Без музыки тоска. МР7.
Мальтийская капелла. Служенье муз.
Бывшая католическая церковь, творение Джакомо Кваренги,
на задворках величественного Воронцовского дворца;
отреставрирована, как новенькая сияет позолотой и богатым убранством.
Ныне капелла ещё и концертный зал, с уникальной акустикой.
Звуки поднимаются под высокий купол, к сводчатому потолку
и проливаются сверху на слушателей.
Музыканты ценят,
что здесь солирующий голос или инструмент
не поглощается, не заглушается аккомпанементом.
Но чуткое пространство усиливает любые звуки.
Сегодня в программе произведения для гобоя с оркестром.
Солист так громко (и так некстати для слушателей)
продувает от влаги свой инструмент;
наверное, по привычке,
будто находится в глубине сцены, за спинами своих коллег.
И кашель в публике необычайно гулок.
Сидящая с краю старушка так долго шуршит конфетной бумажкой,
что плотный охранник приседает рядом с пожилой дамой
и шёпотом, на ушко, делает ей замечание...
Перед последним номером исполняемой программы небольшая заминка.
Уже притушен свет,
но дирижёр о чём-то тихо переговаривается с оркестрантами.
Затем концертмейстер, оставив скрипку, торопливо выходит из зала
и возвращается через пару минут.
Из-за алтаря пробирается мешковатая фигура и усаживается за контрабас.
И музыка звучит, волнует, увлажняет глаза...
Камерный зал, камерный, почти домашний, концерт.
Музыканты и слушатели совсем рядом:
и в зале, и в скромных коридорах,
по мере возможностей исполняющих роль фойе,
и в очереди в туалет.
Рядом с единственным окном гардероба дверь в кабинет руководства.
Дирижёр обращается к солисту-гобоисту:
- Не торопись, не уходи. Мы с тобой посидим немного.
Только с парой мудаков по-быстрому разберусь.
Потом поворачивается к концертмейстеру:
- Позови мне Влада и этого...- скрывается за дверями кабинета.
Вдоль очереди в гардероб, вытянувшейся вверх по лестнице,
спешит сутулый человек в потёртом, нелепо сидящем на нём фраке,
с бледным лицом и растрепанными волосами...
Занавес.
Мы выходим из капеллы.
Высоко в небе сияет полная луна, освещая огромный,
чудом сохранившийся в центре Петербурга не застроенным,
то ли плац, то ли бывший сад, то ли пустырь,
с одинокими деревьями по краю.