|
|
||
... | ||
![[]](/img/m/mendygaliew_g_s/ragnar/ragnar-1.jpeg)
Края, затерянные среди пологих холмов и густых смешанных лесов, дышали покоем: пахло прелой хвоей, багульником и сырой землёй, где-то вдалеке монотонно шумел сосновый бор. Но в одно мгновение тишина умерла. Серая смерть ворвалась бесшумно, словно тени, скользящие между стволами вековых лиственниц, и уже через миг воздух взорвался паникой, фырканьем и топотом копыт, напугав и посеяв хаос, табун хаотично начал разбегаться в стороны. На дикий табун лошадей налетела стая волков.
Хаос разорвал единство табуна. Обезумевшие лошади, чьи силуэты плясали в бледном свете луны, шарахались в стороны, готовые смять друг друга. Гривы развевались, глаза горели диким ужасом. Но властный, трубный клич прорезал этот ад. Чёрный вожак, огромный жеребец с гривой, подобной ночному пожару, с мускулистой грудью, блестевшей от пота, и шрамами на боку памятью о прежних схватках, призывал стадо сжаться в боевое кольцо, спрятав в сердцевину дрожащих жеребят. Его ржание эхом разнеслось над долиной, отдаваясь от скалистых выступов речного берега.
В этой дьявольской неразберихе молодая кобылица оказалась отсечена от спасительного круга вместе со своим жеребёнком. Волки, почуяв лёгкую добычу, с гиканьем погнали их прочь, в распадок, где темнели заросли черёмухи и дикой малины. Но в этих волках было что-то неестественное. Они не боялись копыт, не шарахались от ударов, словно их собственная воля была подавлена чьей-то чужой, тёмной силой. Они бросались прямо под смертоносные копыта, и даже когда несколько из них уже корчились на земле с переломанными костями, остальные не отступали, гонимые неведомым приказом. Серая стая растянулась цепью, ловко обходя кусты можжевельника и перепрыгивая через замшелые валуны. Чёрный вожак лошадей, заметив это, тут же ринулся вдогонку, яростно храпя и рассекая могучей грудью холодный ночной воздух, пропитанный запахом речной воды.
Волки нападали со всех сторон, прыгали, целясь в горло. Их жёлтые глаза горели в темноте, дыхание вырывалось паром. Кобылица металась, отбиваясь задними ногами, заслоняя собой бешено скачущего детёныша. Она была стройной, но сильной кобылицей: её серебристо-серая шерсть в лунном свете отливала жидким серебром, длинная грива струилась по шее, а в огромных карих глазах плескался ужас пополам с решимостью. Но серые враги были хитры. Один из них, матёрый и наглый, с клочковатой шерстью и порванным ухом, провёл отвлекающий манёвр, заставляя мать совершить роковой прыжок в сторону. Земля вдруг предательски осыпалась под её копытами у самого обрыва, внизу шумела бурная река, раздувшаяся от весенних дождей. Отчаянный взгляд на жеребёнка, мелькнувшее в лунном свете белое пятно на его лбу и ледяная вода сомкнулась над ней, утаскивая в чёрную, ревущую глубину.
Течение, студёное и беспощадное, долго играло её беспомощным телом, перекатывая через камни и бурелом. Кобылица выныривала, хватая ртом воздух, пропитанный водяной пылью, и вновь уходила под воду, пока наконец её не выбросило на каменистую отмель далеко внизу по течению. Солнце уже начинало вставать, пробиваясь сквозь утренний туман, заволакивавший долину плотным одеялом. Судьба отняла у неё и табун, и детёныша, и вожака. Отбившаяся от своих, хромая и обессиленная, она побрела прочь от реки, углубляясь в мрачные земли.
К полудню перед ней предстало разрушенное селение, оставленное людьми после ужасных сражений, что выкосили целые семьи, оставив дома стоять пустыми склепами. Селение расположилось на равнине у быстрой реки, откуда открывался вид на бескрайние леса и синеющие вдали сопки. Когда-то здесь шумела жизнь: теперь же улицы заросли борщевиком и иван-чаем, крыши провалились, а в оконных проёмах висели лохмотья паутины. Кобылица по имени Лунна ступала осторожно, копыта глухо цокали по утоптанной глине, смешанной с битым кирпичом. Её всегда манили и пугали эти двуногие кожаные мешки. Странные, маленькие и слабые, они умудрялись оседлать самого сильного и буйного коня, подчиняя его своей воле. Они побеждали злых волков, используя некие палки, извергающие страшный звук, подобный небесному грому, и несущие смерть на расстоянии. Когда-то эти существа наполняли округу криками, скрипом телег и запахом дыма; они умели строить надёжные укрытия, растить травы и зёрна, но теперь лишь ветер пел в глазницах их брошенных жилищ, а сама земля, казалось, навеки уснула, храня только отзвуки былой жизни.
Бродя среди мёртвых развалин, вдыхая запах тлена и дикой мяты, Лунна вдруг услышала душераздирающий звук, в котором смешались устрашающий вой и отчаянный, зовущий на помощь детский плач. Это был не то крик, не то мяуканье. К нему примешивался безобразный, захлёбывающийся лай. Звук доносился из-за покосившегося каменного дома, чьи стены густо обросли мхом, а дверной проём зиял чернотой. Осторожно заглянув за угол, кобылица замерла.
Четыре одичавших пса, крупных, с торчащими рёбрами и свалявшейся шерстью, зажали в углу, между разбитой бочкой и обрушившейся поленницей, небольшой чёрный комочек, двухмесячного котика с белыми лапками. Котик, отчаянно шипя, размахивал этими лапками с острыми коготками, но было видно, что силы на исходе. На его чёрной спинке расплывалось алое пятно крови, изумрудные глаза закатывались, и он почти терял сознание, но всё равно продолжал сражаться за свою крохотную жизнь.
И тут перед взором лошади, словно наваждение, мелькнул образ. Она снова увидела не этого чёрного котика, а своего бедного жеребёнка с белой звёздочкой на лбу, в кольце голодных, беспощадных волков. В груди что-то оглушительно ударило, чувство родства и общей беды захлестнуло её. Почувствовав в этом малыше родную душу, Лунна, не сомневаясь ни секунды, издала боевой трубный крик, эхом разлетевшийся по пустым улицам, и бросилась вперёд, вздымая копытами пыль и мелкие камни.
Это была ярость матери, потерявшей дитя. Одного пса, самого наглого, она схватила зубами за шкирку и, мотнув могучей шеей, отбросила прочь, словно пустой мешок, на несколько саженей; тот с визгом покатился по бурьяну. Второго, пытавшегося вцепиться ей в ногу, она с разворота ударила задними копытами так, что он с воем отлетел в заросли крапивы и, поскуливая, скрылся за развалинами. Оставшиеся двое псов, поджав хвосты и скуля от ужаса, мгновенно бросились врассыпную, сверкая пятками среди бурьяна.
Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием лошади и едва слышным, жалобным мяуканьем. Лунна подошла ближе. Котик уже не шипел, а лишь дрожал, прижавшись к холодным камням, нагретым скупым солнцем. Вид крови пробудил в лошади странную, почти человеческую нежность. Она осторожно, насколько могла, опустила голову и, шумно выдохнув тёплым воздухом, фыркнула прямо на чёрный сжавшийся комочек, словно согревая его. Котик приоткрыл изумрудные глаза, полные боли и удивления, и смотрел на гиганта, склонившегося над ним. Лунна была огромной, но излучала тепло и покой.
Лошадь легла рядом, поджав под себя ноги, создавая своим телом живую стену от ночного холода и опасности. Котик, повинуясь древнему инстинкту, ищущему тепло и защиту, медленно, превозмогая боль, подполз к её брюху и уткнулся в густую шерсть, пахнущую рекой, ветром и свободой. Одинокая кобылица, потерявшая свой табун, и этот чёрный найдёныш оба оказались выброшены из жизни, оба потеряли всё. Но этой ночью, среди пепелища и праха, родилось новое, странное стадо из двух израненных сердец, которые бились теперь в унисон. И Лунна знала теперь она в ответе за эту хрупкую жизнь, чего бы ей это ни стоило. Ведь, как говорят: Мы в ответе за тех, кого приручили. И пусть она не приручала этого котика, сердце её уже связало их незримой нитью.
Первый луч солнца осторожно просочился сквозь щербатые стены разрушенного амбара и заиграл золотистыми искрами на капельках росы, унизавших паутину. Рассвет медленно заливал мрачные руины мягким янтарным светом, отчего даже обугленные балки и битая черепица казались живыми. В воздухе пахло влажной землёй, мятой и далёким дымком, будто сама память пожарища ещё не отпустила эти земли. Лето в этих краях вступало в свои права: небо над разрушенной деревней было пронзительно-голубым, а с окрестных лугов доносился стрекот кузнечиков.
Уголёк проснулся, вдыхая густой запах шерсти, от которого веяло рекой, ветром и чем-то огромным свободой. Но уже в следующий миг в нём вспыхнул дикий инстинкт самосохранения. С оглушительным визгом он отпрыгнул от тёплого брюха кобылицы, шерсть на спине встала дыбом, а сам он, выгнув спину и прижав уши, зашипел, словно раскалённый уголёк, попавший в воду. Его белые лапки смешно топали по земле, а хвост распушился до невероятных размеров.
Лунна, испугавшись резкого звука, вскочила, тяжело ударив копытами о землю, и испуганно завертела головой, ещё не понимая, что происходит. Грива её взметнулась, мышцы напряглись. Воспоминания о вчерашнем дне волки, река, жеребёнок нахлынули разом, и она всхрапнула, приходя в себя. Потом взгляд её упал на крохотного шипящего черныша и она выдохнула с облегчением, пар от дыхания заклубился в прохладном утреннем воздухе.
Успокойся, малыш, мягко сказала она, кивая на его спину. Тебе не стоит так напрягаться, ты ещё совсем слаб. У тебя там рана, кровь запеклась Побереги себя.
Котик, не переставая топорщить усы и грозно блестеть изумрудными глазами, выпалил с неожиданной дерзостью:
Не нужно мне тут строить защитника! Знама мы таких сперва спасают, а потом бросают! А то и вовсе... он сузил глаза и покосился на огромные копыта, сожрёшь ещё. Вон какая огрометная! Ты сначала будешь говорить, что любишь, а потом, глядишь, и съешь меня. И кто ты вообще такая? Я видал таких, как ты, под людьми, что напали на это селение и сожгли тут всё. Непонятно, чего вы их возите, они, что, ваши друзья? Бр-р-р, жуть!
Лунна на мгновение замерла, а потом запрокинула голову и весело, раскатисто заржала. Этот дерзкий нрав, эти сердитые глаза, бунтарские нотки в голосе так сильно напомнили ей собственного жеребёнка! Только он мог её так рассмешить точно так же пыжился, строил из себя грозу лугов и недоверчиво косился на каждую тень.
Не буду я тебя есть, сказала она, всё ещё улыбаясь. Мы, лошади, травоядные. Едим только траву, фрукты, овощи, ну, может, яблочко украдём из сада, если повезёт. Мясо животных под запретом, так что не бойся. Зовут меня Лунна родители когда-то так прозвали за серебристый отблеск шерсти в лунную ночь. Расскажи теперь ты: что с тобой случилось? Где твой табун, родные твои?
Уголёк притих. Он ещё раз внимательно оглядел кобылицу большие карие глаза с длинными ресницами, серебристо-серая грива, спадающая на мощную шею, изящные, но сильные ноги и увидел в них столько теплоты, что шипение само собой утихло. Опасности нет. И тогда, вздохнув, словно старый, уставший от жизни ворчун, он уселся на замшелый камень, аккуратно обвил хвостом белые лапки и начал рассказ.
Ранее в этом селении, заговорил он, глядя вдаль, где ветер колыхал верхушки иван-чая, жили люди. Было весело, много еды. Мы с братьями родились и жили с Мамой в амбаре у молочника Феди. Он нас любил, гладил, чесал за ухом и кормил молоком. О-о-о, молоко! Как давно я его не пил Это мой наркотик, моя слабость. Всё бы отдал за миску парного, ей-богу, может, даже умер бы за него. Жизнь казалась сказкой. Но, как это всегда бывает, недолгой.
Котик прищурился, вспоминая:
На селение налетели враги. Страшный бой: лязг мечей, крики людей, повсюду пожар. Мы спрятались в амбаре. А потом туда ворвались они, разоряли склады с провизией, утаскивали наше бесценное молоко. Тут мои старшие братья, по дурости, прыгнули на одного из врагов, расцарапали лицо. А тот с гневом схватил их и швырнул об стену Меня спасла мать успела удержать, когда я рванул следом. Мать увидела, что один из обидчиков швырнул котят, взвилась и прыгнула ему на голову, рвала ему шею и лицо когтями, пока он не выхватил её и не бросил в большую пустую бочку из-под вина. Я попытался ей помочь, но меня схватили и кинули об стену, дальше помню смутно. Из угла выскочил Федя молочник. Со старым ржавым мечом, хотя он не был воином. Принял бой. Один из врагов нанёс ему удар по спине, Федя упал без сознания. Позже, как я очнулся, искал братьев и Маму, Федю, но все пропали, видимо покинули селение. Так я остался совсем один. Без людей, без семьи, без молока. Пару дней скрывался в развалинах, доедал остатки еды, что были разбросаны в округе. И тут на меня напали эти сутулые собаки, чтоб их кондратий схватил! он сердито стукнул хвостом по камню. А потом пришла ТЫ. И вот сижу тут, рассказываю тебе свою горькую жизнь, а ты ржёшь надо мной.
Котик замолчал, сглотнул комок в горле, ветер трепал его шёрстку.
Лунна мягко фыркнула и опустила голову так низко, что её тёплое дыхание зашевелило шёрстку у кота на макушке.
Прости, что смеялась. Просто ты очень похож на моего сына. Такой же дерзкий и смешной. Я потеряла его вчера из-за волков. И табун потеряла. Так что мы с тобой, получается, два одиночества. Но теперь, похоже, нашли друг друга. Я буду звать тебя Уголёк за твой чёрный мех, горящие глаза и колючий характер.
Котик фыркнул, но в глубине души ему понравилось это имя. Он смущённо отвернулся и буркнул:
Ладно уж, Лунна. Уголёк так Уголёк. Но учти: я тебе не ручной жеребёнок, я сам по себе! И не вздумай меня бросить.
Лунна, ничего не ответив, лишь тихо заржала и лизнула ему макушку, отчего котик недовольно заворчал, но не отстранился. Он был ещё слаб и постоянно спал, видимо, почувствовав спокойствие и защиту. Наконец-то позволил себе отдохнуть за всё это ужасное время одиночества. Над ними кружила пара ласточек, а из леса доносился монотонный стук дятла.
Солнце поднялось выше, заливая руины мягким светом. Воздух прогрелся, запахло разогретой хвоей и луговыми цветами. Котик, хоть и держался бодро, был ещё очень слаб: ранка на спине подсохла, но голод и пережитые потрясения давали о себе знать он то и дело клевал носом, а лапки подрагивали от усталости. Заметив это, Лунна, не желая тревожить его сон, тихо отошла на соседний луг, где среди диких трав росли кустики земляники и одинокая дикая яблоня, искривлённая ветрами. Луг пылал разнотравьем: розовые головки клевера, жёлтые лютики, синие колокольчики, и над всем этим жужжали пчёлы.
Она нарвала целую охапку сочной травы, отыскала несколько упавших яблок, чуть подгнивших, но ещё сладких, добавила к ним пару корнеплодов, похожих на репу, и бережно понесла всё это в зубах обратно. По пути она нашла старую глиняную миску с отбитым краем, из которой, видимо, когда-то пили дворовые псы, наполнила её прозрачной родниковой водой из ручья, что журчал за околицей среди зарослей смородины, и аккуратно поставила перед спящим найдёнышем.
Эй, Уголёк, негромко позвала она, легонько коснувшись его плеча носом. Вставай, котейка. Я принесла тебе еды и питья. Поешь, набирайся сил.
Котик приоткрыл один глаз, затем второй, увидел воду и, мгновенно вскочив, припал к миске, жадно лакая холодную влагу. Капли воды повисли на его усах. Напившись, он повернулся к куче угощений. Кинулся мордочкой в кучу, и стоило ему уловить вкус и запах травы и яблок, как его шерсть вздыбилась, а глаза округлились от возмущения.
Фу-у-у! Лунна, ты что, решила меня отравить?! Я так и знал, что тебе нельзя доверять! завопил он, с утроенной энергией запрыгав вокруг огромных копыт, словно чёрная молния, так смешно петляя среди стеблей травы, что Лунна едва сдерживала смех. Ты принесла мне эту зелёную гадость! Да я лучше с голоду помру, чем стану это есть!
Она заржала тихо и заливисто, грациозно переступая копытами, чтобы не задеть рассерженный комочек.
Уголёк, это вкусная еда, сказала она с притворной обидой, отворачивая морду и делая вид, что рассматривает облака. Я сама ещё не ела, а принесла тебе. Хотела помочь, а ты царапаешься. Обидно, знаешь ли.
Котик осёкся. Вид у Лунны был такой расстроенный, что его маленькое сердечко сжалось. Чувство вины захлестнуло его, и он осторожно приблизился, потёрся боком о её ногу и тихо мяукнул:
Прости, пожалуйста, Лунна. Я привык уже ото всех ждать опасности. Мне в новинку, что мне снова помогают и кормят. Только как бы тебе объяснить Мы, котики, не едим траву и фрукты, как вы. Мы едим МЯСО! МЯСО! громко, с напускным устрашением произнёс он, сверкнув глазами и выпустив когти для убедительности. Но ещё мы любим вздобные булочки, свежий хлеб и, конечно, молоко! О боги, молоко Как я его люблю! он закатил глаза в блаженстве, и в тот же миг его животик издал столь громкое, требовательное урчание, что, казалось, его услышали даже в дальних перелесках, и какая-то пичуга испуганно вспорхнула с ветки.
Лунна не выдержала и снова расхохоталась, но теперь совершенно беззлобно. Отсмеявшись, она мотнула гривой и предложила:
Тогда полезай ко мне на спину, Уголёк. Поедем искать для тебя что-нибудь посытнее. Может, в брошенных домах ещё осталась какая еда. Заодно и мир посмотрим.
Котик с сомнением оглядел высоченную лошадь, но голод оказался сильнее страха. Цепляясь коготками за густую шерсть, он неуклюже вскарабкался по её ноге на широкую спину, устроился у основания гривы и вдруг почувствовал себя на вершине мира. Вокруг простиралась панорама разрушенного, но такого огромного селения: остовы домов, заросшие сады и бескрайнее небо с белыми барашками облаков. Ветер лёгкий, напоённый ароматами полыни и мёда весело трепал его чёрную шёрстку и серебристую гриву Лунны. Он даже зажмурился от удовольствия и невольно заурчал.
Они медленно двинулись по главной улице, заросшей молодыми берёзками и иван-чаем. Копыта Лунны ступали мягко, почти бесшумно, по ковру из опавших листьев и хвои. Уголёк зорко оглядывал окрестности с высоты своего положения. У дороги, там, где раньше, видимо, проезжали телеги людей, лежал опрокинутый небольшой мешочек, полускрытый крапивой. Котик указал на него лапкой, и кобылица, осторожно нагнув голову, схватила ткань зубами и аккуратно опрокинула содержимое на мягкий грунт.
Из мешочка выкатились две пузатые бутылочки, наполненные белой, чуть желтоватой жидкостью, и буханка ржаного хлеба с потрескавшейся корочкой. В воздухе мгновенно разлился тот самый, до слёз родной, забытый аромат парного молока и свежей выпечки. Глаза Уголька стали размером с плошки. С молниеносной скоростью он спрыгнул вниз, приземлился прямо перед бутылочками и, не тратя времени на церемонии, принялся отворачивать крышку зубами. Едва она поддалась, как он, забыв обо всём на свете, начал жадно усасывать белое волшебство. Молоко текло ему в глотку и одновременно по всей мордочке, белыми ручейками стекало на чёрную грудку и лапки, а он всё пил и пил, громко мурлыча и похрюкивая от наслаждения. Капли молока повисали на травинках вокруг, привлекая муравьёв.
Тише, тише, Уголёк! Не торопись, поперхнёшься! в притворной тревоге проговорила Лунна, глядя на это безобразие с тёплой улыбкой. Оставь немного в дорогу. Нам ещё искать мою семью, силы понадобятся нам обоим.
Котик с явной неохотой оторвался от бутылочки, облизнулся длинным розовым язычком и, сыто икнув, уставился на вторую бутылку и хлеб.
Ла-а-адно, протянул он, блаженно жмурясь, одну бутылочку оставим, так и быть. Но хлеб мой! он бесцеремонно вцепился в буханку, отгрыз кусок и принялся жевать, смешно двигая ушами. А ты, Лунна, не хочешь попробовать? Вдруг понравится?
Нет, спасибо, усмехнулась она, с аппетитом пожёвывая сорванную накануне траву. Мне и моей еды достаточно. Поешь хорошенько, а потом мы двинемся в путь. Где-то там, за холмами, должны быть следы моего табуна. Чует моё сердце мы их найдём. Я знаю эти края, дикие табуны часто пасутся у дальних озёр, где вода чистая, а трава по пояс.
Уголёк на мгновение замер с оттопыренным от хлеба ртом, посмотрел на свою огромную подругу и вдруг понял, что больше не один. И пусть впереди ждали опасные приключения, рядом с Лунной ему больше не было страшно. Он решительно кивнул, вернулся к молоку и с ещё большим усердием принялся навёрстывать упущенное, ведь впереди была дорога, полная надежд.
Они покинули руины селения, когда солнце уже перевалило за полдень и лучи его стали мягкими, медовыми. Дорога, по которой они двинулись, петляла среди заливных лугов, где высокая трава колыхалась серебристыми волнами под лёгким ветерком. Пахло мёдом, чабрецом и нагретой землёй. Над головой, в пронзительно-синем небе, заливались жаворонки, а где-то у горизонта таяли сиреневые силуэты далёких сопок.
Уголёк разлёгся на широком загривке Лунны, раскинув белые лапки в стороны, и блаженно щурился, впитывая солнечное тепло. Его чёрная шёрстка блестела, а хвост лениво свешивался вниз, покачиваясь в такт мерному шагу кобылицы. Тишину нарушал только стрекот кузнечиков да редкие всплески невидимой реки.
Слушай, Лунна, вдруг заговорил котик, не открывая глаз, почему ты меня спасла? Я же ведь другой, не как ты. Маленький, колючий, ем мышей а ты огромная и ешь траву. Зачем я тебе?
Лунна замедлила шаг. Её большие карие глаза затуманились воспоминаниями.
Я не могла поступить иначе, Уголёк, тихо ответила она, её голос прозвучал мягко, как шелест ветра в ковыле. Когда я услышала твой жалобный визг там, среди развалин, ты показался мне словно мой жеребёнок Илия. Белая звёздочка на лбу, перепуганные глаза он будто молил о помощи твоим голосом. И я я просто не могла пройти мимо.
Она замолчала, а потом вдруг весело фыркнула и, покосившись на котика, добавила:
И знаешь что, Уголёк? Отныне ты тоже мой ребёнок. Вот погоди, скоро научу тебя быть настоящим конём есть только траву и овощи, ходить строем и ржать по утрам! и она заржала, раскатисто и заливисто, так что эхо покатилось по лугу.
Уголёк, услышав про траву, подпрыгнул на месте, словно его ужалила пчела. Шерсть встала дыбом, глаза округлились до невероятных размеров.
Нет! Нет! Нет!!! завопил он, размахивая лапками. Я лучше уйду к тем сутулым собакам! Пусть они меня съедят, только не трава! Не могу я быть лошадкой, Лунна! Я же котик маленький, ловкий, дикий хищник! Я охочусь на мышей и птиц! Какой из меня конь?! Ты видела когда-нибудь коня с когтями и хвостом трубой?!
И он так смешно запыхтел, надувая щёки, что Лунна снова расхохоталась, да так, что из ближайших кустов испуганно выпорхнула стайка куропаток.
Ладно, ладно, уговорил, сквозь смех проговорила она, оставайся котиком. Но траву хоть раз в жизни попробовать придётся!
Ни за что! гордо отрезал Уголёк и демонстративно отвернулся, но кончик его хвоста всё равно подрагивал от удовольствия так хорошо было на солнышке, на тёплой спине друга.
Лунна вдруг погрустнела:
Эх, как там мой Илия, мой малыш, живой, надеюсь
Уголёк добавил:
Обязательно живой, он же такой же, как и я, поэтому точно живой! Надеюсь, дай бог, я с ним познакомлюсь, познакомлюсь получается с новым братом.
Так они шли до самого вечера, перебрасываясь шутками и подкалывая друг друга. Закат застал их у опушки густого смешанного леса, где могучие сосны стояли вперемешку с белоствольными берёзами, а подлесок пестрел рябиной и бузиной.
Следуя за неуловимыми следами, Лунна повернула к знакомым местам. Они прошли мимо того самого утёса, с которого она упала в реку, миновали прибрежные заросли и двинулись по едва заметным отпечаткам копыт и засохшим пятнам крови на траве. Следы вели к любимому ночлегу табуна просторной поляне, скрытой от ветров. Но табун исчез. Ни чёрного вожака, ни жеребёнка Илии, никого. Лунна обошла поляну, и из груди её вырвался горестный стон: на земле темнели бурые подтёки, а у кромки леса лежали останки нескольких волков. Подойдя ближе, Лунна и Уголёк разглядели нечто странное. На брюхах мёртвых волков, под жёсткой шерстью, проступали выжженные, словно вытравленные, рисунки извивающаяся змея.
Что это? прошептал Уголёк, принюхиваясь. От них несёт не только смертью, но и чем-то чужим. Какой-то тёмной силой.
Лунна задумчиво коснулась татуировки копытом.
В ту ночь я заметила: волки были не простые. Они не боялись нас, не охотились ради голода, а бросались под копыта, будто ими кто-то управлял. И теперь эти метки Кому понадобилось наслать на табун зачарованных зверей? И для чего им наши лошади? Что им нужно?
Они стояли над мёртвыми врагами, а вокруг сгущались сумерки. Загадка змеиного знака осталась без ответа.
К ночи Лунна и Уголёк остановились в густой чаще, окружённой со всех сторон крепкими кустарниками боярышником, шиповником и разросшимся можжевельником. Эти колючие стены надёжно защищали от врагов, а сверху, переплетаясь ветвями, образовывали почти непроницаемый полог, сквозь который лишь изредка проглядывали первые звёзды. Пахло смолой, прелыми листьями и грибами. Где-то в глубине леса ухал филин, и этот звук, гулкий и одинокий, только подчёркивал тишину.
Лунна легла на мягкий мох, поджав ноги, а Уголёк свернулся клубочком у её бока. Ночью просыпался ветер, шумел в кронах, и луна, вынырнув из-за туч, заливала лес призрачным серебром.
Каждую ночь Лунна, глядя на звёзды, грустила, думая о родном сыне, о семье, что потеряла. Только маленький, тёплый комочек, прижавшийся к её боку, придавал ей сил, и немного счастья просачивалось в её огромное, чистое сердце Матери.
Наутро у Уголька остался лишь маленький кусочек сухой корки того самого ржаного хлебушка. Он честно разделил его пополам, но Лунна лишь усмехнулась и кивнула на траву. Котик вгрызся в корку, но уже через час его животик снова заурчал, да так громко, что эхо прокатилось по лесу, разбудив дятла.
Так дело не пойдёт, пробормотал Уголёк, решительно вставая. Я дикий хищник или кто? Пойду добуду пропитание!
За прошедшие дни он заметно окреп. Ранка на спине полностью затянулась, лапки налились силой, а движения стали точными и уверенными. Он двинулся в лес, Лунна наблюдала за ним с тёплой улыбкой.
Сначала Уголёк увидел лесных мышей серых, юрких, с длинными хвостиками. Они сновали у корней старой сосны, и котик, припав к земле, долго выслеживал их, виляя хвостом. Первая попытка мимо. Вторая мышь юркнула в норку. Но на третий раз он всё же настиг добычу быстрый бросок, удар лапкой, и вот уже маленький охотник гордо жуёт свой первый трофей.
В следующие дни он освоил и другие премудрости. Научился взбираться на деревья, цепляясь коготками за кору, и там, среди ветвей, подкарауливать маленьких птичек синиц и зябликов. Научился сидеть у лесного пруда, заросшего ряской, и терпеливо ждать, когда близко подплывёт глупая рыбёшка, чтобы молниеносным движением выхватить её из воды. Правда, после рыбалки он всегда возвращался мокрый и смешно отряхивался, разбрызгивая капли во все стороны, чем неизменно веселил Лунну.
Кобылица смотрела на эти уроки жизни, и её сердце наполнялось тихой радостью. Уголёк был совсем другим маленьким, пушистым, с острыми коготками и хищными повадками, но он был её. Её ребёнок. Не родной по крови, но близкий сердцу так, как никто другой. Она тихо ржала, когда он, надуваясь от гордости, приносил ей пойманную мышь и предлагал отведать деликатес, и качала головой, отказываясь, но глаза её сияли.
Ты молодец, Уголёк, говорила она. Растёшь настоящим охотником.
А ты настоящей мамой, отвечал котик, прижимаясь к её тёплой шее, и в эти минуты оба были счастливы.
Однажды, когда солнце клонилось к закату и длинные тени деревьев ложились на тропу, продолжая поиски своей родни, Лунна и Уголёк вышли к старому тракту. Здесь пахло пылью, лошадиным потом и дымом далёких костров. Они не знали, что этот тракт излюбленное место бандитов, что рыскали в окрестностях.
Группа из пятерых человек появилась внезапно. Грязные, бородатые, в рваных кафтанах, они выскочили из-за кустов с арканами в руках. Их глаза горели жадностью при виде статной серебристой кобылицы.
Гляди, какая красавица! заорал один, высокий и тощий, с гнилыми зубами. За такую в городе хорошо заплатят!
Лунна шарахнулась в сторону, Уголёк вздыбил шерсть и зашипел. Арканы взвились в воздух, но кобылица, рванув с места, сумела увернуться. Она мчалась сквозь кусты, ломая ветки, слыша позади крики и ругань. Уголёк вцепился когтями в её гриву, прижав уши. Им удалось уйти в тот раз.
Но бандиты были упрямы. Они выследили парочку и напали ночью, когда те дремали в своей укромной чаще, окружённые спасительным кустарником. Трое мужиков с факелами и верёвками бесшумно подкрались сквозь заросли. Лунна проснулась слишком поздно петли уже захлестнули её шею и ноги. Она заржала, попыталась встать на дыбы, но верёвки держали крепко, врезаясь в кожу.
Попалась, голубушка! хрипло засмеялся главарь, коренастый мужик с сальным лицом и шрамом через щёку. Теперь не уйдёшь!
Уголёк, чёрный как сама ночь, метнулся в тень. Его никто не заметил он растворился в темноте, словно его и не было. С бешено колотящимся сердцем он смотрел, как Лунну, упирающуюся и всхрапывающую, волокут к повозке, запряжённой парой тощих кляч. Её серебристая шерсть блестела в свете факелов, а глаза метались в поисках друга.
Уголёк, не раздумывая, вскарабкался на крышу повозки и, припав к доскам, прошептал:
Лунна! Я здесь! Я тебя не брошу! Мы выберемся, слышишь?
Изнутри донеслось тихое, благодарное ржание.
Их привезли на старую заброшенную ферму, спрятанную в глухом распадке. Здесь воняло затхлым навозом, жжёным деревом и чем-то кислым, мерзким смесью пота, крови и гниющего сена. Двор окружал покосившийся забор, а в загоне, куда загнали Лунну, стояли несколько таких же краденых лошадей с печальными глазами.
Это были мелкие бандиты шакалы разрушенных войной земель. Они собирали остатки добра с мёртвых селений, обкрадывали повозки добрых людей, воровали скот и сбывали всё это в больших городах. Жестокие, жадные, они не знали жалости ни к людям, ни к животным.
Целую неделю они пытались приручить Лунну. Им нужна была сильная тягловая лошадь, способная тащить тяжёлый обоз с награбленным. Лунна была идеальной кандидаткой крупная, мускулистая, выносливая. Но каждый раз, когда кто-то из бандитов пытался взобраться ей на спину, она вставала на дыбы, брыкалась и сбрасывала наездника в грязь. Те, озлобленные, хлестали её палками по бокам, оставляя багровые полосы на серебристой шерсти.
Уголёк, прячась на чердаке ветхого сарая, смотрел на это и закипал яростью. Его изумрудные глаза горели лютой ненавистью. Он не мог сидеть сложа лапки.
Началось с малого. Когда главарь в очередной раз замахнулся на Лунну палкой, чёрная молния спикировала с крыши прямо ему на спину. Острые когти полоснули по спине, и бандит взвыл, роняя палку. Уголёк уже исчез. На следующий день он подстерёг тощего бандита у конюшни и вцепился ему в задницу так, что тот подпрыгнул на сажень и ударился головой о притолоку. Ещё через день рыжий детина с всклокоченной бородой не досчитался куска уха Уголёк, прятавшийся в сене, выскочил и полоснул его по лицу, оставив три кровавые дорожки.
Ох, как ненавидели эту парочку бандиты! Они пытались словить Уголька ставили силки, капканы, травили собаками. Но котик был неуловим: чёрный, ловкий, знающий каждую щель и каждую балку. Он скрывался в тенях, и только его горящие глаза выдавали присутствие. Бандиты прозвали его Чёрным Демоном.
Но каждую ночь, когда на ферме стихали пьяные голоса и гас свет, Уголёк пробирался в загон к Лунне. Он прижимался к её боку, зарывался носом в густую шерсть. Она пахла всё той же речкой, травой и ещё чем-то родным, но к этому запаху теперь примешивался горький привкус неволи. Это был уже не запах свободы.
Держись, Лунна, шептал он каждую ночь, и его маленькое сердечко колотилось у её тёплого бока. Мы обязательно выберемся отсюда. Я что-нибудь придумаю. Я тебя не оставлю.
И Лунна, израненная, уставшая, тихо фыркала в ответ, и в её больших карих глазах загоралась искра надежды.
Прошло три недели. Бандиты перепробовали всё, но так и не могли усмирить буйный нрав Лунны. А тут ещё этот проклятый, неуловимый Чёрный Демон каждую ночь нападения, каждый день новые раны. Главарь, выплёвывая очередной зуб, выбитый копытом, наконец принял решение:
Продадим её на аукционе в Петрограде! Найдётся какой-нибудь дурак, который заплатит за эту дьяволицу. А кота её поганого я лично найду и придушу!
В тот день с особым трудом, используя кнуты и длинные шесты, бандиты загнали Лунну в тесную повозку и заколотили дверь. Уголёк, никем не замеченный, успел проскользнуть под днище и затаился там, вцепившись когтями в деревянную ось. Повозка, скрипя и качаясь, покатила по ухабистой дороге.
Путь занял целый день. И вот наконец впереди показался Петроград.
Город встретил их шумом, гамом и невообразимой суетой. Такого скопления кожаных мешков ни Лунна, ни Уголёк не видели никогда в жизни. Тысячи людей сновали по улицам: купцы с телегами, забитыми товарами, ремесленники в кожаных фартуках, солдаты с алебардами, дамы в пышных платьях, нищие в лохмотьях. Дома здесь были высокими, каменными, с островерхими крышами и резными наличниками, а над всем этим возвышались купола храмов, сияющие золотом в лучах полуденного солнца. Пахло дымом, жареным мясом, специями и конским навозом.
Аукцион располагался на огромной площади, вымощенной булыжником. В загонах стояли лошади всех мастей, мычали коровы, блеяли овцы. Толпа гудела, выкрикивая ставки. Уголёк, притаившись под повозкой, с ужасом оглядывал всё это столпотворение и думал, как они выберутся отсюда.
Когда бандиты открыли дверь повозки и попытались вытащить Лунну, чтобы загнать в загон для продажи, она рванула. С диким ржанием, полным гнева и боли, кобылица вырвалась из рук мучителей, опрокинув одного из них, и помчалась прочь по оживлённым улочкам города. Копыта её гулко застучали по булыжнику, люди с криками шарахались в стороны, опрокидывались лотки с товаром, летели в стороны корзины с фруктами и горшки с маслом.
Уголёк, не теряя ни секунды, выскочил из-под повозки и в два прыжка запрыгнул Лунне на загривок, вцепившись в гриву.
Беги, Лунна! Беги!!! закричал он, хотя она и так неслась во весь опор.
Бандиты, ругаясь на чём свет стоит, гнались следом. К ним присоединилась городская стража дюжие мужики в кожаных доспехах, с алебардами наперевес. Крики Держи! Лови! неслись со всех сторон.
Впереди показался перекрёсток. Лунна, не снижая скорости, свернула в узкий переулок, но там путь преградили стражники. Они вскинули ружья, и один из них выстрелил в воздух. Грохот, подобный небесному грому, разорвал воздух. Лунна, обезумев от страха, рванула ещё быстрее, прыгая через опрокинутые бочки и перевёрнутые тележки. Враги настигали, отрезая путь к отступлению.
И вдруг перед ними, прямо посередине улицы, возник человек.
Это был молодой парень, почти юноша, высокий и стройный, с русыми волосами, выбивавшимися из-под простого суконного картуза. Одет он был неброско, но добротно: тёмно-синий кафтан, высокие сапоги. На поясе висел короткий меч, но он не потянулся к нему. Он стоял ровно, не двигаясь с места, и смотрел прямо на несущуюся во весь опор лошадь. Не бежал, не кричал, не боялся страшных копыт.
Лунна, увидев его, уже готова была остановиться сама что-то в его позе, в его спокойном взгляде было такое, чего она не встречала в других людях. Но парень не стал ждать. В тот самый миг, когда кобылица поравнялась с ним, он резким, неуловимо быстрым движением схватился за гриву и взлетел ей на спину.
Уголёк среагировал мгновенно. С яростным шипением он метнулся к лицу незнакомца, выставив вперёд острые коготочки, готовый разодрать наглеца в клочья. Но парень, даже не дрогнув, с лёгкой улыбкой поймал котика в воздухе просто перехватил мягкой, но крепкой рукой поперёк живота, и аккуратно посадил позади себя, на круп лошади.
Тише, храбрец, негромко произнёс он, и голос его прозвучал удивительно спокойно. Не трону я твою подругу.
Лунна взбрыкнула, попыталась скинуть наездника. Она прыгала, вставала на дыбы, мотала головой, но парень держался в седле с потрясающей лёгкостью, будто всю жизнь только и делал, что объезжал диких лошадей. А потом он сделал нечто странное. Он наклонился и легонько положил руку на красивую серебристую шею Лунны и она почувствовала лёгкость в теле, услышала звуки леса, пение птиц, ощутила запахи трав и утренней свежести, некое глубокое умиротворение. А странный наездник, нагнувшись, зашептал что-то тихо, размеренно, успокаивающе. Слов было не разобрать, но звук его голоса, глубокий и ровный, проникал куда-то глубоко, в самую душу.
И Лунна, к собственному удивлению, замерла. Тяжёлое дыхание выровнялось, дрожь в ногах утихла. Она вдруг почувствовала странное спокойствие, словно этот человек обладал какой-то древней, тайной властью не жестокой, не грубой, а мягкой, но непреодолимой. Уголёк, сидя позади парня, тоже затих и во все глаза смотрел на происходящее.
Подоспела стража, следом, запыхавшись, прибежали бандиты.
Ваше высочество! выдохнул начальник стражи, кланяясь. Осторожнее, это дикая лошадь, она опасна!
Уже нет, спокойно ответил парень, убирая ладонь с красивой шеи лошади. Посмотрите на неё. Она спокойна.
И действительно Лунна стояла смирно, лишь слегка прядая ушами.
Кто хозяева этой лошади? спросил молодой человек, и в его голосе зазвенела сталь.
Бандиты замялись, переглядываясь. Один, самый наглый, выступил вперёд и начал что-то плести про честно купленную кобылицу, но сын Правителя, кивнув головой на багровые полосы на спине и боках кобылицы, лишь вскинул руку, обрывая его.
Стража! Взять этих людей под арест. Я видел погоню и слышал выстрелы. Разберёмся, что здесь произошло. А лошадь и её маленького друга я забираю с собой.
Он спрыгнул на землю и, повернувшись к Лунне, встретился с ней взглядом. Его глаза серые, ясные, с лёгким прищуром смотрели на неё не как на животное, а как на равную. И было в нём что-то такое, что всегда привлекало Лунну в людях. Некая загадка, тайна, которую она так и не разгадала за всю свою жизнь.
Позже выяснилось, что парня звали Елисей, и он был сыном Правителя королевства Эльдория, столицей которого и являлся Петроград. Но ни высокий титул, ни богатство не сделали его надменным. В его глазах горел живой ум, а руки, хоть и знавшие оружие, были руками не воина, а скорее друга.
С этого дня началась новая глава в жизни Лунны и Уголька. Бандитов отправили в темницу, а их самих отвели на просторную конюшню при дворце, где пахло свежим сеном и яблоками.
Проснувшись поутру, Лунна и Уголёк оглядывались и не понимали, куда попали, будто вчера их зачаровали. Потом, вспомнив всё, что было, принялись строить план побега.
Уголёк заявил:
Лунна, нам нужно срочно бежать отсюда! Тут так много людей, мне от них жутко, хотя тот парень мне показался хорошим, на Федю нашего похож. Правда, наш молочник был намного толще и старше.
Лунна отвечала:
Погоди, Уголёк. Я тоже хочу сильно найти своего сына и родню, но почему-то меня манит к тому парню. Он что-то вчера сделал Его рука наполнила меня таким спокойствием, какого я давно уже не испытывала.
Вдруг ворота конюшни раскрылись, и вошёл тот самый парень с красивой доброй улыбкой на лице. Рядом с ним были две молодые девушки.
Парень сказал:
Ну, вы вчера дали представление, развеселили меня здорово. Меня зовут Елисей, я князь города Петроград, сын Правителя Эльдории.
Уголёк недовольно фыркнул и недоверчиво прищурившись глядел на него.
Лунна просто смотрела и оценивала парня, раздумывая, как такой молодой человек смог её усмирить; глаза её были какими-то вдохновлёнными.
Елисей продолжил:
В общем, я привёл к вам двух моих помощниц, они вас отмоют. Видимо, вы давно не принимали ванну, он рассмеялся, пахнет от вас не совсем приятно, впрочем, как и от тех бандитов: видно, они держали вас в грязных, ужасных условиях. И просьба: не покалечьте моих помощниц, они очень трудолюбивые, и я их очень ценю.
Лунна кивнула головой, всё ещё не понимая, что такого особенного в этом парне.
Помощницы оперативно принесли огромный таз, залили его тёплой водой и посыпали каким-то белым порошком. Достали щётки и принялись аккуратно отмывать грязь и пот с кобылицы. После долгое время пытались поймать Уголька тот метался, будто чёрная молния, с криками:
Вы меня не поймаете, кожаные мешки! Я дерзкий, ловкий хищник, от меня пахнет смертью, бойтесь меня!
Лунна, видя это безобразие, заливисто ржала.
Помощницы пошли на хитрость: принесли свежее сено, сочных фруктов и овощей с водой и уложили в таз перед Лунной. Она принялась трапезничать.
Тогда одна из помощниц рявкнула:
А всяким немытым котикам еды нет, только после хорошей ванны!
Уголёк осёкся и сам подошёл к помощницам. Одна взяла его на руки и начала легонько тискать. Котик замурчал и вспомнил своего старого друга Федю-молочника. Отмыли котика, и он засиял чистотой самому стало приятно, лапки вновь стали белоснежными, а чёрная шёрстка заблестела.
К полудню Елисей вывел Лунну и Уголька на прогулку верхом. Лунна уже полностью доверяла Елисею и спокойно катала их по красивым лугам и лесам, залитым вечерним солнцем. На опушке, у небольшого прудика, Елисей спрыгнул с лошади и уселся на траву. Лунна подошла ближе, Уголёк так и сидел на её спине. Спокойствие и тишину нарушали только сверчки, пение птиц и стук дятла.
Лунна и котик не понимали, для чего он их привёл в это место, стояли и молча смотрели на красивый алый закат солнца.
Вдруг Елисей тихо произнёс:
А вдруг получится
Он привстал, повернулся к ним и сказал:
Вы, конечно, странная парочка, с улыбкой проговорил он, я никогда не встречал и не слышал, чтобы между котом и лошадью была такая тесная связь. Мне бы очень хотелось услышать вашу историю, но вы ведь нас совсем не понимаете. Ну что ж, всегда нужно пробовать.
Он встряхнул руки и пальцы, взвёл правую руку высоко над собой, другую на уровне груди, странно сложил пальцы и медленно начал крутить перед Лунной и Угольком. Лунна вдруг почувствовала ту же лёгкость и приятную сладость, как в тот день, когда он её усмирил. Уголёк только смотрел, но чувствовал некую незримую силу, что раскатывалась приятным теплом по телу и вздымала шёрстку.
Вдруг шёпотом Елисей начал произносить непонятные слова, и в какой-то момент эти слова стали обретать смысл.
Ну что ж, проверим, сказал он. Красавица, посмотрел на Лунну, Котик, оглянул кота, вы меня понимаете? и медленно, по слогам: Я вам не враг, я ваш друг.
Лунна ошеломлённо фыркнула:
Что это? Как это я его понимаю?
Уголёк в ужасе рявкнул:
И я всё понял! Что он сделал? Ты, собака сутулая, ты чего, колдуешь нас, что ли?
Елисей с наполнившимися слезами на глазах воскликнул:
Да! Да! Наконец-то у меня получилось! Я знал, что вы не так просты. Я несколько раз пробовал применять магию на своих питомцах, но у меня не получалось. Как я читал в древних книгах, нужно найти особенных, сильных зверей, что способны впитывать частички магии. Он немного помолчал, а потом добавил уже серьёзнее: Но это ещё не всё. Этот ритуал не просто позволил нам понимать друг друга. Он наделил вас обоих скрытыми способностями. Я и сам точно не знаю, какими именно это зависит от вашей внутренней силы, от того, что скрыто глубоко внутри вас. Эти способности проявятся со временем, когда придёт нужный момент. И магия эта останется с вами на всю жизнь, если только кто-нибудь не разрушит заклинание и не заберёт её обратно. Так что будьте осторожны.
Уголёк прищурился:
Способности? Это ещё что за фокусы? Я теперь, значит, не просто дикий хищник, а дикий хищник с сюрпризом? Ну, поглядим
Лунна лишь задумчиво качнула головой. Всё это было так ново и странно, но где-то глубоко внутри она чувствовала, что судьба привела их к этому человеку не случайно.
Елисей начал рассказывать о себе: с детства он обладал даром у него была связь с животными, и он чувствовал энергию природы. Все коты, собаки, лошади в округе при виде его тянулись к нему. Также он мог поднимать предметы, не прикасаясь к ним. Но он сын Правителя, ему не пристало быть другим он должен по наследству унаследовать престол. К тому же в те годы людей, обладавших магией, общество опасалось, не понимало, ловило и сжигало заживо на кострах. Поэтому юному князю приходилось скрывать свои таланты.
Лунна с печалью прислонилась к голове Елисея и лизнула его волосы:
Слушай, если ты обладаешь такой силой, не нужно её скрывать. Нужно направлять её на помощь слабым и обездоленным. По дороге в Петроград мы видели десятки разрушенных селений.
Уголёк добавил:
Да, там было мерзко, воняло самой смертью.
Елисей вздохнул:
Это проделки тёмного правителя Балдура, короля Тёмного Царства Мордум. Убийцы и отпетые бандиты уходят в те земли и находят там приют. Этот правитель, по слухам, тоже маг, но маг чёрной, тёмной силы: он поднимает мёртвых. Отец как-то пытался завоевать и свергнуть его с тех земель, но, к сожалению, его многочисленную армию разбили выжили лишь десятки, и он сам долгое время лечился. Сейчас они всё наглее и подбираются к нашему порогу.
Ладно, о грустном хватит, сказал Елисей. Ну а вы расскажете свою историю?
Лунна начала, а Уголёк подхватил. С самого начала, в подробностях, они рассказали всё, что приключилось с ними. Елисей слушал молча. Когда речь зашла о том, как они нашли место ночлега своего табуна и заметили на мёртвых волках странные выжженные татуировки в виде змеи, Елисей нахмурился.
Это знак Балдура, сказал он мрачно. Та самая метка, которую ставит его тёмная магия. Значит, волки были посланы им. Для чего ему лошади, мы пока не знаем, но, судя по всему, они нужны ему живыми иначе бы не стали так стараться загнать табун. Это даёт надежду, что твой жеребёнок и остальные могут быть ещё живы.
Лунна вздрогнула, в её глазах зажглась искра надежды пополам с тревогой. Уголёк же решительно стукнул хвостом по земле и заявил:
Значит, мы найдём их! Теперь у нас есть ты, Елисей, и твоя магия. Такой команде никакой Балдур не страшен.
Они говорили ещё долго, до самого рассвета, и лишь под утро вернулись к стенам города. Отныне удивительная дружба человека, лошади и кота обещала стать началом чего-то большего, что могло изменить судьбу целого королевства. Но это уже совсем другая история.
Конец первой книги.
|