В зале рабочих совещаний Центра управления полётами Айсем Насымов, руководитель Центра, встретился с главным специалистом Командования лётным составом Михаилом Полторакиным. Руководитель Командования лётным составом Марат Бешбейкин отсутствовал по понятной причине, он уехал в Министерство на коллегию давать достаточно туманные объяснения потери уже третьего звездолёта.
В просторном зале рабочих совещаний потолочный свет не включили, и он освещался светом, какой бывает за серыми шторами в комнате в несолнечный день - это при том-то, что чистопромытые окна уходили в пол сплошной стеклянной стеной. За окнами и внизу была рощица, этой холодной весной больше казавшейся осенней. Только присмотревшись, можно было понять, что на кончики веток, чуть ли не воздухе, то-ли сели зелёные мушки, то-ли кто-то коснулся кисточкой, самым её носиком, оставив рои бледных зелёных точек. Стволы и ветки были скучные и мокрые, чёрные и погасше-пепельные, пустота сквозила между ними. Недавно прошёл дождь. Солнца не было.
Айсем Насымов и Полторакин замолчали и смотрели на рощицу сверху. Помещение зала было на втором этаже модернистского здания Центра управления полётами, и этажи были высокими. Айсем взял со стола бумагу, которую ему до этого положил Полторакин и с таким выражением, как будто озлился, сказал:
- Если бы я был магистром, никакие главные специалисты мне были бы не нужны.
После этого он положил лист приказа на стол и подписал: своей обычной подписью, то есть весьма узористой закорюшкой, которая имела то неизвестное профанам значение, что экспертиза не смогла бы определить, кто же её поставил.
До того, как Айсем Насымов подписал приказ о назначении штурманом на звездолёт "Юрий Гагарин" Дмитрия Хомина, произошло следующее.
Айсем сидел в зале рабочих совещаний во главе длинного полированного стола, сыто поблёскивавшего в сумраке, а его плоское лицо, казалось, делалось ещё площе - он словно надувался от того, что слышал. Глаза у него словно топли и прятались в лице ещё больше. Вид у него делался как у несправедливо обиженного.
- У всех штурманов трёх подряд погибших звездолётов совпадающие характеристики в личных делах, я обобщил - Полторакин взял лист и стал читать.
- Проявляют замечательную силу, энергию и настойчивость. С лучшей стороны показывают себя во внезапных, дерзких мероприятиях. Двое из трёх - Полторакин выделил голосом - запиской командира подразделений, откуда переведены, рекомендуются как проявляющие тягу к риску. Их сочли подходящими, дело у нас опасное.
Полторакин прервался, положил лист в раскрытую папку на столе и снова посмотрел на Айсема Насымова. Полторакин был коротко стрижен, в нарушение порядка был одет в чёрную футболку и синие штаны вместо делового костюма. Полторакину было 40 лет, а Айсем был лет на пять моложе. Айсем тоже пришёл на совещание без галстука и пиджака, но одевался не по правилам во всём Центре управления полётами, кажется, один Полторакин. Сегодня с утра он шёл от станции электропоезда-экспресс без зонта, закрывшись капюшоном от холодного дождя-сеянки и спрятав руки в карманы толстой куртки. Всегда мало и холодно общался с коллегами и также отчуждённо, как говорил с ними, работал, словно замороженно совершал экзекуции над документами, за что его кто-то боялся, а кто-то ненавидел. Каждый вечер Полторакин выходил из корпуса и бегал по узким дорожкам загадочно шумевшей под ветром рощи больше часа и возвращался, на работе была и столовая, и кухня, и душевые.
Айсем уже как будто подполз вниз по креслу, и уже не сидел, а почти лежал. Полторакин продолжил:
- А вот смотрите, это я нашёл в личном деле Штройхеля в специальном лётном полку, где он раньше служил.
Полторакин взгялнул на левое крыло бабочки-папки, на котором лежал документ в половину обычного листа и на нумерованном бланке.
- Выписка из аттестации СБ: уязвим в ситуации неопределённости. Сталкиваясь с неопределённостью, не настораживается, стратегию не меняет.
Полторакин и Айсем Насымов сидели молча. Полторакин придвинулся к столу, положил руки с локтями на стол по обе стороны от папки и наклонился вперёд, а Айсем почти лёжа во вращающемся кресле, немного покручивался вместе с ним, то налево, то направо. Сам по себе включился спрятанный в потолке автоматический кондиционер и стал охлаждать и без того прохладный сумеречный зал. Погудел и замолк.
- Нам нужен кто-то, кто с увеличением напряжённости задачи не увеличивает количества ошибок - сказал Полторакин и добавил - и с чувствительностью медиума.
- Но такой к нам не пойдёт - заключил Полторакин и с наглостью взглянул в глаза Айсему.
Происшедшее далее подробно изложено и дважды: в докладе СБ, и в расследовании правительства, поэтому коротко: Полторакин предложил кандидатуру Дмитрия Хомина и Айсем, как всегда, подписал заготовленный Полторакиным приказ.
Ничего отличающего от обычного в остаток дня он не делал. Происшествие с дроидом не в счёт. Михаил Полторакин оставил Айсема в зале совещаний, вышел в ярко освещённый и широкий коридор и оглянулся: в протянушемся вдаль коридоре между стеклянных и белых стен никого не было, только неслышно, будто колеблясь, двигался взад-вперёд низенький, поблёскивавший сизым пластиком дроид-уборщик, похожий на круглый широкий столбик. Он подозвал дроида, и проходя по коридору, выключил свет. Дроид катился за ним, прижимая сложенные длинные и худые ручки к своим округлостям. Полторакин прошёл в установившемся и тихом пасмурке ещё дальше и запер дроида в подсобном помещении рядом с комнатой узла связи второго этажа. Дроида нашли больше чем через неделю, когда началось расследование. Вряд-ли в поступке с дроидом что-то важное. Полторакин ненавидел дроидов, не отвечал на их приветствия, писал жалобы на эксплуатационную службу, и однажды вечером, когда все разошлись и распространилась тишина, а дроиды-уборщики вышли пылесосить и мыть полы и натирать металл дверных ручек до никелевого блеска, вышел из кабинета в коридор, повертел головой: в длинном, пропадающем вдалеке коридоре, и за стеклянными стенами видны были только дроиды - смотрелись одиноко, как пластиковые фишки-колпачки на огромной доске, оставленной игроками. Полторакин собрал всех со своего этажа, увёл на первый второго корпуса, где и запер в кладовой за тёмным и закрытым кафетерием, казавшимся брошенным в тихие часы. После этого эксплуатационная служба уже стала писать жалобы на него. Когда Полторакину инженер Миша, глупо улыбаясь после разговора с такой же молодой секретаршей Людой, сообщил о жалобах, Полторакин только и сказал:
- С собаками не разговариваю, я магистр.
Остаток дня после совещания и накануне запуска звездолёта "Юрий Гагарин" Михаил Полторакин просидел в своём кабинете и работал в машинной системе сообщений Центра управления полётами и ни с кем не встречался. В следующий день и в неделю полёта в действиях Полторакина тоже ничего необычного отметить нельзя.
Звонок Полторакина в день катастрофы не удалось объяснить в докладе СБ, нет объяснений и в опубликованной версии расследования Правительства. Поэтому об этом стоит рассказать подробнее.
Первая неделя полёта "Юрия Гагарина" к Солнцу прошла штатно и без происшествий. Выход на расчётную траекторию вокруг Солнца тоже прошёл успешно. Успешно начался сбор продукта излучения звезды, доступного только вблизи зоны нестабильной радиосвязи. Звездолёт буксировал караван огромных и почти безвесных кубов аэрогеля, которые должны были накопить нужное для работы аналоговых устройств на Земле. Все дискретные были запрещены после Второй Революции, когда расстреляли руководство СССР, состоявшее из стариков, и вошедшее в сговор с капиталистами, и таких же стариков-академиков, организовавших прикрытие: международный проект невозможных термоядерных энергоустановок для направления общественной жизни по тупиковому пути и торможения прогресса.
Полторакин сидел у себя в кабинете и все три экрана машинной системы сообщений у него за столом были выключены, был выключен и большой настенный экран напротив стола. Он отвернулся от экранов налево к окну и смотрел на клён, росший под окном и за время его работы в Центре успевший поднять ветви от уровня пола до уровня потолка. Когда бы ему пришлось распустить листья летом, он бы уже закрывал солнечный свет. Сейчас же небо расчистилось, было хорошо видно людей на этажах соседнего корпуса за такими же стеклянными стенами, а крыша невысокого здания о двух этажах, примыкавшего к корпусу, под солнцем горела. Нельзя даже было вспомнить, какого она была цвета. Кажется, за окном праздник света, а на этажах напротив, в тени полуопущенных занавесей, люди, словно неуведомлённые о нём, двигались замедленно и странно, как замёрзшие муравьи. В свете за окном может было что-то, но такое прямолинейное, которого не бывает в свете осенней и странной ностальгии. В осеннем есть подобное зовущей и уставшей памяти о местах, в которых никогда не приходилось бывать, это чувство грусти, которое приглашает и оно является, когда леса делаются поэтическими и горят красным и жёлтым и резным лиственным пожаром. В весеннем свете этого нет, в нём сходное с подхватывающей музыкой, в котором всё не очень-то различительно, кроме ободрения, и она всё же хороша, но пока не слишком шумная, а если бы увеличить громкость, то превратится в марш, затем музыка сольётся в жужжание белое, слепящее и электрическое, уже почти непереносимое. Крыша зеркально горела под солнцем.
Полторакин повернулся на стуле к столу. Никто к нему не заходил и не беспокоил его уже больше часа. Казалось, он глубоко задумался, и, словно не замечая, медленно обводил ручкой буквы в распечатке, лежавшей на столе. Это был текст радиограммы, полученной от первого звездолёта, перед самым исчезновением около Солнца. Текст совершенно бессмысленный. Цепочку слов много раз пытались связать в нечто разумное, но очевидно было, что эти слова случайный набор. К сожалению, экспертизы были неудовлетворительны, потому что ни одна не ответила, отчего же была отправлена радиограмма. Когда он вышел из кабинета, документ так и остался лежать на столе: буквы, аккуратно и много раз обведённые - очевидно бессмысленное действие.
Через несколько минут он спустился на лифте под землю и шёл по коридору к старому пустовавшему бункеру. Коридор был старый, тесный и в белой побелке, под которой прятался бетон, с метлахской коричневой и жёлтой плиткой под ногами, и разделён древними гермодверями в зелёной краске в неровностях. Пока Полторакин проходил один отсек за другим, шло время. Идти по коридору всегда было очень неприятно, казалось, что накапливается духота, словно всё больше прижимал грунт сверху слой за слоем, хотя сам воздух в коридоре был чистый. Он дошёл до бункера, и зашёл там в маленькую комнату, которую давно занял. Закрыл толстую дверь с двумя упрочняющими рёбрами, повернул верную и нижнюю ручки запоров, каждая издала звук, похожий на глотание воды и стукнула. Выключил свет и в кромешной тьме без ошибки сел за стол, на котором стоял только телефон без диска набора. В бункере Полторакин был один. Если бы было можно посмотреть на стрелки круглых часов над столом, то прошло минут пять в заткнувшей всё черноте. У Михаила Полторакина заблестели глаза в темноте и он это знал. Тогда он будто с удовольствием и медленно опустил веки и немного откинулся на стуле. Он увидел комнату и смог рассмотреть её из разных положений, как будто поворачивался по ней, он быстро разглядел, где под землёй проходит коридор. Далее он в точности увидел, как расположен лифты и лестницы внутри здания, в котором он работал. Сейчас же он смог, не вставая, увидеть, где находится его кабинет. Он мог бы пальцем в точности указать на все углы кабинета, словно видел через толщи упрочнённых железобетонов и землю в рентгеновском свете. Способность быстро росла. Одним приёмом он увидел железнодорожные пути электропоезда-экспресса и уже мог менять точку зрения то на комнату, где находился, то на свой кабинет, переносясь то туда, то сюда. Одним рывком он смог бы разглядеть Кремль в столице СССР, но не стал, и тут наступило мучительное: надо было увидеть солнце. Делать этого он тоже не хотел, поэтому нашёл наугольный дом Шереметьевых на Воздвиженке и посмотрел на тени колонн. Подвигал их вперёд - и время забежало в будущее, и назад - и увидел получасом прошлое. И тут же: увидел, как по черной воронке летит Земля вокруг Солнца и смог бы повернуться ровно на Солнце из любой точки Земли, даже обращённой на противоположную сторону от звезды. Проскользнуло чувство, что откуда-то из центра, к которому падает и летит всё, другой взгляд прошёлся по самому Полторакину. Мелькнул момент, в который охватило подводящее чувство падения и зрение чуть не потерялось, но Полторакин в последний миг удержался от охватившего влечения, поднял голову и посмотрел на звездолёт "Юрий Гагарин". Наступило спокойствие. В тишине и беззвучии пустоты звездолёт летел, но по виду на его обшивки, белой от близкого света Солнца, он ощущался покоящимся. Полторакин рассматривал звездолёт близко, словно был космонавтом-спутником и плыл рядом. Казалось, всё замедлилось. Он внимательно перебирал взглядом заклёпки, разъёмы креплений, плиты, закрывающие шахты коммуникаций, и покрытые материалом изоляции, похожим на стёганое одеяло, потом стал смотреть на резкие, точно чёрной тушью проведённые тени от антенн на обшивке. Покачал взгляд - увидел полчаса в прошлом такими же, посмотрел во времени вперёд - и увидел как они передвинулись. Полторакин жестом прямым, как потянулся к пистолету, взял трубку телефона и сказал:
- Оля, сигнал тревоги на звездолёт.
Солнце начало активную деятельность, зона помех расширилась и сигнал стал биться в насекомом радиотреске. Штурман Дмитрий Хомин услышал шум - радиотракт у него был переключён на динамики громкой связи, а наушники сняты и обхватывали шею. Несколько минут всё же казалось, что он прислушивается, пока переменившееся лицо не подсказало: он что-то услышал. Он сделал то, что и все члены экипажа на других палубах. Все дёрнулись, скрестили ноги и руки три раза, а потом свернулись клубком. Развернулись и синхронно продолжили странный танец под музыку, которой не было - динамики только беспорядочно трещали. Люди взяли паузу. Хомин переключил рычажки на панели, над которой парил, и тем же движением прощёлкал красными кнопками панели перед собой. Звездолёт развернулся к Солнцу и начал уверенный бег. Члены экипажа продолжили танец.