношениях с Шашкиным девочка поступилась своим железным принципом "не дай божже!", благодаря которому мужчины, хотящие одного, без предварительной или последующей материальной долговременной компенсации, на нее впечатления не производили.
  Вскоре Тоня вышла замуж, и Шашкин ее выбор одобрил: муж-вахтовик мотался по Сибири, а в новом доме, где всё выполнено своими руками, его ждала красавица-жена. Живет в достатке, и фамилия у нее стала подходящая - Жадова. Всегда так получается, по верному замечанию Заратустры: "У женихов-покупателей всегда хитрые глаза. Но жену себе самый хитрейший из них умудрится все-таки купить в мешке".
  Жадова почему-то уважала и привечала Сашу, часто слушала его, как он рассказывает какие-нибудь интересные вещи. Когда Саша покидал Карсук навсегда, то Тоня предложила ему переночевать пару ночей у нее дома, муж не помешает, он на заработках.
  - Как он как мужчина?
  - Всю ночь готов долбить. А как отдолбится, так отвалится и засыпает, храпит.
  - Тоня, это тоже любовь. В жизни порою одно главное, это любовь в достатке.
  - Да, муж собирается к этому дому с тремя комнатами еще детскую пристраивать.
  - И это правильно, детям простор нужен.
  - ...А ты знаешь, кто обрюхатил Кукишкину?
  - Нет.
  - Это сделал сын Ёлки, бывшей завмагом кыньдалской многолавки. Сделал ребенка, а жениться не хочет, поскольку чист молодец - ни коров, ни овец. Но Кукишкина родила и уехала в Тонск к маме, с довеском.

  - Это правильно, что родила. Дети - это цветы. А цветы никогда и ни в чем не виноваты.
 

  "Так это она, что ли, постоянно забор ломает? Или просит кого? Выбьют пару штакетин, и овцы чередом лезут на огороженный школьный двор, орешки свои разбрасывают. А ведь сама Гутя и говорила, что учитель биологии Серебруха уволился как раз из-за овец: все его пионы, гладиолусы и георгины из года в год поедали жвачные животные, пасущиеся невозбранно на школьной территории. Ну и Гутя, ну помощница! Тут вообще никому нельзя верить, приближать ― некого, рассчитывать ― не на кого. У всех свои интересы ― обязательно за счет кого-то".
 

  уже продырявленной, но еще свежей и юной, что так подкупило бедного Гумберта Гумберта, пространно и мечтательно размышлявшего о милых девственных плёночках, но ему, любителю пенок, все-таки достался проторенный мясной ход. Вскоре, как и следовало ожидать, возник скандал.
  Нату и Волчкову, еще одну местную оторву, что отмораживала ноги, Росказнев застукал в сельклубовской будке киномеханика, у Гендоса, на которого ранее приходила "телега" с подписями односельчан под петицией о том, что киношник-"сапожник" постоянно навеселе и, когда крутит фильм, то в своей каморке громко выпивает со своими приятелями, так что говор пьяных мужичков заглушает речь киногероев, скачущих на конях и стреляющих на ходу. После прибытия карсукского киношного начальства, разбора полетов и очередных внушений Гендоса оставили на этой непыльной работе, как водится, с последним китайским предупреждением, и предсельсовета регулярно наведывался в каморку на предмет трезвости киномеханика и, наконец, застукал.
  Гендос, Ната, Волчкова и еще один собутыльник, застигнутые врасплох, долго не открывали дверь, потом, делать нечего, открыли. Уликой стала початая бутылка вина, которую Гендос якобы пил только с приятелем, а девочки лишь сидели рядом и облизывались. С гневом в голосе Росказнев распространялся о вновь прибывшей ученице, Гутя всплескивала руками, мать Наты молчала, готовая заплакать. Саша подумал, что, вот, перехватила у него девушку местная шпана. "И как после этих вульгарных объятий в каморке, перемежающихся со слюнявыми обсасываниями губ и просовыванием рук в трусы, строить иллюзии насчет лолиты, которая по рукам пошла?" Ната стояла на своем: "Не пила я вино, не пила!" Экспертизу никто не проводил, детского инспектора в поселке не было, поговорили-порядили, и всё пошло свои чередом.
  ...Гендос, в общем-то, был неплохим парнем. Не раз страдал от Усакина: как-то поехал с ним на тракторе за дровами, а у Усакина было приметное место с потаённым осиным гнездом. Усакин сделал вид, что трактор из рытвины не вылезает, и послал Гендоса за лесиной, для подкладки под буксовавшее колесо, а ближайшая лесина была как раз у осиного гнезда. Когда помощник стал выворачивать деревце, то растревожил ос, и они напали. Усакин с довольным видом расписывал, как за пару минут вспухло лицо Гендоса, как оно папками, т.е. волдырями покрылось, как чудак смешно бежал и отмахивался от полосатых тварей. Вот веселье, вот умора, до колик в животиках!
  Зато везло Гендосу на масленицах, где он лазил на столб к привязанной на самом верху бутылке с горькой настойкой. Масленицу проводили весной на школьном футбольном поле, еще сугробы стояли. Совхозный трактор сгребал снег в кучу для снежного городка, куда залезали безлошадные парни и шикали на лошадей, на которых другие молодцы городок штурмовали. Итогом штурма были порванные лошадиные губы. Затем парни штурмовали столб со спиртным угощением наверху. Некоторые пробовали и сползали вниз от бессилия. Гутя сказала: "Сейчас Гендос полезет. Он всегда лазает и бутылки снимает". И точно, обув резиновые сапоги, которые по гладкой древесине не скользили, киномеханик шустро добрался до верха и потерпел фиаско. Ведь столб к соревнованиям по лазанию устраивал гадкий Волчок, который прицепил подкову к шпагату и кидал ее до тех пор, пока шпагат не лег на крюк, вбитый на самом верху, спустил подкову вниз, но не отвязал ее, а привязал рядом с ней бутылку, которую вместе с подковой подтянул наверх. И когда Гендос добрался до верха и приготовился схватить приз, то подкова раскачалась и бутылку разбила. Гендос сполз со столба без приза, с горчинкой на губах и мокрый как мышь. Так всегда бывает: наловчившийся добытчик часто попадает впросак, потому что кто-то наобум подстроил ему козу. А потом сделал вид, что организатор ни при чем, это оно само собой как-то вышло. На этот раз халявная бутылка не досталась традиционному соискателю. Халява имеет фортунный характер: вот она в руках, и вот ее нет.
 

  После вуза Некраш работал в тонском горрадиокомитете, приехал в Карсук, а оттуда напросился в Кынь-Дал, приехал на редакционной машине местной северной многотиражки как областная штучка. Хорошо, хоть позвонил предварительно. Зачем едет однокурсник? Явно поживиться: в Сибири есть Большая река, в реке много рыбы, а рыбу можно хорошо поесть.
  Саша нашел карасей у Ваникура. Болис забрал карасей со словами: "Ну, очень выручают меня твои карасики. А то в Тонске есть совсем нечего". При этом его шайбоовальное лицо лоснилось. Саша вспомнил, как во время своего первого отпуска он с Некрашем сходил в лес за грибами, с пользой - свои грибы Саша отдал товарищу, чему тот был рад, но больше всего Болис хотел просто прогуляться. Хотя грибов в лесу, обобранном ретивыми собирателями дикоросов, в то голодное время было мало, зато приятели хорошо поругались с работниками детских лагерей, сквозь которые пришлось проходить для выхода в лучшее место. Но вот Некраш напал на спелые ягоды калины, которые от сока расползались в пальцах. Набрав горсть этих ягод, он размазал их по своей угреватой шайбе с улыбкой, как у человека, который смеется. "Это полезно для моей кожи", - сказал ставший страшноватым товарищ с маской красной смерти на лице. Всю лесную прогулку он проходил в таком виде, не стесняясь, а перед выходом на автобусную остановку обтер физиономию припасенным платочком.
  Помимо карасей Саше предстояло сделать радиоматериал для эфира, чтобы товарищ мог оправдать свою творческую поездку. На предложение Некраша он написал небольшую заметку о молодом специалисте Кукишкиной (Жирнова отказалась, очевидно, из-за тайных пружин своего карьерного роста). Заметка, разумеется, была без указания на пьянки и внебрачную беременность героини эфира. Просто молодой кадр приехала село подымать, животноводством заниматься.
  А прибывшая с областной штучкой женщина-корреспондент районной многотиражки никаких карасей не получила, и на безлюдье и бестемье (ведь ей тоже надо было выезд оправдать каким-либо сюжетом) довольствовалась бросовым материалом. Ей подсказали темку о необучаемом Ляпкине, на которого давно распущение нашло, за что обойденная рыбой женщина вцепилась щукой. "О, я о нем буду писать. Как его может охарактеризовать директор школы? - Да пишите, что хотите. Это уже не наш ученик. Он у вас в карсукском интернате воспитывается". Затем Саша указал на несколько фактов из бесприютной жизни трудного подростка, который к тому же рано и по-взрослому распоясался: убивал кошек, рыбачил с применением кислоты, воровал и ломал школьное имущество. Ребенок напоминал выдру, которая бегает по тайге и убивает просто так, даже когда не хочет есть.
  Заботу о нем школа проявляла: купили на средства детского фонда пальто на зиму, что вызвало в поселке кривотолки. Видите ли, мать у пацана - алкашка, о сыне не заботится, а государство его одевает! Поселковые аборигены считали, что ребенок должен ходить в том, во что его одели родители, при этом, если он простудится и заболеет, тогда алкашка, возможно, возьмется за ум, а не за стакан. Приезжал в Кынь-Дал даже районный психиатр, и директор школы имел с ним беседу по факту жизни маленького негодяя. Психиатр поразмышлял в условном наклонении: "Хорошо было бы, если бы в Кынь-Дале поселился отставной военный, к которому мальчишка б пристал, они бы вместе пилили дрова, рыбачили, за шишками в лес ходили бы - и положение выровнялось бы". У этого тонкого умника голос скрипел, как мел по грифельной доске, что проблему не решало. Печально, когда система не работает, а ждет случая, чтобы подходящий пенсионер подвернулся. Но где такой отставник-доброход?
  Перед убытием группы корреспондентов Некраш зашел к Саше домой (за карасями) и скептически посмотрел на печь, мимикой проговаривая сентиментально-уничижительное: "Из цивилизации в неандертальство". Саша ответил на этот взгляд аллюзией из Хармса: "Вот печь. Представляешь, встаю ночью с подругой в размышлении: то ли шуршащих крыс погонять кочергой, то ли печку розовой краской покрасить? - Почему розовой? - Потому что Хармс". Некраш сделал вид, что понял намек. (А понял ли читатель?)
  В этом плане познавательная сторона жизни "во глубине сибирских муд" замечательна в таком плане: ты говоришь и тебя не понимают - так чья это проблема: говорящего или внимающего? Кому от этого плохо будет? (В этой связи Саша размышлял над тем, почему в фильме-катастрофе "34-ый скорый" маршрут поезда из Москвы произносится по громкой парковой связи часто, но вот конечный пункт маршрута расслышать нельзя. Хотя это был выдуманный ж.д. пункт ― Элекмонар, его затрудненное понимание было заложено по сценарию: зрители в зале не понимали, какое слово произносилось, и их паническое воображение усиливалось). Таким образом, проблема понимания ― это проблема внимающей стороны. В этой же плоскости лежит резон не номинативного, а аллюзивного говорения, с надеждой говорящего на понимание тех полутеней и полутонов, с помощью которых он передает сложность бытия и которые он стремится донести до собеседника, особенно тогда, когда простыми словами ситуацию не опишешь и не передашь.
 Вот почему так ценен народный юмор, в том числе те понятны два гоголевских мужичка, рассуждающих: доедет ли колесо Чичикова до Саратова или не доедет? Народным юмором мужички подсвечивали ситуацию "барин ― холопы" дополнительным, т.е. смеховым смыслом. Так ведь и внимающий человек, особенно советского пошиба, научился делать вид, что ему все понятно в идеологии и со всем он согласен на открытом или закрытом партсобрании, что тоже комично, когда выступает чиновный кретин или надоевший ленинскими идиомами дурак. Слушателю-то было до фени.
 Остро эта проблема стояла в основной школе, откуда выходили дети с 10-процентным содержанием в голове того, чему их должны были обучить за 8 лет. Они знали мало, так как дурно учились, и поэтому выросли глуподырыми божедурами.
 И что с этим делать? Да ничего. Система работала вхолостую, но и на холостой ход требовался бензин для мотора. Полезной работы от которого - ноль. Но вот что здесь интересно.
 

 Пушкин от сибиряков далек, а Бенкендорф, дошедший до Обской губы, был вблизи них; о Пушкине на уроках говорят постоянно, а о его притеснителе вскользь, хотя он был тут, недалече. Что стоило аборигену спуститься вниз по Большой реке, да подстеречь Бенкендорфа, стрельнуть из лука в сторону лодки и убить его ― и тогда русская литература, в связи с устранением гонителя великого поэта, пошла бы по другому пути. Кстати, Бенкендорфа обвиняют в том, что при известии о дуэли Пушкина с Дантесом он послал жандармов не на Черную речку, где дуэль состоялась, а в противоположном направлении. Итак, меткий выстрел сибиряка, и у Пушкина всё в порядке.
 Может, этот факт заставит юного сибиряка думать, сравнивать, складывать и вычитать ― запустит мыслительный процесс в его голове. В этой связи задача грамотного учителя состояла, по мнению Саши, не в том, чтобы правила учились (они не учатся) и знания закладывались (они в головы не закладываются, а проходят мимо голов, как льдины мимо берега). Но отсвет льдин все-таки отражался на берегах; своим отсветом льдины влияли на общую освещенность, холод от льдин ― на климатическое состояние, а вода от льдин облагораживала местную воду. Вот этот малые свет, холод и облагораживание впитываются на берегах стопроцентно, как присутствие в классе человека разумного влияет на атмосферу познания в целом. "Ага, вот этим я стану заниматься", ― сказал себе Саша, глядя в глаза детей, у которых в головах было так реденько засеяно, что у некоторых вовсе ничего не могло взойти, в глазах ни одной познавательной искорки не играло. О таких говорят: "Арифметика научила их считать деньги, письмо ― расписываться в получении получки". И хватит. Этих двух наук им в кыньдалской жизни хватало, на большее они были не способны, а других знаний им было не нужно.
 Дополнительное приобретение знаний зависело от когнитивных позиций, от их отношения к получению знаний. Есть тяга ― учись, кто мешает? Нет ― тогда сиди и слушай сказки, которые будет рассказывать учитель. Не случайно сказки, мифы, легенды, были и былички всегда являлись основой народного познания и самопознания. В них ложь, страхи, вымыслы, дешевый алогизм, что требуется для уколов в мозг, который порою только от этого начинает работать. Не стоит туеса и сдёргоумка за уши тащить в Эрмитаж, где он просветленным человеком не станет однозначно. Достаточно этому выпоротку рассказать, как этот Эрмитаж мужички строили, ставили для фундамента лиственничные столбы и оставались к этим столбам привязанными, и их так зарывали, чтоб крепче фундамент был, так что до сих пор здания обязаны своим долголетием строителям-мужичкам ― они, как атланты, держат тяжесть здания на собственных плечах. Потому центр Санкт-Петербурга выстроен невысокими зданиями ― в три этажа, потому что если надстроить дома до 5-ого или седьмого этажа, то мужички не выдержат, и здание уйдет в землю.
  Вот так, махнув рукой на историческую программу, Саша рассказывал о египетских пирамидах, на вершинах которых есть пирамидионы, от которых инопланетяне запитывали свои летучие корабли. Говорил о том, сколько денег стоило, чтобы дотащить блок из каменоломни до основания пирамиды. Как египетские жрецы курили табак и жевали листья коки, чтобы впасть в наркотический транс и видеть картины за много километров и потом докладывать фараону, что делается в соседних пределах.
  Что ели египтяне хлеб, намазывая на него сливочное масло. Что древние греки любили пить вино, а рабов обижали, давая им вино, разбавленное водой. Рабы, сумевшие кувалдой расколоть на наковальне алмаз, сразу получали свободу. В средние века ученые нашли философский камень, с помощью него превращали медь в золото, но сейчас камень в секретном месте находится. От 4-5-6 павших в битве бойцов алхимики отделяли уцелевшие части тела, сшивали их и пускали электрический ток: получался новый супербоец, его называли гомункулом, и он был очень сильный. Изобретено также средство для бессмертия, его назвали средством макропулоса: выпьешь глоток чудесной жидкости и живешь 1000 лет.
  ...В Швейцарии маленьких людей - троллей - привязывают веревками за шею и отпускают в горы добывать альпийское золото, и когда тролли нагребут его много, то их на веревках вытягивают обратно, золото у них отнимают и отпускают снова в прорытые норы стучать кирками по камням. Монголы очень боятся фараонок, женщин, оставшихся от чуда Моисея, когда он провел свой народ сквозь расступившееся море, а когда следом пошли воины и женщины фараона, то море сомкнулось; воины утонули, а женщины выжили; так вот эти фараонки подплывают к монгольским судам и спрашивают, когда конец света, когда их судьбу Бог определит окончательно, и они перестанут мучиться, плавая среди осьминогов и утопленников; на это им надо отвечать, что скоро, скоро будет конец света, а скажешь другое, то они утащат монгольского моряка-арата на самое дно.
  Но больше всего тайн содержит сибирская земля, где есть Золотая Баба, которая всем рассказывает будущее, но ее прячут остяки. Раньше в Сибири жили под елями: зимой снег засыпал снег до середины ствола, но у ели разлапистые ветки наподобие крыши, и под крышей люди пережидали зиму. Все донные рыбы - налим, стерлядка - выпивают мозги у утопленников и считаются умными рыбами; вот налим, например, в вентиле ест всех и может в бочке, сетчатом барабане вентиля, крутиться долго, а остальные рыбы погибают от голода, если долго не проверять ловушки; поэтому есть налимьи головы и стерляжьи головки вкусно и полезно - умнее будешь. С лешим в тайге надо дружить - оставлять ему на пеньке угощение - хотя бы печенюшку, тогда он, может, не станет водить человека по лесу до изнеможения. А если человек встретит в тайге столбового идола, то ему следует бежать без оглядки, так как прячущийся возле божества остяк может догнать и убить человека, и его кровью обмазать идолу губы в знак жертвоприношения. Баба-яга в Сибири не водится, но как только мужчина женится и отпускает жену в лес по ягоды и грибы, то оттуда возвратится обязательно баба-яга, которая по ночам будет пить кровь своего мужа, а днем они будут хайлом на хайле ходить по всякому поводу. Во как!
 

 Когда в листве сырой и ржавой
 Рябины заалеет гроздь,
 Когда палач рукой костлявой
 Вобьет в ладонь последний гвоздь...

 О последних строках можно сказать, что они немного не правильные. Дело не в "руке костлявой" ― у палачей руки крепкие, чтобы им без проблем управляться с телами и инструментом. "Костлявая рука" здесь символ: как смерть. Вот же, и палач рядом.
 У Блока другое несоответствие: распятие на кресте начиналось со вбития гвоздей в руки, потом в ноги. Иначе невозможно: ведь палачу надо рассчитать, после прибития рук, на какое расстояние вытянется казнимый на кресте, чтобы подложить ему под ступни для упора при висе деревянный валик, и уж потом вбить в ступни гвозди. В итоге получалось достаточно эстетичное распятие, и коленки у тела не выпирали, не расходились в разные стороны, придавая распятому неприличную позу разведенных ног. Святое распятие порнографии не терпит. Всегда идут руки, потом ноги. И четвертовали тоже по порядку: руки, ноги, голова. Болят руки-ноги и т.д. Но в таком случае у Блока "в ладонь" вбивается не последний гвоздь. По крайней мере, их осталось еще два (по православному размышлению ― по гвоздю на каждую ногу), или один гвоздь (у католиков, видимо, была экономия ― одним гвоздем пробивали распинаемому две, сложенные крест-на-крест ноги). На этот арифметический недочет Блоку можно попенять, и только, поскольку свет его таланта засвечивает мелкие погрешности. А вот локального поэта, при обязательном отсутствии у него действительных "нетленок", ничто не защитит от мелочной критики, которая сразу становится приговором: и написано-то чуть-чуть, и прикрыться доморощенному "таланту" нечем, и поэтому столько колотушек ему вдогонку!
 Порой по единственной строке можно определить: этот человек ― поэт, или не поэт, а кропатель. Житель Карсука Н. Васильков точно не поэт, так как одной строкой воспевает садомазохизм, говоря про "комариный гулкий рай". Это ж надо! Тайга стонет от гнуса, все живое прячется, бедные животные залезают в воду, а кого-то веселит этот "рай". Подскажем Василькову, где еще можно восторгаться обилием гнусных насекомых ― в деревенской же выгребной яме, там их кишмя кишит, что напомнит кропателю какой-нибудь очередной веселенький парадиз. Как говорится, откуда вылез, то и воспевает этот, скажем осторожно, "поэт".
 Если сельский стихотворец не знает значения какого-нибудь термина, то у него два пути: узнать значение слова или обойти его, заменив набор непонятных букв другим словом. Но Р. Верховенский поступает как раз наоборот: употребляет термины, не постигая семантики, и пишет глупости о том, что "воздух прячется" ― но о создавшемся вакууме дальше ни слова (просто сказать было надо, что на морозе дышать тяжело), что "точка местности рвется" ― но о землетрясении ни слова (хотя точка местности ― это населённый пункт), что у минусовой температуры появились какие-то "горизонтальные столбы" ― но о шкале на градуснике ни слова (а непонятные "горизонтальные столбы" ― это деления, или, лучше сказать, "шпалы" под монорельсом на пути к отметке абсолютного холода; дарим Верховенскому эту метафору!), и т.д. Затем загадки усиливаются: пустые замороженные дома поражают поэтического автора обилием острых углов, что понятно: брошенный дом оседает, валится, кривится ― и прямоугольные коробки его стен превращаются в остроугольные ромбы, вплоть до полного складывания домика в безугольную плоскость. Но вот одновременно с этим пустые дома поражают автора обилием каких-то "cинусов"? Что такое "синус" автор явно не знает (слышал, может быть, в школе, когда треугольники проходили), но зато приплел этих "синусов" для рифмы к слову "минусов", полагая, что раз в рифму, значит, должно быть понятно, хотя бы провинциалам, которых любым мудреным словом, что ни скажешь, озадачить можно.
 С подобным же непониманием авторского текущего момента читатель сталкивается в стихах жителя карсукского села Палово Б. Бошалькова, который пишет: "Я дышу испарением ртути". Вообще-то, грамотный пользователь русского языка должен чувствовать, что, если слово "испарение" обозначает процесс (например, вода отличается испарением в атмосферу), то вдыхание "испарений" ― это другой процесс, и упоминание о двух физических механизмах одновременно является "перебором"; поэтому правильней считать, что дышат испарениями, результатами или продуктами испарительного процесса. Однако это слово ("испарения") в строку не укладывалось, и стихотворец ничтоже сумняшеся его укоротил до приемлемой величины, погрешив тем самым против правил правописания. Ну, да это тонкий подход, не каждому дано.
  Следом читаем: "Запах леса ― спасительный лучик ― разрезает во мне темноту". Это двустишие также вгоняет читателя в недоумение вот по какой причине: в бошальковских стихах нет гармонии поэтического смысла, какого достиг И.А. Бунин. Иван Алексеевич в стихах о весне как будто тоже "ошибся" в выборе органов чувств, отвечающих за обоняние:

 Весна, весна! И всё ей радо.
 Как в забытьи каком стоишь
 И слышишь свежий запах сада
 И теплый запах талых крыш.

 Читатель поначалу недопонимает: ушами запахи не слушают и не слышат. Однако четверостишие звучит безальтернативно, органично и понятно. Почему? Вот почему: здесь гармония связана с алгеброй, как ни крути. Дело в том, что запахи, как и звуки, распространяются волнами от эпицентра в точке возмущения. Тождественность физических процессов как бы роднит их в поэтическом смысле. В этом плане алгебраическое понятие "тождество" ― это мать культурологической дисциплины под названием "гармония". Схожесть в процессах распространения запаховой и звуковой информации дало право Бунину совместить оба процесса ― обонятельный и звуковоспринимающий (слух) ― в единый механизм понимания прихода весны. Тем более что Иван Алексеевич обладал от природы звериным носовым чутьем, так что запахи, отстающие по скорости распространения от звуков, пришли ему в голову одновременно со звуками просыпающегося весеннего сада и капелью с талых крыш. А что у Бошалькова? У него "запах леса" представлен "спасительным лучом". Но на уровне подсознания читатель чувствует, а при осознании понимает, что волновое запаховое распространение не идентично линейному лучевому процессу. Поэтическая иллюзия тождества в метафорической передаче материала отсутствует. Следом возникает дисгармония в понимании текста: если запах не распространяется как луч, то, получается, что автор лжет, и запах леса никакую темноту в нём не разрезает. Стихотворение должно быть забраковано читателем, поскольку ложный авторский подход к материалу не приемлем, и рифмованная фальшь очевидна.
 Весь этот карсукский сборник следует не печатать, а сжечь, и пепел выбросить на улицу ― вот тогда, по словам одного из участников сборника, можно согласиться с утверждением о карсукской грязи: "пыль прибрежных улиц много кой-чего хранит".
  Статья, опубликованная под псевдонимом, произвела необходимый эффект: были гневные звонки в редакцию, поэтические провинциалы, поглаживая кулаки, пробовали разыскать автора и уточнить у него понимание своих поэтических глупостей. Сам критик поступил разумно: факелом воспылало в печи бумажное творение самонадеянных локальных поэтов, из которых ни одного не нашлось родом из Кынь-Дала, где все ж таки одна толстая тетка пишет глупые стихи и поет разудалые песни, под рюмочку-другую. Пепел выброшен. И поделом.
  А свои кыньдалские стихи Саша подверг медленному тлению: засунул их в две трехлитровые банки, которые закопал на третий шаг из пяти, неподалеку. В конце отработки его стала увлекать проза, тяжеловесные полные строки, требующие мыслей и мыслей, а легковесные стихотворные строчки уходили в историю, и потому запирались в "темный шкап земли".
 

 Как-то летом, после возвращения из города Носивобирска, зайдя в туалет и присев, Саша поднял голову и увидел, что на него смотрит морда грозного насекомого, называемого в народе девятериком. Вспомнилось даже из фольклорной практики: девятерик 9 раз жалнет, и умрешь; один старик так умер.
 С левого верхнего угла сортира свисал неровный большой конус гнезда шершней, и полосатый страж, присматривавший за входом в гнездо, изредка гудел жесткими крыльями, готовый в любую секунду сорваться с места и атаковать.
 Саша поделился проблемой с печником. Попкова сказала: "Вас долго не было, в туалет вы не ходили, вот они и завелись. А я хожу и слышу, что гудит кто-то, и большие осы летают". Решили шершней выжечь ― это в деревянном туалете-то. Печник взял палку подходящего размера, намотал на конец палки тряпки ― факел сделал. Саша принес бутылку растворителя, факел смочили и подожгли. Приставив пламя к гнезду, печник выбежал из туалета.
 У разъяренных полосатиков, пытавшихся вылететь из гнезда, обгорали крылья. Они падали и ползали по полу. Через минуту ровно печник факел вынес, иначе загорелся бы сам туалет. А Саша вошел в место казни и передавил ногой ползающих летателей, в бессилии выставлявших напоказ свои острые жала-иголки. Затем палач шершней рассмотрел в школьный микроскоп одно жало ― оно было в крючочках, благодаря которым девятерик не просто жалил, а рвал плоть ― от этого его укусы были столь болезненны и смертельны.
 

  Окучив первый кедр, отец взобрался на второй, что в пяти шагах от первого; других рядом не было. Первый был замечателен своей роскошной густой кроной. Саша даже вспомнил, что, когда он подстерег ворону, копошащуюся в помойке позади туалета, и из озорства пальнул в ее из "воздушки" метров с двух, то ворона поднялась в вверх, тяжело взмахивая крыльями. С каким-то замедлением, не так как обычно, энергично и быстро, но она, наконец, домахала до вершины, уселась на самую верхушку, и тут же скатилась вниз, падая с одной кедровой лапы на лапу, как в фильме падает по ступенькам лестницы подстреленный или смертельно раненный человек. Саша подбежал к упавшей птице: она была мертва, и из птичьей головы проступило серое вещество, выбитое пулькой. Саша тогда подумал: "Да, мир жесток, и озорная жестокость проявляется повсюду. Если мне плохо, то от этого кто-то умирает, просто так. Потому что так устроен мир и мировоззрение внутри него". А вот отец, добравшийся до самой макушки, радостно посшибал все доступные кедровые плоды, набрал с сестрой три больших целлофановых пакета шишек, которые родственники расщелкали уже дома, в Тонске.
  Саша провел для родственников экскурсию по школе, хотя показывать было нечего. Сводил отца в кочегарку и подумал, что будь отец у него кочегаром, то директор горя бы не знал, да и отец мог бы хорошо заработать, и моторы для него тут все знакомые. Но пора было родственникам уезжать, да и Савл смилостивился к тому времени и выдал отпускное свидетельство. Чиновный проститут понял, что перегнул палку, но на это Саше было уже наплевать: и на Савла, и на школу, и на все кыньдалские физиономии, на которых плевки не могли бы высохнуть, так как хозяева физиономий использовали бы поступившую влагу как божью росу - умылись бы, наконец. Ему вспомнилась фраза из одного фильма, где антигерой говорил, что хотел бы так плюнуть, чтобы весь мир захлебнулся. Вот именно с таким настроением Саша, предоставив печнику перестраивать печь, убыл в Ленинград. Печник, наконец, принялся перекладывать печь, чтобы по окончании работы украсть блесны.
  По отпускной дороге домой Саша пробовал не думать о Кынь-Дале, но поганый поселок его не отпускал. Тогда отпускник вспомнил о кыньдалском гербе, на котором внизу символически были изображены буквой "V" щука и осетр - то, что составляло благосостояние местных жителей, невозбранно черпающих рыбу из Больной реки, также символично изображенной волнистыми линиями, с лодочкой на них. У лодочки было весло, и положение транспортного средства указывало, что плыть предстояло против течения, затратив целый день на дорогу до ближайшего крупного населенного пункта. Береговая линия на гербе обозначалась прямой чертой, на которой рядом с елью располагалась поселковая инфраструктура: домики с дымящими трубами, школа без труб, водонапорная башня и пара остяцких чумов, обитатели которых давно перебрались в дома, но их прежние жилища остались как память их недавней тяжелой таежной жизни. В левом верхнем углу в двойной рамке красовалась буква "К", обозначающая название поселка, а в правом,

  в отведенной четверти, разместились обозначения кедровой шишки и отпечатка медвежьей лапы, что подсказывало, что шишечный промысел тут возможен, как и прямая встреча с косолапым, который, глядишь, и пощадит человека в лесу, если предварительно ком, аркуда и хозяин здешних мест этих шишек накушался. По центру над всем этим абрисным натюрмортом возвышался указующий перст, указывающий, что местные жители, все как один, под богом ходят. "Да-да, есть Божий суд, наперсники разврата!" - подумал напоследок Саша, засыпая в обратном транспорте.

  Этих ригелей было два: человек, который с железом на 'ты', знал своё дело крепко и в свое время побеспокоился насчет воров. С кондачка взять такой замок было не просто. Через дверную щель отжать один ригель в исходное положение ― несложно, но когда, допустим, вор, начинает отжимать второй язычок, то первый моментально возвращается в положение 'закрыто'.
  С одним лезвием в руке тут делать нечего. Поэтому Саша, переступая по ригелю кончиками ножей, отвел первый ригель и застопорил его лезвием топора, затем вторым лезвием отжал второй язычок. Дверь открылась. С явным неудовольствием соседка вернулась на свою половину двухквартирника. Трахать молодому человеку простоволосую бабищу не пришлось. За неудавшийся секс жена печника попыталась отомстить: распространила по поселку сведения, что директор замки запросто ножами открывает, "как семочки щелкает"; и, когда ее не было дома, он мог ее обворовать, хотя воровать было нечего, но, если захочет, то любой дом вскроет и обворует.
  Этот последний соседский выпад резанул Сашу, давно постигшего изнанку жизни, или обратную сторону помощи: "не делай добра - не получишь зла". Хотя много позже глубоко верующий человек пояснил ему, что эта поговорка от дьявола, поскольку любое богоугодное дело, любую помощь нечистый старается сопроводить гадостью, давая бенефициару понять: добро делать не стоит. Однако следующие друг за другом сделанное добро и ответное зло, как вагоны за паровозиком, означают и то обстоятельство, что благое дело дошло до господа и учтено им - потому-то враг человечества, ведающий о делах в небесной канцелярии, так неотложно активизировался - как неизбежный и зеркальный противовес совершенному благодеянию.
  Семья печника запомнилась еще двумя эпизодами. В одном случае Попкова отправилась было с оказией на санях в Карсук. Но когда возница, Барыев, местный пьяница, кинул в сани бутылку водки и сказал, подъехав: "Садись, черешня!", то печная баба справедливо смекнула, что в пути на зимнике ей насильно вольют водку в горло, изнасилуют, и баба будет молчать, так как перед мужем признаться в такой пакости ― себе дороже. На повороте кыньдалской улочки она соскочила с саней, и поездка не состоялась. "Вот фашист, с бутылкой и под черешню, изнасиловать меня хотел!"
 В унисон несостоявшемуся изнасилованию ее сынок, пятиклассник, часто играл в войнушку, строил в наметах снега блиндажи и предпочитал в играх с двумя мальчиками представляться немецким солдатом, крича и коверкая слова: "Руски зольдат, сдавайс! Партизанен, сдавайс!" Попков-младший так входил в роль, что истошно кричал на всю околицу, и Саша сделал ему замечание: негоже так орать в поселке, где проживают немцы, изгнанные из разгромленной республики немцев Поволжья. Маленький фашистик не унимался. Не мудрено.
 Какие вообще дети выходили из сибирских школ? С каким воспитанием? Вот какие. На одной из директорских посиделок Лаврух рассказывал, что после выпуска 10-классников он узнал, что девочки и мальчики, которых он отучил, собираются в поход, чтобы отметить аттестат зрелости запоминающимся мероприятием.

 Как же, сплотились за десятилетку, став друзьями-товарищами с выраженными чувствами симпатии и взаимовыручки. Но сердце опытного педагога чуяло, что что-то здесь не так, в этом походе, что-то дети не договаривают и почему-то прячут глаза. Он предложил, чтобы они начали поход от здания школы, а когда туристы собрались, то Лаврух под предлогом проверки правильности укладки рюкзаков ― чтобы мягкие вещи были уложены ближе к спине, а тяжелые вещи были на дне рюкзака ― стал обшаривать сидоры новоявленных туристов. И вот он, шок! В общей сложности проверяльщик вынул 20 бутылок водки ― целый ящик. "Это чей груз, дети!" ― завопил старый педагогический волк, научивший детей биному Ньютона и предотвративший в последний момент грандиозное лесное попоище со свальным грехом в придачу, когда перепившиеся подростки раздеваются догола, залезают в палатку, где совокупляются кто с кем, по интересу или ситуативно. Старый волк ответа на вопрос о принадлежности водки не добился, отнес сорокоградусную в магазин, сдал целехонькие бутылки, деньги оставил себе, положил их в сейф, стал ждать развязки. Поход, естественно, сорвался. И пошли разговоры: верните деньги, где деньги за водку? "Так чья же водка?" ― вопрошал у интересующихся волчара. Ответа опять не последовало, а, значит, и деньги возвращать было некому.
 Понятное дело, никому из не состоявшихся обмывальщиков аттестатов не хотелось огласки перед родителями. Со временем неудача похода забылась, а денежки полежали в сейфе и пошли на благое дело по самообеспечению сельской педагогики, которая детей пить водку не учит, но как-то само собой получается, что в детские головы бином попадает по программе в то время, когда в животах учеников уже плещется спиртное, которое никакими воспитательными и образовательными программами не предусмотрено, но все-таки оно непостижимыми тайными тропами просачивается.
 А когда Лавруху, не успевшего въехать в новое здание школы, хоронили и поминали, то многие из поминальщиков вспомнили о давнем водочном эпизоде и на прощальном обеде употребили ее в наибольшем количестве, поскольку пили не чужое, а как бы свое ― то, что когда-то у них по дурочке отняли.
 Так что к разговорам о том, что школа скрепляет дружеские узы ученичества, что выпускники регулярно собираются, чтобы повспоминать свои проделки и достижения, посмотреть на знакомые физиономии неизбежно состарившихся однокашников, да заодно посравнить собственные лица с гербариями из тех цветов, что они дарили на выпускном вечере своим учителям и наставникам, ― ко всем этим чувственным воспоминаниям невольно добавляются широко не оглашаемые чудеса ― дикие пьяные оргии, матерщина, длительные загулы, воровство родительских денег, коллективный пот совокупляющихся в куче тел, что тоже здорово, что тоже свидетельствует о кипучей жизни, о знаниях, умениях и навыках, приобретенных в период школьной жизни, хоть и не под строгим взглядом наставника. Вектор советской педагогики ясен и прост: учитель наставлял ученика на постижение бинома, или на падение яблока на голову ученого, а порок уже вертел в ученической голове, помимо быстро выветривающихся биномов и скоропортящихся яблок целый, желанный и надолго запоминающийся ящик с водкой, надорванную коробку с презервативами, а то и шприцы.

  В тюрьме ему приходилось несладко. Обладая обостренным чувством справедливости, боксер требовал к себе человеческого отношения. Пытался заниматься спортом. Отрабатывал боксерские приемы в воздухе, по стене долго не постучишь. "Ага, пан-спортсмен, - склабились контролеры. - Щас мы из тебя классного бойца сделаем, выкормим только, а то на скелет похож". В итоге Мартынов куска хлеба неделями не видел. Тюремщики специально держали его в голоде, чтобы в случае сопротивления он не смог дать отпор. "Ждешь, - говорил Николай Никифорович. - Когда раздаточное окно в камеру откроется. Это вертухай, с рожей поперек себя шире, обед принес. Ставит миску на откидную крышку. Так надо успеть принять чашку с варевом и быстрее, пока не успел он окошко захлопнуть, в морду его откормленную это варево выплеснуть. Ведь в чашке, помимо мутного кипятка, всего лишь один капустный листик плавал".
  Следом шла "тренировка" с несколькими спарринг-партнерами, залетавшими в камеру с дубинками - шла настоящая бойня. Врывались четверо-пятеро контролеров, (чем больше - тем лучше, так как они тогда друг другу мешали и удары слабее получались), начинали махать дубинками и сапогами. Тогда сопротивляющийся зэк вставал спиной к стене таким образом, чтобы левой рукой палку отбить, а правой, на взводе, хоть один удар провести. Бывало, валил вертухая, самого резвого из стаи, хуком в голову. А когда падал под ударами озверевших дуболомов, то важно было уйти в блок - принять позу младенца, поджав ноги к животу, прикрыть локтями ребра и кулаками голову. Затем 2-3 месяца Мартынов отходил от побоев в карцере. В общем, кочегар оказался боевым человеком, и вскоре его бойцовские качества, направленные не на людей, пригодились.
  Перед новогодними праздниками начались такие морозы, предваряемые штормовыми телефонограммами, что сам Росказнев прибегал проверить, теплые ли батареи. На то и Сибирь - с ее куржаками (выходами тепла из щелей не зашпаклеванных стен) у неопытных жильцов, медвежьими шубами охотников, гусиным жиром на лице бывалых сибиряков и зелеными пешнями рыбаков, которые, чтобы согреться, пьют спирт тройного одеколона, сливая по пешне сам одеколон с таким расчетом, чтобы краска оставалась на пехле, а чистый спирт - в чашке. И вот в такой зимний шторм школа оказалась на грани разморозки.
  Ситуацию дикого холода можно описать не показаниями термометра, а приметами: если плевок, замерзая, трещал на снегу - то это около минус 45 градусов. Трещал на лету - много ниже. Да, тогда слюна начинала трещать еще в полете. Директор, обходя дозором классы, заметил, что топить перестали. Бросок в кочегарку выявил отсутствие всякой жизнедеятельности в теплоузле. Мотор гонял холодную воду, котел давно остыл. Мишкин-подлец, оказалось, бросил работу и ушел домой и в запой. (Накануне трактором задавило на улочке большую мохнатую собаку, ее труп Мишкин притащил в кочегарку, ободрал, и мясо и шкура пошли в дело: мясо съел сам - от туберкулёза, а из шкуры сделал Учи, продал их и деньги пустил в пропой). Беда не пришла одна - запил и Ваникур, обмывая очередную награду, "которая нашла героя" - где-то найденный армейский значок, оброненный пьяным дембелем. С немецкой пунктуальностью и пунктуально пьющий Лимбух отказался быть "козлом отпущения", заявив, что из-за таких вот замен, подмен, внеплановых смен и прочей лишней работы он из совхоза ушел, сейчас вознамерился выпивать, на замену не выйдет и пару смен тоже пропустит - все пьют, и он тоже попьёт. "Не дурак ведь".
  "Ну что, выручай, Николай Никифорович", - сказал директор последнему, твердо стоящему на ногах кочегару. Тот ответил тихим твердым голосом: "Ничего, директор, отобьемся! Где наша не пропадала". И он выстоял, семь суток подряд кидая и кидая в топку уголь. Сто шестьдесят восемь часов непрерывной работы - а ровно столько длилось наступление арктического холода - спасли школу, батареи, и трубы не полопались. За свою трудовую бессменную вахту Мартынов получил солидную прибавку к зарплате, какую сразу отдал дочерям, жившим поблизости. Да, так бывает, что заклейменный и отверженный обществом Жан Вольжан оказался единственной поддержкой и опорой этому обществу, без всяких торгов и выговоренных условий занял место на самом трудном участке и выстоял. В тот же год, ближе к лету, когда директор школы покидал Кынь-Дал, то он не забыл лично поощрить верного кочегара. Попросил его зайти к нему домой. "Зачем? - Есть зачем".
  "Вот тебе, Никифорыч, валенки с галошами. Хватит по морозу в дырявых пимах бегать. Бери бачок под чистую воду с санками в придачу. Возьми топор, дрова колоть. Снеговую лопату. Я знаю, этого у тебя нет, а мне ни к чему. Я в городе буду жить. Да, вот тебе меховые рукавицы". И тогда у кочегара заблестели глаза. Он не ожидал, что к нему так по-человечески могут относиться.
 Саша вскоре забыл этот эпизод, справедливо полагая, что "если маленькое благодеяние не забывается, то оно превращается в гложущего червя". А червивой жизни ему больше не хотелось.