Старый особняк стоял на холме уже почти сто лет. Его каменные стены помнили детский смех, балы при свечах, шум экипажей, войны, голодные зимы и долгие годы достатка. Теперь в нём царила тишина.
В большой спальне, окна которой выходили в сад, умирала хозяйка дома.
Врачи говорили осторожно. Дети старались улыбаться. Внуки бегали по длинным коридорам, не понимая, почему взрослые разговаривают шёпотом.
Комната никогда не пустовала.
Кто-нибудь обязательно сидел рядом.
Сын поправлял подушки.
Дочь читала вслух молитвы.
Внучка приносила полевые цветы.
Сиделка терпеливо меняла компрессы, поправляла одеяло и смачивала пересохшие губы.
Её окружали заботой.
Можно было сказать, что она прожила счастливую жизнь.
Так говорили все.
Только одного человека в этой комнате никогда не было.
Её мужа.
Он приезжал.
Останавливался у кабинета.
Спрашивал у врача:
- Как она?
- Всё так же.
Он тяжело вздыхал.
Подписывал бумаги.
Принимал посетителей.
Отдавал распоряжения управляющему.
И снова исчезал за тяжёлой дверью своего кабинета.
Никто не осуждал его.
Все знали, сколько дел лежало на его плечах.
Все говорили:
- Он переживает по-своему.
Она тоже никогда не спрашивала о нём.
Вообще почти не говорила.
Последние недели она лежала молча.
Иногда казалось, будто спит.
Иногда открывала глаза и долго смотрела в потолок.
Но сиделке всё время чудилось, что дело не в болезни.
Было ощущение, словно эта женщина пытается удержать внутри одну-единственную мысль.
Что-то недосказанное.
Что-то, что не отпускало её сильнее самой смерти.
Ночью дыхание стало совсем тихим.
Врач посмотрел на часы.
Дети окружили кровать.
Кто-то тихо заплакал.
Священник дочитал последние слова молитвы.
Сиделка заметила, что губы женщины едва шевельнулись.
Она наклонилась совсем близко.
Так близко, что почувствовала её последнее тёплое дыхание.
Она ожидала услышать имя мужа.
Или детей.
Или молитву.
Но женщина почти неслышно прошептала:
- Я... возбоялась...
Сиделка задержала дыхание.
Женщина закрыла глаза, будто собираясь с последними силами.