LXIII. Понятие 'Бог' в контексте философской метафизики
LXIV. Космотеомифософия
LXV. Невыразимое подвластно ль выраженью?
LXVI. Перевоплощение душ: трансмиф и реальность
LXVII. Эмпириомистицизм
Список цитируемых работ
XXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXX
Предисловие
В 2019 году институт философии РАН отмечал своё двухсотлетие. В честь торжественной даты был объявлен конкурс философских работ на тему 'О пользе и вреде философии для жизни'. Тема интересна как её глубинными смыслами, так и своей предысторией:
В 1850 году министр просвещения П.А.Ширинский-Шахматов, принял решение закрыть философские кафедры в университетах Российской империи, аргументируя своё решение тем, что польза от философии никем пока не доказана, а вред от неё возможен. Не факт, мол, что философия научит вас мудрости, хотя и декларирует своё стремление к ней. Другое дело науки - там, действительно, всё как-то более определённо и ясно. Может ли философия быть наукой в строгом значении слова? Тоже вопрос.
Убеждение, послужившее отправным пунктом наших размышлений, состоит в том, что науки призваны дарить знания, действенно благоприятствующие достижению представителями умственного мира всё более уверенной и спокойной удовлетворённости собственным образом мыслей и жизни. Только в этом случае знания и науки вправе претендовать на признание и значение фундаментальных (классических, общечеловечески ценностных). В современную эпоху развития человеческой культуры миропонимания и мышления всё более заслуживающим доверия поставщиком в достаточной мере надёжных (и потому наиболее востребованных умственным миром) знаний являются конкретные науки. Одним из свидетельств данного обстоятельства становится непрестанно углубляющийся процесс системной дифференциации (специализации) научных знаний, сопровождающийся возникновением всё новых относительно самостоятельных дисциплин.
Ключевыми здесь оказываются слова 'системной' и 'относительно', которые говорят о том, что глубоко специализированный характер конкретнонаучных знаний не препятствует концептуально целостному осмыслению происходящих во Вселенной событий. Но для того, чтобы подтвердить собой этот вывод, философия не должна оставаться чисто спекулятивной, т.е. настолько отвлечённой, чтобы не предполагать теперь уже реально существующей для неё возможности опираться на физическую космологию и другие конкретные науки. Каждая из конкретных наук, несомненно, способна внести свой позитивный вклад в развитие философски целостной, общенаучно ценностной, космогенетически обстоятельной картины Мира, а, значит, и самой культуры человеческого единопонимания всего происходящего во Вселенной.
'Внести свой вклад' можно, разумеется, лишь в то, что уже существует. Поэтому сразу следует объясниться по поводу того, что мы имеем в виду говоря о культуре философского единопонимания всего происходящего в Мире. Речь идёт о возможности всечеловеческого единопонимания (взаимопонимания, единоверия), развиваемого на основе уже приобретённых человечеством знаний о мире и о себе. Нельзя сказать, что человеческие знания самодостаточны и безупречны буквально 'во всех отношениях'. Называя те знания, на которые мы опираемся в процессе конструирования картины мира, 'научными' и во всех отн. одинаково достоверными, мы предполагаем лишь тот факт, что все они предзаданы человечеству космогенетически основательным образом. Космогенетически (метафизически, онтологически, гносеологически, пробалилистически и во всех других отн.) уже предзаданная человечеству сущность конкретно-научного знания намеренно подчёркивается нами написанием выделенного курсивом слова через дефис. Она обнаруживает себя способностью конкретно-научного знания благоприятствовать удовлетворению естественных потребностей жизни в самом общем, т.е. именно 'философском' её понимании, которому, вместе с тем, ни что не препятствует непрестанно развиваться на основе конкретных наук, как естественных, так и социальных или гуманитарных.
Допускаемая нами возможность всечеловеческого единопонимания и взаимопонимания как цели, достойной своего воплощения в жизнь, оправдывает перед лицом Вечности существование не только философии, но и мировой культуры человеческого сосуществования и познания в целом. Когда мы, вторя М.Н.Эпштейну, соглашаемся, что 'в жизни общества и культуры традиционный принцип 'реализации возможностей' уступает место принципу 'овозможения реальности'', то имеем в виду не искусственно надуманную философами, но реальную возможность, предзаданную человечеству объективными законами естественноисторического (конкретно-видового) развития биологической особи, именуемой 'разумной'. Гуманистически (общенаучно и общечеловечески) ценностная культура миропонимания и со-знания всегда пребывает в уже 'овозможенной' космогенетически (онтологически, психофизически и во всех др. отношениях) основательным образом реальности, обеспечивающей условия, благоприятствующие достижению человечеством своей вечнозаветной цели. Речь идёт о цели, само стремление к достижению которой отмечено печатью человеческого самоисцеления 'умиротворённостью' в её непреходяще актуальной, космогенетически обусловленной форме.
В полном соответствие со всеми законами космогенеза философское 'единопонимание всего' как некая 'суперцель' научного сообщества оказывается возможным по крайней мере в смысле уже осознанной его представителями необходимости стремится к нему. О том, что эта необходимость уже осознана умственным миром, и принята им на вооружение как естественное, универсальное (общечеловечески ценностное) руководство к действию, свидетельствует существование и всё более возрастающая роль в жизни человеческого сообщества современной конкретной, глубоко специалированной науки, потенциально пригодной на все случаи человеческой жизни. Картина мира (КМ), опирающаяся на целостное или конкретно-научное (через дефис), т.е. общечеловечески ценностное, онтологически, гносеологически (и во всех др. отношениях) уже достаточно зрелое со-знание (снова через дефис), рассматривается нами как предмет, безусловно, заслуживающий философско-религиозного культа в его космогенетически обусловленном содержании и значении.
В конечном счёте, речь идёт о философии и науки, обнаруживающей универсальный характер вполне естественного для представителей гуманистически (идеологически) зрелой общественности стремления к достижению коллективистической (в идеале всечеловеческой) удовлетворённости собственным образом миропонимания, мышления и самой жизни. Научное 'единопонимание всего' не безнадёжно отвлечённая от жизни утопия, а естественная, непреходяще актуальная установка и цель космогеоэволюционного развития человеческой (гуманистической, конкретно-видовой) культуры со-знания. Гуманистически (космогенетически, общенаучно) зрелая философия (идеология, логика) культивирует не утопическую (в негативном значении слова), а скорее фаллибилистическую установку человеческого познания.
Правда фаллибилизма угадывается в том, что гуманистически зрелая философия ставит перед своими адептами сверхзадачу (суперцель), не позволяющую им сколько-нибудь окончательно и всецело удовлетвориться результатами своей естественноисторической (в том числе социально-практической и познавательно-теоретической) деятельности. Однако данное обстоятельство отнюдь не умаляет значение космогенетически предзаданного им стремления к идеологическому взаимопониманию и социально-практическому сотрудничеству. И поскольку именно это стремление в свете самодостаточной (во всех отношениях) философии предстаёт одновременно средством и целью общественно-исторического (синергетического) развития человеческой (конкретно-видовой) культуры миропонимания и со-знания, мы не можем всецело согласиться с С.Д.Хайтуном, что 'в силу принципа фаллибилизма, нам не дано знать, какие из текущих положений науки и на самом деле имеют фундаментальное значение, а какие завтра будут сочтены не такими уж и фундаментальными, а то и вовсе даже несостоятельными' (254,2).
На самом деле фаллибилизм, как одно из течений философски состоятельной мысли, лишь по-своему убедительно свидетельствует о том, что воистину фундаментальные (непреходяще актуальные) законы, установки и принципы научного миропонимания предзаданы человечеству космогенетически основательным образом, в то время как понятийно-теоретическая деятельность человеческого мышления оказывается, в конечном счёте, лишь естественной издержкой естественного для представителей умственного мира стремления к достижению коллективной удовлетворённости плодами и результатами своей совместно-практической жизни и деятельности.
Возможно, в силу предубеждений, трациционно побуждающих воспринимать философию в свете человеческих умонастроений глубоко личностного характера, современные исследователи фундаментальных основ научного миропонимания не решаются в достаточной мере уверенно отдать должное физической космологии, несомненно, способной служить мировоззренческим ориентиром подобного рода исследований. Представляется недоразумением, что космологическая картина Вселенной, дарящая возможность ретроспективного видения эволюционных процессов, протекающих в нашей Метагалактике, начиная с первых мгновений её возникновения, по-прежнему не играет определяющей роли в процессе определения основополагающих положений науки. Между тем, речь идёт о возможности, пренебрежение которой неизбежно затрудняет достижение научным сообществом взаимопонимания относительно целостной (т.е. сущностной, космогенетически обусловленной, глубинной) природы всего происходящего во Вселенной, и не в последнюю очередь, разумеется, феномена самой человеческой культуры миропонимания и со-знания.
В отношении последней определяющая задача её естественноисторического становления и развития вырисовывается вполне отчётливо, - необходимо доказать, что в конструктивной, то есть общенаучно (космологически, гносеологически, акмеологически, синергетически, этически, персоналистически, социологически, геэкономически и во вс. других отношениях) перспективной культуре миропонимания и познания нет места для философско-теоретических (идеологических, мировоззренческих) разногласий по поводу определяющих (основополагающих) установок, законов и целей её естественноисторического развития. Перед лицом философско-теоретического (метафизического) фундаментализма в науке все её начала подразумевают собой, перво-наперво, космогенетическую обусловленность происходящих во Вселенной событий. В конечном счёте речь идёт о Принципе Всеединства, космогенетически (а, значит, и во всех других отн.) вполне правомерно претендующем на значение непреходяще актуального (вездесущего) Закона человеческого миропонимания и познания, т.е. Закона, действие которого обнаруживает себя перво-наперво естественным для представителей космогенетически самодостаточной философии стремлением к целостному пониманию всего происходящего во Вселенной.
В свете этого Закона мы склонны воспринимать, в том числе 'гуманитарную космологию', разработанную Эрнестом Георгиевичем Кочетовым - известным российским учёным с мировым именем: 'Гуманитарную космологию, - пишет он, - следует воспринимать не только как новое направление научного поиска высокого интеллекта, но и как этап мирового развития - космологизацию, как некий эскиз, набросок нового мира, который уже выглядывает из каждой щели нашей современности, мира, схватить который мы ещё (пока!) не в состоянии, в силу: 1) самоослепления, прежде всего гносеологического; 2) состояния нашего сознания, которое свёрнуто, заткано в гигантскую паутину заобъективированных мифов и идеологических галлюцинаций, логики, априорности, догадок и других умозаключений, ставших реальностью; 3) и, наконец, в силу несусветного гедонизма мысли и действия' (226, 35).
Нам, напротив, представляется необходимой и вполне естественной философская ставка на 'силу несусветного гедонизма мысли и действия', поскольку люди уже от природы, a priori, космогенетически основательным образом наделены естественным стремлением к достижению удовлетворённости собственным образом миропонимания и самой жизни. И никакая даже самая мудрая наука не в состоянии наделить человечество никакой более фундаментальной установкой миропонимания, познания и социального общежительства по сравнению с той, в которую закутаны все состояния нашего сознания, как сугубо мифотворческого, так и конкретно-научного. Другой вопрос в том, что современная философская мысль тяготеет к научному миропониманию. Именно на него современным философам свойственно полагаться в своих вдохновенных поисках личностной удовлетворенности жизнью, вопреки всем её социальным, геоэкономическим и геополитическим издержкам и несуразностям, беспощадно обличаемым Э.Кочетовым. Во все даже самые, казалось бы, неблагополучные для неё времена жизнь философа сосредоточена главным образом в его мысли. Поэтому, когда учёный, столь самоотверженно преданный своей мысли, говорит, что центральный смысл его книги - МИРОПОНИМАНИЕ, можно не сомневаться, что речь идёт о смысле его собственной жизни, посвящённой научному творчеству. Миропонимание философов и есть прекраснейшее из Мирозданий, возводимых их со-знанием и реально живущих с ним одной жизнью, 'здесь' и 'теперь'.
'Вот здесь-то и возникает вопрос самого высокого (тысячелетнего) ранга: а могут ли существовать другие мироустройства, - риторически вопрошает мыслитель, - другие основания для прихода в этот мир и другие жизненные траектории, и кто опишет этот другой мир, его спроектирует, возведёт другое мироздание и его обустроит? На каких основаниях (опорах) оно будет возведено? И не рождаются ли уже люди, которые несут в себе эскизы этого мира - с новыми представлениями, задачами, целями, смыслами и мотивациями?
Для меня это уже почти не вопрос, и моя книга как раз рассчитана на открытие таких людей, их сплочение для построения нового мироздания - Мироздания нового Ренессанса' (226, 35 - 36).
Грандиозный проект 'Мироздания нового Ренессанса', рекомендуемый Э.Г.Кочетовым, представляется нам не столько революционным, сколько философски (космогенетически, культурологически, методологически, социологически, геополитически, геоэкономически и во всех др. отн.) безальтернативным и непреходяще актуальным именно потому, что рассчитан на 'открытие людей', объединяемых неутомимым стремлением к достижению удовлетворённости собственным образом жизни, посвящаемой поискам такого рода удовлетворённости. Величайшей радостью для таких людей является непрестанное открытие ими себе подобных представителей умственного мира, вдохновляемых интеллектуально-духовным эросом царствующего в их социокультурной среде взаимопонимания относительны высших ценностей уже возведённого ими Мироздания. Космологизация человеческого миропонимания (и самого мироздания), как естественный, исторически закономерный процесс становления его мировой (глобальной, коммунистической, общечеловечески ценностной, конкретно-видовой) культуры, из века в век возвышает в глазах умственной элиты человечества значение её интеллектуально-духовных мотиваций, с которыми связаны наиболее сокровенные, 'несусветно гедонистические' устремления (творческие взлёты) человеческой 'самости' (идентичности), оправдывающие существование геоэкономики и науки в целом, что называется, 'по большому философскому счёту'.
Разумеется, даже научные труды Э.Г.Кочетова при всех их достоинствах не исчерпывают собой гедонистического потенциала человеческой культуры научного со-знания как таковой, в целом. Речь идёт о её космогенетически (психофизически, антропологически) обусловленном, воистину вековечном, неисчерпаемо благодатном и плодотворном начале, потенциале, эросе, определяющем глубинную суть человеческой умиротворённости, духовности и самой жизни. Философски основательная наука (метафизика, физика, космология, биология, антропология, акмеология, социология, экономика, политология, этика, эстетика и т.д.) предполагает 'замах' на всеобъемлющее раскрытие гедонистического потенциала (эроса) мировой культуры, как интеллектуально-духовного наследия современного человечества, являющегося ему во всём величие его космогенетически обусловленной природы и сути. Однако при этом необходимо осознавать, что раскрытие этого грандиозного потенциала (его сути) никогда не бывает настолько полным и самодостаточным, чтобы утолить собой гедонистическую (эротическую, эвристическую, интеллектуально-духовную) жажду человеческого 'Я' сколько-нибудь полно и окончательно. Именно в этом смысле мы склонны расценивать то преуведомление, которое делает в своей книге Э.Кочетов:
'Если кто-то воспринял мой замах как на всеобъемлющее раскрытие в данной книге сути гуманитарной космологии, - предупреждает он, - то хочу разочаровать его в этом. Гуманитарная космология, осветившая зарождение и развитие космологизации, настолько грандиозная 'вещь', что я стою лишь у её подножья и в меру моих скромных сил делаю только первые серьёзные шаги в овладении этой сверкающей вершиной научного познания. Уверен, что найдутся другие, ещё более смелые энтузиасты нового, готовые к её штурму! Они пойдут дальше и выше' (226, 16).
По большому философскому счёту речь всегда идёт о гедонизме эроса, даруемого человеку возможностью прижизненного приобщения к вечным, общечеловечески ценностным началам его собственной конкретно-видовой культуры миропонимания и со-знания. Можно бесконечно долго перечислять имена тех атлантов человеческого духа и человеческой мысли, на плечах которых покоится мир гуманистической (гедонистической) космологии или, если угодно, эротологии (эротомании). И не столь важно, какие из великих имён припоминаются вам в первую очередь. С позиций гуманистической космологии более существенным представляется тот факт, что предмет её философско-метафизического культа являют люди, объединённые эросом не столько сугубо экономического, сколько главным образом эвристического (интеллектуально-духовного) интереса к олицетворяемой ими культуре общенаучно и общечеловечески ценностного миропонимания и сознания. И наш соотечественник, россиянин Э.Г.Кочетов является, несомненно, одним из таких людей.
'Россия, - полагает он, - выживет в стремительно обновляемом глобальном мире, если сумеет сконцентрировать интеллектуальные усилия на освоении мирового геоэкономического пространства, высоких геоэкономических и геофинансовых технологиях в целях прорыва к мировому доходу. Это центральное ядро глобалистики, её суть! Попытки видеть здесь 'экономоцентризм' - есть попытка 'заткать' глобалистику в абстрактных, досужих, догматических рассуждениях, 'растащить' её по 'родным' отсекам (дисциплинам), тем самым раздвинув пропасть между миром реальным, глобальным, геоэкономическим и миром умозрительным, миром идеальным, призрачным, 'миром в себе'' (226, 461).
Человеческие умозрения и духовные искания гедонистической умиротворённости не менее закономерный продукт космогенеза, чем глобальные (геоэкономические, геофинансовые, геоэтнические, геологистические) технологии Э.Г.Кочетова. Его 'космогеоэкономоцентризм' - это лишь одна из естественных издержек выхода 'на такие уровни (горизонты) миросозерцания, на которых стирается грань между естественным и гуманитарным знанием' (226, 87). Целостное Миропонимание не располагает к проведению жёстких границ и различий между со-знанием его непосредственных творцов и носителей. Согласно законам Всеединства, человеку разумному ('хомо сапиенсу') ничто не препятствует быть в то же время экономически озабоченным ('хомо экономикусом', по Кочетову). Но это не значит, что развитие мировой экономики является самодостаточной целью оправдывающей существование человеческой конкретно-видовой культуры миропонимания, сознания и самой жизни 'по большому философскому счёту'. В свете философии всеединства геоэкономическое развитие человеческой цивилизации предстаёт скорее необходимым условием (средством) космологизации (т.е. мировоззренческо-идеологического, гуманистического, морально-этического оздоровления) человеческих взаимоотношений, в том числе международных, геополитических. И поскольку речь идёт о задаче 'тысячелетнего ранга', решение которой призвано спасти мир человеческой конкретно-видовой культуры, стремление её решить, воистину, заслуживает самого высокого, философско-метафизического вдохновения (пафоса, вожделения, эроса), предзаданного космогенетически основательным образом, и потому всецело оправданного не только с экономической точки зр., но и во всех других отношениях.
Введение
Здесь мы пока только вскользь
коснёмся тех основополагающих установок,
на которых, по нашему представлению,
надлежит базироваться философски ценностной мысли
Мы исходим из представления, что основополагающие (философско-метафизические) начала (законы, аксиомы) той культуры миропонимания и сознания, которая по праву заслуживает название фундаментальной (классической, общенаучно продуктивной), незыблемо вечны и безальтернативны. С ними не поспоришь, поскольку, в конечном счёте, они всегда имеют в виду одно - космогенетическую обусловленность всего происходящего во Вселенной, в том числе общенаучно (онтологически, гносеологически, методологически и во всех других отношениях) ценностного опыта познавательной деятельности человеческих индивидов. В конечном счёте сама возможность проведения человеческим разумом логически непротиворечивых различий между вещами и отношениями действительности (истиной и заблуждением, добром и злом, прекрасным и безобразным, субъектом и объектом познавательной деятельности) оказывается обусловленной космогенетически основательным образом - желанием разобраться в себе и во всём, что нас окружает.
Таким по крайней мере представляется положение дел в свете современной физической космологии Большого Взрыва, которая на сегодняшний день признаётся учёными одной из наиболее перспективных в эвристическом отношении; хотя отсюда не следует, что ей и далее, навеки суждено оставаться безальтернативно ортодоксальной. По существу, речь идёт о реальной возможности общенаучной и конкретно-научной апробации философского представления о Целостности Мира на основе его космологически конкретной картины (модели). Эвристически безальтернативной, однако, представляется не столько сама физико-математическая модель эволюционирующей Вселенной, сколько тот космогенетический (общенаучно ценностный) принцип всеединства, который она в достаточной степени наглядно собой иллюстрирует. В соответствие с этим принципом во Вселенной не происходит случайных событий, всё происходящее детерминистически жёстко обусловлено своей космогенетической предысторией, в том числе возможность философского (научного) позитивизма (здравомыслия), а также общенаучной аксиоматизации человеческих знаний и само понятие о них. Первая из аксиом, лежащая в основании современной космологически или, точнее, космогенетически зрелой метафизики (онтологии, гносеологии, потенциологии, физики, биологии, психологии, социологии, этики, эстетики и др. конкретных наук) гласит, что всё существующее является закономерным продуктом универсального эволюционизма, обуславливающего развитие вселенского пространства-времени на всех его уровнях, как микроскопических, так и глобальных.
'Представления о сквозной (универсальной) эволюции нашей Метагалактики (не говоря уже о представлениях о феномене жизни во фрактальной Вселенной), - утверждает Сергей Давыдович Хайтун - учёный, разработавший, на наш взгляд, одну из наиболее перспективных в эвристическом отношении версий НКМ, - излечивают от антропоцентристского взгляда на место человека в мироздании. Законы эволюции входят в единый свод законов природы, обязательных для нас.
Смысл жизни человека состоит в наилучшем следовании законам эволюции.
Как мне представляется,
максима Протагора (V век до н.э.) 'человек - мера всем вещам' несостоятельна, на деле работает максима 'эволюция - мера всем вещам'.
Пока мы не понимаем, что содействуем/противодействуем законам эволюции, это содействие/противодействие может быть охарактеризовано категориями этично/неэтично, порядочно/непорядочно, когда же мы осознаём, что речь на деле идёт о содействие/противодействие законам эволюции, т.е. законам природы, этические категории становятся неуместными, говорить приходится в категориях правильно/неправильно, разумно/неразумно. Противодействовать эволюции неправильно/неразумно, содействовать ей правильно/разумно.
Следование законам эволюции может быть смыслом жизни человека только потому, что эти законы не такие жёсткие, как, скажем, законы гравитации или электромагнитизма. Следование последним не может стать смыслом жизни в силу их абсолютной обязательности, законы же эволюции носят, во-первых, вероятностный и, во-вторых, многообразный характер, принимая для разных индивидов разные формы.
Смысл жизни индивида поливариантен. 'Прогрессоры' ('творцы') генерируют самосборки (новации), 'производители' - обеспечивают последующую экспансию (копирование и распространение) новаций. Свои задачи у учёных и писателей, рабочих и инженеров, бизнесменов и страховых агентов, детей и взрослых. И т.д. и т.п.
Общей составляющей частных смыслов жизни является стремление к активности ('желание самореализоваться'), которое самоценно (первично), осуществляется зачастую поперёк личного счастья индивида и, на мой взгляд, не может быть объяснено иначе, как общей направленностью эволюции в сторону интенсификации наиболее экономичным образом метаболизмов/взаимодействий' (254, 199 - 200).
Стремление самореализоваться далеко не безусловно гарантирует индивидам достижение удовлетворённости собственным образом миропонимания и самой жизни. Оно отнюдь не равнозначно стремлению к достижению личного счастья в его обыденном, 'чисто житейском' или, лучше сказать, 'конформистком' понимании. Напротив, проблема самореализации возникает зачастую в результате неожиданного крушения тех смысложизненных ориентиров, которые представлялись ранее естественным и необходимым залогом житейского благополучия и личного счастья. Разочарование обыденным течением жизни и её конформистскими идеалами типично для людей, наделённых незаурядными способностями и талантами, перманентно пребывающими в процессе своего 'космо-гео-био-фило-онтогенетического' или, что то же, конкретно-видового (гуманистического, этического) становления и развития.
Потому и говорится, что при поисках индивидуального смысла жизни во избежание экзистенциального разочарования ею необходимо учитывать 'общую направленность эволюции в сторону интенсификации наиболее экономичным образом метаболизмов/взаимодействий', сопровождающих эти поиски. Говоря проще, в поисках своего индивидуального 'Я' не следует пренебрегать конкретно-научным знанием, облегчающим эти поиски и суммирующими уже выработанный человечеством (в процессе его космо-гео-био-антропогенетической эволюции) опыт такого рода поисков.
В свете философии всеединства этот опыт тоже являет собой закономерный продукт космогенетически целостного процесса эволюционного развития. В условиях космогенеза ни одно из явлений действительности не может быть настолько самодостаточным, чтобы не предполагать необходимо строгим условием (законом) своего существования существование всех остальных сосуществующих в ней явлений. Все законы нашей Метагалактики строго фундаментальны уже в том смысле, что имеют в виду одно - целостность мира (ЦМ). По большому философскому счёту любое событие во вселенной оказывается жёстко и однозначно детерминированным ЦМ (законом его самосохранения в качестве самоорганизующейся системы взаимодействий). Соответственно, и сами возможности явлений в соответствие с законами индетерминизма (вселенского поссибилизма), не могут подразумевать собой ничего иного, кроме ЦМ, т.е. того, что всегда уже есть.
Например, возможность удовлетворения естественных для человека потребностей. Только естественные потребности обнаруживают детерминистическую силу всеединства как закона, которому живым организмам в интересах самосохранения волей-неволей приходится следовать. Так для современного человека вполне характерен (закономерен) интерес к наукам и НКМ (Большого Взрыва), из которой следует, что метагалактический мир, действительно, целостен, и что ЦМ является единственно непреложным и самодостаточным законом его существования. Все прочие законы классической науки в свете философской метафизики (онтологии, гносеологии, логики) всеединства оказываются лишь относительно универсальными, самодостаточными и детерминистически жёсткими, что не может, разумеется, не ограничивать область их применения. Не случайно поэтому процесс общего (системного, концептуально целостного, космогенетически обусловленного) становления человеческих знаний закономерно сопровождается уточнением конкретно-научных областей их специализации/дифференциации. Перед лицом философии всеединства человеческие знания оказываются научными, фундаментальными, концептуально целостными, конкретными исключительно в меру функционально (космогенетически) присущей им способности благоприятствовать удовлетворению естественных для человека потребностей. Конкретно-научный или, если угодно, 'фрактальный' характер человеческих знаний оказывается таким образом космогенетически (онтологически, гносеологически, нейрофизиологически и во всех др. отн.) закономерным условием их функционально целостной (системной, синергийной) самореализации (самоактуализации, самоорганизации), благоприятствующей удовлетворению естественных для человека потребностей.
НКМ, предлагаемая Хайтуном, тоже, разумеется, является лишь одной из бесконечно многообразных (фрактальных, конкретно-научных) форм самореализации космогенетически единого знания как знания, благоприятствующего удовлетворению естественных потребностей жизни. При этом трудно не согласиться с Хайтуном, что 'единой - принятой всем научным сообществом - НКМ не существует', что отнюдь не препятствует установлению универсального признака, конституирующего функциональное, системное, космоэволюционно предзаданное единство конкретного знания. Иначе говоря, законы и механизмы универсальной эволюции (материализма, идеализма, детерминизма, индетерминизма, утопизма, фаллибилизма, эмпиризма, рационализма и всех остальных течений человеческой мысли) достаточно пластичны (во всех отн.) для того, чтобы обуславливать и объяснять глубоко специализированный (фрактальный, индивидуализированный) характер современной фундаментальной (философской, классической) науки.
Следовательно, не напрасно и не бесцельно, а космогенетически (диалектически и во всех др. отн.) закономерно 'изрядная часть ресурсов научного сообщества уходит на усушку и утруску 'классических' и 'фундаментальных' идей и теорий, на выпаривание из них преувеличений и установление более реалистичных границ областей их применимости.
Подтверждением сказанного служат, - согласно свидетельству С.Д.Хайтуна, - уравнения классической механики Ньютона - Гамильтона. Долгое время они считались справедливыми 'всегда и везде'. Потом обнаружилось, что эти уравнения не работают в области больших скоростей и масс, что привело к некоторому уменьшению их области применимости. Ещё более она сократилась с обнаружением того факта, что эти уравнения не работают в области микромира. Однако и это не всё. В 1996 году я опубликовал книгу 'Механика и необратимость', в которой доказываю что, из-за своей симметричности во времени классические уравнения Ньютона - Гамильтона не работают также и в областях необратимых явлений.
Поскольку же практически все явления в мире необратимы, то область применимости этих уравнений становится уже просто исчезающе малой, так что требуются специальные исследования, чтобы установить 'под микроскопом', где же, собственно говоря, можно считать справедливыми с требуемой в классических приложениях точностью, а где придётся ограничиться нессиметричными во времени феноменологическими уравнениями трения, переноса и др., которые мы в нашей повседневной жизни на Земле обыкновенно и используем.
Переход к теории относительности и квантовой механике означал существенное изменение научной картины мира. Ограничение этих теорий с их симметричными во времени уравнениями областью обратимых явлений, вне которой находятся эволюционные и, как мы увидим далее в этой книге фрактальные явления, будет означать ещё более масштабное изменение НКМ' (254, 10 - 11).
Традиционно опираясь на понятия 'философия' и 'метафизика', мы задаёмся целью прояснить (конкретизировать) значение подобного рода 'дисциплин' с позиций конкретной науки - современной космологии. Это значит, что в основе нашей философии (методологии, онтологии, гносеологии, логики) всеединства лежит конкретно-научная (космологическая) идеализация реальной действительности, из которой логически последовательно вытекают все дальнейшие рассуждения, представления и понятия о мире. Понятие культурно-исторического прогресса тоже не являет собой принципиального исключения, перед лицом философски самодостаточной науки (онтологии, синергетики, гносеологии, логики, физики, социологии и т.д.) предполагая реальную возможность для современного человека опираться в процессе своего личностного развития (образования, просвещения) на объективную (космогенетически целостную, общечеловечески ценностную) картину мира (вселенной).
В рамках нашей философско-метафизической идеализации вселенная воспринимается нами уже не как 'вещь в себе', а как эмпирически достоверная реальность (Метагалактики), принципиально доступная человеческому познанию, в том числе конкретно-научному. Иначе говоря, наше философское мировоззрение опирается на космогенетически целостное видение мира, в свете которого понятие 'метафизика' оказывается лишь символом принципиально допускаемой нами возможности конкретно-научного понимания происходящих во вселенной явлений (событий). Для нас оно означает, что никакой иной самодостаточно фундаментальной философии или науки, кроме той, которая призвана служить формированию (прояснению, уточнению, дополнению и развитию) космогенетически целостной картины мира нет и быть не может. Философия фундаментальна (метафизически, онтологически, гносеологически и во всех др. отн.) лишь настолько, насколько она справляется со своей космогенетически предзаданной функцией гуманистически (коммунистически, общечеловечески) ценностного миропонимания (со-знания), непрестанно пребывающего в процессе общенаучного, а, значит, и конкретно-научного (синергетического, акмеологического, социологического, биопсихофизиологического, этического, эстетического и т.д.) уточнения, дополнения, становления и развития.
В своих предельных глубинах общенаучно (онтологически, методологически, исторически, логически и во всех др. отн.) зрелая философия вытекает из предельно простого, аксиоматически самоочевидного (в рамках принятой нами идеализации) принципа, в соответствие с которым возможность для всего существующего существовать в своей конкретно-видовой (фрактальной) форме оказывается закономерным следствием космогенеза, который в конечном итоге предстаёт единственно самодостаточной причиной самого себя и всего происходящего во Вселенной. Иначе говоря, космогенетически (метафизически, онтологически, гносеологически, психофизически и во всех др. отн.) самодостаточная философия (теория) 'всего' берёт начало в простой констатации самоочевидного факта, признание которого научным сообществом призвано, наконец, избавить коллективный разум его представителей от философски незрелых рефлексий, не обеспеченных в достаточной мере надёжно золотым запасом конкретного знания о вселенной и естественных законах формирования этого знания.
Всё есть продукт космогенеза, в том числе человеческие знания, органическая целостность которых определяется их космогенетически обусловленной способностью благоприятствовать удовлетворению естественных для человека потребностей. Иначе говоря, философское, воистину фундаментальное, общенаучно ценностное (метафизически, онтологически, гносеологически и во всех других отношениях достоверное) определение понятия 'знание' означает существование естественных, космоэволюционно сложившихся условий, благоприятствующих развитию жизни во всём конкретном разнообразии органично присущих ей форм и потребностей.
Причём в случае с человеческой конкретно-видовой культурой жизни космогенетически обусловленное разнообразие естественных для неё потребностей находит своё закономерное выражение в глубоко дифференцированном (специализированном) характере современных научных знаний, которые при этом отнюдь не теряют своей не только 'органически' или 'функционально' (как у прочих видов животного мира), но и по определению присущей им способности благоприятствовать удовлетворению естественных для человека потребностей. В отличие от других животных, человек способен отдавать себе достаточно последовательный (во всех отн.) отчёт о космогенетически обусловленной (конкретно-видовой, функциональной, психофизической, органической) целостности своих знаний.
Та философская школа всеединства (а также: метафизики, онтологии, гносеологии, логики и науки в целом), позиции которой мы намерены отстаивать в настоящей работе, опирается на недуально-диалектическую методологию, предполагающую возможность в каждое из понятий языка науки вкладывать один и тот же предельно широкий, потенциально всеобъемлющий, общенаучно содержательный смысл конкретного знания о том, что всё существующее является закономерным продуктом космогенеза, его 'следом' и следствием. Поэтому именно процессом космогенеза, а не различиями, проводимыми человеком как субъектом познания между понятиями, вещами и отношениями воспринимаемой им действительности, определяется истинный, глубинный, непреходяще актуальный, общечеловечески ценностный и общенаучно (синергетически, акмеологически, аксиологически, культурно-исторически, этически и во всех др. отн.) выверенный смысл его философско-теоретической и социально-практической деятельности.
Воистину определяющее (первопричинное) в определениях не нуждается, всегда предполагая собой, суть, одно - космогенетически обусловленную сущность всего происходящего во вселенной. В том числе самого человеческого познания, которое, поэтому, возможно признать эвристически (философски, общенаучно) продуктивным и ценностным (или, иначе, позитивным, рациональным, объективным, системным) единственно в смысле необходимости для него опираться на космогенетически целостное представление о мире. Метафизикам, располагающим такого рода Метапредставлением или Панпонятием, гораздо проще, по сравнению с другими представителями науки находить 'общий язык', опираясь при этом на тот недуально-диалектический код философского взаимопонимания и здравомыслия, который возвышает мировоззренческое значение позитивного, т.е. конкретно-научного знания.
Здесь речь идёт о том философско-метафизическом здравомыслии, которого явно недоставало, основоположникам позитивизма, что нашло выражение в убеждённом отрицании ими как метафизики, так и первопричинной обусловленности всего происходящего во вселенной. Надо сказать, что сам Конт в силу философско-метафизической незрелости своих представлений (о понимании, знании, науки, логики, здравомыслии, социальном прогрессе и т.д.), подобно многим современным мыслителям, никогда не придавал особого значения тому 'само собой разумеющемуся' факту, что его 'позитивистские' представления тоже предзаданы ему космогенетически (детерминистически) основательным образом. Следовательно, они тоже пропитаны духом эпохи и конкретного историзма. Поэтому далеко не случайно мы имеем теперь возможность, вслед за Б.Г.Соловьёвым, заметить, что в этих представлениях 'заключается то существенное, что позволяет нам оценивать Конта не только как родоначальника позитивизма, но и как 'характерного' выразителя современной культурной традиции' (237, IX).
Не идёт ли речь о традиции, побуждающей мыслителей такого масштаба как Конт, ставить и пытаться решить 'вопросы тысячелетнего ранга'? Очевидно, даже к выдающимся мыслителям далеко не сразу приходит осознание того факта, что единым ответом на все эти вопросы и саму попытку задаваться ими оказывается возникновение и развитие современной, конкретной, всё более глубоко дифференцированной науки. И в этом смысле мы готовы разделять традиционную прагматическую установку умственного мира, в соответствие с которой, по словам Э.Кочетова, 'поселившись в сознании людей и окрепнув, гуманитарная парадигма требует масштабных преобразований!' (226, 109). Причём эти общенаучно ценностные преобразования гуманитарной парадигмы (современных человеческих знаний) тоже, разумеется, не лишены своей философско-метафизической (космогенетической) основательности, традиционно побуждающей мыслителей к целостному пониманию мира. Поэтому та 'повестка дня', которую провозглашает Кочетов, оказывается лишь относительно новой и 'ренесансной' для соискателей умиротворяющей культуры общечеловечески ценностного со-знания. Едва ли современным философам необходимо настойчиво доказывать или постоянно напоминать о том, что геоэкономическая составляющая мировой (глобальной, научной) культуры со-знания тоже не лишена своей общечеловечески (космо-гео-антропо-генетически) значимой ценности. Но это не значит, что 'экономоцентризм' способен разом разрешить все проблемы человеческого со-бытия и со-знания. Возлагать на него подобного рода надежды - всё равно, что дискредитировать философские установки 'роющего скепсиса', 'здравого смысла' и фаллибилизма, скатывась на позиции мировоззренческого позитивизма и утопизма, времён О.Конта.
''Здравый смысл' Конта, - замечает по данному поводу Б.Соловьёв, - это здоровый, немного наивный, взгляд на происходящее, взгляд, не 'замутнённый' сомнением в самом себе, в своей способности адекватно передавать увиденное, не уставший ещё от печали и опасности. Это взгляд - взгляд молодости, которая не слишком сомневаясь в том, что она всё разрешит и всё поймёт, упраздняет сомнения, традиции, усталость предыдущего поколения. То, что со временем и этот взгляд потускнеет и станет более 'мудрым', более 'понимающим', мы видим на примере 'позитивистов', второго и третьего поколения, у которых всё оказалось не так просто, не так однозначно. Но это - потом. Взгляд Конта - взгляд родоначальника, и потому не сомневающегося в своей правоте человека' (237, IX).
Истинно философское здравомыслие отнюдь не исключает собою сомнений в реальной возможности сколько-нибудь необратимо окончательного и безусловного претворения в жизнь тех гуманистически (коммунистически, гедонистически, общечеловечески) ценностных идеалов науки, со-знания, умиротворённости и общественно-исторического развития, которые по праву заслуживают название вековечно актуальных (суператтракторных) движителей прогресса. Тем не менее, оно не позволяет оспаривать тот, по-существу, аксиоматически самоочевидный факт, что в соответствие со своими вечными, космогенетически (общенаучно: метафизически, онтологически, гносеологически, идеологически, социологически, концептуально-теоретически, эмпирически, практически и во всех других отн.) выверенными началами (идеалами, законами, установками, принципами) вся воистину позитивная деятельность представителей гуманистически зрелых сообществ (в том числе научных) изначально и вечно подчинена органично присущему им стремлению к достижению коллективной удовлетворённости собственным образом мыслей и самой жизни. Нет никакой другой, более высокой цели, определяющей естественноисторическое предназначение философии, науки и человеческой (конкретно-видовой) культуры со-знания в целом. Любое рассуждение, уверенно претендующее на значение философски здравого (космогенетически, гуманистически, мировоззренчески, идеологически, этически и во всех др. отн. состоятельного) не может не предполагать собой этой цели. Рассуждения о науке тоже, разумеется, не составляют исключения, и с позиций гуманистической философии могут быть признаны рациональными, полезными для жизни или истинными лишь настолько, насколько полно они удовлетворяют собой самих представителей научного сообщества, благоприятствуя достижению ими взаимопонимания (консенсума, единого мнения) в отношении этого и других исследуемых ими феноменов.
'Под наукой, - замечает В.Канке, - обычно понимается совокупность дисциплин, получающих высокую оценку у современного научного сообщества. Такое определение науки является предварительным, в дальнейшем оно будет неоднократно уточняться. Наряду с наукой говорят о ненауке, псевдонауке, антинауке, лженауке' (204, 8).
В интересах развития той философско-метафизической концепции знания, которой мы намерены придерживаться в дальнейшем, необходимо уточнить о какой именно 'совокупности дисциплин' идёт речь? Это, во-первых, а во-вторых, в чём, собственно, находит выражение та 'высокая оценка', которая принимается научным сообществом в качестве критерия, отличающего науку от ненауки? 'В этой связи, - замечает Канке, - говорят о проблеме демаркации, проведения границ между двумя рассматриваемыми типами знания. На этот счёт существуют самые различные точки зрения. Наиболее обстоятельны в указанном отношении специалисты из области философии науки. Особенно показателен в этой связи спор неопозитивистов (М.Шлик, Р.Карнап) и критических рационалистов (К.Поппер, И.Лакатос)' (204, 9).
Почему именно за философией признаётся роль высшего арбитра в решении спора между неопозитивистами и критическими рационалистами? Не потому ли, что слово 'философия' логически недвусмысленно предполагает существование тех вечных истин, законов, установок, идеалов и ценностей человеческого существования и познания, которые, несомненно, вправе рассчитывать на высокую оценку научного сообщества? В случае с гуманистически зрелой философией науки не приходится изобретать и придумывать ничего нового. Речь всегда идёт об одном и том же - о естественном для представителей 'науки' в истинном (космогенетически, метафизически, синергетически, аксиологически, социологически, гуманистически, этически и во всех др. отн. выверенном) значении слова стремлении к взаимопониманию, развиваемому на основе целостного представления о мире. Именно целостное представление о мире оказывается естественным, т.е. космогенетически необходимым условием и залогом достижения участниками философского дискурса синергетически (онтологически, гносеологически, акмеонически и во всех других отношениях) самодостаточной (коллективистической) удовлетворённости собственным образом мыслей и вероисповедания. В чём, собственно, и состоит действительная цель философского дискурса, в его зрелой (во всех отн.) форме общенаучно обстоятельного рассуждения, действенно благоприятствующего естественноисторическому и мировоззренческому становлению или, говоря иначе, гуманистическому (нравственному) оздоровлению человеческой культуры со-знания.
Философски (мировоззренчески, концептуально) ценностная наука (онтология, идеология, логика, психология, социология, этика и т.д.) являет собой не что иное, как человеческое сознание, воодушевлённое верой в свою конкретно-видовую (космогенетически предпосланную) культуру, которая вопреки, всем превратностям исторической жизни народов и индивидов, не перестаёт оставаться их духовным наследием и утешением, безусловно, достойным внимания, понимания, освоения и высокого звания высшей, общечеловечески значимой (коммунистической) ценности непреходящего характера. Философски самодостаточная наука - это путь к овладению мировой (общечеловечески ценностной, коммунистической) культурой миропонимания и со-знания. И каждый шаг на этом пути отмечен печатью человеческого (интеллектуально-духовного, коллективистического, акмеонического) приобщения к таинствам Мироздания и Вечности.
Нельзя не признать, что 'проникая друг в друга, философия и наука, философия и идеология, философия и искусство в целом содействуют позитивному развитию всей культуры' (112, 20). Однако любое развитие должно подразумевать возможность достижения им той или иной конкретной цели. Иначе сам разговор о развитии и лежащей в его основе акмеологии (в том числе социальной) окажется попросту бессмысленным и беспредметным. 'Известный русский мыслитель и литературовед М.М.Бахтин отмечал, что философию 'можно определить как метаязык всех наук (и всех видов познания и сознания)'' (112, 20).
Нам, напротив, представляется, что истинных сподвижников общественно-исторического развития связывает не столько язык, сколько чаще всего негласно объединяющая их цель. Хотя, конечно, в том же смысле можно говорить о единой вере деятелей культуры (науки, литературы, искусства и т.д.) в язык, дарующий искомую ими возможность наслаждаться плодами своего блаженного мученичества, именуемого обычно духовным творчеством. Философия как 'ядро, синтезирующее все сферы культуры' (112, 20), не может не предполагать собой этой глубинной веры, объединяющей умственный мир. Не отвлечённо-философские рассуждения или дискурсы делают человека человечным, блаженным и счастливым, а реально доступная ему возможность личностного (творческого, активного, мудрого, вдохновенного, разумного, целеоправданного) приобщения к жизни мировой культуры, составляющей эволюционное завоевание и вечное (классическое, конкретно-видовое) наследие человечества.
Но что есть 'мировая культура'? С позиций философской (недуально-диалектической) логики (всеединства) ответ представляется очевидным и ожидаемо однозначным: всё то, что благоприятствует достижению каждым из человеческих индивидов хотя бы относительно уверенной удовлетворённости собственным образом миропонимания и самой жизни. Если бы нас спросили в то же время 'что есть совесть?', или 'что есть знание?', или 'что такое философия всеединства?' ответ был бы тем же. В свете космогенетического (философско-метафизического, недуально-диалектического) фундаментализма в науке все её понятия, принципы и законы обнаруживают собой, прежде всего, естественное для представителей науки стремление к достижению этой удовлетворённости. Причём совершенно неважно, о какой именно из наук идёт речь - все они оказываются 'по большому философскому счёту' лишь средством удовлетворения соответствующей 'суператтракторной' метапотребности, объединяющей мультикультурный мир всех времён и народов.
Может сложиться впечатление, что конкретно-историческая реальность современного общежительства народов и индивидов, весьма далёкая от своих гуманистически возвышенных идеалов, неизбежно дискредитирует оптимистичные умонастроения и надежды, свойственные философам-фундаменталистам. Однако недостижимо высокие критерии гуманистического прогресса человеческой цивилизации и культуры не означают, что стремление к достижению её вечных идеалов уже по определению совершенно бессмысленно и бесплодно с геополитической, социологической, психологической, культурологической, акмеологической, аксиологической, этической, эстетической, фаллибилистической или какой-то иной точки зрения. Речь идёт о стремлении, переживание которого само по себе уже отмечено печатью интеллектуально-духовного исцеления как высшей из наград за успехи человека в космогенетическом (мировоззренческом, гуманистическом, социокультурном, психофизическом, этическом, эстетическом и т.д.) развитии им своей личности. Любая философски самодостаточная наука является не чем иным, как способом (формой) самовыражения реальных возможностей космогенеза в отношении человеческой конкретно-видовой культуры сознания (мысли, чувства, хотения, воления, удовлетворения) и самой жизни, вдохновляющей человека на вечные поиски тех 'Условий Абсолютного Добра', которые обнаруживают себя Непреходящим Стремлением представителей умственного мира к этому вдохновенному поиску своего 'великого Может Быть'.
Глава I
Эрос философии и философия эроса
'Почему вообще есть сущее,
а не наоборот ничто?'
М.Хайдеггер.
Почему 'наоборот'? Ничто и есть сущее во всём богатстве его потенциально возможного содержания и значения. Как замечает Михаил Наумович Эпштейн - один из основателей современной поссибилистической метафизики всеединства, - 'истинно иное по отношению к 'быть'- это вовсе не его отрицание ('не быть', 'ничто'), но 'мочь' как особый модус или состояние, не переводимое на язык бытия. Про 'могущее' или 'возможное' нельзя сказать, ни что оно есть, ни что оно не есть. Если философия существования (экзистенциализм) на протяжении XIX - XX вв. нашла себя в столь резкой и плодотворной оппозиции к философии сущности (эссенциализму), то можно ожидать, что XXI век, в поисках альтернативных путей для философии, найдёт для неё основание в категории 'мочь' и станет веком поссибилизма (132, 289)'.
Хотелось бы надеяться, что XXI век, действительно, станет веком окончательного торжества поссибилизма, а также эссенциализма, экзистенциализма, идеализма, материализма, рационализма, иррационализма, космизма, интуитивизма, персонализма, мультикультурализма и других многочисленных произведений космогенетически целостной мысли, шаг за шагом приближающей человека как субъекта философии и науки к вечнозаветной цели всего человечества - к достижению всё более глубокой и уверенной удовлетворённости результатами естественноисторического развития мировой цивилизации, истории и культуры. Несомненно, что потенциология наряду с онтологией, гносеологией и другими течениями мировой философии вправе претендовать на достойное место в космогенетически единой системе современных научных знаний. Глубоко дифференцированный характер современной науки и есть, очевидно, не что иное, как одно из свидетельств и необходимых условий 'преодоления' философией (метафизикой, диалектикой, логикой, онтологией, гносеологией, методологией и др. науками) своей поссибилистической неприкаянности по отношению к миру актуально (сущностно, 'здесь' и 'теперь', фрактально, но космогенетически основательным образом) переживаемых человеком потребностей, умонастроений и чувств.
Всё есть закономерный продукт космогенеза. Потому и преодоление метафизики в её отвлечённой форме предельно общей установки на целостное понимание Мира, есть движение 'от единства, которое вбирает в себя все различия, к единичности, которая остаётся после всех различий. Движение от вечной идеи и всемирного духа - к травинке, к камушку. Само существование единичности уже предполагает работу всех различий, которые ей предшествовали и сделали её возможной. Эта травинка - есть итог всех возможных логических различий, между живым и неживым, зелёным и красным, гибким и жёстким, растущим здесь и растущим там, растущим сейчас и растущим тогда...
Вот почему к любой единичности философия подходит как к своему сокровенному итогу. Признание единичного, указание на единичное, введение в его текст есть для философии способ обнаружить наибольшую игру различий в самом тексте. Единичная вещь, как составляющая текста, наиболее отлична от самого текста, внеположна ему, играет с ним, поддаётся ему и от него ускользает, приобретает в нём некое значение и освобождается от всех значений. Метафизика единичной вещи вписана в текст, чтобы стиреть метафизический статус самого текста' (132, 228).
Метафизика единичной вещи, вписанная в философский текст современной научной картины Мира, сводится к сугубо формальному указанию на космогенез как единственно полную (самодостаточную) причину и одновременно следствие всего происходящего в реально переживаемой нами действительности. Наша вселенная (Метагалактика), подобно любой единичной вещи, тоже, в свою очередь, неизбежно оказывается закономерным продуктом космогенеза или, если угодно, вечности как реальной возможности для всего существующего существовать в своей конкретно-видовой форме. 'Вечное, - говорит Эпштейн, - вытекает из возможного как постоянная 'отсрочка' его реализации, как то, что может быть, но так и не начинает быть. Возможное как источник надежд, мечтаний, тревог, опасений, предчувствий, предположений не может вполне исчезнуть именно потому, что не может и вполне проявиться. Именно невоплотимость чистых возможностей, которые отодвигаются в область 'иного' по мере своего частичного воплощения, и составляет модальную характеристику того, что мы называем вечностью' (132, 281).
Философский поссибилизм, разумеется, предполагает прежде всего именно человеческую потребность быть, знать, мочь, любить, надеяться, мечтать, действовать и вообще жить как можно более полной, самодостаточной и достойной во всех отношениях жизнью. Именно потребность воплощает собой тот принцип 'овозможения реальности', о котором говорит М.Эпштейн. Речь идёт о реальности органично присущих человеку как субъекту живой (биологически, социологически, поссибилистически, персонологически и во всех других отношениях) конкретной культуры потребностей, возможностей, чувств, надежд, мечтаний, тревог, опасений, сомнений, стремлений, представлений, предположений, знаний и размышлений.
Нельзя сказать, конечно, что другим представителям животного мира экзистенциальные переживания реальности совершенно несвойственны. Однако они, как известно, в отличие от людей, не стремятся удостовериться в космогенетически (метафизически, онтологически, гносеологически, поссибилистически, политэкономически, этически, эстетически и во всех др. отн.) основательно обусловленном характере своих переживаний реальности и рождаемых ею потребностей (чувств, надежд, тревог и т.д.). Они не затрудняют себя попытками доказать друг другу, что их умозрения, мировосприятия, чувства, действительно, основательны во всех отношениях и, следовательно, безусловно, заслуживают всеобщего внимания, понимания и доверия. Животным несвойственно стремление к эмпатии, взаимопониманию и доверию в его отвлечённо-сослагательной форме великого 'Может Быть'. Они, в отличие от людей, как правило, бессознательно, от природы и вечности (космогенетически основательным, безальтернативно однозначным, воистину фундаментальным образом, по совести, всем своим существом) предрасположены разделять конкретно-видовые нормы поведения и мышления, т.е. того 'быть', 'знать' и 'мочь', которое является условием их коллективного выживания в естественной для них среде обитания.
В случае с человеческой конкретно-видовой культурой бытия и со-знания необходимость придерживаться подобных норм, обуславливает среди прочего возникновение и развитие языков конкретной науки во всём многообразии её постоянно приумножаемых форм, предметов и дисциплин. 'Ни одна другая сила современного мира, - пишет Э.Кассирер, - не может сравняться с силой научной мысли. И она продолжает оставаться вершиной и итогом всей человеческой деятельности, последней главой в истории человечества и самым важным предметом философии человека' (43, 686), а, значит, и наиболее важной составляющей того 'космосоциокультурного (антропогенетического) наследия', без которого философски немыслимо само существование данного вида биологической особи.
Как отмечает Моисей Самойлович Каган - известный отечественный специалист в области философской культурологии, - 'одно из существеннейших различий человеческой деятельности от жизнедеятельности животных в том и состоит, что последняя обращена только на удовлетворение их витальных потребностей, тогда как первая призвана решить, наряду с данной задачей, и другую - заменить атрофированный у человека генетический механизм передачи от поколения к поколению и от вида к индивиду всех поведенческих программ - новым механизмом - механизмом 'социального наследования'. Для этого необходимо 'опредмечивание' (Гегель) накапливаемого человечеством опыта, позволявшее сохранить в объективированном и отторгнутом от самого человека - и потому не исчезающем с его смертью - виде добываемые им знания, ценности и умения. Так биологическое существование становится одновременно социальным, благодаря неизвестному природе виду активности - человеческой деятельности' (247, 40).
С позиций философской потенциологии всеединства позволительно выразиться в том смысле, что с возникновением человеческой видовой культуры социального бытия и языкового со-знания (познания, мышления) космогенетический механизм формирования природных явлений приобретает возможность самовыражения и развития в содержании человеческих представлений об этих явлениях. В свете философии всеединства человеческая культура предстаёт лишь одним из бесконечно многочисленных событий (узелков) космогенетически единой паутины вселенской истории, которая, в свою очередь, тоже не настолько уникальна (индивидуальна), чтобы протекать вне действия одних и тех же вечных (универсальных) законов природы, предполагающих возможность возникновения и развития миров, аналогичных 'нашему'. В соответствие с этими законами ни одно из явлений человеческой жизнедеятельности не может быть настолько иррациональным, чтобы не оказаться, в конечном счёте, не менее закономерным продуктом космогенеза и вечности, чем любое другое. Время не обратимо, поэтому всё, что написано его 'пером' невозможно вырубить 'топором' индетерминизма. Потому и говорится, что 'послушных судьба ведёт, а непослушных тащит'. Жизнедеятельность животных, сосуществующих в природе, вопреки всей сложности её мотиваций, развивается на основе вечных законов, предписанных им космогенезом. Речь идёт о вечных законах Мироздания (Мультивселенной, Универсума), выражающих необходимость для сосуществующих здесь явлений (предметов, событий) отвечать, своим конкретно-видовым (классификационным) свойствам и характеристикам (признакам).
Так, видовое свойство животных, проявляется обычно в том, что они как бы заранее (априорно, интуитивно) знают что делать, и как делать для того, чтобы их поведение, не было безнадёжно 'сумасбродным' (иррациональным, волюнтаристским, недетерминированным, нецелесообразным, неупорядоченным, безответственным) по отношению к его определяющей (космогенетически обусловленной) цели и сущности.
Животное не выбирает линии своего поведения. 'За него выбор уже сделан, - замечает А.Лобок, - на уровне генетической программы. Эта генетическая (а, значит, и эротическая по-своему глубинному существу - А.М.) видовая программа является абсолютной точкой отсчёта для всей его жизнедеятельности. И любые ориентации, любые предпочтения конкретного живого существа в окружающем его мире однозначно определяются 'силовыми линиями' этой его генетической (эротической или, если угодно, биопсихофизической - А.М.) программы. Эта генетическая запрограммированность позволяет животному просеивать факторы окружающего его мира сквозь решето своих видовых потребностей и упорядочивать их в соответствии с этими видовыми потребностями' (56, 41), среди которых, как известно, главной, генетически ключевой, определяющей оказывается потребность самосохранения вида.
Рассматривая совершенно объективно всю жизнедеятельность вида, всё, что его представители 'могут' или 'хотят', мы обнаруживаем только естественные (биологические и психологические) процессы, определяемые необходимыми законами. Философски представляется очевидным, что эти фундаментальные законы метафизики (жизни) отнюдь не лишены своей человеческой ипостаси. На что вполне закономерно обращает наше внимание В.С.Соловьёв - основатель отечественной философии всеединства.
'По вечным, великим, железным законам круг нашей жизни все мы свершаем. Но с другой стороны, - тут же замечает он, - вся деятельность (как практическая, так равно познавательная и творческая), помимо внешней закономерности, имеет для нас ещё особенное внутреннее значение согласно той оценки, которую мы ей делаем и которая определяется степенью соответствия целям, заранее поставляемыми нами для всей этой деятельности' (93, 398 - 399).
Философски (метафизически, онтологически, гносеологически, логически и во всех др. отн.) ключевым следует признать словосочетание 'заранее поставленными', но не 'нами', а самим процессом космогенеза (эволюции видов), в то время как человеку перед лицом этих целей выпадает не столько законодательная, сколько страдательная роль, которую часто именуют муками интеллектуально-духовного творчества или, что в сущности то же, эроса в его космогенетически (онтологически, гносеологически, социокультурно, этически, эстетически и во всех др. отн.) обстоятельно 'сублимированном' (по терминологии З.Фрейда), т.е. вочеловеченном виде.
Разъяснение на этот счёт предлагается М.Эпштейном, в процессе его размышления над возможностями конструктивизма как одного из необозримо широкого изобилия современных течений философско-методологической (общечеловечески и общенаучно ценностной) мысли, закономерно обрекающих умственный мир на те сладкие муки творчества, которые определяют конкретно-видовой космогенетически (потенциологически) предзаданный смысл человеческой культуры и самой жизни. Речь идёт о культуре всё более приумножающего себя изобилия, предполагающего переизбыток потенции творческого эроса над его актом. Этот 'переизбыток' в традиционно-философском понимании и сознании связывается обычно с феноменологией эроса, именуемого интеллектуально-духовной потребностью человека, побуждающей его к личностному развитию. Называя современную мировую культуру человеческого миропонимания (языка, со-знания, мышления, эроса, чувства) философской или креативной, мы имеем в виду всё более возрастающее влияние конкретной науки на все сферы человеческой жизнедеятельности. Едва ли, однако, это влияние возможно объяснить той 'праздностью' человеческого мышления, которая способна оправдать его существование по большому философскому счёту. Разумеется, что философское творчество тоже способно радовать. Но это не значит, что оно радует исключительно благодаря своей праздности.
Эпштейн в данной связи, подчёркивает разницу 'между критическим и креативным, собственно 'конструктивным' конструкционизмом', с которым связывает понятие 'потенциация' в его предельно широком, т.е. не столько даже шеллинговским, сколько метафизически (онтологически, культурологически, методологически и, в конечном счёте, общенаучно) весомом значении. 'Потенциализм, как он здесь понимается, - говорит Эпштейн, - празднует событие текста и сам становится праздником 'избыточного' мышления, в том смысле 'избыточности', который выдвинут французским мыслителем Жоржем Батаем, а впоследствии был развит в методологии науки Полом Фейерабендом. Согласно Батаю, большинство видов человеческой деятельности охватываются критерием полезности, тогда как последняя цель всякой деятельности, которая уже не служит никакой другой цели, есть бесполезность, щедрая трата без пополнения, чистая прибыль. Если интеллект расчленяет все явления по признаку полезности, то эрос или сфера желания, есть самоцельная, бесполезная трата энергии. Батай ставит вопрос может ли эротизм войти в область интеллекта и дать импульс теоретической деятельности?
Сам Батай постулирует интеллект и эротизм как две раздельные сферы и в дальнейшем пользуется более или менее традиционными интеллектуальными процедурами для объяснения эротических феноменов. В этом смысле его метод мало чем отличается от психоанализа, который он критикует за то, что эротическое и бессознательное здесь изучается с позиций научного рассудка, тогда как задача состоит в том, чтобы преобразовать сам рассудок, внести в него эротический импульс' (132, 206). Каковым в случае с философским мышлением как раз и является импульс (или, если угодно, принцип) космогенеза (всеединства), побуждающий к целостному (системному, эвристически: метафизически и общенаучно перспективному) осмыслению всего происходящего во Вселенной.
На языке основателя гуманистической психологии А.Маслоу вполне позволительно, как нам представляется, было бы выразиться в том смысле, что речь идёт об импульсе человеческих 'трансценденций' ('метапотребностей'), переживание которых в своей глубинной потенции наделено прежде всего космогенетически (а не только эротически, эстетически, познавательно-эвристически или психотерапевтически) значимой функцией, являясь важнейшим условием мировоззренческого развития человеческой личности и её интеллекта. А это, в свою очередь, значит, что космогенетически (метафизически) состоятельное (общенаучно и общечеловечески ценностное) мировоззрение не даёт никаких оснований противопоставлять человеческий интеллект его эротической, этической, эстетической, или психофизической составляющей.
'Такое разделение, - резонно замечает Эпштейн, - представляется схематическим. Суть в том, что интеллект не нуждается в эротизации 'со стороны', он сам изначально есть мощное оружие желания. Интеллект гораздо более страстен и требователен, чем любой орган человеческого тела. Интеллект может охватывать гораздо большую целостность бытия, чем сексуальное желание, направленное на отдельное существо и даже склонное к фетишизации, дроблению своего объекта на влекущие фрагменты. Именно интеллект есть орган целостного желания. Ум 'похотливее' тела, ибо телу нужно только другое тело или несколько тел, тогда как уму нужна вселенная - бесконечность мыслимых и потенцируемых миров. Интеллект укрупняет масштаб желания и делает его неутолимым. Подобно тому как плоть возбуждается созерцанием нескромных красот, ум возбуждается такими предельными понятиями, как 'бытие', 'возможность', 'бесконечное', 'мир', 'универсум'. И своеобразного 'оргазма' ум достигает, когда конструирует 'теорию всего'. 'Теория всего', о которой много говорит современная физика в плане объединения всех природных сил и взаимодействий, не может быть только физической или даже только научной, она должна быть и поэтической и музыкальной и философской, - 'всякой', 'метафизической', т.е. представлять универсальность предмета в универсальности методов познания' (132, 206 - 207).
В свете метафизики (онтологии, потенциологии, логики) всеединства и вечности каждый из предметов человеческого познания неизбежно обнаруживает на себе 'след' космогенеза. И в этом смысле, действительно, нет никакого различия между понятиями, принципами, предметами и методами наук, - 'по большому философскому счёту' все они одинаково говорят об одном и том же - реальных перспективах (возможностях) целостного (гармоничного, умиротворяющего) развития как личностной, так и мировой (конкретно-видовой) культуры интеллектуального 'оргазма', рождаемого аристократически утончённым пониманием истинных (высших) ценностей человеческого сосуществования, составляющих коммунистическое наследие человечества. Философски перспективная наука (онтология, потенциология, гносеология, антропология, эстетика, этика и вообще 'жизнь в культуре') космогенетически закономерно сопряжена с напряжёнными поисками мировоззренческо-идеологического (акмеонического) единства, взаимопонимания, доверия и эмпатии между эротически (метафизически, биологически, социологически, экономически и во многих др. 'житейских' отн.) озабоченными представителями 'умственного мира', чаще всего лишь незримо (подспудно, бессознательно) объединяемыми инстинктом самосохранения, который в его 'вочеловеченной' форме выливается в естественное для представителей человечества (в истинном, космогенетически выверенном значении слова) стремление к философско-идеологическому взаимопониманию и социально-практическому сотрудничеству.
По замечанию М.С.Кагана проблема человеческой культуры в её предельно широком масштабе 'выступает прежде всего в генетическом аспекте. Её значение, - утверждает он, - не только для культурологии, но и для философской антропологии становится особенно отчётливым, как только мы обнаруживаем, что традиционное рассмотрение человека как двустороннего биосоциального существа - не говоря уже о попытках подойти к нему с чисто биологической или чисто социологической точки зрения - не даёт желанного результата: биосоциальная двумерность оказывается неспособной объяснить многие важные закономерности антропогенеза и культурогенеза. Ибо сама потребность в культуре как 'механизме', неизвестном биологическому уровню бытия, ненужном ни растениям, ни животным объясняется тем, что реальная жизнь человека как общественного животного оказалась обусловленной его способностью органично связывать свою биологическую и социальную ипостаси' (247, 99).
Здесь снова точнее было бы выразиться в том смысле, что по большому философскому счёту человеческая потребность в семиотической (понятийно-теоретической, мифотворческой, художественной, поэтической, математической, музыкальной и т.д.) культуре миропонимания и сознания (мышления) прежде всего космогенетически (и только затем уже биопсихологически и социологически) органично связана с тем 'механизмом' интеллектуально-духовной 'эрекции', эволюционные прототипы которого во многом подобны сексуальным инстинктам, потенциально доступным всем представителям животного мира. В самом общем смысле речь идёт об инстинкте самосохранения вида как вида со всеми генетически (органично, конкретно) присущими ему признаками. Разумеется, что только в случае с человеком инстинкт самосохранения способен пробуждать его вочеловеченный, 'суперсексуальный' эрос и возбуждаемый им интерес к литературе, искусству, потенциологии, психологии музыкального, научного или художественного творчества, философской культурологии и прочей метафизической проблематике.
Однако философско-эротического преклонения и вообще интереса заслуживает, конечно, не столько понятие 'метафизика', сколько доступная человеческому интеллекту способность вкладывать в это понятие предельно значительный смысл или, как иногда принято говорить, 'собственную душу'. Заслуживающая своего понимания философия и есть не что иное, как человеческая душа, одержимая любовью к жизни, желанием мудрости, просвещения, грёзами о возможности абсолютного добра и всеобщего прижизненного блаженства народов и индивидов. 'Метафизика, - свидетельствует М.Эпштейн, - есть самая сладострастная из грёз человечества. Если объектом желания может стать совокупность миров, по словам, Батая, 'вселенная или целостность бытия', то именно метафизика есть наибольшее из всех желаний, самое страстное и жгучее желание, квинтэссенция эротизма, ибо она соблазняется всей полнотой сущего и возможного, ищет обладания миром в целом. Желание вырастает в метафизике до универсализации своего объекта, который в пределе совпадает с мирозданием и Богом. Вот почему философия и теология суть самые обильные резервуары желания: в них мы хотим Всего, стремимся к постижению первоначальной причины и достижению последней цели Всего. Интеллект есть машина возгонки желания, что означает не только одухотворение последнего, но и его усиление в качестве желания, эротическое превосхождение и снятие сексуального' (132, 207).
Понятно, что у пылающих любовью к знаниям и мудрости, эрос жизни, подразумевающий возможность достижения удовлетворённости ею, сосредоточен главным образом в теоретической (символотворческой) мысли, высвобождающей эротическое начало человеческой видовой культуры из-под тотальной власти гендерных различий, царствующих в мире животных. 'Но если признать теоретический потенциал желания, нужно, - полагает Эпштейн, - сделать и следующий шаг - признать эротику в качестве методологии' (132, 207).
Но символотворческие методологии как, очевидно, и сопряжённые с нею эросы мышления бесконечно многолики в своей космогенетической (метафизической, гносеологической, научно- технической, культуронической, этической, эстетической) потенции. Потенциал эроса (желания) как основополагающего принципа жизни и её эволюции неиссякаем. Но, как замечает Эпштейн, 'было бы, конечно, непозволительной роскошью, точнее бедностью вседозволенности утверждать, что в области методологии всё возможно, поскольку возможное - это и есть критерий методологии. Необходимо ввести ограничительный фактор, который позволил бы соотносить возможное с другой модальной категорией - необходимого. Именно напряжение между этими двумя модальностями и придаёт исследованию существенный интерес, держит в напряжении ум читателя' (132, 213).
Хороший вопрос: какой должна быть философия, оправдывающая проявляемый к ней интерес? Очевидно, философская методология (метафизика) как Эрос, питающий человеческое стремление к инкультурации, не вправе позволить себе быть настолько отвлечённой, чтобы необходимо не предполагать собой глубоко дифференцированный характер человеческих интересов (запросов, потребностей), а, значит, и самих отвечающих на эти запросы наук и её методологий. Философско-методологический (онтологический, гносеологический, эстетический, феноменологический, потенциологический, синергетический, акмеологический, социологический, игрологический и т.д.) эрос науки питает космогенетически (метафизически) обусловленная связь каждой из них со всеми другими. В свете метафизики вырисовывается космогенетически обусловленная сущность конкретных наук, согласно которой все они призваны служить развитию некой концептуально целостной (общенаучно ценностной) картины мира или, иначе, 'теории всего'. Целостная картина мира (как теория всего) необходимо предполагает возможность своего всё более детального, конкретно-научного углубления и развития. Не случайно в современной методологии наук всё более значительное место отводится междисциплинарным исследованиям, несомненно благоприятствующим глубинной активизации космогенетически предзаданных человечеству механизмов приумножения, углубления и развития конкретно-научных знаний. Космогенез буквально навязывает человечеству конкретные знания, как естественное условие ускоренного развития данного вида биосферной культуры.
'Максимально быстрая на каждый текущий момент времени эволюция, - замечает Хайтун в одной из разделов своей философской работы, - по идее, не обязана происходить ускоренно. Между тем наблюдаемая универсальная эволюция именно так и протекает: органическая эволюция происходит быстрее неорганической, социальная - быстрее органической. С ускорением шла и отдельно взятая органическая эволюция, ещё более заметно ускорение социальной.
Поскольку эволюция происходит с необратимым превращением друг в друга разных форм взаимодействий, то она протекает тем быстрее, чем разнообразнее формы участвующих в ней взаимодействий. С каждым эволюционным 'этажом', однако, разнообразие включающихся в игру форм взаимодействий нарастает. Поэтому эволюция каждого очередного 'этажа' происходит быстрее предыдущего, что и приводит к ускорению эволюции.
Одним из проявлений ускорения социальной эволюции является ускорение экономического роста, вырожающееся в ускорении роста валового внутреннего продукта (ВВП):
'Если оперировать показателями в современных ценах, то за всё первое тысячелетие н.э. прирост мирового валового продукта составил лишь 17 млрд долл., а за второе тысячелетие он превысил 45 трлн. долл. В расчёте на душу населения планеты за первое тысячелетие ВВП практически не изменился, оставаясь на уровне примерно 450 долл. в год. К концу второго тысячелетия среднедушевой ВВП мира достиг 7500 долл. (рост почти в 17 раз), причём практически 95% этого прироста было получено в XX в. Таковы поразительные результаты современного ускорения экономического роста' (ссылка на 256, 495).
Ускорение социальной эволюции сделало её фактом повседневной действительности, который каждому из нас приходится принимать во внимание во всё возрастающей степени на протяжении жизни.
Человечеству приходится принимать всё более масштабные, всё более быстрые и всё более ответственные решения,
связанные с близящимся исчерпанием традиционных энергоресурсов планеты, грозящим гибелью, тепловым загрязнением среды, и т.д. и т.п. И это только начало, дальнейший ход эволюционных событий потребует от человечества всё больше всё более быстрых радикальных решений.
Нам всем приходится жить и думать во всё сокращающихся временных масштабах' (254, 187 - 188).
Время не ждёт. И промедление порой, действительно, смерти подобно. Возможно, и в самом деле настало время отдать должное тем законам космогенеза, в соответствие с которыми одним из главенствующих факторов социальной эволюции оказывается (как уже неоднократно подчёркивалось не только нами, но и гораздо более влиятельными умами прогрессивного человечества), всеобъемлющее раскрытие гедонистического потенциала (эроса) мировой культуры со-знания (духа) в каждом из её непосредственных творцов и носителей. Перефразируя великого Сервантеса можно было бы констатировать: ничто ни ценится так дорого (умственным миром человечества), и ничто ни обходится так дёшево (в экономическом отношении), как человеческое единопонимание истинных ценностей своего социального сосуществования и сотрудничества. Человеческое со-знание (миропонимание, взаимопонимание, социально-практическое сотрудничество, всё более глобально расширяющее свои возможности взаимодействие народов и индивидов, в том числе, экономическое) являет лишь один из итогов космогенетически целостного развития вселенской материи, наращивающей свои 'эволюционные этажи'.
'Множество фактов, - говорит Хайтун, - свидетельствует, что
эволюционное усложнение осуществляется в результате наращивания всё новых структурных 'этажей' материи, которым отвечают всё новые 'этажи' паттернов взаимодействий.
Вновь возникающие 'этажи' не отменяют старых. Неорганические структуры не были отменены органическими, органические социальными. Будучи направленной в сторону всё большей интенсификации метаболизмов,
эволюция строит пирамиду 'этажей', в которой низкоорганизованные формы служат фундаментом для высокоорганизованных.
Новые 'этажи' не могли бы существовать без старых. В этом причина сосуществования в земной биосфере высоко- и низкоорганизованных органических форм. Текущие эволюционные 'этажи' готовят почву для будущих 'этажей', которые зачастую спасают всю эволюционную 'многоэтажку' от гибели. Прорыв на новый 'этаж' происходит, когда предыдущий исчерпывает свои эволюционные возможности' (254, 187).
Задача мировой (гуманистически, онтологически, гносеологически, синергетически, аксиологически, социологически и во всех др. отн. уже достаточно зрелой) философии - подготовить мировоззренческий (идеологический, концептуально-теоретический, ) плацдарм для прорыва на тот вечнозаветный 'этаж' космоэволюционного развития жизни, с которого изумлённому собственным величием человеку открывается безгранично широкий простор реальных возможностей личностного развития им своего социокультурного 'либидо', интеллектуально-духовные (онтологические, гносеологические, эвристические, психофизические, нейрофизиологические, синергетические, этические, эстетические и пр.) энергоресурсы которого не просто значительны, но воистину неисчерпаемо велики и потому не могут вызывать серьёзных опасений по поводу скорого исчерпания реальных возможностей эволюционного становления человеческой культуры философского разума (эроса), излучающего свет хотя и осторожной, но в целом оптимистичной веры в науку. Именно на её 'энергоресурсы' возлагает свои надежды С.Д.Хайтун, когда говорит о возможности устойчивого развития через интенсификацию круговоротов энергии и вещества.
'Понятие устойчивого развития, - напоминает он, - (sustainable development) появилось в 1987 году в докладе 'Наше общее будущее' Всемирной комиссии по вопросам окружающей среды и развития под председательством Гро Харлем Брундтланд и стало с тех пор чрезвычайно популярным, особенно в официальных международных документах. Предложенное Комиссией определение устойчивого развития как
удовлетворяющего потребности настоящего времени, но не ставящего под угрозу способность будущих поколений удовлетворять свои собственные потребности, звучит вполне здраво, но слишком общо. Осталось 'только' понять,
как совместить экономическое и социальное развитие с экологическим равновесием? (254, 127).
Интенсифицируя (оживляя или 'овозможевая', если придерживаться терминологии М.Эпштейна) эвристические запросы и энергоресурсы своего разума, посредством конкретной науки, называемой им 'термоциклической энергетикой', как философ С.Хайтун по-прежнему последовательно придерживается позиций космогенетики (универсального эволюционизма):
'Возможность совмещения эволюции с экологическим равновесием со средой, - полагает он, - демонстрирует органический мир, реализующий эволюцию через интенсификацию круговоротов энергии и вещества. Основываясь на том, что основные законы универсальной эволюции едины для неорганического, органического и социального миров, и накладывая опыт органического мира на социальный мир, приходим к следующему выводу:
ограниченность ресурсов планеты заставляет социальный мир взять курс на осуществление социальной эволюции через интенсификацию круговоротов энергии и вещества. Преобразование потребления энергии в круговорот в принципе решило бы проблему экспоненциального роста потребления энергии. На экспоненциальный же рост энергопотребления без круговорота энергии, просто за счёт освоения всё новых и новых ресурсов среды, никаких ресусов не хватит, - полагает он, ссылаясь, в том числе на расчёты А.Назаретяна, согласно которым, -
'эстраполяция наблюдаемых темпов роста даёт результаты умопомрачительные. Так, через 1500 лет потребляемая человечеством энергия должна превзойти мощность излучения Галактики, а через 2000 лет масса потребляемого вещества превзойдёт массу Галактики в 10 млн раз' (257, 100).
Преобразование энергопотребления в круговорот позволит наращивать потребление энергии за счёт ускорения этого круговорота, оставаясь в пределах Земли, подобно тому, как это делает наш органический мир, который, начиная с некоторого стартового периода, сохраняет массу биосферы более или менее постоянной, увеличив при этом ежегодное потребление энергии и вещества и сохраняя экологическое равновесие' (254, 127 - 128).
Более подробное описание физико-технических основ и экологических преимуществ термоциклической энергетики вы найдёте в рекомендуемой нами книге С.Д.Хайтуна. В целях нашего исследования основополагающих законов и принципов гуманистической философии (как 'теории всего') важнее подчеркнуть, что речь идёт не столько об экономически, сколько о космогенетически обусловленных процессах становления человеческой конкретно-видовой (психофизической) культуры миропонимания (целеполагания, желания, эроса, со-знания, чувства, умиротворённости и т.д.), т.е. о том векторе универсальной эволюции (см. 254, 183 - 185), который предполагает возможность не только научно-технического и экономического, но и гуманистического прогресса этой культуры. Для нас несомненно, что темпы научно-технического и экономического прогресса человеческих сообществ во многом определяются, в том числе своей гуманистической составляющей - степенью мировоззренческо-идеологической (интеллектуально- гедонистической) сплочённости народов и индивидов.
'Сама по себе' или как 'вещь в себе' отвлечённая метафизика (философская диалектика, методология, логика) сводится, суть, к простому, на первый взгляд, утверждению, что всё есть продукт космогенеза. Но лишь человек, разумеется, потенциально заинтересован в логически последовательном (во всех отн.) анализе данного факта, без чего философски немыслимо его социокультурное (филогенетическое и онтогенетическое) самостановление как экзистенциально (биологически, психофизически, сексуально, этически, эстетически и во всех других отн.) гармонично развитой (вочеловеченной, самоактуализировавшейся) личности, т.е. такой личности, для которой неиссякаемым источником её интеллектуально-духовного креатива, наслаждения, эроса оказывается врождённое стремление и благоприобретённая способность к взаимопониманию и плодотворному сотрудничеству со всеми другими представителями умственного мира.
'Умственным миром' мы называем людей, объединённых потребностью к личностному развитию на основе единопонимания его общечеловечески и общенаучно значимых целей и ценностей. Даже 'сугубо сексуальная', казалось бы, озабоченность представителей умственного мира в свете философии всеединства предстаёт разновидностью космогенетически (общенаучно) основательным образом (методом) объединяющего их стремления, креатива, наслаждения, эроса и сотрудничества. Всё, что мы называем культурой в её исторически целостном, общечеловечески ценностном (метафизически, синергетически, социологически, психофизически, эстетически, эротически и во всех др. отн. выверенном) понимании и значении оказывается космогенетически закономерным продуктом естественного для эталонных представителей человечества стремления к взаимопониманию, эмпатии и доверию.
Философы-фундаменталисты сходятся, как правило, в понимании того, что главным (ключевым, начальным) условием самосохранения и космо-гео-био-антропо-социогенетически (исторически, психофизически, политэкономически, этически, эстетически и во всех др. отн.) благополучного становления (вочеловечевания) данного вида особи является взаимопонимание её представителей относительно необходимости 'жить дружно' - единым человечьим общежитием. Речь идёт о своего рода базисной суперцели, сверхидеи или супермотивации которая по мере её реализации значительно облегчает возможность достижения всех прочих целей космогенетически (акмеонически, идеологически, синергетически) гармоничного развития человеческих сообществ и индивидов. М.С.Каган указывает в общей связи на существование трёх оснополагающих и взаимодополняющих друг друга целей культурно-исторического развития, хотя по большому философскому счёту подразумевается всё-таки космо-био-антропогенетически и социологически обусловленная возможность всестороннего, общенаучно (онтологически, гносеологически, феноменологически, психофизически, эротически, игрологически, этически, эстетически и во всех др. отн.) основательного становления человеческой видовой культуры целеполагания как таковой, в целом.
'Деятельность человека, созидающего культуру, - пишет Каган, - имеет... три общие цели, достижение которых и породило её в процессе антропогенеза, обеспечивая переход от биологических форм существования животных к новым, социальным формам человеческого существования - таково было условие выживания нового рода живых существ - Homo sapiens. Эти цели:
- удовлетворение потребностей его реального бытия - и витальных, и внебиологических, социальных по их происхождению и смыслу - новыми, неизвестными предкам человека способами;
- передача накапливаемого опыта внебиологическими средствами - поскольку биогенетические механизмы неспособны сохранять и транслировать прижизненно добываемый опыт;
- сближение человека с человеком в расширяющихся пределах объединяющих их коллективов - от родоплеменных через нации, сословия, религиозные и политические общества к человечеству как единому целому, совершенствования бытия которого и даже само его выживание оказываются на рубеже XX и XXI вв. обусловленными его самосознанием как целостной общности и действиями, эту общность всесторонне укрепляющими.
В соответствие с этими объективными целями человеческой деятельности ей нужно было исторически обрести специфическую структуру: она должна была выражаться, во первых, в действиях утилитарного характера, т.е. таких, которые создают полезные предметы, призванные удовлетворять всевозможные материальные и духовные потребности людей; она должна была, во-вторых, делать эти предметы не только употребляемыми, но и смыслонесущими, т.е. способными передавать от поколения к поколению заключённую в них социальную информацию; она должна была, в третьих, выработать средства внеутилитарного и внеинформационного - игрового -общения людей, единственной целью которого было бы укрепление общности людей совместной самоцельной деятельностью, направленной преимущественно на получение положительных эмоций от самого этого общения.
Достижение данных целей, - полагает Каган, - привело к расслоению деятельности человека на:
- предметную деятельность, способную и опредмечиваться в своих продуктах, и распредмечивать их, извлекая заключённую в них информацию;
- деятельность общения, не создающую никаких предметов и способную выходить далеко за пределы обслуживания предметной деятельности, становясь игровой, самоцельной в широком смысле этого слова;
- синкретически-синтетическую художественную деятельность, в которой первые две формы человеческой активности оказываются слитыми воедино во имя осуществления иллюзорно-художественного общения' (247, 113).
Любая деятельность, заслуживающая эпитет культурной и разумной, не лишена своей эротической закваски, т.е. не вправе быть настолько бессмысленной, чтобы не предполагать возможность достижения удовлетворённости ею. Человеческая культура изначально генетически основательна (органически целостна, общечеловечески ценностна и в то же время бесконечно многолика в потенции) именно в смысле предельно общего предназначения человеческих знаний, предполагающего их способность действенно благоприятствовать удовлетворению естественных для человека потребностей. Та возможность передачи накапливаемого опыта внебиологическими средствами, о которой говорит Каган, предполагает среди прочего существование органично (имманентно) присущей человеку 'эротомании', как непрестанно развиваемой им (в процессе как фило-, так и онто-генеза) способности и потребности наслаждаться плодами своего и 'чужого' социокультурного творчества.
'Это значит, - говорит Каган, - что наши потребности, способности и умения являются даром культуры, и даже те из них, которые обусловлены нашей психофизиологической природой, оказываются 'обработанными' культурой. Чем богаче сложившийся у индивида в процессе его приобщения к культуре состав потребностей, способностей и умений, и чем он более человечен, т.е. духовен, тем выше уровень его культуры. Поскольку же и потребности, и умения модифицируются в зависимости от вида деятельности, который они мотивируют и реализуют, постольку своеобразие культуры каждой личности определяется конкретным соотношением усвоенных ею знаний, выработанных ею ценностей, обретённых ею идеалов, мерой её общительности и качеством её художественного вкуса, т.е. потребности, способности и умения 'жить' в искусстве, а не только в жизненной реальности; собственно говоря, это и имеется в виду, когда говорят о 'всестороннем и гармоничном развитии личности'.
Но, стремясь к достижению этого идеала, мы должны понимать, что он может быть результатом, итогом длительно и неравномерно протекающего процесса развития личности, в котором удельный вес каждого потенциала и его роль в целостной жизнедеятельности человека существенно меняются.
К сожалению педагогика и педагогическая психология не выработали ещё серьёзно обоснованную периодизацию жизненного пути человека; интересные опыты, сделанные Л.Выгодским, Б.Ананьевым, Д.Эльконеным, не обладают желательной убедительностью, потому что не имели в своей основе разработанную теорию деятельности' (247, 255 - 256), - полагает М.Каган.
Перед современным человечеством всегда стояло и стоит всё более разрастающееся множество достаточно сложных проблем и вопросов, ждущих своей грамотной, конкретно-научной, теоретически и методологически корректной постановки и разработки. Философская метафизика (онтология, гноселогия, методология, феноменология, культурология, этика и т.д.) как креативная попытка 'конструктивного конструирования' общенаучно целостной 'теории всего' логически недвусмысленно (необходимо) предполагает всё более развивающийся и потому всё более глубоко дифференцированный характер человеческих знаний. Фундаментальная наука - это непрерывно развивающийся процесс преодоления отвлечённой метафизики, посредством всё более детальной разработки космогенетически целостной картины мира.
'Итак, - заключает М.Эпштейн, - преодоление метафизики есть движение от форм единства к формам единичности, от обобщения к различению, вплоть до включения единичных вещей в само построение философского произведения. Есть два способа преодоления метафизики: через стирание следа или умножения следов. Это напоминает одну старинную сказку - 'Огниво' Андерсена. Старуха фрейлина выследила собаку, похищавшую королевскую дочь, и поставила на воротах того дома, куда унесена добыча, меловой знак. Можно было стереть этот след, но умная собака придумала иначе - к утру на всех домах города стояли точно такие же меловые знаки. 'Это было ловко придумано: теперь фрейлина не могла отыскать нужные ворота - повсюду белели кресты'. След исчезает либо через уничтожение следа, либо через умножение следов. Первый путь есть деконструкция, которая стирает привелигированный знак 'присутствия', 'первоначала' с той или другой метафизической системы. Второй путь есть потенциация, которая ставит метафизические знаки на всех домах города, создаёт альтернативное множество метафизик, между которыми исчезает само привелигированное место метафизики' (132, 229).
Невоплотимость 'чистых возможностей', о которой говорит Эпштейн, не препятствует выдвижению философской аксиомы, в соответствие с которой всё существующее было некогда лишь возможным. Из этой фундаментальной аксиомы философского поссибилизма космогенетически (онтологически и во всех др. отн.) закономерно вытекает, в том числе стремление и сама возможность, если не финального достижения, то, по крайней мере, существования цели, намеченной М.Эпштейном: 'Наша цель, - говорит он, - построить такую систему, которая исходила бы из наименьшего количества исходных дефиниций и позволяла бы конструировать из них наибольшее количество известных модальных категорий, а также характеризовать такие модальные свойства, которые в этом аспекте ранее не описывались. Максимум выводов из минимума посылок - таков идеал теории' (132, 283).
На самом деле для построения единой (философско-метафизической) 'теории всего' вполне достаточно и одной 'основополагающей' (космогенетически, поссибилистически, онтологически, гносеологически..., одним словом, общенаучно весомой) посылки или, лучше сказать, стратагемы, предполагающей (выражающей) естественное для здравомыслящих представителей человечества стремление опираться на конкретно-научные представления (знания), уже приобретённые и в достаточной мере надёжно апробированные человечеством. В свете философской потенциологии (онтологии, гносеологии и науки вообще) все модальности предполагают естественно-человеческую потребность не только 'быть', но, вместе с тем, 'знать' и 'мочь'. Когда мы называем конкретно-научные знания 'философскими', то предполагаем прежде всего органично (неотъемлемо, космогенетически основательным образом) присущую им способность действенно благоприятствовать удовлетворению этой потребности. Речь идёт о космогенетически обусловленной потребности, фундаментальный характер которой предполагает прежде всего реальную возможность её удовлетворения. Соответственно, и те ключевые (исходные, основополагающие) понятия науки, которые мы называем 'философскими', не могут не предполагать собой этой возможности. Понятие 'ничто' не являет собой исключения. Оно не менее других вдохновляет человеческий разум на вечные поиски умиротворённости эросом уже выработанной человечеством культуры со-знания, которая в качестве его конкретно-видового наследия не может не принуждать представителей умственного мира к личностному развитию, постепенно, с переменным успехом высвобождающему человека и современное человечество из под власти его бессознательных, тёмных, трудно контролируемых, 'не сублимированных', первобытно-животных инстинктов.
Речь идёт о культурном, воспитывающем принуждении к рационально организованной жизнедеятельности, высвобождающем человеческое со-знание из под репрессивной власти его первобытно-бессознательных эросов (мотиваций). Однако в реальной истории становления человеческой цивилизации принуждение человека к социальному образу жизнедеятельности далеко не всегда благоприятствовало тому 'сближению человека с человеком в расширяющихся пределах объединяющих их коллективов - от родоплеменных через нации, сословия, религиозные и политические общества к человечеству как единому целому', за которое единодушно ратуют философы-гуманисты. Потому и говорится, что 'концепция человека, выдвинутая теорией Фрейда, стала тягчайшим обвинительным актом Западной цивилизации и в то же время её наиболее надёжной защитой' (249, 1). Только теперь на рубеже XX и XXI вв., как уже отмечалось выше М.С.Каганом, совершенствования бытия и даже само выживание человеческого (мирового) сообщества 'оказываются обусловленными его самосознанием как целостной общности и действиями, эту общность всесторонне укрепляющими'. К этому самосознанию как раз и взывают всё более настойчиво и единодушно представители гуманистической идеологии, философии, психологии, деятели науки, искусства, прогрессивной общественности в целом. Можно констатировать, таким образом, что культура, по-прежнему, с незапамятно древних времён всеми своими 'эросами' буквально принуждает истиннофилософствующих и истинноверующих признать необходимость её гуманистических (антирепрессивных) преобразований.
С ветхозаветных времён история человека есть история его инкультурации. 'Культурному принуждению, - признаёт Г.Маркузе, - подвергается не только его общественное, но и биологическое существование, не только отдельные стороны бытия человека, но сама структура его инстинктов. Однако именно в таком принуждении и заключается предпосылка прогресса. Основные инстинкты человека, беспрепятственно преследующие свои цели, несовместимы с любыми продолжительными объединениями ради самосохранения: они разрушают даже там, где они соединяют. Неуправляемый Эрос также губителен, как и его неумолимый двойник - инстинкт смерти' (249,1), - заключает Маркузе, в своём философском исследовании учения Фрейда.
Поэтому необходимо помнить, что космогенетически (метафизически, поссибилистически, общенаучно) основательно разработанная программа управления Эросом, в соответствие с законом самосохранения, лежащем в бессознательных, интригующе таинственных, с трудом достигаемых разумом глубинах общечеловечески ценностной культуры со-знания, являет собой механизм социального наследования уже выработанных человечеством навыков совместно-практической деятельности во всех её всё более многочисленных сферах потенциально возможного приложения и развития. Естественноисторическое развитие человеческой цивилизации и культуры на современном его этапе тормозит не столько отсутствие необходимых для этого знаний, сколько непреоборимо 'репрессивный', по Маркузе, характер государственно- политических, правовых и экономических устоев, господствующих в человеческом обществе.
Как философ-гуманист Маркузе ратует за Великий Отказ от репрессивной цивилизации и её ценностей, полагая, очевидно, подобно своему рецензенту А.Юдину, 'что Великий Отказ выше политики, как всякая истинная философия. Ибо в своей сущности он обращён к свободной личности или, по крайней мере, способной осознать свои ложные потребности, привитые репрессивной цивилизацией, и тем самым сделать шаг к свободе' (250, XIX - XX).
Ложные потребности, действительно, не в состоянии гарантировать порабощённому ими человеку возможности достижения в достаточной мере прочной и воистину благостной удовлетворённости собственным образом мыслей и жизни. Интеллектуально-мировоззренческая предрасположенность Маркузе к 'нерепрессивным формам сублимации сексуальности' является если не доказательством, то, по крайней мере, интуитивным предвидением этой возможности, подкрепляемым его личностным опытом интеллектуально-духовного, космополитически зрелого приобщения к мировой культуре метафизически (психотерапевтически, экономически, эротически и во всех др. отн.) самодостаточного мышления.