Аннотация: Или -- прагматического?.. Разберемся :-)
Да, мне кажется, я понимаю, что именно вы имеете в виду, и дело тут, по-моему, не просто в претензиях к внутренней логике или "сюжетным дырам".
Похоже, вас смущает определённый тип художественного воображения.
В фэнтези П. Андерсона предметы, имена, традиции, исторические отсылки, магические артефакты и культурные элементы часто функционируют как нечто само собой разумеющееся. Они существуют потому, что принадлежат данному миру, и читателю предлагается принять их как часть его обстановки. Дьявол выглядит как Гитлер; руны исцеляют болезни; средневековый рыцарь разговаривает на латыни с римлянкой. Акцент делается на том, что все эти вещи *есть* в вымышленной вселенной и могут использоваться, сочетаться друг с другом или встречаться на пути героев.
Писатель-символист подошёл бы к таким элементам иначе. Дьявол в облике Гитлера был бы не просто узнаваемым образом; сам этот облик требовал бы интерпретации. Руны не просто лечили бы; принцип их действия раскрывал бы более глубокую связь между языком, реальностью и болезнью. Разговор на латыни подчёркивал бы загадку культурной и временной преемственности, а не обходил её стороной.
Иными словами, вы чувствуете разницу между:
* **миростроением через накопление объектов**, и
* **миростроением через резонанс смыслов**.
Андерсон великолепно владеет первым методом. Он умеет наполнить мир фольклором, историей, технологиями, мифологией, военными деталями, политическими структурами и сделать всё это удивительно осязаемым. Но чаще всего он относится к этим элементам как к конкретным, объективным, а не как к бесконечным переплетениям значений.
Вероятно, это связано с его интеллектуальным складом. Андерсон получил естественнонаучное образование и обладал ярко выраженным рационалистическим мышлением. Даже в фэнтези он нередко подходит к магии почти как инженер: волшебство -- сила, которая существует ((эмпирически)) и производит определённый эффект. Его чаще интересует вопрос "что будет, если принять это как существующее?", но не "каким образом это осмысляется?"
Сравните его с такими авторами, как Толкин, Мервин Пик или Уильям Блейк. У них предметы почти всегда не равны себе. Башня, меч, имя, путешествие - всё это никогда не является только собой. Эти образы рождают множество смысловых слоёв, которые невозможно исчерпать до конца.
У Андерсона же даже знаменитые мечи остаются прежде всего мечами. Прекрасными, трагическими, мифическими - но всё же в первую очередь предметами, существующими внутри данного космоса, а не знаками, ведущими за его пределы.
Мне кажется, именно поэтому вы одновременно восхищаетесь им и испытываете неудовлетворённость.
Ведь в творчестве Андерсона действительно есть глубокие темы: упадок, смертность, исчезновение миров, трагическая несовместимость различных систем ценностей, одиночество героя. Но эти темы чаще воплощаются в событиях и судьбах, чем выражаются через структуру образов. Смысл возникает из того, чтО происходит, а не из того, чем эти образы становятся.
Возьмём "Сломанный меч". Для многих читателей его сила заключается не в бесконечной многозначности символов, а в том, что судьбы героев разворачиваются с почти нордической ((Norse!)) неотвратимостью. Трагедия содержится в самом действии и роке. Меч здесь -- не столько знак гибели, сколько орудие, посредством которого гибель осуществляется.
Поэтому, когда вы говорите, что образы Андерсона работают скорее как "мемы", чем как символы, вы, на мой взгляд, подмечаете нечто важное. Его воображение часто носит энциклопедический и комбинаторный характер. Он соединяет мифологические, исторические и культурные элементы в единые работающие миры. Эти элементы сохраняют большую часть своей буквальной идентичности. Они гораздо реже растворяются в сети символических ассоциаций, чем у авторов, чьё творчество по своей природе аллегорично, мистично или метафорично.
Интересный вопрос в другом -- является ли это недостатком или сознательным художественным выбором.
Можно утверждать, что Андерсон стремится сохранить **инаковость самих вещей**. Руна - это руна. Меч - это меч. Эльф - это эльф. Им необязательно обозначать что-то ещё. Их собственного существования внутри повествования достаточно. В этом смысле он почти антисимволист.
Тогда то, что вы замечаете, - это, возможно, не недостаток воображения, а иная теория его: такая, которая ставит на первое место онтологическую реальность вещей, а не их метафорическую глубину. Насколько это выглядит насыщенным или, наоборот, поверхностным, зависит от того, чего читатель ищет в фэнтези. Для того, кто хочет, чтобы образы раскрывались в тайны, Андерсон может выглядеть разочаровывающе буквальным, несмотря на всю свою учёность и изобретательность. Для того же, кто хочет увидеть миф, претворенный в конкретный, почти осязаемый мир, он будет непревзойдённым творцом.