Анатолий Зверев и Оксана Асеева (Городская песня) Она была старая дама
Асеева Кольки вдова,
А он был из тех, ну тот самый,
Кому в долг не стоит давать...
Ее при начале столетия
Весь русский Парнас обожал,
И кто-то слагал ей сонеты,
А кто-то ей рученьки жал.
И кудри ее огневые
Лишали поклонников сна
И Колька Асеев впервые
Был пьян от нее без вина.
А Зверев в то время скитался
В созвездиях антимиров
К планете Земля не спускался
Зачаться он не был готов.
Но вот наконец - то из прачки
В столице Союза - Москве
Он вылез и, встав на карачки,
Оглядывать стал белый свет.
Бурлила, сверкая и пенясь,
Вода из-под прачкиных рук,
Дрожал его маленький пенис -
Прекрасное было вокруг.
Шли годы. Война. Лихолетье.
Малярное ремесло...
Уже половину столетья
Рекою времен унесло.
Он пьянь, привокзальная нечисть
На нем все приметы бомжа,
Но рядом с ним - Звездная Вечность,
В картинах его - ворожба.
Над полем нескошенным реет
Свое отслуживший У-2
Стареет, стареет, стареет
Асеева Кольки вдова.
Короче... Ну просто умора
Вдову отыскал его взгляд,
Когда ему было под сорок,
А ей - сильно за семь-де-сят.
И снайперский взгляд его замер
Из дальнего далека:
Он видел Оксану глазами
Асеева и Бурлюка.
И Блока, которого, впрочем
Возможно он не читал.
Синели Оксанины очи
И мягок был нежный обвал.
Да, да - я не ог-ов-ори- лась:
Овал стал обвалом давно,
Но прелесть лица сохранилась
И, опускаясь на дно
Заброшенных чудных мгновений,
Забытых восторгов чужих,
Смотрел неприкаянный гений,
Опухший от водки мужик,
На старую рыжую даму...
А пламя ее волос...
К портрету подыскивал раму.
Искрилось, сверкало, вилось,
А у корней проступала
Естественная седина -
Минута со звоном упала -
Жизнь в точку была сведена.
Умыт он, побрит он, ухожен
Лежит у стены на тахте.
В заставленной прошлым прихожей
Скрипит навощенный паркет.
Она, наклонясь, тихо шепчет:
"Спи, Толя, я свет погашу".
А сердце играет в чет-нечет
Шушукает ночь: шу-шу-шу.
Кем был для Асеевой Зверев?
Подобранным с улицы псом,
И век ее был уж измерен
И жизнь представлялась ей сном.
Кем стала для Зверева дама?
Старуха... как не крути.
Хозяйкой волшебной Сезама,
Куда просто так - не войти.
И было ль меж ними мирское
Со-жительство и со-кровать?
Не знаю... не знаю! Не скрою,
Что и не желаю знать.
Он создал в Асеевских ликах
Доселе невиданное,
Собрав вдохновеньем великим
В годах пораскиданное.
Смотрел ошарашенный зритель
И охал, не в силах понять:
"Ей семьдесят?"
"Ах, извините, ей сорок,
Ах, нет, - тридцать пять".
Изжеваны временем щеки,
Но дивен сапфир ее глаз
"Ах, я от нее просто в шоке
Где он встретил ее в первый раз?"
В неведомом суперпространстве,
В краю не родившихся душ
Оркестры протуберанцев
Играли им свадебный туш.
И благословение Божье
Им было охотно дано,
Но, кто раньше родится, кто позже,
Не пре-дусмо-трено.
И шли по Земле они розно,
Сойдясь на недлительный срок,
Для жизни людской слишком поздно:
Но важен, но важен - итог.
Теперь навсегда они вместе
Идут по дороге одной:
Художник с Божьей Невестой
Огненнокудрой Вестой.
Оксаной Асе-е-вой.
И вместе они в Альбомах
В различных элитных домах:
В Кейптауне, в Париже, а Тамбове,
В Оттаве, в Берлине, и Львове
И в Кембридже, и в Сорбонне -
И вместе на небесах.
А друг Маяковского - Колька
Асеев - почти позабыт.
И это обидно, поскольку,
При жизни он был знаменит.
Блистал он в салонах Московских
Оксане стихи посвящал,
Его посещал Маяковский,
Но Бог его не посещал.