35 шкафов. Ровно 35 шкафов - я получил удовольствие, узнав число. Делать мне на работе нечего, поэтому я пересчитал все шкафы, которые проданы за прошлый год. Вышло 35 шкафов. Число несколько некруглое, поэтому оно мне не так уж нравится - если хорошо подумать. Дело в том, что при делении на 12 получается нецелое число. Хотя можно округлить. 3 шкафа в месяц. Получается, магазин продаёт 3 шкафа в месяц. За весь год 35, то есть почти 36. надеюсь, моя арифметика понятна? 3 Х 12 = 36
Бизнес, конечно, тот ещё, - ползает на животе. Хотя вот взять пункт выдачи заказов "Озон", который на торце дома, где магазин, в котором я работаю. Панельные дома, построенные по этому проекту, имеют балконы. Однако, этот дом без балконов - убожество. Я не знаю, почему без балконов. Плиты облицованы стеклярусом мелких квадратиков, белых и жёлтых.
В пункт выдачи заказов дойти просто: надо выйти за двери магазина, спуститься вниз по серой ободранной лестнице бетонных ступенек и повернуть направо. Немного пройти по узкому тротуару, у него припаркованы машины. Это двор. Вдоль бордюра стоят машины, а на дальней стороне от тротуара те же легковушки, но поставлены рылом и задом к дому. Это парковка, она размечена линиями. За ними неинтересная зелень и тополя, и ещё площадка. Там играют когда в футбол, когда в волейбол. Площадка огорожена высокими трубами - загородками. Осталось пройти немного, справа у стены дома газон, неровная трава на нём есть, но нет ни куста, ни цветков. Подъезды выступают коробками от дома.
В пункте выдачи заказов работает черномазый мальчишка. Посетители спускаются к нему в подвал панельного дома. Подвал без окон. Воздуха там нет, а пахнет плесенью. Плесневый бизнес. Чтобы войти в пункт выдачи заказов, надо открыть железную дверь в треугольнике, приставленном к торцу дома. Дверь в катете. Крыша - гипотенуза. Этот треугольник скорее коробка, накрывающая лестницу ведущую вниз. Железо чёрное, ручка блестит, её нужно повернуть. В конце лестницы справа дверь в подвал. Там под лампами и никогда со светом солнца обретается мальчишка. Платят ему, пожалуй, и хуже чем мне. И посетители вечно скандалят - не умеют показать ему штрихкод. Плесневый бизнес.
Мне тоже платят мало. 35 шкафов в год, округлённо 3 шкафа в месяц. Магазин не существовал бы, если бы эти книжные шкафы не были бы большие и делаемые на заказ и только для организаций. Магазин находится в панельной пристройке к дому. Она запроектирована вместе с домом. Справа в зале есть дверь, она открывается, когда подъезжает грузовик. Через него шкаф выгружают в грузовик. Шкафы большие и дорогие, поэтому магазин может позволить себе аренду и меня, единственного продавца. Да, у меня нищенская зарплата. Но я не иду никуда работать в другое место, потому что сужу так: вы хотите получить прибыль, то есть решить ваши жизненные проблемы - купить квартиру, дом, машину, обеспечить детей. Вам - прибыль, а мне - зарплата? Нет, я так не согласен. Поэтому я и работаю здесь. Да, здесь мне почти ничего не платят, но и трудиться мне не приходится. 3 шкафа в месяц.
В зале сейчас стоят пять шкафов. Зал полутёмный, шкафы большие. Стёкла в пол, рамы алюминиевые и между ними промежуток, засыпанный арахисом чернеющего керамзита. Окна так давно немыты, что на них слои накипевшей грязи. Недавно стояло шесть шкафов. Один забрали. Сегодня я обошёл зал, впрочем, он не так велик, и пахнет пылью, а слово зал его преувеличивает, и нашёл в одном шкафу книгу. Это непорядок и это удивительно. Шкафы всегда пустые и книг в них не бывает. В этом - была. Одна на весь шкаф. Лежала на полке на уровне моей груди. Голубая обложка и подклеенный корешок. В зале и не бывает никого, кроме меня. Клиенты находят магазин по интернету, это организации, говорю же я. Поэтому людей в магазине не бывает. Книгу я сразу из шкафа достал и пошёл к своему столу - открыть и проверить, что в книге. В книге я прочёл:
*
Весь вечер был: тень, солнце, сырость. Солнце садилось по левую руку от балкона усадьбы и его уже не было на небе, оно оставило за собой красный плащ. Сырость поднималась к балкону с заросшего деревьями обрыва у балкона, внизу которого был старый узкий парк, а там, внизу, текла невидимая речка. Верно, там сейчас и утки есть. Другой берег поднимался по другую сторону реки, так же круто. Это был конец парка. Сырость поднималась от реки, и верно, скоро с ней налетят комары - сказал я тебе и спросил, не закрыть-ли дверь на балкон. Всё равно сейчас здание обветшало и мы с тобой на балкон не выйдем, будем просто сидеть, как и сейчас и ждать поднимающейся снизу оврага ночи. Будем ждать, сказала ты, но просила оставить дверь открытой, а я всегда слушаюсь тебя. Я тебя люблю, милая моя Оля. Мы остались сидеть у открытой двери за круглым столиком - я также удивлён ему, как и тому, что с тех самых пор остался в зале рояль. О, сказала ты, когда мы вошли в зал. Столько лет мы не были здесь, а рояль - тут. Я не умею играть на рояле, но я всегда аккуратный и знаю, что рояль - это арфа, только положенная на бок. Его нельзя двигать, разве что специальным образом. А то арфу из чугуна придётся опять настраивать. Но ты совсем шебутная теперь, Оленька. Ты сказала мне, что хочешь веселиться. Ну и я катал рояль по залу, хотя это видишь, ну посмотри - остались следы после наших выходок. Следы на паркете, Оленька. Ну и что, сказала ты мне, когда сказала, что хочешь баловаться, ну и что, что будет шум. Всё равно в доме мы одни. Зашли в дверь, поднялись на второй этаж в зал. Тут, мы тут, крикнула ты. Мы опять у себя дома, крикнула ты и рассмеялась. У меня сжалось сердце и я захотел плакать. Ты сказала, будем шалить. Ну и что, что перекрытия деревянные, шум никому не помешает. Так я катал рояль по залу, Олька! Ты совсем была шалая и смеялась, и я тоже порадовался, что тебе весело и что мы, наконец, дома. В главном доме усадьбы стены толстые, надо же, четыре с половиной кирпича, а перекрытия и вправду деревянные. Балкон опирается на коллонаду. Ты велела мне открыть дверь и сказала, что хочешь смотреть на закат. Мы сели за стол и отдышались. Оленька, ты совсем шалая сделалась! И я стал снова рассказывать тебе о нас, это мне - главный пряник и ты любишь, когда я тебе рассказываю о нас.
Мы познакомились, когда ты была гимназистка, ну а я был уже взрослый, если не сказать, совсем уж взрослый. Наверное, это было несерьёзно с моей стороны, знакомиться с гимназисткой, я тогда не хотел признать самому себе, почему я с тобой знакомлюсь. А ты, верное, себе сразу призналась - ну это я так сейчас считаю. При встречах ты стала говорить мне: ты мне нравишься. У нас не было встреч именно в этом смысле. Мы же с тобой соседи, Оленька. Ты жила в соседней усадьбе. Ну, были соседи. Так что наши встречи случались как бы сами собой.
Оленька, прости меня за это слово, но мне очень льстило, что ты мне говоришь - ты мне нравишься. Я тогда и не понимал, что за этим стоит. А потом ты стала мне говорить: ты мне не просто нравишься. И говорила это таким шёпотом, как ты умеешь, с нажимом. Шёпотом с нажимом. Я растерялся, когда это услышал. Правда, я не понял, что это значит: ты мне не просто нравишься. Тогда я сказал тебе: ты мне тоже нравишься. Я хотел быть взаимным. И ты ответила мне: я тебя люблю. Я остолбенел и лицу моему стало жарко. Да, мне было, Оленька, я сейчас объясню, в чём дело, хотя ты и так всё знаешь в нашей любимой истории. Твои рыжие волосы и голубые глаза, это очень красиво, Оленька. Только ты была гимназистка и это меня ставило... ставило... я не знаю как это сказать... Потому что наверное, Оленька, без всяких "наверное", внутри мне было всё равно, но для меня - я как будто расслоился - внешнего, то, что ты была гимназистка, это было невмочь. Со мной стало творится странное. Впрочем, это вовсе не странное. Я и хотел с тобой встречаться, и хотел бежать от тебя. На самом деле это и была любовь, потому что когда любовь сильная, очень сильная, к тому, кого любишь, хочется бросится, будто в пропасть, но такая же сила вдруг начинает тебя уводить. Это закон такой, когда чувство сильное и безрассудное. Я не выдержал и перестал с тобой общаться.
Ты мне писала письма. Сначала раз в неделю, потом раз в месяц. Я отвечал, я не хотел тебя обидеть, но старался, старался отдалиться. Ты меня спрашивала, отчего я отвечаю не сразу. Однажды я написал тебе сам первым. Ты обрадовалась и писала мне в чувствах. Внутри меня всё переворачивалось, когда я читал письмо от тебя. Потом я опять замолчал. Ты стала писать реже, теперь раз в три месяца. Я уже и не понимал, отчего ты пишешь мне. Ты прислала мне письмо. Конверт с запиской, а внутри ещё конверт. В записке ты писала, что шлёшь мне стихотворение, и писала его название, а само стихотворение в маленьком конверте. Я прочёл название стихотворение и обиделся. Мне показалось, что в нём какой-то вызов. Я не стал открывать второй конверт и читать стихотворение. Да, Оленька, я ошибся. Прошло полгода и ты не писала. Я даже удивился, ведь ты была как заведённое расписание. Тогда я открыл конверт и прочёл стихотворение. Оно было красивое и сложное. Я не сразу понял его и перечитал его. Потом стал перечитывать ещё, когда понял о чём оно - о безответной любви. Я хорошо помню и дату, и месяц. Да-да, то был март и за четыре дня до твоего дня рождения. Я ходил со стихотворением по дому и парку и перечитывал его. Вечером я сел и написал тебе. Я просил прощения. Я послал тебе письмо с нарочным.
В тот же день ты послала мне ответ. Ты писала: давай встретимся. Мы встретились, аллеи были тёмные и почти ночь уже, да что там ночь. Воздух был сырой. Ну, почти как сейчас. Только сейчас вечер июня, а сырость надвигается снизу, а тогда мы стояли в чёрной парковой аллее и сырость была кругом и я просил у тебя прощения и пересказывал всё о нашем знакомстве. Ты слушала меня и охала: а я думала тебе всё равно, а я думала ты всё забыл, а ты всё помнишь, и ты даже это помнишь, спрашивала ты меня.
Это глупо, что я скажу сейчас, но я всё ещё думал, что ты будто смеёшься надо мной: ты была совсем молодая, а я - видишь же. Поэтому у нас прошло ещё несколько месяцев и я часто бросался в полное отчаяние от твоих записочек. Мне казалось, что ты всё шутишь со мной. Я никак не мог поверить, что ты выбрала меня. Когда мы встречались и гуляли в верхнем парке, это там, сейчас у нас за спиной, там за клумбой у входа старая домовая церковь поотдаль и дальше парк, ты смеялась, как звонко ты смеялась моим комплиментам и говорила: мне нравятся твои комплименты, а мне многие говорили комплименты, но твои нравятся больше всех. И я сгорал от слов, что тебе многие говорили комплименты и я думал, что ты смеёшься надо мной.
У тебя были рыжие волосы, голубые глаза и твоё голубое платье, Оленька. Я рисовал тебе акварели, я рисовал тебя и дарил тебе акварели.
А потом ты обмолвилась, что к вам в гости приезжал N., и я отвернулся от тебя, и ты сказала, ну он никто мне, он просто друг, ну зачем ты отворачиваешься, хочешь я не буду с ним общаться. Мне стало неловко, и я сказал, что вовсе не ревную, но опять отвернулся. Ты сказала, хорошо, ну раз так, когда ссорятся двое и один не хочет извиняться, то извинюсь я, и ты извинилась и мы помирились. А после я узнал, что к вам приехал в гости T., а ведь он ухаживал за тобой, когда мы не общались, и я сказал, что я не могу этого терпеть. Ты мне говорила, что ты вовсе им не увлечена, и он тебе сейчас знакомый и только. Я опять сказал, что такого терпеть не могу. Ты попросила меня: скажи, я ревную, и тогда я не буду с ним общаться. Конечно, я ревную, сказал я! На следующую встречу ты сказала мне, что я давно не дарил тебе цветов. Как же давно, сказал я, когда недавно. Ты настаивала и жаловалась, что я давно и совсем перестал дарить тебе цветы. Вдруг меня что-то толкнуло и я ответил: хочешь, приду к тебе сегодня ночью с букетом жасмина? Да, хочу, сказала ты. Так мы сошлись.
Днём ты была всегда такая громкая и я зачарованно слушал твой голос, молодой и такой звенящий и поющий, ты любила играть на рояле, когда приходила ко мне и любила гулять со мной в парке. А вечером, как наступала ночь, ты говорила только шёпотом, мой ласковый демон, ты говорила: я люблю тебя. И я понял, что ты любишь, когда я тебе рассказываю истории, в особенности как сейчас. Я это понял из того, что ты с особенным нажимом и голосом с хитрецой выслушав меня, всегда говорила: а подробнее. И я пересказывал тебе вновь. И ты мне говорила: а подробнее. Ещё я понял, что ты совсем нежный ребёнок. Ты предупредила меня, что не выносишь и плачешь, когда кричат и я никогда не кричал Оленька. Нет-нет, я никогда не кричал. Я даже не говорил громко, Оленька, потому что тебе это некомфортно. И ты предупредила, что когда тебя касаются неожиданно, это тебя пугает так, что ты вся замираешь внутри. И я всегда дотрагивался до тебя тихим движением.
Жаль, что ты умерла уже. Я привык, что ты умерла. Не знаю точно, тебя убили или ты умерла от голода или болезней. Тогда, в революцию, всё случилось так, что у меня всё сбилось в голове. Зато я привык представлять, что ты со мной. Нет-нет, Оленька, я не сошёл с ума. Просто мне так легче, Оленька. Твоей усадьбы больше нет, а моя - пустует. Я вернулся сюда из-за границы и пришёл сюда в пустой дом сегодня вечером. Мы посидим за этим круглым столиком и я пойду из залы в левую залу от меня. Дверь я туда закрою и комары до меня не доберутся, Оленька, не беспокойся, Оленька, комары если налетят, только сюда. В ту залу двери закрыты, погляди сама. Давай ещё посидим. Слева по небу ускользает красный плащ заката.
*
Там много было, в книге. Я закрыл книгу и отложил её на стол. Посидел пять минут и принял решение.
Вечером, когда я возвращался домой, я оставил книгу на подоконнике второго этажа в подъезде. Там кладут книги на обмен. Буккроссинг.
Я зашёл в свою квартиру и у меня был мой скромный ужин. Одна баночка консерв тунца и два кусочка чёрного хлеба. Ещё я выпил две чашки чаю без сахара. При этом я не включал телефон. У меня зависимость от интернета и когда я открываю броузер в телефоне, я могу сидеть до двух и до трёх ночи без сна. С зависимостью - ведь это страсть, над которой утерян контроль - лучше всего бороться полной абстиненцией. Поэтому я не пытаюсь обмануть себя, что если я посмотрю немного в телефон, то это будет только чуть и я лягу спать вовремя. Я просто не включаю телефон. Потом я принял душ и лёг в кровать. За окном начался сильный июньский дождь. Створка рамы была открыта, окно занавешено, лампа погашена. Тёмное небо дождя нагоняло темноты в комнату. По подоконнику капли стучали ногтями, а дерево, которое поднесло разлапистую ветку к окну, шелестело листьями, которые шлифовали воды. Я лежал в постели в чёрной комнате и боролся с желанием взять телефон, что лежал рядом, и написать кому-нибудь в мессенджер. Так продолжалось довольно долго.