...каждый осколок отражает свое - целого не увидеть.
Миллион чувств и мыслей.
Миллион событий и лиц.
Сон - не увидеть связно, не постичь.
Миллион частичек мозаики - не сложить, не составить...
Никогда.
Ясно-грубое Теперь затерялось в переливающихся осколках яркого Было,
призрачного Могло Быть...
Смотрит со всех сторон кусочками разбитого, несовместимого; дразнит
обманчивой близостью...
Не найти...
Иду по улице. Весна. Солнце. Незримое присутствие Саврасова.
Он всегда здесь весной: серо-белый, ясный. Грязный от слякоти и капели.
Звонкий.
Грачей еще нету.
Небо скоро рассыпет их черным, громким дождем.
Везде ноги: худые - толстые, стройные - не очень.
Разные.
Нет, не так: лица. Бледные, веселые... Одно - нет: рот углами
- вниз,
глаза черные
- вверх,
в лазурь, уже высокую.
Облака - ватой.
"Любил ее - она ушла. Так кусочек кожи, снесенный - неосторожно - об асфальт.
Больно. Нашел тебя - повязкой... залечить. Помогло. Но пора сдирать тебя с раны.
Еще не зажила. Чуть присохшая кровь... ниточку за ниточкой.
И жалко не тебя - болит она..."
Нет, так не могло быть! Все снова ускользает, крошечные осколки прошлого
смешиваются, отражают друг друга...
На самом деле было лето. Воздух колыхался в пьяном угаре, а
толстые, мясистые листья в такт ему кружили голову, заволакивали тусклое,
уставшее от жары небо своей здоровой
- до болезни -
зеленью.
Такими же зелеными были глаза, впившиеся в слабый зрачок. Они были зелеными!
Или... не было никогда...
Хватит. Эти куски слишком навязчивы, громки. Не могли быть реальностью.
Слышишь такое - спишь. Или умер.
А ведь у покойников растут волосы.
Седые?..
Не обязательно.
И опять эти стены - серее мертвой мыши. Решетка на окне...
Это зеркало... просто другой осколочек.
Я люблю зеркала - настоящие, антикварные. Я их продаю.
Каждый день смотрю на себя: образ, умноженный ровно на двадцать
восемь.
Лица из прошлого наблюдают за тобой.
Вчерашние мервецы.
Выглядывают из-за рам старых зеркал. Следят без конца.
Не смотри, не смотри...иначе - безумие, удел счастливцев.
Когда-то их было двадцать девять.
То было небольшое, в позолоченной раме, с дефектом в левом нижнем
углу - маленький такой перелив... Как будто хотело плавится, но что-то
мешало.
Его любила блондиночка из соседнего дома. Придет, бывало, в странной
такой шляпке - и все смотрит в него, смотрит... Никто не верил, но я точно
знаю: оно принадлежало Виолетте - да, той самой, возлюбленной молодого
Дюма.
Блондиночка купила таки зеркальце... все торговалась из-за этого перелива.
До сих пор скучаю по нему - хорошее было зеркало, ласковое...
Да, сейчас их двадцать восемь. Блондиночка умерла недавно. От
туберкулеза. Жаль...
Проклятое зеркало - все путается. Сосредоточится.
О, коричневый таракан на коричневом полу - какая гармония в этом мире...
Осколки меняются часто. Иногда даже не понимаешь: первый
осколок?...тысячный?...
Иногда.
Но чаще это до гениальности просто, ведь Зеркало - Моя тайна.
Рассказать бы кому - но давно не видно людей, а хранить такое - все
равно, что заниматься любовью втихомолку. Возле тонкой ушастой стены.
Что может быть тягостнее? И сокровеннее.
Почему эти слова так часто встречаются в осколках?...
Вожделение - это сентябрь. Когда осень только загорается. Чуть лизнула деревья
жарким, сладким языком. Солнце греет лениво - томит. Млеет.
Я художник. Иду по Осени, по самой ее лаве: жжет стопы, ищет тропинку наверх, к
сердцу; мольберт на спине - тяжестью креста.
Поднимаюсь выше, выше
- по ступенькам облаков.
Шагаю в синеве, плавно ступаю по белому самолетному следу...
и Я исчезаю, Я превращаюсь в зеркало.
Отражаю все звезды, все души, все времена года, все краски мира... я пишу...
Зиму я пишу строгостью черной туши - гуляю пером по белым полям холста - по этой безликой пустоте; дарю ей суровый, мудрый взгляд Вечности.
Весна скользит в прозрачной акварели - ей так идет этот прозрачный, легкий наряд нимфетки. Она всегда взволнована и стыдлива, а глаза так ясны в поволоке слез.
Лето лениво выступает в ленивой, пыльной гуаши. Припудрено и небрежно накрашено, оно грузно расползается по холсту, чуть приподнимает тяжелые веки.
А осень... Осень врывается в холст всеми красками. Я пишу ее маслом. Прямо из тюбика выдавливаю влажную яркость на холст, вожу по нему кистью, бью пальцами...
Осень коварна. Томно лежит на скамейке в сквере, пускает паутинки в равнодушие небес... Чтобы через мгновение взрывать мир страстью ветра, засыпать колючим песком, облить дождем, ослепить искрой кленового листа, сорвать с деревьев одежды в неистовом танце.
Осень - это танго.
Долгожданные глаза. Улыбка, разговор... И пламя - снаружи, как и за этой оболочкой из мышц и кожи.
Едва прикрывающей огромное Зеркало.
И тогда оно начало плавится.
Странное явление - правда?...
Казалось, выльется наружу - из глаз, из губ...
Чтобы опалить вселенную - такая огромная вдруг стала... душа...
- и отражать любимые глаза.
...да, теперь их двадцать восемь. Если составить их в два ряда, друг напротив друга - получится коридор. Бесконечный.
Можно смотреть вдаль и ждать, кто придет оттуда, из зазеркалья.
Приходят многие. Но чаще все одно лицо с
глазами цвета опавших листьев.
...это танго. Танец-битва. Танец-страсть. Неистово метет землю красным подолом, бьет каблуком, поворачивается резко и заглядывает в тебя карим безумным взглядом. Танец-вожделение.
...вожделение.
Душа закипала. Подступала к горлу комком и душила...
Жить вожделением.
...но не чуяла запаха кремированных листьев, холодного блеска луж поутру...
Глаза
(как же вспомнить этот цвет?!)
прятались за ложью век, слова скользили вдоль тел.
Холодало.
А потом пошел снег. Долго шипел, падая на зеркальную лаву...
Зеркало застыло хрупкой ледышкой. Душа ждала весны, хотела снова любить, таять...
но разбилась капелью слов.
"...пора сдирать тебя с раны. Еще не зажила. Чуть присохшая кровь... ниточку за ниточкой..."
Да! Все так.
Сложилось.
Сейчас так ясно видна решетка, сияющий диск за ржавыми прутьями... Придет кто-то в не очень белом халате, успокоит. Скажет, что все образуется, и я поверю.
Не важно: весна, осень... этот человек был любим. Любим взахлеб, до беспамятства.
Может, поэтому было так сложно собирать осколки прошлого...
Я расставлю их по местам, уберу лишние.
К черту художников и антикваров, к черту мертвецов, нелепую «Даму с камелиями»!
Я оставлю любимые глаза, осень в парке, сохраню грачей и капель, запомню даже те слова - жестокие в безнадежности.
И буду ждать сентября.