Екатерина Мишина

Кеслер

Иногда в пепле лежит не прах а семя звезды.
Иногда шаг в бездну единственный способ стать светом для другого.

Lichttrger.

Пролог

Человеком всегда движет жажда познания. Где бы он ни находился его тянет исследовать, пробовать, чувствовать. Это не про романтику. Это про тягу раздвигать границы. Про тишину внутри, которую не вмещает даже Вселенная.

Для одних путь вверх. Для других вглубь. Но есть и те, кто идут вовне. В немыслимое. Нарушая правила, ломая законы, отвергая границы. Не ради славы. Не ради героизма. А потому, что не могут иначе.

Царство безмолвия и пустоты не ждало людей, но они пришли. И оставили за собой след. Неидеальный. Не величественный. Но настоящий. Здесь, в тишине, где звук собственного сердца громче слов, человек остается один на один с тем, кто он есть.

В этом и состоит подлинный контакт с неизведанным: оно отзывается исключительно тем, кто не боится услышать правду.

Глава первая

Он бьёт. В челюсть. Левой. В голове гудит звон знакомый, почти родной. Как в детстве. Как всегда.

Страха нет. Страх сгорает, когда даёшь волю злости и зверь внутри берет верх над разумом. Естественно, это приходит не в первую драку. И не во вторую. Но при желании натренировать себя можно быстро. Кастет остался дома. Жаль. Или к лучшему меньше шансов переборщить. Справлюсь, не впервой.

Хмырь, с которым мы сцепились, выше меня на добрую голову, но, судя по его растерянным движениям, без какой-либо системы, драться ему приходилось не так уж часто.

Я всем корпусом посылаю ему приятный сюрприз кулаком в правое подреберье, и он складывается пополам. Слабак! Всего-то с пятого удара Да теряю я хватку, раньше моментально в толпе взгляд цеплялся за самого опытного.

Хотя

Разогнувшись, он тут же снизу заряжает мне по грудине и снова лепит в лицо. Сука, кажется, нос сломал. Кровь неукротимым потоком хлещет мне на майку и джинсы.

Не-е-ет. Ещё не время ложиться в грязь. Цепляюсь за куртку обеими руками, подтягиваюсь и харкаю кровищей ему в лицо. Молча. Смачно. Чтобы запомнил.

Никогда нельзя останавливаться. Никогда. Забудь про боль, забудь про страх и бей что есть мочи, пока в силах двигать руками и ногами. Не надо себя жалеть, успеешь еще когда будешь зализывать раны. Если ты не идёшь сквозь боль то уже остался позади.

Так что, бей, даже если в глазах темнеет, а пол пытается подняться вертикально. Бей, пока в сознании, особенно если противник тебя сильнее, выше и более ловок.

Бей!..

Иначе тебя отымеют.

Кажется, он падает. Вместе со мной. Потому что внезапно я оказываюсь на нем, а кто-то крепкими руками обхватывает лодыжки и пытается стянуть мою тушку с груди здоровяка. Нас уже разнимают. Или праздные зеваки, или компания этого придурка.

Напоследок я изо всех сил притягиваю себя как можно ближе к его голове, с мягким хлюпом впечатываюсь лбом в физиономию урода и отпускаю руки.

Так и есть. Сердобольные прохожие увидели потасовку и решили вмешаться. Где же раньше были эти доброхоты, когда тот верзила, что сейчас пытается встать с асфальта, в компании таких же малахольных, отпускал фривольные шуточки в адрес какой-то девчушки?

Всегда так: пока дело не доходит до рукопашной, свидетели молчаливо одобряют любой беспредел.

Хорошо, хоть девчонка уже убежала умной оказалась.

Темными проулками продвигаюсь в сторону дома. Мягкий свет фонарей, возле которых роятся мелкие мошки и бабочки, теплыми желтыми конусами разделяет улицы на ровные сегменты правильных геометрических рисунков.

Я не люблю урбанистических пейзажей есть в них что-то напрягающее, тревожное; но сейчас предстающая перед глазами знакомая картинка успокаивает, да и все передряги дня позади, можно расслабиться до дома остались считаные метры.

Температура спадает, и жар, поднимающийся от плавящегося под солнцем асфальта, доносящий запах раскаленного песка и гудрона, постепенно угасает, становится легче дышать.

Важная деталь когда у тебя сломан нос.

Чугунная тяжесть стекает в руки и ноги. Голова как барабан, в который кто-то стучит изнутри костяшками, а желудок противно скрежещет. Надо будет пожрать перед сном. Если хватит сил.

Время еще не позднее, вокруг полно прохожих, но отчего-то мозг отчетливо фиксирует размеренный перестук чужих шагов за спиной. Я не дергаюсь, но автоматически слежу за этим ритмичным звуком.

 Ваша фамилия Кеслер? раздается сзади ровный, глубокий мужской голос.

 Допустим. А кто спрашивает? я разворачиваюсь и вижу перед собой довольно симпатичного, крепкого мужчину средних лет, в черном строгом костюме и, почему-то, плаще.

 Меня зовут Джон Мерсер. Я уполномочен пригласить вас в офис нашей компании для беседы. Возьмите визитку, он протягивает мне маленькую пластиковую карту. Можете ознакомиться с ней дома. Вам нужна медицинская помощь?

 Нет, спасибо, отмахиваюсь я. Справлюсь.

 Хорошо. Тогда, всего доброго! Он разворачивается и упруго шагает прочь. Вскоре его фигура растворяется в тени безликой улицы.

Стою. Весь день со свинцом в мышцах. В руке глянцевая дурацкая карта. Что это было, вербовка? Причудливый тип. Плащ еще этот в жару. Странная встреча. И интересно, как долго он за мной шел

Когда я оказываюсь дома, единственное, на что меня хватает, это смыть кровь, закинуть вещи в стиральную машину, да упасть на диван и отключиться.

Утром на свежую голову, я первым делом осматриваю визитную карточку. Черная, гладкая, с золотыми буквами от неё прямо несёт снобизмом. На ней оказывается всего несколько слов: Корпорация Гюйгенс. Шестого июня в двадцать часов за вами заедет чёрный Фольксваген, госномер 001. Форма одежды повседневная.

И это все?! Я верчу пластиковый прямоугольник, но больше нигде ни слова. Хм Уже сегодня, значит Интересно, что им нужно, а главное кому это им.

О, "Гюйгенс". Святая мечта каждого ботана с первой парты. Огромная корпорация по исследованию космоса стягивала в свое лоно лучшие умы мира. Один сокурсник аж крестился мол, дядя его туда сразу после окончания университета на стажировку пристроит. Умным зависть, тупым легенда.

А последние два года ходят слухи, что Корпорация затевает огромный проект вселенского масштаба, но что это и зачем, конечно же, никто не знает, хотя предположений уйма: и будто строят корабль с казино, бассейнами и прочей мишурой, и про реабилитацию инвалидов на орбите, и даже про экспедицию на Альфа-Центавра

Конечно же, все это чушь.

Интересно, от меня-то им что нужно уборщики закончились? Хорошо, чтобы выяснить, долго ждать не придется.

Из зеркала ванной на меня смотрит страшное опухшее нечто, с жуткими черно-фиолетовыми фингалами вокруг заплывших глаз. Хороший подарочек мне оставил тот мастодонт! Недели на две раньше не пройдет. Забавно, что именно в таком виде я поеду на встречу.

Весь день я валяюсь перед компьютером, прикладывая к лицу компрессы, и к вечеру потихоньку начинают открываться глаза, но вид у меня все равно такой, что хоть детей ходи пугай.

В карточке написано форма одежды повседневная? Ладно. Я достаю из шкафа черные джоггеры, футболку с Nine Inch Nails, и кроссовки те самые, ещё со вчерашней кровью. Отмываю не всё. Но в этом даже чувствуется стиль.

Наспех пробежав расческой по волосам, я довольно смотрю в зеркало. Вкупе с лицом, вид у меня если не устрашающий, то как минимум не подобающий Гюйгенсу. Посмотрим, оценят ли местные клерки мою иронию.

За минуту до назначенного времени выхожу на крыльцо. Никого. Улица пустынна, и даже редкие прохожие торопятся убраться домой. Может, это подстава. Меня выманивают. Отомстить за что-то. Или, быть может, время пришло. Тогда, почему не вчера, зачем нужен был весь этот маскарад с плащами и карточками?

Но вот раздается тихий шелест шин, и из-за угла выворачивает темный силуэт немецкого автопрома, с почти черными, затонированными стеклами. Остановив машину возле меня, водитель выходит и открывает дверь, приглашающим жестом зазывая занять место на заднем сидении.

Ехать недалеко, всего минут двадцать пять. Легкий джаз. Водитель молчит уже подарок. Значит комфорт. Останавливаемся у высоченного здания, которое раньше, почему-то не попадалось на глаза, хотя я знаю все переулки в радиусе часа езды от дома.

Шофер открывает мне дверь и галантно указывает в направлении высокого крыльца из матового стекла, утопленное в теле незнакомого небоскреба.

Внутри оказывается много свежего воздуха, в котором угадывается легкий ненавязчивый аромат шиповника, и света, льющегося со всех сторон. В середине холла, напротив входа, широкая лестница белоснежного мрамора, с деревянными перилами и резными балясинами.

Кресла как зефир, не имеющий вкуса. Цвет бежевый миллионер. Тихо, просторно. Высокие цветы в вазонах по периферии, картины, висящие по стенам В общем, обстановка почти домашняя.

Если привык жить во дворце.

Сразу у двери, меня встречает гражданин в строгом костюме, точь-в-точь как у вчерашнего. Униформа у них, что ли? Надо было присмотреться к водителю, да я на одежду никогда внимания не обращаю. За исключением нетипичных незнакомцев, как вчера вечером, да сейчас. Гляжу на Костюмчик, и мне думается о высокопарных книгах про дворецких викторианской эпохи такой у него изысканный вид.

Он жестом предлагает мне следовать за ним и, предусмотрительно нескорым шагом, поднимается по лестнице. На втором этаже оказывается холл, ничуть не меньше нижнего, но отгороженный стеклянными стенами, в которых не сразу найдешь двери.

Освещение здесь достойно пера поэта: окон не наблюдается, а мягкий белый свет, отражённый от светлых же стен и проникающий сквозь стеклянные перегородки, словно исходит из ниоткуда, но создает расслабляющую атмосферу.

В середине зала стоит длинный стол-каре, за которым сидят на мягких белых стульях человек пятьдесят, а во главе, у большого проекционного экрана стоит мой вчерашний знакомый.

Мерсер кивает мне и начинает речь:

 Как вы все знаете, корпорация Гюйгенс полномасштабная организация, с серьезными планами и большими вложениями. Посему для продолжения этой беседы, нам необходимы ваши подписи на бланках договора о неразглашении информации, которую вы сегодня получите. Формуляры лежат перед вами, ручки в органайзерах рядом. Я подожду. Если против подписания документов прошу выйти. Наши водители отвезут вас.

Я смотрю на бланк стандартная волокита. Подмахни бумажку, не болтай. Мы тебя, может, и убьём но строго по договору. С указанием моего полного имени и всего прочего. Уже интересно откуда у этой конторы доступ к данным?

Расписываюсь в документе и передаю через сидящего рядом.

Человек семь всё же встают и уходят по-английски не оглядываясь. Странные люди. Если ты идешь на беседу в Гюйгенс и не готовишься к подписанию пакта о молчании, с тобой явно что-то не так.

Когда двери за ушедшими закрываются, Мерсер нажимает на скрытую кнопку под столом, стены вокруг становятся матовыми, а по полу идет вибрация. Защита от прослушивания. Ну надо же, предусмотрительно.

Джон Мерсер не делает паузы. Декламирует дальше:

 Так как я веду беседу от имени корпорации, то далее буду говорить: мы. Итак, господа, мы собрали вас всех здесь, чтобы поделиться планами на ближайшее будущее. Ваши кандидатуры были отобраны из тысяч прочих, по критериям, необходимым для новой разработки и воплощения ее в жизнь, таких как: наличие пытливого ума, притягательной внешности, а также отсутствие судимостей.

При словах о внешности, у меня из груди невольно вырывается смешок. Представляю, какой извращенец сейчас мог бы назвать мой вид притягательным. Из лопнувшей губы, за сутки успевшей чуть покрыться коркой, снова сочится кровь. Мерсер многозначительно смотрит на меня, но вслух не реагирует, продолжает:

 Мы ищем людей, способных спокойно перенести непривычную обстановку, изоляцию и ограниченный в разнообразии рацион. Нам нужны взрослые, состоявшиеся люди, имеющие научные степени, умеющие быстро и ясно мыслить в критической ситуации. Находящиеся в фертильном возрасте, и не имеющих проблем с половым влечением.

Я невольно усмехаюсь: адаптация, выносливость, без проблем с половым влечением всё как в инструкции к жизнеспособному примату. Половое влечение, говорите? Когда приходится руками снимать напряжение, как сегодня с утра полагаю, это можно считать нормой.

 Если кратко и емко: мы ищем команду, которая может отправиться с миссией на Марс, он делает паузу, пережидает, когда уляжется гул удивленных голосов. Да, мы собираемся колонизировать нашего соседа по Солнечной системе. Нам нужны добровольцы, по пятнадцать человек, поровну мужчин и женщин. Даем вам неделю на обдумывание и улаживание всех дел. После вы отправитесь в изолированный лагерь, где пройдете спецподготовку. Через два месяца корабль вылетает. Помните: это билет в один конец, принимайте решение взвешенно. А теперь я отвечу на ваши вопросы.

Сразу поднимается галдеж. Полста человек наперебой начинают говорить о глупостях, наподобие размера оплаты и прочих привилегиях. Оплата. На Марсе. Серьезно?! И что они собираются там покупать? Газировку с шоколадом, в ближайшем супермаркете?!

Значит, Марс, красный собрат Земли. Вот что за проект, о котором ходит множество домыслов. Колонизация. Кучка незнакомцев, которые поедут в пустыню, где нет воздуха, пищи и привычного образа жизни плодиться и размножаться. Веселая перспектива.

С другой стороны, а что у меня есть здесь маленькая арендованная квартирка, с телевизором, который ни разу не включался за последние годы? Одинокие вечера, что я провожу с примочками на лице или в обнимку с очередной книгой на компьютере?

Что мне терять, что меня здесь держит?

Ничего у меня нет.

И никого. А эта поездка Может, хоть имя мое окажется вписано в историю Земли и летописи первых переселенцев. Все не зря небо коптить. И знания, наконец, пригодятся. Да и люди неглупые туда полетят, значит, не самая плохая компания подберется.

Надо соглашаться. У меня ни корней, ни крыши. Нет ни врагов, ни друзей только те, кто ещё не предал. Не более, чем тень. Если уж сгорать то на орбите. Там хоть видно, как это красиво.

Зачем мне они понятно, но зачем я им? С работы меня уволили, устроив скандал такой, что раскаты его были слышны на весь город. Дружбы не вожу ни с кем значит, социум мне неинтересен. Какой из меня колонизатор?

Где-то через минут тридцать, когда накал более-менее спадает, я спокойно задаю свой вопрос:

 Почему я? Я ноль в системе. Без работы. Без тяги к социуму. Без связей. Зачем я вам?

Он слышит. Странно, но мой негромкий голос привлекает внимание Мерсера.

 Кеслер Вопреки тому, что вас, доктора физико-математических наук, вынудили уйти из университета, о ваших достижениях ходят легенды. Вас уволили, потому что вы были неудобны. А мы ищем неудобных. Гениальных, неуживчивых, бескомпромиссных. Тех, кто не спрашивает разрешения, его взгляд пронизывает меня насквозь. Ваше нестандартное мышление, самодисциплина и сверхчувствительность к справедливости Гюйгенсу подходит. Для нас Кеслер незаменимый кандидат. Несмотря на то что подчиняетесь единственно тому, кто сумел заслужить ваше уважение. Надеемся, такой человек у нас найдется. Я удовлетворил ваше любопытство?

 Вполне. А там Поживем-увидим.

Тринадцатого июня, ровно в восемь утра, возле входной двери меня уже ждет автомобиль, и, спустя двадцать три минуты, я снова поднимаюсь по лестнице в холл уже знакомого здания. Теперь со мной здесь около тридцати волонтеров, может, чуть больше. Человек десять не явились видимо, не захотела отпускать их мать-Земля.

Похвально, что скажешь.

У меня с собой лишь компактный рюкзак: сменная одежда, носки, запасные кроссовки. Не потому, что всё остальное осталось так вышло, что больше ничего и нет. За отсутствием нужды, я не покупаю лишнего. Да и живу уже долгое время в съемных квартирах, которых нет желания обставлять и захламлять.

Вокруг собравшихся же весь спектр чемоданной экзальтации, будто вся толпа ожидает отлета в отпуск. Они стоят кучкой. Кто-то уже познакомился. Переговариваются вполголоса, взволнованно оглядывая остальных.

Из боковой двери к нам выходит Мерсер, как всегда прежде гладко выбрит и бодр. Хорошо поставленным голосом он заявляет:

 Спасибо, что согласились участвовать в нашем проекте, господа! Сейчас на автобусе мы вместе отправимся в лагерь, где будем проходить специальные тренировки, необходимые для предстоящей миссии. Предупреждаю вопрос: да, я лечу с вами, на меня возложена ответственность как за состояние команды, за организацию полета, так и за связь с главным офисом Гюйгенса.

Значит, и он с нами. Это хорошо. В незнакомой компании лицо, что ты видишь не в первый раз кажется ближе остальных. Да и располагает к себе Джон Мерсер, что уж говорить. Прямой взгляд, расслабленные плечи, не уходит от ответов

Мерсер, тем временем, продолжает:

 Отныне все мы будем обращаться друг к другу по фамилии. Команда у нас многонациональная, публика пестрая так будет удобнее. Одежда вам не нужна, ее выдадут. Спать будем в просторных номерах по шесть человек. Питание в общей столовой.

По толпе проходит волна недоуменного, даже возмущенного, ропота. Слабый пол, со своими многочисленными чемоданами, наверное, мечтают потрясать мужскую половину блестящими нарядами, а тут новость про выдачу одежды как такое пережить?

Я стою в стороне, и про себя посмеиваюсь над всей пустой мишурой глупых девичьих увлечений внешними атрибутами. Украшения, тряпки, шпильки неужели этим, и больше ничем, они надеются завоевывать сердца? И про этих людей было сказано, что те имеют ученые степени?! Хах!

Хотя, если подумать Может, у них и правда больше в жизни нет ничего, кроме тряпья. Жалко их даже. Почти.

На проезжей части уже стоит высокий двухэтажный автобус, окна которого, как и у корпоративных автомобилей, затонированы наглухо. В нижней его части находится отсек для багажа, в него начинают грузить мириады котомок.

Затянется это действо до следующего утра, если не до вечера, вздыхаю я. Залезаю в салон в числе первых, вместе с мужской половиной более быстрой, менее шумной, и мы терпеливо ждем, пока наши дамы упакуют свой скарб.

В тот же миг, как последняя из нас садится на положенное место, Мерсер подает знак водителю, и мотор, тихо зажурчав, тянет нас в неизвестность. В новую жизнь, если хотите.

Глава вторая

Ехать долго не приходится, я не успеваю устать от дороги всего часа четыре, включая санитарные остановки. Мы въезжаем в ворота, охраняемые как Форт-Нокс, и оказываемся на территории лагеря. Вываливаясь из душного автобуса, с его гудящим кондиционером, я дышу в полную силу.

Воздух здесь звеняще чистый, напоенный хвоей и морем, кажется, что легкие, в благодарном порыве сейчас разломят реберный каркас и вырвутся навстречу ломящему грудь потоку свежести.

Тренировочным лагерем это место можно назвать лишь условно скорее, он больше походит на санаторий или больницу. Шестиэтажное здание серого кирпича, окруженное девственным хвойным лесом. К широкому крыльцу с множеством дверей ведут холодные гранитные ступени, а огромные окна наглухо зашторены.

По периметру высоченный кирпичный же забор, увенчанный колючей проволокой; разорванный лишь контрольно-пропускным пунктом, в котором дежурят хмурые люди в черном, с автоматами на груди.

Мерсер, за всю дорогу не проронивший ни слова, вновь берет командование на себя:

Сейчас я отведу вас в общие комнаты. Так как нас тридцать восемь человек, а в апартаментах располагаются по шесть, кому-то выпадает занимать отдельное помещение и жить в одиночестве. Желающие есть?

Я поднимаю руку.

Кеслер. Как я и полагал, мне чудится, в его взоре одобрение. Итак, за мной!

Он лихо взбирается по ступеням, а мы, неорганизованной толпой, резво следуем за ним. Распределяемся, как всегда и бывает: девочки налево, мальчики направо. И, конечно, джентльмены помогают дамам с их нескончаемой радугой чемоданов.

Рекреации, в которых располагаются общие спальни, отделяются друг от друга большими решетчатыми дверьми с массивными металлическими замками, каковые, как я скоро убеждаюсь, страшно грохочут на весь корпус, когда их запирают. Наверное, чтобы не вздумали плодиться и размножаться раньше времени. Логично.

Я, следуя указаниям взбираюсь этажом выше, в кабинет, переоборудованный под жилую комнату. В ней все очень аскетично, как я люблю: стоит кровать с тумбочкой, стол со стулом, да одежный шкаф. Туалета, кроме маленькой раковины в углу, не наблюдается. Я вопросительно приподнимаю бровь. Мерсер понимает без слов.

Удобства чуть дальше по коридору, налево. Там же душ. Я буду недалеко, через одну дверь. Так что, санузел нам на двоих. Тебя устраивает?

Молча киваю, пожав плечами что здесь может не устраивать?

Ну вот и славно. Располагайся. Ужин, он смотрит на часы, через сорок три минуты. Сбор внизу, в холле. Всё.

Мерсер аккуратно притворяет за собой дверь, и я слышу тихий звук удаляющихся шагов: идет осваивать территорию.

Я осматриваю свое новое жилище, в котором мне предстоит обитать ближайших два месяца. Стены, насыщенного небесно-голубого оттенка, глянцевый натяжной потолок, люстра таблетка, но зато с регулировкой освещенности на пульте.

Шикарно!

На столе простая лампа, две бутылки с водой и стакан. В ящике его я обнаруживаю несколько толстых тетрадей и штук двадцать шариковых ручек. Невольно вспоминаются университетские годы. Шутки ради, достаю тетрадь и вывожу на первой странице: Мерсер дурак!

Когда я спускаюсь на первый этаж, уже все в сборе. Перед нами, слева от входа, открываются двери в столовую, которая вполне тянет на ресторан. Высокие потолки, метра по четыре, пастельных оттенков стены, огромные матовые окна, пропускающие свет, но не любопытный взгляд.

Вышколенные официанты, молчаливо и бесшумно вальсируют по каменному полу у столиков, покрытых белоснежными скатертями и стоящими на них миниатюрными вазочками с цветами. Раздается тихая ненавязчивая джазовая мелодия.

Рассаживаемся за столы по комнатам. Значит, я и здесь вне социума. Или нет. Ближний накрыт на две персоны. Мерсер. Снова. Хм Ну, не худшая компания.

Официант приближается к моему столику с подносом, мне становится даже неловко привычнее самостоятельно брать еду у стойки, оплачивать и искать свободное место, а здесь такой сервис! Юноша подходит и вдруг ставит поднос рядом со мной.

Оказывается, это и не поднос вовсе, а тарелка с жареной картошкой, рыбой в грибном соусе и разложенным сбоку салатом из свежей зелени и овощей. Ну и ужин. Что же они, все время так кормить будут? Тогда никакой корабль нас никуда не повезет команда растолстеет и станет неподъемной.

Утыкаюсь носом в еду, но вскоре слышу над ухом ставший уже знакомым голос:

Кеслер, если тебе комфортнее, когда рядом никого, пересяду.

Я чуть не поперхиваюсь от такого начала разговора, но отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

Не беспокойся. Ты мне не мешаешь.

Вот и хорошо, он садится на стул рядом и около минуты пристально на меня смотрит, словно не решается что-то сказать. Потом все же выдает, Что ты думаешь о команде?

Я поднимаю на него взгляд, но тот его выдерживает, и без напряжения ждет ответа. Прикидываю, насколько откровенно можно говорить с представителем Корпорации, но решаю, что ничего серьезного за своевольность в суждениях они мне сделать не смогут.

Со вздохом откладываю вилку, сплетаю пальцы в замок, опираюсь на их костяшки подбородком и отвечаю:

 Что ты хочешь услышать, что они все бравые ребята, или правду?

  Про бравых ребят это здорово, конечно, но хотелось бы непредвзятого мнения, в уголке рта его играет улыбка.

 Да, разбегутся они, Мерсер. Текучка начнётся завтра. Эти глаза не умеют вдолгую. Это не команда. Это витрина. И стекло уже трескается.

 Даже так?! А поподробнее можешь? Он заинтересованно придвигается ближе.

Ну, смотри: первый столик у окна. Дамочка в красном сбежит ещё на этой неделе. За ней потянется та, что сидит рядом, в уродливой повязке на голове

Почему? Откуда такие выводы?

А ты туфли ее видел? Серьезный человек, уезжающий в никуда, станет переодеваться к ужину в красное платье и десятисантиметровые шпильки? Вот! А новоиспеченная подруга ей в рот смотрит всю дорогу. Та для нее настоящий авторитет.

Логично. А дальше?

Второй столик. Мужик с чересчур аккуратной бородкой. Точно, прямо перед отъездом марафет наводил. Туда же. С ним, а может, и раньше, свалит тот, что от него слева, через одного, сидит. Видишь, что у него из кармана рубашки торчит?

Ручка?

Градусник. Всегда с собой. Значит он уже болеет. Не телом, но страхом. Ипохондрик хренов.

Хороший глаз.

Спасибо, я подхватываю вилку и продолжаю есть.

И много потенциальных дезертиров твой глаз насчитал?

Мерсер снова выдерживает то, как я смотрю на него.

Больше двадцати. Кто-то сразу, кто-то позже. Похоже, Гюйгенсу придется набирать еще одну команду.

Не придется.

Взгляд, приподнятая бровь

Понял.

Знаешь, сколько понадобилось женщин, пару десятков тысяч лет назад, чтобы заселить Америку индейцами? серьезно спрашивает он.

Если я не изменяю своей памяти шесть.

Правильно. Наша цель не так масштабна. Мы не заселяем планету, а создаем жизнеспособную колонию, что будет существовать на протяжении сотни лет, поддерживая работу по производству атмосферы привезенных и собранных нами агрегатов. Уже после будет массовое переселение.

На секунду я перестаю жевать. Космический корабль. Важен каждый килограмм. Средний мужчина весит около восьмидесяти, женщина примерно шестьдесят. Почему мне это раньше в голову не пришло?

И на сколько человек расчет?

Улавливаешь, он снова бросает довольный взгляд. Восемь. Максимум десять. Включая нас с тобой.

В груди тепло щекотнуло. Что же уже решено, что я точно не побегу обратно в съемную квартирку на цокольном этаже? Черт, а ведь приятно!

Значит, из этих гавриков, останется около шести восьми? Я свежим взглядом окидываю соседей и бросаю Мерсеру: Вон тот, за третьим, с щетиной и в желтой поло держу пари, что останется до конца.

Согласен. Его зовут Стоун. Он расслаблен, смотрит прямо. Руки бы не распускал был бы хорош.

Успокоим, не привыкать, позволяю я себе невеселую усмешку, и не таких одергивали.

Мерсер коротко хохотнул, похлопал меня по плечу и встал:

Минуту внимания, господа! взгляды обращаются к нему, с нескрываемым любопытством. С сегодняшнего дня вам запрещено пользоваться любыми гаджетами, включая самые мелкие и простые. К тому же здесь заглушаются любые диапазоны сигналов связи, да и нет интернета. Напоминаю, что вы все подписали акт о сохранении тайны происходящего с вами. Любая попытка передачи информации будет строго пресекаться, а нарушение непреложно приведет к наказанию. У вас было время попрощаться с близкими и передать дела.

Зал наполняется гулом недовольных голосов, раздосадованно цедящих разочарованные фразы и короткие ругательства.

 Отныне мы будем жить по строгому расписанию, распечатанному для каждого, и висящему на стенах, в изголовьях кроватей. Завтра вы получите по спортивному костюму, набору исподнего, обуви и предметов личной гигиены. Ваши вещи мы заберем и поместим в специальное хранилище, под замок. Вы свободные люди, вы вправе распоряжаться своими вещами и временем, но сугубо за пределами лагеря. В любой момент, по первой просьбе, вы получите свое имущество обратно, но исключительно вкупе с билетом домой.

Какое доброе, теплое слово: домой. Это там, где тебя ждут, горит свет в окне, лучом путеводной звезды указывая дорогу. Там пахнет хлебом, уютом и безопасностью. И не страшно повернуться спиной. Входишь, а кто-то, уже спешит к порогу, чтобы тебя обнять

У меня никогда не было своего дома, лишь угол, где можно лечь и вполглаза поспать. Не нашлось кому ждать, да и кого тоже. Теперь, с нашей миссией, я вряд ли приобрету свой дом, с его светом. Видимо, судьба у меня такая быть бродягой. Аутсайдером.

Уродом

Выживание это не сила. Это привычка к одиночеству. К тишине, где никто не зовёт по имени.

Я возвращаюсь в свою келью и, первым делом, берусь изучать расписание. День начинается в шесть с медосмотра, затем зарядка, гигиена, завтрак. Потом лекции, обед, короткий перерыв, тренажёры и бассейн.

Вместо них, раз в неделю полет на самолете: тренировка в невесомости. После физических упражнений ужин да просмотр образовательных фильмов. Неплохо. С таким расписанием, здесь настоящий курорт разница лишь в изоляции.

Первая ночь подарила мне бессонницу. Когда ты никак не можешь уснуть, нет смысла валяться в постели я встаю и иду умыть лицо. Из отражения зеркала на меня смотрит уставший человек я выгляжу лет на десять старше своего возраста. Синяки, конечно же, хоть посветлели за эту неделю, да красоты тоже не добавляют, но главным образом дело в глазах.

Я в одиночестве, дверь заперта, а взгляд остался настороженным, диким. Как там говорят взгляд волка? Мне он не по душе. Теперь я понимаю, почему окружающие стараются не смотреть мне в лицо.

Мне бы тоже не хотелось.

Отвратительное зрелище.

Снова думаю о Мерсере, его не смущает эта дикость в зрачках. Хороший, сильный мужик, с таким, верно, не страшно и в бой...

Просыпаюсь я за пять минут до будильника. Старая привычка надежный внутренний хронометр. Лежу, бездумно пялюсь на потолок, настраиваюсь на новый режим. Хорошо, когда после пробуждения есть эти пять минут времени для себя. Очень помогает правильному настрою на весь день, да и поваляться перед стартом полезно для нервов.

Внезапно в комнате раздается музыка. Сначала тихо, но по нарастающей становится громче и громче. Я ищу глазами динамик, но никак не могу его найти, хоть мебели здесь немного. Интересно, микрофоны к скрытым динамикам тоже прилагаются?

Первый день, как правило, срабатывает катализатором. Именно в самый первые сутки тебе становится ясно хочешь ли ты находиться здесь и сейчас.

Для меня неприятным всегда является предстоящее общение с толпой; но отдельная комната, да даже целый этаж, плюс столик в столовой, что делю с одним человеком, стали ключевыми, чтобы почувствовать себя комфортно.

На медосмотре с лишними разговорами никто не пристает, зарядка проходит тоже практически в молчании еще не проснувшийся народ редко склонен к болтовне. Умываться я сбегаю снова в свой угол, так что, к завтраку настроение мое уже оптимистично и приподнято.

Мерсер появляется в столовой почти одновременно со мной. Не говоря лишнего слова, кивает и неожиданно протягивает мне руку. Я пожимаю ее и снова приятно удивляюсь: рукопожатие у него крепкое, без чрезмерного давления, уверенное, рука теплая, сухая и надежная.

Нам подают еду, и я без лишних церемоний приступаю. Через некоторое время подсознание доносит до меня еще одно непривычное ощущение: рядом со мной тихо.

Ненавижу жрущих людей, вернее, звуки, которые они при этом издают. Хлюпают, чавкают, причмокивают Меня буквально трясет от всего этого шума, но сейчас я чувствую себя совершенно спокойно, и это приводит меня в замешательство.

Я незаметно наблюдаю за Мерсером. Он пользуется приборами правильно, легко, аккуратно, отправляя в рот небольшие порции еды, и это выходит у него совершенно естественно и гармонично.

Научить бы все человечество правильно есть может, мир стал бы лучше.

Не таким раздражающим.

Лекции не приносят для меня ничего нового всю жизнь мне приходится что-то читать. В детстве книги были моим убежищем от реальности, а сейчас это уже, скорее привычка. Мозг не любит сидеть без работы, поэтому постоянно требует подпитки новой информацией, без нее я чувствую себя словно без одежды.

А вот тренажеры дарят целый фейерверк новых ощущений. Наверное, их можно сравнить с большими аттракционами в парке развлечений. Наверное. Мне никогда не доводилось бывать в таких парках, а сейчас я уже и не стремлюсь пробовать подобное.

После ужина нас отпускают по комнатам, в виде исключения все же, первый день. Я заваливаюсь на кровать и лежу в тишине, пялясь в потолок. Мысли постоянно возвращают меня к Мерсеру. И лишь когда я провожу анализ прошедших часов, оказывается, не замечаю, как постоянно наблюдаю за ним.

Мне хочется стать как Мерсер: большой, сильный, ловкий Или быть с ним друзьями. Мне это не свойственно, я избегаю людей, мне не нравится социум, меня не привлекает перспектива с кем-то находиться в постоянном общении. Не хочу праздников, совместных посиделок, ничего.

Но его близость меня не отталкивает, даже, наоборот тянет находиться рядом.

Неужели так и рождается дружба?

Воспоминания волной цунами захлестывают меня, я пытаюсь от них отмахнуться, но поздно мозг подсовывает кадры из прошлого, как черно-белый фильм на дергающемся экране.

Там у меня есть друг. Маленький песик, по имени Рэкс. Он совсем несмышленыш, с шелковой черной шерсткой и большими темно-карими умными глазами. У него широкие лапы, обещающие стать могучими лапищами, как у волкодава.

И это единственное существо, радующееся моему появлению.

Когда я прихожу домой, он весело подпрыгивает, вставая на задние лапки, облизывает мне лицо и просится, чтобы его взяли на ручки, забавно виляя хвостом. Мне кажется, что этот хвостик рано или поздно оторвется от такого колыхания, но Рэксу все равно, он и не замечает его движений.

Мы ходим гулять, и это самое счастливое время для нас обоих. Играем, вместе бегаем, в конце концов, наслаждаемся тем, что никто рядом не кричит. Я стараюсь гулять как можно дольше, и мне никогда не хочется идти домой, потому и оттягиваю момент возвращения.

Отчим приходит в ярость, если видит щенка, поэтому я всякий раз запираю его в клетку, когда собираюсь в школу. В остальное время, он всегда рядом со мной, смотрит своими черносмородиновыми бусинами и словно бы все понимает, каждое слово, а когда мы с ним готовимся спать, то ложится мордочкой к моему лицу и сопит, уткнувшись в щеку влажным холодным носом.

В тот день я возвращаюсь из школы и не вижу своего друга. Отчим пьян, как всегда, и зол больше обычного. На мой вопрос, где Рэкс, он сплевывает себе под ноги и злобно шипит:

Твоя сраная дворняга вылезла из клетки и сожрала мою тапку! Я предупреждал, и не раз, что не стану терпеть эту беспородную тварь, если она не будет себя нормально вести! Убери шваль, иначе я ее убью!

Я зову, но Рэкс не откликается.

Его нигде нет.

Смотрю везде, заглядываю в каждый угол, ищу минут десять, прежде чем натыкаюсь на забившейся под кресло пушистый комочек. Его крохотный носик порван, из губ сочится кровь, а когда я пытаюсь взять его на руки, он не дает дотронуться до передней правой лапы похоже, та сломана.

Тогда я ложусь прямо на пол рядом и глажу малыша по голове, а он тихонько поскуливает. У меня не получается дальше сдерживаться, и я начинаю плакать навзрыд. Отчима это злит еще больше:

Если ты будешь здесь трагедию устраивать из-за того, что какую-то дрянь наказали, и, между прочим, за дело, то я вообще ее прибью, слышишь?! А ну, заткнись!

Но мне не остановиться, рыдания прорываются помимо воли. Рэкс мой единственный настоящий друг, и при взгляде на него мне становится почти физически больно.

Отчим рывком в два шага преодолевает разделявшее нас расстояние, и тяжелый его рабочий ботинок опускается на голову Рэкса. Маленький череп трескается, расползается с хрустом на осколки и вокруг начинает растекаться его содержимое.

Горе

Страшное, давящее со всех сторон горе обрушивается на меня, тогда еще маленького ребенка Крик ужаса, зародившийся было в груди, застревает в сжавшемся горле, тает под тяжестью скорби и боли. Я лишь беззвучно открываю рот, но не могу издать ни звука.

Грудь щемит с такой силой, что не сделать и вдоха. Перед глазами плывут красные круги и появляется рябь. Хочется заплакать, закричать, и бить, бить кулаками землю

Убери за собой, бросает отчим, уходя в свою комнату чтобы я этого через пять минут не видел, а то сделаю с тобой то же самое!

Так, внутри меня что-то сломалось.

Теперь я знаю, что значит ненавидеть по-настоящему. Я клянусь себе, что никогда этого отчиму не прощу, и никогда не забуду. Клянусь себе, что отомщу, чего бы это мне ни стоило

И больше я никогда не заведу друга

Дни сменяются с идеальным ритмом, как шестеренки в часах. Тик день прошел. Так еще один. Лекторы проводят занятия с энтузиазмом, которому можно позавидовать. Конечно же, их увлеченность напрямую отражается в материале, что нам преподают.

Информация новая. Интересная. Впервые что-то, чего я не знаю. Записи стараюсь вести аккуратно, но никак не получается. Картинки на полях у меня, кажется, были с самого начала, еще со школьных лет, но чувствовать неловкость не приходится никто записи не проверяет, мы делаем их для себя.

Участники понемногу отсеиваются, отправляются домой. Занятно было наблюдать, как первыми сбежали те, о ком мы говорили с Мерсером еще в вечер прибытия.

Меня сторонятся. Я не стремлюсь заводить знакомств, по большей части молчу, да и комната отдельная не располагает к нарушению моих личных границ.

Такие условия мне более чем комфортны толпа для меня всегда безлика, я не запоминаю лиц и имен, но отмечаю лишь тех, кто чем-то выделяется. Первым таким оказывается Стоун двухметровый бугай, с кулачищами, величиной с пивную кружку и речью мастодонта.

Он действительно очень высокий, больше двух метров, плюс косая сажень в плечах. Коротко стриженный ежик волос, синие глаза. Он мог бы показаться симпатичным, если бы не открывал свой грязный тонкогубый рот.

Наша дебютная тренировка на самолете запланирована на сегодня, прошло неполных три недели пребывания в лагере. Раньше мне не доводилось летать разве что во сне я нервничаю и оттого стремлюсь быть в первых рядах.

Вперед остальных сажусь в автобус, везущий нас к аэродрому, затем раньше всех оказываюсь у выхода к самолету, взбираюсь в него и устраиваюсь на положенном месте.

Но напряжение на всяком человеке сказывается по-разному, Стоун, по всей видимости, так сильно перенервничал, что старается своими замечаниями задеть каждого, кто оказывается неподалеку.

Пока его шутки носят безобидный характер я молчу, но когда он распоясывается так сильно, что у какой-то девушки, худенькой и рыжей, на глазах выступают слезы, то не выдерживаю:

Язык свой попридержи, парень. А то ведь его и укоротить недолго.

О, у Кеслер голос прорезался! искривив рот в насмешливой улыбке, он двигается в мою сторону, и как же ты мне его укоротить собираешься? Мамочке пожалуешься, да? Ой, боюсь, боюсь!

Я вскакиваю и принимаю низкую стойку самую эффективную против таких вот шкафов, но сзади Стоуна уже схватил за плечо Мерсер:

Прекратить! Громкий рык нашего лидера заглушает рокот голосов команды, Любая драка, тычок, пинок и вы выбываете из программы. Всем ясно? Следите за своим поведением и не забывайте, что я все вижу и слышу. Стоун, если продолжишь в том же духе, заработаешь еще и штраф! Кеслер, выдохни По местам!

Возвращаюсь к своему сиденью и замечаю, как сквозь толпу протискивается та самая девчонка с копной огненных волос, что так остро отреагировала на выпад Стоуна. Она бухается рядом со мной и протягивает свою маленькую, белую ладошку:

Спасибо тебе, Кеслер! я стараюсь не смять в кисти ее хрупкие тонкие пальчики, что все еще слегка подрагивают меня зовут МакГилл, буду врачом в команде. Здорово ты его, а! Такой огромный, наглый, а тебя, по-моему, испугался. Как это тебе удается?

Опыт, сын ошибок трудных, говорю, стараясь дышать ровно, чтобы унять адреналиновые искры в ногах.

Вот бы и мне так научиться! восхищенный блеск зеленых глаз меня отчего-то трогает.

Главное, дать понять, что ты серьезен. Ну, то есть, серьезна. Дальше уже дело техники: дыши глубоко, расслабься и выдерживай взгляд, не юли. В большинстве случаев трепачи отвалят.

А если нет?

Тогда бей по уязвимым местам горло, печень Ты врач, без меня знаешь. Не останавливаясь. До самого последнего, пока не поймешь, что победила. Ну и готовься к тому, что лицо подпортят. Поначалу страшно, конечно А вообще, лучшая драка та, которой не было, как говорил Сунь Цзы.

Я замечаю, что самолет начинает двигаться, и жестом показываю МакГилл на иллюминатор. Та сразу подбирается, сосредотачивается. Я тоже отбрасываю все ненужные мысли и готовлюсь к новым ощущениям.

Железная птица набирает скорость и все быстрее и быстрее движется по взлетной полосе. Наконец, мы отрываемся от земли, и я чувствую легкую перегрузку, как в скоростном лифте небоскреба.

Для тренировок с имитацией отсутствия гравитации самолет оборудован совсем не так, как обычный, что показывают по телевидению, для простых пассажиров. Внутри расчищенное пространство, вместо рядов кресел, а мы сидим по периметру салона и ждем начала невесомости.

Чтобы этого добиться, наша железная птица поднимается, достигая пика высоты, а после выключаются двигатели, и многотонная махина летит вниз. Контролируемо, конечно. Вот, в эти мгновения свободного падения у нас внутри огромного корпуса и возникает невесомость.

Затем снова вверх, с малыми перегрузками, и снова вниз, позволяя ощутить всю прелесть состояния в безгравитационном пространстве. Хоть такие необычные моменты и похожи на аттракцион с каруселями, но все же, мы на работе. А потому каждый из нас предельно сосредоточен.

Когда я добираюсь до кровати, сил не хватает даже на то, чтобы почистить зубы. Я падаю на матрас, перед глазами тотчас начинают кружить мерцающие пятна, и без перехода, я забываюсь глубоким сном, не дарящим сновидений.

Теперь, со дня нашего первого полета, встречая меня, МакГилл машет рукой, приветливо улыбаясь. Непривычное, но приятное чувство. Наверное, из-за него люди и общаются друг с другом так охотно.

Рядом с нашей рыжеволосой врачом, я часто замечаю смуглую брюнетку с длинными, стройными ногами, которых не скрыть даже за бесформенными спортивными брюками.

Похоже, сдружились девчонки.

Почти сразу и смуглянка начинает мне махать, как ее подруга, но обе они специально ко мне не подходят видимо, уже уловили, что я не тянусь в социум, и пустые разговоры мне неинтересны.

Однажды мы, все же сталкиваемся с темноволосой в холле перед дверьми столовой.

Привет! улыбается она. Улыбка ее открытая и даже красивая. Нас не представили, я Торез.

Очень приятно! Кеслер. протягиваю руку, Физик. Точнее, физик-ядерщик. А ты чем здесь занимаешься?

О, я биолог. Хотя больше спец по миру растений, чем животных. Сюда приехала для того, чтобы зародить атмосферу со своими подопечными.

Тогда понятно, почему я часто вижу вас с МакГилл вместе. Биология и медицина очень тесно связаны, много тем для беседы.

Да, нам точно всегда есть о чем поговорить. У больных и овощей много общего.

А еще, и те и другие зеленого цвета, улыбаюсь я.

Она смеется. Возле уголков ее чернющих глаз появляются крохотные морщинки, что смотрятся очень мило, вкупе с внешностью, напоминающей об индейцах Чероки.

Тут за хрупкой фигуркой Торез выростает огромная тень силуэта Стоуна.

Что, Кеслер, пару себе уже подбираешь? Ухмыляясь, спрашивает он.

Конечно, Стоун. Тем более что это не проблема, на твоем-то фоне, Я вскидываю подбородок и чуть прикрываю веки, так со стороны кажется, будто я смотрю на него сверху вниз.

Не дерзи мне, мелочь!

Какая заученная фраза! Всегда нападаешь исключительно на тех, кто тебя ниже и слабее?

Он отодвигает Торез рукой в сторону, и в один большой шаг, оказывается со мной лицом к лицу.

Я сказал: не дерзи мне, Кеслер! Или у тебя зубы лишние?!

Давай. Давай, Стоун, шиплю я в его наглую морду, ударь меня, это же так легко! Купи себе билет в один конец!

Несколько секунд он все еще нависает надо мной, но потом, выдохнув, неохотно отстраняется и уходит в сторону, цедя нечленораздельные ругательства сквозь зубы. А еще через минуту, нас уже приглашают к завтраку.

Мерсер сегодня немногословен и хмур, после трапезы быстро встает из-за стола, благодарит и ретируется. Его поведение становится понятным, когда я выхожу в холл и вижу его вместе со Стоуном, направляющимися вдвоем к кабинету психолога.

Да, к нашему здоровью здесь подходят комплексно, есть, кажется, специалисты всех направлений. Психология в их числе. За нашим душевным состоянием и следит сам Джон Мерсер, занимая кабинет на первом этаже.

В него-то он сейчас и ведет поникшего Стоуна.

Следующая тренировка в невесомости предполагает работу вдвоем. Пары формируются по местам с тем, кто рядом в салоне. Мне достается Влахос, наш специалист по программному обеспечению.

Тот огромен и могуч, но в глазах читается добродушие и мягкость. Я вижу, как он старается быть осторожным и случайно не навредить мне, потому говорю:

Я не хрупкая снежинка, напарник. Расслабься и сосредоточься на работе.

Так, я же тебе что-нибудь сломаю!

Сломаешь починим, а то еще и новую программу мне пропишешь, пока чинить будешь. Например, умение петь или надувать носом шары из жвачки.

Он смеется. Влахос мне напоминает Джона Коффи, такой же ясный взгляд, та же осторожность в обращении. Но Коффи в книге был чернокожим, а Влахос европеоид, хотя и чуть смуглый.

Судя по фамилии, волосы цвета воронова крыла, загорелая кожа и бархатные карие глаза досталась ему от греческих предков. Этакий олимпийский полубог, вроде Геракла.

Я замечаю, что этот плюшевый двухметровый медведь все время с беспокойством поглядывает куда-то в сторону. Отслеживаю направление его взгляда и вижу крошечную кукольную фигуру девушки, похожей на китаянку.

Она в паре с каким-то улыбчивым парнем, который держит ее за руки и все время что-то говорит, отчего она еле сдерживается, чтобы не расхохотаться.

Она тебе нравится?

Кто? Влахос смущенно хлопает глазами, будто его застали врасплох.

Та девушка, на которую ты все смотришь. Нравится?

Ну как Она красивая

Здоровяк заметно краснеет и опускает взгляд. Наверное, я опять веду себя бестактно с новым знакомым, но по-другому так уж сложилось не умею.

Скажи ей об этом.

Я не знаю, что сказать и как. Она такая милая, а я Он обводит свой могучий торс взглядом и пожимает мускулистыми плечами, словно показывая мне, какой он неподходящий, для маленькой худенькой девочки.

Влахос, если ты с ней поговоришь, то шанс твой будет 50 на 50, а если промолчишь, то нулевой что тут думать? А что говорить так, это не теорема Ферма как зовут, знаешь?

Конечно. Ее имя Сун.

Вот и прекрасно. Подойди и скажи: Сун, ты мне нравишься. Как смотришь на то, чтобы совершить вечерний моцион по территории после занятий? И все, а дальше уже по обстоятельствам.

 Совершить что?

 Моцион. Легкую прогулку.

Как у тебя все просто, Кеслер, Влахос качает головой, для меня легче программу написать.

Сейчас тебе так не кажется, но ты неправ, дружище. Представь, что спустя день-другой вдруг увидишь, как Сун идет на свидание вот с этим своим напарником. Шанс упущен, ты в луже. Тогда тебе не придет в голову, что сомневаться в своих силах глупо, что надо было, все же, попробовать?

На этом занятие заканчивается. Но через день другой, я вижу Влахоса и Сун вместе. Сидят, с жаром что-то обсуждают Молодец, парень, схватил удачу за хвост! Я довольно улыбаюсь, проходя мимо них.

Меня они даже не замечают.

Наконец, настает день М.

В тягостном молчании мы толпимся у подъехавшего автобуса. Мне будет не хватать этих мест. Комнатки, с ее видом на лес, запахов, скрежета закрываемых решеток в рекреациях этажом ниже. Наверное, все это сейчас ощущают.

Начало прощания с Землей.

Нас остались крохи всего девять человек; остальных или исключили, или те дезертировали сами. Здесь одни знакомые лица, мы так и не познакомились лишь с двумя из нашей группы это высокая худая шатенка и невысокий брюнет, неизменно погруженный в чтение.

Я пропускаю всех вперед себя, бросаю прощальный взгляд на ставшее привычным, почти родным, здание, и запрыгиваю внутрь машины.

Глава третья

Движок мерно, убаюкивающе поет, и я спустя часа два вырубаюсь.

Когда я открываю глаза, первое что вижу, как у водителя дергается в сторону рука, его тело сковало судорогой, автобус уводит влево, рвёт вправо, и вот, машина, скрежеща и деформируясь, кувырком начинает скатываться по склону холма в пропасть.

Удар, ещё один. Верх и низ меняются местами с такой скоростью, что теряешь ощущение положения в пространстве. Ремень безопасности оказывается пристегнут только у меня, вся наша группа болтается тряпичными куклами по всему автобусу, большинство уже без сознания.

Поручень наверху, идущий вдоль салона, трескается, как зубочистка, протыкает сиденье передо мной насквозь, выскочив аккурат меж моих коленей.

Сдавленный хрип и стоны смешиваются с воплями ужаса, мягкие шлепки тел вокруг, по потолку и между сидений. Окна разлетаются вдребезги, на меня со всех сторон летят осколки стекол и ошметки того, что раньше было людьми.

Когда вся эта круговерть останавливается, машина оказывается на боку. С трудом я отстёгиваюсь и на трясущихся, подгибающихся ногах пытаюсь выползти в середину салона.

У двери я нахожу Мерсера, без сознания. Приложив ухо к его груди, я пытаюсь уловить стук биения его сердца, но ничего не слышу. Как учили: накладываю руку на грудину, сверху прижимаю второй и начинаю непрямой массаж сердца.

Десять качков, за ним вдох рот в рот, после ещё десять качков В глаза забивается пыль, ничего не вижу, они слезятся. Прислушиваюсь и снова по кругу. Раз, два, три

Дыши, Мерсер, шепчу я, в отчаянии, дыши, мать твою!

Десять нажимов, вдох Десять нажимов, ещё один

Дыши! перехожу я на крик

И просыпаюсь.

Давно мне не снилось кошмаров. Руки слизкие, по спине течет холодным, а сердце бьется так, словно я бегу на пределе возможностей. Пытаюсь перевести дыхание, сжимаю-разжимаю кулаки и, наконец, постепенно начинаю приходить в себя. Хорошо, что никто не видит, как меня трясет.

Ноги еще долгое время ощущаются ватными.

До конца пути я не смыкаю глаз: желание спать взрывом адреналина отмело напрочь.

К пункту назначения мы добираемся уже к ночи. Вокруг темно, хоть глаз коли. Города, что обычно засвечивают небо, остались далеко в прошлой жизни, много километров назад, так что, я легко распознаю бриллиантовый блеск знакомых созвездий.

Воздух здесь совсем другой. В тренировочном лагере он был насыщенным влагой, пахло хвоей, торфом и близким морем, а здесь же очень сухо, и кажется, что если поднимешь руку, то ощутишь пыль и песчинки меж пальцев. Мы точно приехали из джунглей в пустыню.

Наша небольшая группа притихла, все собраны, подтянуты, а в глазах, отражающих желтые искры фар автобуса, я вижу блеск волнения. Всё, отныне игры прекращаются, начинается настоящая работа та, ради которой нас и свели вместе.

Мерсер молчалив и сосредоточен. Он ведет нас сквозь густую вечернюю темноту к освещенному тусклым фонарем крыльцу ближайшего строения, как капитан, направляющий ледокол к маяку. Здание оказывается одним из корпусов космогородка, местом ночлега для ожидающих вылета.

Миновав несколько бетонных ступеней и пару дверей, мы входим в помещение, напоминающее мне отчего-то спортзал университета. Крашеный дощатый пол, казенные синие стены и эхо, охотно передразнивающие каждый звук.

В углу аккуратными рядами стоят сложенные раскладные кровати, здесь же упакованные матрасы и белье. Мы подготавливаем спальные места, а после Мерсер отводит нас на ужин в соседний зал.

Здесь нет официантов и хрустальных бокалов, но кормят вполне прилично. Что меня удивило, так это прекрасная система вентиляции: в подобном месте должно сильно пахнуть едой, а здесь ни одной лишней молекулы.

Наверное, кто-то специально продумал подобный нюанс, чтобы ароматы еды не беспокоили космонавтов, отдыхающих совсем рядом, не мешали спать перед полетом. А выспаться нашему брату необходимо завтрашний день обещает быть насыщенным и тяжелым.

Во всех смыслах.

Мерсер объявляет отбой, но все слишком возбуждены, так что вряд ли кто-то сможет заснуть. Сидя на своих кроватях, все активно обсуждают предстоящий день. Мне неинтересно оставаться в общей комнате, где гудит поток, кажется, сотни голосов, и я выхожу на улицу.

Вечер сегодня безветренный, температура все еще летняя, так что я сворачиваю за угол корпуса, и любуюсь небом. Глядя на звездный купол, я на секунду представляю себе, что это бархатный, усыпанный бриллиантами, тяжелый, как портьера, плащ древнего божества.

Уже завтра я увижу этот бесконечный мир с другого ракурса, и никогда больше с Земли, так что сейчас я стараюсь запечатлеть представшую перед глазами красоту на память. Прощаюсь с родной планетой, с прежней жизнью, оставляя здесь часть себя.

Вдруг мой слух улавливает чьи-то шаги за спиной. Осторожные, словно человек не решается подойти. Занимательно, что раньше мое тело уже бы напряглось, как заводящаяся пружина, в ожидании команды принять стойку. Сейчас же, я оборачиваюсь из банального любопытства.

 Стой! Кто идет? шутливо кричу я в темноту.

 Свои! Бронштейн, судя по голосу, улыбается, Кеслер, там наши ко сну готовятся, прекратили болтовню. Давай, возвращайся, не отрывайся от коллектива.

Бронштейн спец по минералам, геолог и палеонтолог группы. Черноглазый жгучий брюнет среднего роста, предпочитающий чтение любым видам времяпрепровождения. Никогда не лезет в чужие дела, не пристает с вопросами. Я давно наблюдаю за ним, а вот поговорить сложилось сегодня впервые.

 Да, спасибо. Еще минуты две, и я буду на месте. Тебя Мерсер, что ли, попросил меня позвать?

 Да нет. Не люблю, когда много разговаривают, да еще и одновременно. Увидел, как ты уходишь, и даже позавидовал. Сейчас, так сказать, сам отдыхаю.

 Ну, давай помедитируем вместе, улыбаюсь я, ты в созвездиях разбираешься?

 Большую Медведицу нахожу без труда, но на этом всё.

 Смотри, там, слева, три звезды в ряд

Мы стоим в темноте, созерцаем ночной пейзаж, и волнение перед полетом слегка притупляется. Воздух чистый, пронзительно-звонкий, и хочется как можно глубже вдыхать его всей полнотой легких.

Я понимаю уголком сознания, что вечер этот, мой последний вечер на Земле, западет в память и останется там навсегда. Заляжет в душу мягким покрывалом, что окутывает плечи, в моменты светлой грусти по тому, чего уже не вернуть.

Мы возвращаемся с Бронштейном в наш корпус, и без устали говорим на разные темы. Оказывается, он неплохой собеседник, и широко эрудирован во многих областях.

Хороший парень.

Когда мы заходим в зал, все уже лежат по койкам, притихли, но никто еще не спит. Едва горит дежурный свет, вроде ночника, и в открывшемся полумраке видны лишь холмики тел под одеялами.

Как могилы, приходит мне в голову страшная ассоциация, маленький марсианский погост первых переселенцев.

Мысль кажется липкой и гадкой. Я стараюсь стряхнуть ее с себя, как паутину, но еще долго мерзкое послевкусие бродит по душе. Порой бывает проще отмахнуться от чужих слов, чем от собственных неожиданных дум.

Мерсера с нами нет снова ушел ночевать отдельно, оставив напоминанием о себе таблетку мелатонина на моей подушке. Правильно, выспаться нужно, но предвкушение может будоражить кровь и мешать заснуть.

Я укладываюсь в постель, и почти сразу под веками зажигаются звезды. Как те, за окном, но ярче, красочнее. Они кружат, кружат, унося меня вдаль, затягивая в водоворот мыслей, даруя темную бездну сна без сновидений.

Утро прорывается в мое сознание плавными нотами ненавязчивой мелодии, постепенно наращивающей громкость. Будильник. Не резкий, бьющий по мозгам, а очень тактичный. Конечно! Не стоит будить космонавтов перед полетом грубо их и так ожидает нелегкое испытание.

Умываюсь я сегодня с большим удовольствием, чем обычно, отфыркиваясь и покрякивая. Рядом, с тем же энтузиазмом плещутся и остальные. Чувствуется в нашей команде этакий залихватский задор, молодцеватость.

Или легкая истерика

Завтракаем мы быстро, молча, сосредоточенно. Волнение бушует в каждом, хоть никто и не выставляет свое возбуждение напоказ. До старта остается все меньше времени, и по всем нам это становится заметнее с каждой минутой. По отрывистым фразам, по нервным смешкам и блеску в глазах команды.

Мы возвращаемся в зал, убираем постели и устраиваемся на скамейках, расставленных вдоль стены, совсем как болельщики на стадионе. Мерсер кажется единственным, в ком нет ни суеты, ни оглядок, ни признаков волнения. Он садится напротив нас на стул, и все замирают в ожидании очередной речи.

 У вас было время познакомиться, но все же, я представлю вас друг другу, хоть и очень кратко: МакГилл врач высшей категории, терапевт, хирург. Бронштейн геолог, палеонтолог. Торез биолог. Стоун химик. Дюваль диетолог, гастроэнтеролог. Как видите, врач у нас не один.

Скорее всего, Дюваль та самая, высокая, худощавая девушка, о которой я пока ничего не знаю, кроме того, что худоба ей придает несколько болезненный вид.

И это диетолог? Очень иронично.

Пока я размышляю, Мерсер продолжает говорить:

 Влахос инженер, программист. Кеслер физик-ядерщик, в одном лице, еще механик и электрик. Ваш покорный слуга, Мерсер картинно отвешивает поклон, имеющий степени по медицине, психологии, помимо этого, специалист по компьютерной технике и инженер. А также Сун технолог пищевого производства. Как говорится, полный набор, необходимый для выживания в экстремальных условиях.

Ну вот, теперь я и знаю всех, с кем проведу остаток жизни, с кем буду стариться, и кто будет меня хоронить. Все мы станем дружить и ссориться, любить и ненавидеть. И больше я никогда не увижу ни одного постороннего лица.

Память ненавязчиво сплетает в сознании образ того придурка, с которым мы подрались в день, когда меня нашел Джон Мерсер. С усмешкой я думаю, что вряд ли когда-нибудь начну скучать по таким уродам, да и по остальному человечеству тоже.

Все к лучшему, Кеслер, все к лучшему.

Как и всегда.

Мерсер же продолжает:

Сегодня, пятнадцатого августа, в двадцать часов семнадцать минут, по местному времени, у нас состоится старт. Полет продлится сорок дней. Посадка назначена на обследованной марсоходами территории, в самое благоприятное время для осваивания места дислокации. Нас ожидает почти полный штиль, солнце в спокойной фазе одиннадцатилетнего цикла. Минимум радиации, минимум электромагнитного воздействия, никаких песчаных бурь они начнутся позже, когда мы успеем обжиться.

 Обжиться это хорошо, да нам так и не сказали, где конкретно мы будем обитать, подает голос Стоун, хотелось бы хоть какое-то представление иметь.

 Место посадки, максимально приближенное к потухшему вулкану. По нашим данным, в грунте располагается так называемая лавовая труба полость, на неглубоком залегании, высотой примерно метров пять. Наша первостепенная задача: расположиться в ней, и устроить жизнеобеспечение команде.

 А второстепенная? тут же откликается МакГилл.

 После начать высаживать растения, собрать агрегат, для создания атмосферы и построить ядерный реактор. Выходить на поверхность исключительно в скафандрах, иметь с собой запасной баллон с кислородом и строго в сопровождении, хотя бы одного члена экипажа.

 Даже в туалет? уже не выдерживаю я. Но Мерсер мою иронию не воспринимает.

 С собой у нас будет некоторый запас еды, воды, и воздуха, но мы обязаны не подвергать миссию угрозе срыва, поэтому начнем сразу с обустройства уборных, кухни и машин, извлекающих кислород из атмосферы. Как известно, основной процент ее состава занимает углекислый газ, формула СО2, вот этот пресловутый О мы будем выделять и обеспечивать себя, а также следующие поколения жителей, воздухом из независимого источника.

 А что с водой? спрашивает тихая Сун. Она же заведует пищей, понятно, почему ее это волнует в первую очередь.

 Воду мы будем выплавлять изо льда. Рядом с местом нашей посадки, в горах, большие ледники. Остальное по мере возникновения вопросов, уже по ходу работы. Сейчас последний инструктаж, проверка, подготовка и переезд к месту отбытия.

 Эта дата выбрана для старта, в связи со сближением Марса и Земли? уже серьезно спрашиваю я.

 Спасибо за вопрос, Кеслер. Да. Пятнадцатого сентября наши планеты подойдут на максимально близкое расстояние, дальше Марс начнет отдаляться, что позволит нам обеспечить мягкую посадку, назначенную на двадцать пятое число.

Мы снова проходим медосмотр, затем примеряем скафандры. Отливающие жидким металлом, с алыми полосами, обрамляющими швы, они выглядят тяжелыми и громоздкими, создается впечатление, что в них не развернуться, но на деле совсем не так: движений они не стесняют, а мелкая моторика в космических перчатках сохраняется лучше, чем в обычных.

Единственным неудобством оказывается то, что вертеть головой в таком костюме совершенно невозможно, приходится поворачиваться всем телом, если всего-навсего хочешь посмотреть за плечо.

 Кеслер! Кеееслер! доносится до меня громкий шепот.

Я оборачиваюсь и вижу Влахоса, с опущенным козырьком стеклом скафандра скосившего глаза на вальсавлу для продувания ушей и, сморщившись, активно чешущего о нее нос.

Нам всем сейчас любой вздор кажется смешным, мы шутим и хохочем над каждой мелочью, но в этом смехе мне слышатся ноты нервозности что вполне объяснимо, в нашем положении. И хорошо, так и должно быть.

Правильная реакция на стресс.

Наконец, мы, облаченные в скафандры, с портативными системами жизнеобеспечения в руках, и оставившие свои автографы на дверях, выходим из корпуса, приютившего нас этой ночью, во двор, где уже поджидает фирменный новенький автобус, который отвезет нас к месту старта.

Усатый пожилой водитель, стоящий у двери кабины, покуривает, сплевывая крошки табака и лениво поглядывая на кучку космонавтов. Для него подобное событие рутина, и это так резко контрастирует с моими собственными чувствами, что возникает ощущение сюра, нереальности происходящего.

С нами едут и те, что останутся на Земле. Большая группа сопровождающих, что следят за правильностью подготовки и работой сопутствующих агрегатов. Команда корпорации Гюйгенс.

Интересно, о чем они сейчас думают, размышляю я, завидуют? Радуются за нас, за меня? Или счастливы, что остаются, что здесь у них родные, друзья, возлюбленные? Оставаться всегда тяжелее, чем уезжать. Даже в один конец.

Автобус, тихо урча двигателем, везет нас к стартовой площадке по бескрайней, залитой ярким солнцем степи, но вот, за подрагивающей, плывущей у самой земли аберрацией, я вижу верхушку ракеты-носителя. С каждой минутой та все выше вырастает над горизонтом, показываясь во всей красе.

Мы подъезжаем к старту, и все ближе становится огромный светлый шпиль, упирающийся, кажется, в небосвод, что смотрит на меня с высоты, а я ощущаю себя крошечной букашкой. Задрав голову, пытаюсь разглядеть самую верхушку ракеты, но блики от белоснежного ее тела нещадно слепят глаза, ничего увидеть мне так и не удается.

К стволу ракеты-носителя, похожему на гигантскую березу, приставлен огромный агрегат, доставляющий космонавтов на самую вершину, к входу. Он начинается с ведущей к громоздкому лифту крутой металлической лестницы, выкрашенной грязно-желтым цветом.

Прямо на подходе к ней, я ощущаю, как меня кто-то пинает по ягодицам. Оборачиваюсь и вижу, что сопровождающие так напутствуют всю нашу команду оказывается, это традиция, заведенная много лет назад.

Смешная и почему-то очень светлая.

На ступенях я внезапно осознаю, что колени меня не слушаются и начинают предательски дрожать. Нас останавливают, чтобы сделать памятные снимки, я вместе со всеми разворачиваюсь, и в этот момент нежданная мысль, что в последний раз вижу родную планету так близко, пронзает все мое существо.

Но времени на долгие размышления нет, мы поднимаемся до верха лестницы, и перед нами распахивает скрипучие двери старый синий лифт. Теперь уже он, скрежеща и подрагивая, поднимает нас по трое к боковому отсеку.

Хорошо, что лифтовая кабина со всех сторон закрыта, и окна в ней лишь со стороны космического челнока мы сейчас на ошеломляющей высоте. Пытаюсь представить, что можно было бы увидеть, глянь я вниз

Наконец, грохот стихает, и оператор распахивает дверь. Мы оказываемся на девятом этаже ракеты так это называется. От лифта к переходной кабине проложен хлипкий, раскачивающийся на ветру мосток.

Я не боюсь высоты, но механически стараюсь смотреть вперед, и вот, один за другим, мы протискиваемся в сам корабль. Здесь все очень узкое, и нам помогает наземная команда поддерживают руки, дают подсказки.

Еще одна традиция оставлять автографы на люке головного обтекателя. После прохода через атмосферу, обтекатель раскроется, и люк упадет на Землю, где его найдут наземные службы, вместе с последним приветом от нашей команды.

И на родной планете все же останется что-то после меня

На выдохе я спускаюсь в люк, открывшийся в полу, и ложусь в подобие водяного матраса. По команде поджимаю колени почти до самого подбородка, и кто-то из Гюйгенса активирует мое кресло.

В нем происходит химическая реакция, и жидкость, наполняющая его, мгновенно превращается в плотный гель, повторяющий каждый изгиб моего тела. Минута, и вот мы уже в индивидуальных амортизирующих креслах незаменимое оснащение для отправляющихся в космос.

Иначе при перегрузке можно было бы что-нибудь себе сломать.

И хорошо, если не шею.

Мы занимаем свои места здесь это называется затянуться и застываем. Долго, очень долго длится ожидание. Становится невыносимо жарко, пот стекает по моему лбу, попадает в глаза, и те начинает щипать.

Как же иногда может не хватать таких простых действий, как взять платок и вытереть лоб, вытянуть ноги, почесать нос. В обычной жизни привыкаешь к разным мелочам и не придаешь им значения, но стоит лишиться хоть одной маленькой детали, кажется, что именно в ней ты нуждаешься больше всего.

И необходима она тебе прямо здесь и сейчас.

Стоун что-то бормочет себе под нос, полагаю, ругательства. Сун, наоборот, притихла, ее держит за руку расположившийся рядом Влахос. МакГилл и Торез еле слышно перешептываются, кажется, даже хихикают. Бронштейн и Дюваль внимательно рассматривают люк над головой.

Мерсер сосредоточенно переговаривается по рации и пишет, пишет

Мне бы его хладнокровие!

Снова ловлю себя на том, что равняюсь на нашего командира.

Я умею ждать. Нахожу в этом что-то медитативное, как созерцание в древних религиях. Время, потраченное в такие моменты, не уходит в никуда, оно дает тебе возможность подумать, настроиться на спокойствие и заглянуть в себя.

Мы проводим в ожидании не меньше двух с половиной часов, прежде чем раздается обратный отсчет, и меня с нарастающей мощью начинает вдавливать в сиденье.

Мерсер, игнорируя окружающее, продолжает работу: он на связи с Гюйгенсом, передает показания приборов, пишет карандашом отчеты в журнал и вообще ведет себя так, как если летает за пределы орбиты каждый день, не наблюдая в происходящем ничего особенного.

Спустя несколько долгих минут максимального перегруза, когда я уже смиряюсь с тем, что вот-вот проглочу свои глаза, нас встряхивает это отделилась первая ступень. Еще через время вторая.

После отстрела третьей, когда дернуло основательнее, я понимаю, что наступает невесомость. Мы пристегнуты к нашим креслам наглухо, но незакрепленные предметы начали жить своей жизнью.

Я ловлю карандаш, убежавший от Мерсера, что дается мне с большим трудом сопротивление здесь другое, рассчитать траекторию собственной руки очень сложно, но я справляюсь, что приносит мне ощущение небольшой, но победы.

Невесомость в космосе совершенно непохожа на ту, что на тренировках. Двадцать секунд свободного падения самолета лишь намекают на то, что сейчас происходит с нами. Мы прислушиваемся к себе, своим ощущениям, и на лице каждого играет детская наивная улыбка.

Проходит еще не так много времени, и командир объявляет о том, что наш челнок готов к стыковке с кораблем. Вся работа происходит в автоматическом режиме, так что, от нас не требуется каких-либо усилий.

Мы чувствуем сильный толчок, за ним вибрацию, снова толчок и, Мерсер объявляет нам, что стыковка прошла успешно, мы можем перебираться на наш марсианский корабль.

Но, мне же любопытно!

По ходу передислоцирования я нахожу иллюминатор и заглядываю в него, пытаясь увидеть как можно больше. Космос. Зрелище, что так часто являлось во сне, здесь как на ладони.

Оно завораживает, заставляет трепетать, дарит катарсис. Мне не оторваться от этого волшебства, я чувствую нечто, непохожее ни на одну испытанную мной ранее эмоцию.

Счастье?

Ко мне присоединяется Дюваль. Я отодвигаюсь, чтобы ей было видно стекло иллюминатора. Она так и застывает, глаза ее расширяются в удивлении и восхищении.

 Потрясающе, вполголоса говорит она Кеслер, это восхитительно!

 Конечно! Где еще столкнешься с этой красотой? улыбаюсь я в ответ.

 Ну, ты как физик, наверное, часто видишь фото, связанные с космосом. Хорошо, что я решила подойти к тебе. Как можно такое пропустить?!

 Картинки ерунда, по сравнению с реальностью. Думаю, мы еще увидим подобное. Пойдем, надо торопиться.

Пора двигаться дальше. Я пытаюсь запечатлеть в памяти эту потрясающую картину, что перед моими глазами, да напоследок осматриваю борт корабля, каким он выглядит снаружи. Серебристые бока его внушают если не животный страх, то благоговейный трепет.

Чтобы попасть на борт теперь уже нашего нового корабля, нужно пройти два люка. Миную первый, и с упоением вдыхаю неведанные раньше ноты ароматов.

Здесь и запах, подтаявшего льда, и чувствуется раскаленный металл, и немного нагретого песка. Значит, именно так пахнет космос Захожу через второй люк и ощущаю уже совершенно другой букет: здесь пахнет новой тканью, железом и чуть-чуть едой.

Контраст тех чувств, что я испытываю в эти секунды, так ярок, что у меня кружится голова. Но, копаться в себе некогда надо продвигаться внутрь. Я захожу на борт корабля, оглядываюсь и понимаю, что обыденности здесь не может быть места.

Стены внутри обиты чем-то вроде тканой фольги, на вид мягкие, словно мы в психиатрическом отделении для буйных душевнобольных, потолок достаточно высок мне всегда представлялось подобие большой норы, а здесь, скорее, зал.

Гигантский пульт с мириадой мигающих лампочек, мягкие кресла экипажа, похожие на те, что были в ракете-носителе, но здесь можно не подгибать ноги.

Мы рассаживаемся по местам, согласно пометкам с фамилиями, прикрепляем к гнездам на рукавах разъемы тонометров, датчиков сердечных сокращений, и приспособление для автоматических инъекций.

Снова готовимся ждать.

После непродолжительных щелчков приборов и, приглушенных шлемом скафандра, переговоров Мерсера с центром управления полетами на Земле, отстреливается наш челнок, и раздается механизированный женский голос:

Команде приготовиться! Старт через десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один

Сопла оживают, по космолету начинает идти вибрация, меня снова вдавливает в кресло.

Летим.

Глава четвертая

Когда скорость стабилизируется и Мерсер дает команду отстегнуться, первое, что мы делаем отправляемся исследовать корабль. Странно, но даже элементарное перемещение дается с большим трудом: координация, к которой привыкаешь на Земле, здесь сбоит.

Даже в бассейне или в падающем самолете ты управляешь телом без особых хлопот, но в космосе всему приходится учиться заново. Как младенцу, делающему первые шаги.

Отталкиваешься, плывешь по воздуху к намеченной цели, но вдруг понимаешь, что тормозить придется быстрее, чем планировал, и почему-то, по закону Мёрфи именно лицом. Не помогают и все мои знания физики.

Судно наше исполинских размеров, но большая часть его забита принадлежностями для обустройства на Марсе, для нас открыт пищеблок, тренажерный зал и спальни здесь у каждого своя. Небольшое пространство, не разгуляешься, да мы и не на танцы в этом месте собрались.

Конечно же, мы не собираемся бездельничать все время пути в новый дом, поэтому для каждого предусмотрено его рабочее место. Даже у меня есть маленький кабинет, хотя я чаще перемещаюсь между членами команды, обустраиваю каждый угол, да настраиваю им аппаратуру.

Для Торез я собираю ящики для рассады. Здесь сажать семена не имеет смысла: перегрузки при спуске поломают ростки, но уже на Марсе мне будет некогда заниматься подобным, поэтому скрупулезно и не теряя сосредоточенности, я вворачиваю один за другим шурупы, складываю уголки и слежу за симметричностью сборки.

Торез помогает мне чем может: подбирает подходящие части будущих ящиков, подает фурнитуру, относит готовые черные упругие прямоугольники в угол, складывая их один на другой и пристегивая эластичными шпагатами.

Иногда к нам заглядывает МакГилл, с любопытством рассматривает ящики, отпускает шуточки и звонко хохочет над ответами. Она тоже пытается помочь, но мы уже так наловчились работать в четыре руки, что беззлобно отгоняем врача от наших поделок.

Девчонки крепко сдружились за то время, что мы вместе. Это хорошо: с человеком, что тебя по-настоящему знает, работать в паре проще и удобнее. Можно даже не обсуждать действия, при этом двигаясь слаженно и быстро.

Со Стоуном мы по-прежнему не разговариваем.

Я захожу к нему в его лабораторию, где необходимо провести электропроводку, вопросительно смотрю на него, он в ответ кивает на стол, возле которого на стене обозначено крестом место, в котором нужна розетка. Вот так: молча, без лишних эмоций, не растрачивая времени и сил.

Прикручиваю кабель-канал, укладываю в него провода, сажаю на клеммы медные жала подачи энергии, и собираю нехитрую конструкцию. Действую я по привычной схеме, руки уже давно сами знают порядок движений, и мозг в работе почти не участвует.

Гробовое молчание.

Стоун даже не смотрит в мою сторону.

И правильно тем лучше для него.

Я собираю инструменты и все в той же тишине, не дождавшись даже слова благодарности, разворачиваюсь и иду работать дальше. Плевать мне на его спасибо, произнесено то или нет.

Так проходит день за днем. Отдыхать некогда, работа кипит: то Влахосу нужно собрать вискозиметр, то Сун и Дюваль зовут на борьбу с непокорным агрегатом разогрева консервов, то Бронштейн обратился с настройкой масс-спектрометра:

 Кеслер, эта шайтан-машина решила меня свести с ума! вытирая пот со лба, сообщает он, как только я открываю дверь, Это не инструкция по установке, а задача с пятью неизвестными!

 Спокойно, дружище, сейчас разберемся, успокаиваю я, как говорится, одна голова хорошо, а все тело лучше! К тому же у меня есть кое-какой опыт.

 Опыт в таком деле?! Этот аппарат же дорогой, где тебе удалось?

 В университете. У меня была диссертация, уже вторая докторская, почти законченная, основанная на работе с масс-спектрометром.

 И что случилось?

 Продвиженец. Тому захотелось контролировать каждый шаг в трудах всех подчиненных. Не люблю писать никому не нужные бумажки, не мое это, потому на меня всех собак решили повесить, а я в таких случаях не молчу.

 Это я уже успел заметить, хмуро отзывается Бронштейн, ты человек прямой.

 Ну а дальше все совсем тривиально: выскочка тот к папаше своему побежал, ректору. Меня вышвырнули с треском даже защититься не дали.

 Может, стоило пожаловаться? он словно подумал вслух.

 Куда, Бронштейн, в министерство?! Смеешься, что ли? я хлопаю его по плечу Черт с ними, давай сюда документацию, посмотрим, что там

На настройку нам понадобилось два дня, но, в конце концов, аппарат мы заставляем работать так, как нужно. Я, смотря на четкую слаженность выдаваемых результатов, улыбаюсь, как довольный кот, а Бронштейн ни с того ни с сего обнимает меня.

Отчего-то мне это показалось приятным.

Адаптация для меня проходит довольно гладко, лишь мутит немного, да донимают сильные головные боли нормальная реакция организма. Здесь, в невесомости, сердце по-прежнему усиленно гонит кровь к голове, еще не понимая, что больше в этом нет нужды.

У боли есть около двух десятков описаний: колющая, режущая, давящая Но сейчас на меня наваливается будто сразу несколько видов виски сжимает обручем, в темя вгрызается бур, а затылок словно набит осколками льда.

Хорошо, что компрессионное белье и лекарства, которые выдает нам МакГилл, помогают справиться с болью и дискомфортом, становится легче, даже мигрень, потихоньку отступает, но жаль это не способствует переобучению координации.

Тянешь руку по привычке к чему-то, не глядя, а потом видишь, что пальцы упираются намного выше, чем ты хочешь. Приходится привыкать к тому, что двигаться здесь нужно по-другому и постоянно следить за собственными конечностями.

Меня, как физика, это первое время обескураживает.

Особенно сложно с мелкими движениями, например, когда хочешь поесть. Сначала нужно попасть в банку ложкой, набрать в нее еду, вытянуть так, чтобы частицы пищи не сползли, а потом мысленно построить траекторию до рта и уговорить руку не промахнуться.

Но и пища живет своей жизнью, не желая оставаться в движущейся ложке, всё норовит унестись путешествовать по отсекам. Вот и ловишь ее ртом, то и дело отлетая от стола, или непослушными руками, с зажатой в них салфеткой, стараясь не подавиться от смеха.

На вторые сутки полета, во время обеда, аккурат в тот момент, когда я ловлю губами еду, норовящую соскользнуть с гладкого металла и проплыть мимо рта, Бронштейн, как бы между прочим, спрашивает:

 Кеслер, ты же физик?

 Есть такое. А что? недоумеваю я.

 Вы же в университете изучали интересные явления, да? И те, что в невесомости тоже?

 Было дело, уже догадываюсь, к чему Бронштейн ведет, изучали.

 Покажи что-нибудь, Кеслер, а? Пожалуйста.

Восемь пар глаз заинтересованно смотрят на меня, восемь человек ждут ответа ну как здесь отказать? Даже Мерсер и Стоун не оторвались от коллектива, их зрачки внимательно следят за каждым моим движением. Я веду всех в соседний отсек, где большой пульт управления, и демонстрирую эффект Джанибекова первое, о чем подумалось.

Все приходят в неописуемый восторг. Ребята накручивают и снова раскручивают барашковый винт, наблюдая, как он переворачивается снова и снова. Счастливо смеются при этом, как дети.

Возможно, в этом даже что-то есть: сохранить внутри себя часть души, остающуюся ребенком, и вот так искренне радоваться простым вещам. Я смотрю на них, и на моем лице тоже играет улыбка.

Здесь мы продолжаем тренироваться, различие заметно по нагрузкам их степень, способ, подача. Чтобы мышцы оставались в тонусе при отсутствии гравитации, в нашем спортзале имеются специальные приспособления.

В них тяжело впрячься, но если потратить несколько минут и втиснуться в механизм, с его шевелящимися, точно змеи, устройствами, то дальше нетрудно. С четырех сторон резиновыми шпагатами они прижимают тело к тренажеру, так что можно заниматься на беговой дорожке, словно ты на Земле.

Имитация притяжения.

Обычно в зале одновременно человека три-четыре, количество мест позволяет тренироваться всем сразу, но сегодня так выходит, что мы остаемся с Мерсером вдвоем я слишком поздно начинаю тренировку, а командир всегда находится в зале, пока не уйдет последний член экипажа.

Он бежит как олимпиец, кажется, даже не дышит. Верно, настоящий лидер таким и должен быть: не банально руководить, а собственным поведением показывать пример во всем, особенно в нюансах, что касаются дисциплины.

 Кеслер, кажется, у тебя есть ко мне вопросы? обращается он ко мне.

Конечно, они есть. Вопросы. Да у меня куча вопросов. Но кажутся мне такими мелкими, если не сказать глупыми, чтобы их озвучивать, что я держу язык за зубами. Ну, раз уж он сам спрашивает

 Да. Когда будем переводить часы на марсианское время? Сейчас мы по закону находимся на территории Земли, но потом надо будет как-то коммуницировать с центром, значит, на борту, а после на планете, будет и календарь, и земное время на циферблате?

 Все верно. У меня есть отдельный модуль с этими данными для связи. А часы, он усмехается, в наших наручных, еще в лагере, поколдовал Влахос, вложив программу с переводом земного времясчисления на марсианское и обратно. Я скажу, как переключиться, по прибытии.

 Хорошо. Как часто мы будем выходить на связь с центром?

 Каждую неделю, при отсутствии форс-мажора. Первые десять суток ежедневно.

 А если нештатная ситуация?

 Внеочередной сеанс. Понадобится помощь спасатели прибудут через семь дней. Ты не из болтливых, потому скажу: есть сверхсекретные технологии, позволяющие сократить полет, для таких положений. Но это на крайний случай. В виде исключения.

 Все предельно ясно. Спасибо за доверие. улыбаюсь я.

 У тебя хорошая улыбка, Кеслер. Улыбайся чаще.

Под конец тренировки я отстёгиваюсь, подныриваю к двери и, открыв её, вижу проплывающий мимо силуэт, и слышу ехидный мерзкий голос Стоуна:

 Ааа, сладкая парочка! Ну как, уже кончили? Не забудь, Кеслер, гондоны выбросить, а то будут по кораблю плавать, как дирижабли!

Глаза мои тут же заволакивает красной пеленой, а рот наполняется ледяной слюной. Волна злости поднимается к груди и затмевает все остальные чувства. Я одним махом подгребаю к мерзавцу, вцепляюсь тому в плечо и разворачиваю его мордой к себе.

Неблагодарное это дело пытаться ударить кого-то в невесомости. Как в дурном сне: выбрасываешь руку, а она идет не по той траектории, что ты ее направляешь. Я промахиваюсь, но тут же соображаю, что лучше действовать по-другому.

Хватаю его за нижнюю губу, притягиваю к своему лицу, и сквозь зубы цежу:

 Что ты сказал?! Повтори, мразь!

Он старается пнуть мое ухо кулачищем, а потом, пытается выдавить пальцем глаз, но тут между нами просовывает руку выпрыгнувший за мной из спортзала Мерсер.

 Быстро отпустили друг друга! Рявкает он. Стоун! Три дня изоляции! Кеслер! Идешь со мной!

Ослушаться командира и на Земле преступление, а здесь вообще немыслимо, так что, нехотя, я разжимаю пальцы, а Стоун все еще продолжает давить мне на глаз, это, в условиях невесомости приводит к тому, что я тут же отлетаю назад и в сторону.

Я цепляюсь за воздух, как падающая кошка растопыриваю руки и ноги, но не успеваю и больно задеваю лицом раму люкового проема. Губа лопается, и от нее начинают разлетаться шарики крови.

 Влахос! Командным голосом Мерсер отдает приказ в переговорное устройство. Мы у спортзала. Сюда. Срочно!

Программист не заставляет себя долго ждать, видимо, находился где-то поблизости. В ситуацию вникает мгновенно, обхватывает огромной своей рукой химика за шею и тащит Стоуна в капсулу изолятора. А мы с Мерсером плывем в его кабинет.

Здесь, в светлой уютной комнате психолога, помимо стола и шкафчиков со склянками медикаментов, стоит маленькая морозильная камера, откуда тот достает шуршащий пакет с заиндевевшим содержимым.

 Что, Кеслер, без синяков не узнаешь себя в зеркале? С усмешкой спрашивает он, прикладывая ледяной пластиковый кубик к моей губе.

Тело рефлекторно дергает меня назад подальше от руки. Стараюсь не показать, но рефлекс уже давно превратился в безусловный.

Мать делала так же. После очередной пьяной выходки отчима прикладывала лед резко, зло, с презрением. Причиняя больше боли, чем он.

Считала вина всегда на мне.

А теперь Мерсер. Тот, вроде бы медленно поднес кубик. Но вбитое годами в голову не стереть за секунду.

Молча отстраняю его руку и сплевываю в ладонь выбитый зуб.

 Мне к лицу фиолетовый. Особенно с кровавыми вкраплениями, хмуро отвечаю я, Ты слышал, что он ляпнул?!

 Спокойно, спокойно! Слышал. Знаешь, порой словом можно ответить так, что человек еще долго будет чувствовать себя побитым псом.

 Я в курсе. Но в такие моменты, как ни стараюсь, теряю способность разговаривать по душам.

 Старый добрый Фрейд был бы счастлив заполучить тебя себе в кабинет, Мерсер улыбается.

 Я бы тоже не прочь с ним обсудить его извращенские теории.

 Держи. Мерсер протягивает мне капсулу, легкое успокоительное. Теперь серьезно: Кеслер, в случае конфликта у меня есть указания дисквалифицировать любого члена команды. Любого. Даже такого важного, как ты. Тебе понятно?

 Предельно, я пытаюсь обуздать гнев, волной поднимающийся к моей груди, Но он же нарывается! Мне что, молчать?

 Молчи. Не подставляйся. Иначе выговор, и полетишь обратно. Пока ограничимся предупреждением, он выдерживает паузу, глядя мне прямо в глаза, А сейчас иди к врачу, МакГилл придумает, что делать с твоим зубом.

С химиком, после этого инцидента, мы стараемся не пересекаться и избегаем не столько разговоров, но даже взглядов в сторону друг друга, что сложно, учитывая условия замкнутого пространства корабля. Хотя, такого мастера игнорирования, как я, подобное не может смутить.

К моему великому удивлению, МакГилл не отправляет несчастный выбитый зуб в утиль, а решает поставить его на место. Осматривает рану так осторожно, будто одним лишь взглядом может причинить боль, она обрабатывает ее противно воняющим раствором и вставляет выбитую правую двойку обратно в десну.

 Странно, задумчиво протягивает МакГилл, у тебя все зубы на месте. С твоим-то характером, да острым словцом

 Ничего странного, осторожно улыбаюсь я, ощупывая языком ранку, капа. Спасала не раз. Жаль, с собой взять не дали.

 Еще не хватало! Капы, кастеты Здесь работа, знаешь ли, а не слет любителей бокса. Сиди смирно! Сейчас упор прилажу.

МакГилл и правда приклеивает мне, с обратной стороны челюсти пластину, пахнущую ненамного лучше, чем обеззараживающий раствор.

 Спасибо!

 Подожди еще благодарить бывает, даже родной зуб не прирастает на место. Тогда придется имплант вкручивать. А не хотелось бы это мучительно.

 У меня высокий болевой порог, не беспокойся.

 Порог Врач поджимает губы, Лучше бы потасовки не устраивали, жили тихо-мирно. И не стыдно тебе?!

 Нет, отвечаю на полном серьезе, не стыдно.

 Подожди, в ее глазах я замечаю вспыхнувшую мысль, болевой порог повышается в некоторых случаях, и большинство из них точно не про тебя. Привыкание К боли

 Que medicamenta non sanat ferrum sanat. Que ferrum non sanat ignis sanat. Говорю я ей.  Помнишь, что это значит?

 Конечно, помню. Что не вылечить лекарством то излечит железо. Что не вылечит железо излечится огнем.

 Кто-то воспитан огнем и мечом, МакГилл, ухмыляюсь я. Не переживай за меня, я в порядке.

Теперь она все время смотрит на меня странно: то ли с жалостью, то ли с нежностью

Женщины

После того как Стоун выходит из изолятора почти каждый день проводит часы с Мерсером в запертом кабинете. Ко мне химик больше не цепляется, он вообще делает вид, что меня не существует. Мне же от этого только лучше.

Остаток пути течёт в том же ритме: дела, шутки, дружеские подтрунивания. По вечерам общий сбор, планирование на завтрашний день. Обычная рабочая обстановка в хорошем коллективе.

Пока однажды Мерсер не сообщает нашей команде, что уже на послезавтра назначена остановка в месте прибытия. Конечно, мы и сами отсчитывали дни до посадки, но всё равно это известие взбудоражило всех.

 Влахос, не забудь захватить свой ИИ с корабля! кричу я программисту.

 А ты не оставь здесь адронный коллайдер, парирует он хохоча.

Наконец, наступает день, ради которого все это затевалось.

Первый человек ступит на поверхность Красного Брата Земли.

Глава пятая

С самого подъема мы усердно пристегиваем и запаковываем все предметы в корабле, притягиваем эластичные жгуты и щелкаем карабинами. Задвигаем ящики и закрываем их на ключ.

Ни одна вещь не должна остаться в свободном перемещении при сближении с поверхностью даже карандаш может убить, если его швырнёт по отсеку.

Я подсчитываю шурупы, винтики и болты, что поступили в мое распоряжение изначально, и что уже использованы. Цифры никак не хотят сходиться по документам у меня должна остаться еще дюжина.

И тут я вспоминаю, что после установки розетки у Стоуна, меня отвлекли. Как же не хочется возвращаться в логово к этому мудаку. Скрипя зубами, всё же направляюсь в сторону его кабинета.

Повезло: здесь пусто. Сдергиваю внешнюю крышку кабель-канала, считаю Одиннадцать. Пересчитываю, потом снова все равно одиннадцать.

Черт!

Пытаюсь глубоко вдохнуть, чтобы успокоить зачастившее сердце. Вспоминаю, как ставлю кабель-канал, как укладываю в него провода, достаю розетку... Правильно розетка крепится еще на одном!

Выдыхаю: все двенадцать на месте.

Оставляю свои дела и документы, спешу на помощь к остальным, в первую очередь конечно, девчонкам. МакГилл уже готова шкафчики заперты, инструменты убраны. Торез умница, с самого начала все первым делом фиксировала. Остаются Сун и Дюваль.

Когда я вхожу в их отсек, на меня в два голоса начинают кричать, что нужно срочно запереть дверь на пищеблоке паника: коробка с консервами раскрылась, и баночки хаотично разлетаются по всему помещению.

Сун, маленькими пальчиками пытается поймать одну за другой, ногами отталкиваясь от столов и стен, складывает их охапкой, но те никак не хотят держаться вместе, и по одной вылетают из девичьих ладоней, оставляя за технологом аппетитный шлейф.

Подобное выглядело бы смешно, если бы не отчаянное выражение на крохотном юном лице. Кажется, я вижу наворачивающиеся слезы. Этого еще не хватало!

Дюваль же, напротив не двигается, накрыла телом коробку, пытаясь остановить поток вылетающей провизии. Ее изящной талии не сдержать напор банок, поэтому она подгребает руками назад, заталкивая тару обратно.

Каждую пятую.

 Спокойно! командую я, По местам стоять!

Девушки мгновенно замирают в тех же позах, которых их застал мой голос. Сун начинает разворачивать вверх ногами, как секундную стрелку в часах, а банки вокруг Дюваль образовывают подобие крыльев за спиной.

 Сун! Неси пакеты, все равно, какого размера, отдаю я распоряжения, Дюваль! Слезь с коробки, что ты ее обнимаешь, как родную?

Первым делом я поднимаю картонку, ловлю ей содержимое и укладываю вверх дном на стол. Принимаю у Сун пакеты и два из них раздаю технологам.

 Собираем банки, девочки, и несем к коробке. Поехали!

В шесть рук ловить жестянки проще пареной репы. Осталось дело за малым посчитать, свериться со списком, и запечатать коробку скотчем.

 Спасибо, Кеслер! Дюваль дарит мне благодарный взгляд, Сколько бы мы еще здесь возились, если бы не ты!

 Да, ничего, паника бы прошла, и вы сами справились, улыбаюсь в ответ я, а что случилось-то?

 Привычка подвела, смеется Дюваль.

 Понимаешь, на Земле коробку ставишь на пол, а потом скотчем ее обматываешь, объясняет Сун, мы ее со всего размаха и поставили А невесомость не учли. Вот банки и разлетелись.

 Бывает. Вы коробку пристегнуть не забудьте, напутствую я, а то принесет ее кому-нибудь на голову.

Через два часа все готово к прибытию на место. Каждый предмет зафиксирован и пристегнут. Команда подтянута, сосредоточена, собрана. Все облачены в скафандры, а на лицах читается предельная серьезность.

Укладываемся в кресла, пристёгиваемся готовимся к последнему инструктажу. Мерсер невозмутимо ходит между нами и проверяет каждого ремни, которыми пристегиваемся, портативные системы жизнеобеспечения и прочее.

 Напоминаю: выходим исключительно с напарником, никогда в одиночку, даже если выскочил на пять минут. С собой всегда должен быть баллон с кислородом, скотч, аптечка. При работе забываем о личных отношениях. Связь всегда активна. Всем все ясно?

 Так точно, отвечаем мы хором.

 Посадка рассчитана на время восхода солнца, так у нас будет достаточно света и тепла, чтобы успеть устроиться по минимуму. Каждому были даны инструкции с пошаговым объяснением действий, он подходит ко мне, заглядывает в глаза, Вопросы есть?

 Никак нет, отзываюсь я.

Мерсер, как всегда, по-отечески ободряюще хлопает меня по плечу и идет к своему креслу.

Через полчаса раздается обратный отсчет, и наш космолет начинает трясти. Кажется, это длится вечность ощущения не из приятных. Но вот я слышу оглушающий гул, и начинается перегрузка.

Корабль включил систему торможения.

Спустя долгие, мучительные минуты упорных попыток раздавить меня, двигатели меняют тональность, нас встряхивает, и я ощущаю страшный удар, словно меня скинули со второго этажа плашмя, прямо на спину.

Дышать очень тяжело, будто к легким сзади приложили сухой лед. В ушах звенит, перед глазами прыгают черно-красные точки. Меня, кажется, неплохо так оглушило.

Сейчас.

Сейчас пройдет.

Снова, так не вовремя, на меня накатывают воспоминания. Как снежный ком с примесью земли, он проносится перед глазами кадр за кадром, без цвета и звука. На мгновение они захватывают меня полностью.

Я уже не ребенок.

Пьяный отчим что-то кричит в лицо моей матери, та в ужасе лишь вжимается в стену и беспомощно пытается прикрыться руками. У нее уже почти не осталось зубов, оборванные волосы редки, а на брови боксерский шрам.

Вклиниваюсь между ними и что-то кричу. Слюна брызжет с моих губ в глаза выродку, тот с размаху бьет меня напрямую кулаком. Рот тотчас наполняется ржавой соленой жижей.

Бью в ответ. Впервые в жизни. Тело приказывает поступить, как всегда: сжаться в комок и прикрыть голову руками. Меня трясет от страха, как в припадке, но я заставляю себя продолжать держаться прямо и разворачиваю плечи.

В его глазах я вижу что-то новое, что прежде мне не встречалось.

И в этот момент он толкает меня. Резко. Как умеют толкать сильные мужчины, когда против них стоит беспомощный подросток. Безжалостно, яростно, придавая толчку всю мощь своей массы.

Я отлетаю метра на два, падаю на деревянный подлокотник кресла спиной, и боль от удара оказывается так сильна, что я не могу дышать. Тело сползает на пол, перед глазами лишь зеленые круги, и вдруг становится темно.

Из воспоминаний меня выталкивает голос Мерсера:

 Команда! Все в норме? Медицинская помощь кому-то требуется?

 Никак нет! отзываемся мы по очереди.

 Тогда поздравляю всех с удачной посадкой!

После без малого полутора месяцев невесомости, даже слабая гравитация делает тело тяжелым и неповоротливым. Мне далеко не сразу удается сесть, а затем и встать на подгибающиеся ватные ноги.

Я не могу позволить себе сейчас выглядеть нелепо, не здесь, не перед командой, поэтому мобилизую все свои силы, как можно более убедительно притворяясь, будто все в полном порядке, хотя на самом деле окружающая обстановка куда-то плывет, и я борюсь с желанием лечь навзничь, раскинув руки.

Какая же это глупость, бравада, мальчишество! Нам всем сейчас необходимо немного времени. Вон, Влахос огромный медведь, и тот стоит, держась за спинку кресла, рукой прикрывая глаза, я-то зачем геройствую?

Притяжение Марса составляет всего тридцать восемь процентов от земного, я помню цифры еще с первого курса, так что здесь я вешу чуть больше двадцати килограммов, и это позволяет адаптироваться относительно быстро.

Мерсер сообщает на Землю: посадка прошла успешно. Мы потихоньку расхаживаемся и принимаемся подтягивать самое необходимое к шлюзу. Аппарат для микширования воздушно-газовой смеси, чемоданчики с инструментами, кислородные баллоны

Мы стоим, почти не дыша.

Я гляжу в узкий смотровой экран не иллюминатор, а скорее технологическая щель.

Снаружи темнота. Без окон, без фонарей, без ожиданий.

Это не ночь. Это нечто древнее, безвременное.

Кажется странным, что страх отсутствует. Зато есть тихий внутренний звон. Будто организм чувствует: я сейчас вступлю в стихию, где человечность роскошь. И всё же хочу сделать этот шаг.

На Марсе холоднее, чем в среднем на Земле, даже с учетом того, что мы прилетели в лето, потому нам приходится еще и надевать термобелье под скафандры. Шерстяное, плотное, оно шикарно защищает в мороз. Хорошо, хоть не колется.

Мне чудится, что время уходит слишком быстро, что на работу остается совсем малая толика, с этими переодеваниями и сборами, но, когда Мерсер открывает дверь шлюза, перед нами предстает ночной Марс.

 Темно, как у негра в Стоун не успевает закончить кто-то резко толкает его локтем.

 Я тоже полагала, что солнце уже взошло, удивленно протягивает Торез.

 Терпение, господа, Мерсер, как всегда, невозмутим, сейчас начнется.

Едва он успевает договорить, как над планетой появляются первые лучи. Рассвет совершенно не похож на земной: светило здесь крохотное раза в два меньше привычного, и с необычным для нас спектром.

Мы можем наблюдать за ним невооруженным взглядом.

Сперва небо окрашивается светло-голубым свечением, на фоне которого поверхность черными ломаными осколками линий словно рвет материю, но вот я вижу белое, мягко светящееся солнце, поднимающееся все выше, обнимающее небо. Ласковые пальцы лучей скользят по рельефу и открывают, наконец, взорам команды наш новый дом.

Зачарованно мы застываем от захватывающего зрелища, замираем, в восхищённой тишине. Лишь бы ни у кого не случился синдром Стендаля, думаю я, ведь это потрясающе! Но Мерсер отрывает нас от созерцания громким резким приказом:

 Работаем, ребята! Времени не так много, за двенадцать часов нужно успеть обустроить жилье и обеспечить подачу воздуха. Десять минут на адаптацию, затем движемся по плану.

Мерсер начинает спуск по лестнице, за ним иду я, потом все остальные. Меня будоражит мысль, что после Мерсера, я стану вторым человеком, ступившим на Марс.

Выходим на поверхность мы, слегка покачиваясь, точно мгновение назад пробудившиеся от долгого сна. Осязание почвы под ногами дарит ощущение чего-то родного. На лицах команды, у всех без исключения, царит выражение безмятежности, даже восторга.

Решив использовать свои десять минут по полной, чуть приседаю и резко выпрямляю ноги. Мне удается подпрыгнуть примерно метра на два. Непередаваемо! Приземляюсь, и уже не могу себя сдерживать прыгаю снова.

Обернувшись на коллег, вижу неожиданную картину: вся команда усердно прыгает, словно мы не серьезные дяди и тети, а подростки, волею судьбы, попавшие на батут, да без контроля взрослых. В рации слышится заливистый смех этих выросших, но не повзрослевших, мальчиков и девочек.

Влахос подхватывает маленькую Сун и подпрыгивает, довольный, с нею на руках.

Дюваль, растопырив длинные конечности, пытается с прыжка сделать колесо.

МакГилл и Торез прыгают, взявшись за руки и повизгивая.

Бронштейн пытается перепрыгнуть через голову Стоуна в момент, когда тот приземляется. Пару раз ему это даже удается.

Мерсер прыгать не стал, стоит расслабленно, наблюдает за нами, в этот момент напоминая жмурящегося в солнечных лучах кота, приглядывающего за своими котятами.

Сначала мы вытаскиваем из грузового отсека части, что собираем в примитивную телегу. Этакий легкий емкий марсоход, призванный помочь в перевозке поклажи к месту будущего жилья.

Затем грузим в него самое важное: строительные материалы, инструменты, кислородные баллоны и прочее, необходимое нам для обустройства. Некоторые вещи приходится нести в руках, да здесь это не проблема.

Знаю, все продумано до мелочей, но в голове моей крутится и крутится мысль: Что, если где-то ошибка, вдруг сыграл человеческий фактор и мы не сможем здесь обеспечить себе минимальные условия выживания? Можно ли доверять людям, проводившим расчеты?

Я гоню ее, но она возвращается, снова и снова.

Оказывается, идти нам совсем недалеко, всего километра полтора, может, два. Перед нами предстают две исполинских горы как солдаты у трона, охраняющие с обеих сторон небольшой провал в земле.

Когда я подхожу ближе и заглядываю в эту бездну, освещая мощным фонарем ее внутренности, то вижу два прохода, ведущих в разные стороны. Как отверстие флейты, но разница в том, что инструмент тот неимоверных размеров тоннели метра по четыре в высоту.

Без освещения проходы кажутся темными, холодными, но отчего-то притягательными. Вскоре они, с их великими сводами, станут обжитыми нами осколками одной, и зачатками другой новой цивилизации.

 Ух ты, говорю я вслух, как метро!

  Действительно, похоже, раздается голос в наушнике, сейчас спустимся.

Я оборачиваюсь и вижу рядом Бронштейна, тот, деловито осматривает не столько проход в трубку, сколько грунт возле него. Геолог что тут скажешь.

Мы приносим с марсохода раздвижную лестницу и стараемся поставить ее более или менее устойчиво. Пробитая часть, обеспечившая нас вертикальным входом, имеет закругленные несимметричные края, и нам приходится несколько раз переносить место спуска.

Наконец, я, как заправский пират, направляющийся в трюм, перелезаю через верхнюю ступень и начинаю спускаться. Так что я стану первым человеком, оказавшимся не на поверхности, но в недрах Красной Планеты.

Жаль, Мерсер опередил меня у выхода с корабля. Но он наш руководитель, капитан, главный Нет, не жаль. Командир достоин быть первым человеком на Марсе, войти в историю, оставившим изначальный след на девственной поверхности.

Я держусь за ступеньки так, словно хочу их оторвать, адреналин покалывает конечности, и труден каждый выдох. Спускаюсь очень медленно, контролируя малейшее свое движение, но внезапно лестница начинает вибрировать.

Мне кажется, что те, кто остался наверху, решили подшутить и дергают металлическую конструкцию, но неожиданно осознаю: это мое тело само заставляет ее шататься. Мне не страшно, обычный чертов выброс адреналина.

Да, но попробуй это объяснить телу.

Я делаю глубокий вдох, за ним медленный выдох, и ускоряюсь, чтобы никто не заметил подставившего меня всплеска эмоций. Ступень, еще одна, еще И я, наконец, нащупываю подошвой правой ноги твердую поверхность лавовой трубки.

Показываю наверх большой палец и говорю в микрофон, что можно спускаться следующему. Как положено, придерживаю лестницу внизу. Пока слезает Бронштейн, я снова ощущаю вибрацию, волнами перекатывающуюся по металлу.

На сей раз уже не мое тело заставляет ее трепетать.

Это успокаивает.

Здесь гулко, промозгло и зябко. Мы с Бронштейном исследуем каждый уголок на предмет безопасности, но тот все время отвлекается, восхищенно восклицая: Каолинит! Кеслер, это немыслимо! Хромит!

Пакетики у него, видимо, откуда-то из четвёртого измерения: один за другим заполняются камнями, он соскребает с аркообразных стен образцы металлической лопаткой, и с педантичностью одержимого складывает их аккуратно в стороне.

 Необходимо набрать для исследования, поясняет он, пока не затоптали и своих бактерий не поселили на поверхности.

 А я ничего и не говорю, ухмыляюсь в ответ, ты про безопасность думай, не забывай. Нам под этими сводами жить.

 Кеслер, здесь как у Христа за пазухой, просветленно улыбается геолог, лава все расплавила и закрепила так, что всем нашим земным инженерам не снилось. Можно сразу заселяться, подожди, я вон там еще образцы возьму

 А как же провал, в который мы пролезли?!

 Так, не провал это, там лава на поверхность выходила, булькала. Давление ушло, она утекла, а прореха осталась.

 Ты так говоришь прореха, как если бы речь шла об одежде, развожу руками я.

 Точно. Дыра на обсидиановой коленке вулкана. Раньше модно было такие носить.

 Ага, лет этак три с половиной миллиона назад. Не знаешь, вулкан звали не Хьюго Босс?

 Ну и разговорчики у вас, слышу я в динамике заливистый девичий смех, хоть записывай!

Черт, мы же в скафандрах, на общей связи! Совсем из головы вон. Ну, хоть рассмешили кого-то уже хорошо. Судя по тембру мне слышится Торез Любит она посмеяться, хохотушка. Смущённо кивнув, Бронштейн начинает подниматься будто голос Торез застал его врасплох.

И вот, я остаюсь в одиночестве. Расставляю фонари по периметру, в шахматном порядке, чтобы не утонуть в кромешной тьме. С подсветкой становится почти комфортно, одним взглядом можно окинуть довольно большую площадь пещеры.

Я слышу переговоры команды, пока обрабатываю поверхность перед закреплением на ней упоров для будущей жилой секции. Наверху разгрузили марсоход и собираются отправиться к космолету за второй партией материалов для обустройства.

Мерсер отдает распоряжение Стоуну остаться здесь, чтобы начать укрепление спуска и подготовки к строительству жилого отсека. Чудесно! Оказаться вдвоем с химиком в замкнутом пространстве прекрасная перспектива!

Подхожу к лестнице. По инструкции мне положено придерживать ее нижний конец при нахождении на ступенях члена команды. Стоун спускается медленно и осторожно. К своему удовлетворению я отчетливо ощущаю дрожь конструкции под могучей тушей.

Наверху уже собрались и отправились за новой партией груза. Постепенно голоса в наушнике начинают пропадать. Видимо, радиус охвата связи имеет свои границы, да и тот факт, что мы находимся в подземелье, должен что-то значить.

Стоун молча берет инструменты и лезет обратно решил начать с укрепления лестницы наверху. Я смотрю на него и невольно думаю, что случись с химиком здесь что-то например, падение с высоты, никто не узнает, сам ли он упал или ему в этом помогли.

На меня снова наваливается волна воспоминаний.

Мой возраст уже близок к совершеннолетию. Темный, душный вечер, почти ночь. Гроза за окном вспыхивает разрядами молний, и дом дрожит от низкого рокота раскатов грома. Дождь не приносит ни свежести, ни облегчения.

Отчим возвращается за полночь, в совершенно непотребном виде. Вся одежда грязная и мокрая, источает запах затхлой земли и дерьма, но его это, кажется, совершенно не заботит. Проходя мимо, он хлещет меня по лицу так, что звон в ушах глушит отвращение.

Я чувствую, как по щеке начинает стекать. Меня чуть не выворачивает от омерзения, но я сдерживаюсь. Замечаю, что одежда урода не просто грязная, но и замарана кровью, а на виске его внушительная ссадина.

Словно не замечая того, что сделал секунду назад, шатаясь, даже не пытаясь стянуть с себя мокрые лохмотья и не снимая ботинок, он заходит в комнату, хватается за стены, оставляя после себя цепь темных вонючих следов, и валится на диван.

Тот, хрипя и стеная, принимает на себя это тошнотворное тело и кажется, протестует всем своим мебельным существом против такого обращения, но, как и я, сделать ничего не в силах. В шорохе обивки и скрипе пружин мне слышится натужный стон.

 Эй ты, обращается отчим ко мне, ублюдская рожа! Кажется, у меня сотрясение. Не давай мне спать, при травме мозга спать нельзя. Слышишь?!

 Слышу, отвечаю, хорошо, я включу радио.

Прибавляю громкость на старом приемнике, он надрывается писклявыми голосами поп-звезд, наполняя оскверненную и без того комнату шумом, который никак нельзя назвать музыкой.

Сначала эта мразь заплетающимся языком пытается что-то подпевать, но постепенно замолкает, успокаивается. Его глаза закрыты, а конечности не сразу, но начинают обессиленно распластываться на выпирающем брюхе.

Решение приходит само.

Негромко.

Абсолютно уверенно.

Я стою и смотрю на этого недочеловека. Стою прямо, подняв голову, расслабленно, и мои губы начинают слегка расплываться в невольной улыбке. Рука тянется к верньеру радиоприемника и медленно, с наслаждением убавляет громкость.

Становится тихо.

Совсем.

В ушах лишь удары собственного сердца, да далекие, почти неслышимые раскаты удаляющейся грозы. Я смотрю в это ненавистное лицо, что долгие годы приходило мне в мучительных сновидениях и присутствовало в кошмарах наяву, но ничего не чувствую.

Без сожалений.

Без угрызений.

Без страха.

Я смотрю в отвратительно знакомые черты и вижу, как они меняются, обостряются, становятся угловатыми и твердыми. Как из них уходит жизнь. Никому не нужная. Грязная. Тошнотворная. Как и сам он.

Очень скоро, спустя всего час или два, становится так тихо, что в комнате слышно лишь одно дыхание.

Мое.

Глава шестая

Пока Стоун возится у края входа, я держу лестницу. Муторное занятие в голове проносятся варианты того, что за это время могло бы быть мной сделано, но укрепление спуска тоже предприятие важное, потому я едва вздыхаю да периодически посматриваю наверх.

От Стоуна мне видно лишь пятки и задницу не самое приятное зрелище, да что поделаешь. Вдруг в наушнике раздается обрывок ругательства и быстрое: Кеслер!

Задираю голову и вижу, как навстречу моему лицу летит шуруповерт. Уклоняюсь так, что тот задевает лишь скафандр в районе плеча, но следом за ним, пузом по ступеням скользит сам Стоун, заполняя эфир горячим отборным матом.

Быстро подныриваю к тыльной стороне лестницы, и очень вовремя мимо проносится падающее тело химика, заваливаясь набок, так что, останься я на своем прежнем месте, мало бы мне не показалось: здесь он весит килограммов тридцать пять, если не больше.

Химик вскакивает на ноги, но тут же падает. В наушнике слышно его прерывистое, свистящее дыхание, словно он не пытается встать, а несется по дороге во весь опор. Что-то странное происходит, но внешне все кажется в порядке. Стоун получил не настолько сильный удар, серьезных повреждений быть не должно.

Я рвусь к нему, но он от меня отстраняется, размахивая руками. Через стекло шлема я вижу, как краснеют белки его глаз сосуды лопаются, глаза полны безумия. Он в панике, но мне никак не понять, отчего.

Стоун поднимает руки к горлу, и в этот момент я вижу, что его скафандр порван, из того вытравливает воздух, химик задыхается. К себе он не подпускает, поэтому мне приходится изловчиться и заломать ему руку, а после повалить на землю и сесть сверху, прижав плечи к грунту своими коленями.

 Спокойно, Стоун, ору в микрофон, Не двигайся ты!

 Кеслер, сукав ротмать, слышу я обрывки фраз в ответ.

Мгновенно вытаскиваю из левого кармана на бедре скотч и заклеиваю в несколько слоев дыру на груди скафандра химика. Тут же отцепляю пристегнутый к правому боку баллон с кислородом и подключаю к разъему Стоуна.

 Дыши, твою мать, Стоун! Дыши! мне вспоминается недавний кошмар, приснившийся в автобусе, Все кончилось, уже все нормально, просто дыши

Мне приходится насильно удерживать брыкающееся тело еще около полуминуты, пока в глазах его не начинает проясняться сознание. Наконец, я отпускаю руки, и он садится, все еще дыша неровно и прерывисто.

Я тоже сажусь рядом и пытаюсь восстановить собственное дыхание. Мы как рыбы, выуженные из реки, сидим, тяжело дышим и молчим еще минуты две. Теперь нам обоим становится ясно, зачем в правилах прописано не оставаться поодиночке.

Стоун решает нарушить молчание первым:

 Спасибо, Кеслер Спасибо тебе.

 Нормально, Стоун. Но сегодняшний день ты запомни. Каждый год отмечать будем.

 Да уж запомню. он мнется, словно не решаясь сказать, Кеслер, я раньше Ты это

 Забыли. Все нормально. Забыли, Стоун, у меня вырывается нервный смешок, Ты бы видел тогда свою физиономию за одно это простить можно очень многое.

 А ты! химик косится в мою сторону, Глаза выпученные, нос сморщенный, и орешь: Дыши, твою мать! Жаль, фотоаппарата с собой нет, было бы что оставить потомкам.

К моменту возвращения остальной части команды в пещере распылен по стенам полимер, вкручены упоры и уложен настил. Стоуна оставляю там, где он свалился, тот угрюмо смотрит как я работаю, и недовольно вздыхает ему кажется, что скафандр прочно заклеен, и он мог бы принять участие в установке остова нашего будущего жилья.

Но я строго и однозначно даю ему понять, что если он попробует встать, то будет уже не сидеть, а лежать, дожидаясь врача. МакГилл же, узнав о ситуации, тут же начинает хлопотать вокруг химика: проверяет пульс, давление, оксигенацию и проводит целый набор всевозможных тестов.

Вместе с Влахосом и Бронштейном мы раскатываем привезенное с корабля цилиндрическое подобие палатки, из материала, напоминающего гибрид фольги и сатина, сложенных слоев в двадцать. Закрепляем растяжки на стенах и устанавливаем гермошлюз со стороны лестницы.

В нише возле входа мы поставим агрегат, обеспечивающий воздухом наше жилище. Я выражаю опасение, что машина по выработке кислорода и баллоны будут находиться у шлюза, и это не очень логично, с точки зрения техники безопасности.

 Кеслер, ты мыслишь земными стандартами Мерсер смотрит на меня как на ребенка здесь нет привычной атмосферы, и любой пожар мгновенно погаснет. К тому же у нас четкие указания и планы.

 А если искра? Рванет, а бежать некуда, выход будет заблокирован, не сдаюсь я.

 У нас есть чертежи и распоряжение начальства, Мерсер словно выучил эти слова, Не забивай себе голову, работай.

Порой мне кажется, Мерсер, с подобными указаниями, что выполняет до мельчайшей буквы как тот солдат, который не задумывается, не анализирует и не сомневается, а механически следует приказам. Это более чем странно, для его неординарной личности.

Первым делом я отлаживаю запуск генератора, и когда тот запущен, а его двигатель ритмичным сердцебиением показывает мне, что работа пошла как надо, я подключаю аппарат подачи кислорода и прилаживаю к нему газовоздушный смеситель.

А пока жилой отсек наполняется воздухом и выравнивается давление, мы трудимся в скафандрах: строим пищеблок, медицинский кабинет и нужник, с системой переработки отходов жизнедеятельности в воду и удобрения.

МакГилл, сверяясь со своими датчиками, что не выпускает из рук, ежечасно порхает по помещению от угла к углу, и вот настает момент, когда она во всеуслышание объявляет: можно снять шлемы.

Какое же это облегчение! Я разгерметизирую скафандр, приподнимаю козырек и полной грудью вдыхаю. Да, воздух сухой, пока не несет в себе почти никаких запахов, но сразу становится легче. Отстегиваю шлем и снимаю его совсем.

Так-то лучше: теперь угол обзора ничто не перекрывает, работать будет намного удобнее. Врач тут же начинает проводить медосмотр, проверяет датчики на рукавах, сверяется с записями, занесенными ранее, и удовлетворенно кивает.

Стоун появляется в новом скафандре видно, как его тяготит невольное безделье. Он хватается за все сразу, пытается наверстать те два часа, что пришлось сидеть без движения и безмолвно наблюдать. Влахос тут же берет того в оборот, и работа начинает идти заметно быстрее.

 Обе-е-е-д! объявляет необычайно зычно Дюваль.

Странно, как в этой тщедушной девочке может жить такой объемный густой голос. И откуда в нем такая мощь? Ровно столетиями, поколение за поколением, все ее предки копили эту силу, сохраняя и преумножая, чтобы все накопленные обертоны вылились сейчас в ее громкий зов.

Я смотрю на нее и вижу, что она, оказывается, и правда красивая: тонкие брови, чётко очерченные губы, длинные, стройные ноги редкое сочетание. Такие, как она, всегда в центре внимания.

Мое сердце щекочет подобие ревности.

Мы набрасываемся на еду, словно голодали неделю. Хотя Я пытаюсь посчитать в уме, сколько времени прошло с последнего приема пищи, и никак не получается выходит около десяти часов, не меньше. Удивительно, насколько быстро летит время, когда ты занят работой.

Сейчас ставшие уже привычными баночки кажутся амброзией. Мнится, что впервые пробуешь такую вкусную еду. В этот раз девчонки достали для нас овощное рагу с мясом. Я чувствую каждую нотку вкуса и специю: кориандр, зира, пажитник

Народ не врет: голод лучшая приправа.

С аппетитом налегаю на свою порцию, смакуя маленькими дозами каждую ложку, запиваю ароматным чаем с бергамотом, а через десять минут уже сытым, довольным взглядом осматриваю пищеблок.

Хорошо мы постарались с ребятами, не стыдно за свою работу. Стены прочно укрепленные, аккуратные розетки на периметре, по углам тянутся ленты кабель-каналов Красиво. Я пробегаю глазами снова по электрике, не нахожу изъянов и удовлетворенно киваю.

К концу дня у нас уже более или менее удобоваримое место для существования, правда, ночевать сегодня придется всем вместе, в одном помещении, которое позже мы разделим на сегменты, сооружая каждому по комнате. В перспективе, конечно, будем расширяться, когда команда начнет увеличиваться, с появлением детей.

А пока, личная комната есть у одного Мерсера. Последнее по плану на сегодня я обеспечу ее электропроводкой, и можно укладываться спать. Зачем ему так нужно ночью электричество для меня остается загадкой. Если зарядить переговорное устройство или что-то подобное, так это можно сделать на кухне.

Что за секреты?..

Продолжительность сола на Марсе дольше земных суток на тридцать девять минут. Очень удобно легко подстроиться и войти в ритм. Ощущения сродни обычному перелету из одной части полушария Земли в другую: примерно, как смена часового пояса.

В конце рабочего дня, под пояснения Мерсера мы переводим свои ручные хронометры на местное время. У нас нет возможности проверить, но после полуночи, экран почти на сорок минут отобразит Z, вместо обозначения часа, по окончании снова обычный отсчёт.

Пока я вожусь с проводкой в комнате Мерсера, Торез и Сун прибрались в зале, где мы будем ночевать, разложили и надули матрасы. Конечно, самостоятельно проделать такую мелочь нетрудно, но то, что они обо всех позаботились мне кажется бесценным.

Когда вся наша братия добирается до спальных мест, сил ни на что уже не хватает, мы снимаем скафандры и падаем на импровизированные кровати. Почти сразу я начинаю слышать мерное сопение со всех сторон. Умаялись ребята день трудный выдался.

И очень долгий.

Я просыпаюсь без будильника и обнаруживаю, что, кроме меня, не спят лишь МакГилл и Стоун. Они перешептываются очень тихо, не мешая остальным; хихикают над чем-то, прижавшись друг к другу плечами. Их спальные места далеко от меня, так что я их практически не слышу. Интересно, когда они спелись? Наверное, во время обследования Стоуна после падения.

Думаю, это хорошо. Быть может, нормальные отношения повлияют на парня, и он обуздает свои замашки. Неплохо тот, видимо, приложился головой, потому что сейчас кажется безмятежным, тихим, почти адекватным. Да и МакГилл очень идет легкий румянец на утонченном лице, с его обычной аристократической бледностью.

Рядом со мной тихонько спят Влахос и Сун. Девушка, поднырнув под мускулистую руку своего возлюбленного, ласково прильнув к нему, согревает дыханием мощную грудь, мерно вздымающуюся и не замечающую тяжести маленькой черноволосой головки. Его рука нежно обнимает хрупкие плечи, даже во сне опасаясь неосторожного движения, грубого жеста.

Отчего-то мне становится радостно за всех четверых, за их отношения. Грудь переполняется теплом и чем-то светлым, искристым. Молодцы ребята, правильно, так и должно быть, ведь любовь это что-то за гранью обыденности, несущее в себе искру, разжигающую сам смысл бытия, дарящую тепло и уют настоящего.

То, ради чего уж точно стоит жить.

Нырнув с головой в свои мысли, я совершенно не замечаю, как входит Мерсер. Под термобельем проглядываются рельефные мышцы, а подбородок безупречно гладок и чист он словно сошел со страниц модного журнала. Командир около минуты молча стоит и внимательно смотрит на всех нас, будто изучая или пересчитывая.

Затем мягко, вполголоса произносит:

 Подъем, ребята. Сегодня нужно многое успеть.

 Доброе утро, босс, мгновенно реагирует Стоун, мы уже почти одеты.

 И почти ждем указаний, в тон химику договаривает фразу МакГилл, с улыбкой на устах.

Мерсер не отвечает, лишь улыбается в ответ и практически незаметно качает головой.

Мы встаем и собираем в аккуратные стопки свои спальные мешки. Кто-то заразительно зевает и потягивается, но в целом мы уже на ногах. Через пять минут бывшее сегодня спальным помещение готово к дальнейшим строительным работам с дисциплиной в команде никогда нет проблем.

По плану у меня на сегодня разворачивание солнечных панелей на поверхности для оранжереи Торез, да установка первых теплиц. Я прикидываю в уме последовательность действий и место, где необходимо расположить оборудование. В голове зажигаются цифры и расчеты.

Пока все натягивают скафандры, моя работа уже начинается.

Так: свечение солнца здесь в два с половиной раза слабее земного, значит, нужно увеличить площадь развертывания. И установить крепко, но мобильно чтобы можно было убрать осенью, на период пылевых бурь, и запитать от стационарного генератора внизу.

Цифры моя стихия. Люблю, когда все можно разложить по формулам, разобрать на составляющие и получить предсказуемый результат. С числами удобно, логично и понятно никаких неожиданностей, не то, что с людьми. Я иду в дальний угол бункера, на временный склад к нашей биологу замерить ящики для расчетов, но нахожу её плачущей и весь строй цифр в мыслях рушится. Я теряюсь.

 Торез, ты что? Тебя кто-то обидел?

Она мотает головой в ответ и громко сморкается в платок. Я бегу к выходному шлюзу и приношу ей бутылку воды, по пути завернув к Мерсеру за таблеткой успокоительного. Тот протягивает мне склянку, не задавая лишних вопросов.

Возвращаюсь к Торез, заставляю проглотить лекарство и обильно запить водой. Через долгих двадцать минут моих беспомощных увещеваний, слезы на густых черных ресницах начинают просыхать, и мне удается все-таки ее разговорить.

Оказывается, все очень романтично: наша биолог давно и безнадежно влюблена в Бронштейна. Геолога, что даже не смотрит в ее сторону. А сегодня она хотела подойти к нему и признаться, но увидела, именно в этот момент, как Бронштейн стоит и болтает с Дюваль.

 Торез, но ты же понимаешь, насколько это глупо опускать руки всего лишь из-за того, что они поговорили, стараюсь отрезвить девушку я, ведь Влахос ухаживает за Сун, но я же с ними тоже разговариваю, и при этом никто не собирается разбивать их пары.

 Верно, задумчиво хмурится биолог, а МакГилл сошлась со Стоуном, но и с ними ты общаешься

 Вот! Как и остальная команда. Так что, не бери дурного в голову, а тяжелого в руки может, все еще получится, а ты слезы здесь льешь. Это нервы: мы не на легкой прогулке как-никак, и не самый простой путь проходим. Держись.

Расчувствовавшаяся Торез тоже меня обнимает, как до нее геолог. Вот, люди! Я же так и привыкнуть могу что они творят?! Но зато подобный жест говорит, что эти двое подходят друг другу. Мысль меня изрядно веселит, и я с усмешкой грожу Торез:

 Смотри! Если сама не скажешь Бронштейну, то с ним поговорю я. Думаю, не такого начала отношений тебе хочется.

Романтика витает в воздухе, оседает в умах участников экспедиции, кружит весенним вихрем сакуры, опьяняя и даря эйфорию, сродни дуновению зефира доброго, ласкового, приносящего с собой легкость в мыслях, поступках, желаниях

Эх, закружиться бы в вальсе снов и причудливой действительности, выпить эту чашу до дна, надышаться сладким ветром полной грудью; как хочется, нестерпимо хочется окунуться в невесомость моря ясных эмоций! Но вряд ли мне выпадет нечто подобное из тех, кто сейчас без пары лишь Дюваль, Мерсер да я.

И вряд ли выбор падет на меня: оставшиеся двое явно созданы из одного теста: высокие, стройные, с правильными, симметричными чертами лица. Куда мне с ними в ряд становиться? Рост у меня небольшой, телосложение как у гнома: кряжистое тело, мощные конечности, нос выпирает ростром разбитого о скалы корабля

Нет, Кеслер, все это не для тебя, говорю я себе, рождаемся в одиночестве, в одиночестве же умираем. И не нужно питать лишних иллюзий: ты не испытаешь ничего подобного. Ни с кем и никогда. Если и на Земле находишь не более чем мимолетные отношения для плотских утех, здесь не увидишь и этого.

Но некогда мечтать нужно работать. Я собираю себя в кулак и иду наверх: там будем разворачивать с геологом небольшую электростанцию для юных, зеленых ростков. Хотя все относительно: для теплиц приходится строить электроплощадку сто на двести метров меньшего размера может не хватить для отопления и вентиляции оранжереи.

Пока я подготавливаю грунт и вбиваю колья, Торез выносит ящики, а Бронштейн устанавливает теплицы. Мы трудимся ладно и быстро, так что, скоро у меня все готово к разверстке главного элемента.

Мне приходится спуститься за самими солнечными панелями. Хорошо, что здесь гравитация позволяет носить большие, тяжелые вещи относительно легко, к тому же это возможно делать в одиночку меньше хлопот. И меньше ходок, ведь бегать туда-обратно по приставной лестнице, да с грузом тоже не так просто.

Возвращаясь, я застаю Торез и Бронштейна с жаром спорящих и машущих руками. В наушнике я ничего не слышу наверное, они переключились в приватный режим связи. Я решаю не встревать и дать им выпустить напряжение, отворачиваюсь и начинаю раскатывать полотно.

 Кеслер! слышу я в наушнике встревоженный голос геолога, сверху!

Моментально отпрыгиваю влево и смотрю в ирисовое желто-коричневое небо: с горы в нашу сторону катятся два больших валуна. Они приближаются медленно и неотвратимо, как в дурном сне, и я вдруг понимаю, что траектория их падения ложится прямиком на панели солнечных батарей.

Стремглав я прыгаю обратно, охапкой вцепляюсь в скатанные рулоны и успеваю выдернуть их в последний момент, отскакивая что есть сил в безопасное место, но уже с трофеем. Каменная глыба прошивает воздух в сантиметрах от моей груди.

Слышу речь из эфира, но понимаю лишь обрывки слов:

в рубашкетвою матьчудом

И именно сейчас до меня доходит, что могло и должно было случиться. Пальцы дрожат мелкой дрожью, будто не мои. Холод стекает по спине, как капля, скатившаяся под воротник.

Я поднимаю взгляд и вижу, как Бронштейн обнимает Торез, в ужасе прильнувшую к его плечу, и обеими руками пытающуюся закрыть лицо через стекло скафандра.

Этот жест мне кажется таким нелепым, что я начинаю безудержно смеяться. Громко в голос. Ноги не слушаются, подкашиваются, и я, все еще с диким хохотом падаю на пятую точку. Вот ведь черт. Это же истерика. Серьёзно? Истерика? У Кеслер?!

Конечно же, Мерсер узнаёт о случившемся первым. Он объявляет команде срочный сбор, и мы все вместе стягиваемся к площадке у выхода на поверхность. На повестке дня обрушение части скалы, и предстоящая разведка состояния грунта со стороны нашего расположения.

 Намечалось провести исследование устойчивости и плотности, а также угрозы камнепада чуть позже, когда мы обустроимся, но сегодняшний инцидент меняет наши планы, Мерсер самим своим видом излучает уверенность и спокойствие, необходимо отправиться в экспедицию к вершине. Стоун и Бронштейн, готовьтесь.

 Возражаю, подаю голос я, ты посылаешь химика, а здесь чистая физика. Нужно идти мне.

 Самоубийца, что ли?! шипит в мою сторону Стоун, подожди на базе, пока взрослые дяди разберутся. И так чуть не зашибло тебе мало?!

 И меня не пальцем делали, Стоун, отвечаю так же, сквозь зубы, а без физика вы точно что-нибудь упустите.

 Кеслер, Мерсер кивает будто сам себе, принимая во внимание происшествие, я бы строго не рекомендовал участие в экспедиции. Тебе необходим покой.

 Прошу учесть, что сегодня всё обошлось, не отступаю я, но, если что-то будет во время разведки упущенов следующий раз может так не повезти.

Командир на несколько секунд задумывается. Похоже, что он просчитывает все вероятности исхода вылазки. И, наконец, отвечает:

 Ну что же, если возражений нет, все-таки Мерсер внял голосу разума, тогда в состав экспедиции назначаются Бронштейн и Кеслер.

Мы обвязываемся страховочными тросами и выходим вдвоем к подножию горы. Оказавшись рядом с Торез, я вопросительно вскидываю подбородок она в ответ отрицательно мотает головой. Ясно, значит, с Бронштейном говорить о ней не нужно тоже хорошо.

Разведка занимает всего около часа. Ни шатающихся камней, ни осыпающегося песка в критических количествах мы не находим. Зато геолог наполняет свои небольшие пакетики новыми образцами и нести их приходится мне.

Хоть бы сумку какую на пояс придумал.

Исследователь.

По возвращении мы рапортуем о результатах Мерсеру и принимаемся каждый за свою прерванную работу. Я осматриваю рулоны солнечных батарей: их чуть присыпало песком и пылью, но это ерунда, главное, что мне удалось спасти модули от валуна-вандала.

До вечера я справляюсь с установкой. Все панели на местах, и я подвожу питание к готовым, благодаря стараниям Бронштейна, теплицам Торез. Быстро мы справляемся, с опережением графика даже приятно! Теперь здесь моя работа закончена, и я спускаюсь.

Бункер преображается все больше с каждым появлением, но сейчас я вообще его узнаю с трудом: Влахос со Стоуном постарались на славу: из гермошлюза, стянув скафандр, перебираюсь мимо складского помещения, попадаю уже не в бесформенный зал, а длинный коридор, размеренно и ровно встречающий меня чередой дверей в комнаты.

Стены обиты все той же серебряной тканью, что отчего-то вызывает у меня новогоднее настроение прекрасное решение для шумоизоляции а их поверхность, будто звездами, покрыта ровными рядами заклепок наискосок.

Красиво.

А с виду, еще и надежно.

Мне нравится.

По коридору тянется проложенная мной система освещения. Всего четыре диодных лампы дневного спектра, но видно даже мелкие детали под такими очень удобно работать. Я пробираюсь к пищеблоку и распахиваю дверь. В носу сразу начинает приятно щекотать ароматами специй и, чего-то жареного.

Дюваль и Сун решают сегодня нас побаловать и, вместо привычных консервов достают запасы куриных котлет и картошки, сдабривая все это изрядной порцией приправ. Вдобавок, стоит мне перешагнуть порог, Сун протягивает мне коробочку чесночно-сырного соуса.

 Мы празднуем, Кеслер, возбужденно произносит она, заселение на Марс. Надо было бы вчера, но

 Но вчера всем было не до того, улыбаюсь я, слишком длинный день вышел.

 Точно. Не стой в дверях, ребята нам шампанское делают.

Я продвигаюсь вглубь столовой и действительно вижу, как Стоун с Бронштейном колдуют над самодельным сифоном, пуская в дело виноградный концентрат судя по запаху. Значит, настоящий праздник сегодня, как в кино.

 О-о-о, Кеслер, герой дня! Проходи, садись, Стоун свободной рукой придвигает мне стул рядом с собой, сейчас, еще минута и будет шампанское!

 Какие вы все нарядные, окидываю я взглядом команду в одинаковом черном термобелье, надо бы и мне губы накрасить.

 Ни в коем случае, Кеслер, возражает МакГилл, к тебе сразу все мужчины переметнутся, и нам с девчонками придется тебя убить, а где мы тогда физика возьмем?

 Так, от мужчин и родите, развожу руками я.

 Не пойдет качает головой Влахос мы под физиков не заточены, пока вырастим время пройдет, а реактор нам нужен в ближайший год-два.

 Черт, точно реактор! Каждый раз про него забываю! делаю огорченный вид я, Ну, тогда я и декольте под скафандр больше надевать не буду.

 И никаких шпилек! категорично восклицает Торез.

В этот момент Стоун поднимает бутылку и раздается оглушающий хлопок. Шампанское готово наше путешествие с Земли на Марс можно считать законченным. Теперь начинается совсем другая, совершенно новая история.
Для нас.
Для тех, кто придёт после.
И для оставшихся на Земле.

Глава седьмая

Как капитан сходит на берег последним, так я оставляю электрификацию своего жилища на конец работы. С самого утра я вожусь с крепежом и проводкой, переходя из помещения в помещение. У всех комнаты примерно одинаковые, так что для меня дело движется почти на автоматизме: две розетки, потолочная лампа, выключатель.

Несложно и довольно быстро.

Из ритма меня выбивает лишь обустройство общей комнаты отдыха: здесь я действую по совсем другой схеме, и я как художник-импрессионист: мазки вразнобой, хаотично, но в конце они складываются в полную смыслом картину.

Я устанавливаю и настраиваю огромный телевизор, подключаю к нему объемный носитель, в который заложена вся фильмография человечества на момент нашего отлета. А когда убеждаюсь, что все идет как надо, и теперь команда может расслабиться после трудного дня отряхиваю руки и удовлетворенно себе киваю.

К концу дня я обуздываю последние непослушные змеи проводов, укладываю их в ровные траншеи кабель-каналов, и теперь передо мной стоит лишь одна задача: собрать инструменты, да вернуться к обустройству своего личного отсека. Своей комнаты.

Сегодня, наконец, смогу спокойно почитать перед сном.

Еще на Земле, когда нам выдают разрешение на взятие с собой в полет всего одного предмета, я выбираю толстый печатный вариант книги. Мне совершенно неважно какой именно, но под рукой в последний момент оказывается Станислав Лем, с его Кибериадой.

И, хоть я знаю все истории наизусть, с того момента мечтаю о тихом вечере с чтивом в руках, и ногами, утопающими в пледе. В идеале было бы хорошо иметь старые тикающие часы, но раз уж разрешение выдано на один-единственный предмет тишина кажется неплохой альтернативой.

Я иду по пустому коридору, и внезапно подсознание подает мне тревожный сигнал. В чем дело, я понимаю не сразу, но тело привычно мобилизуется, готовится к внезапности, рывку, а движения становятся по-кошачьи упругими, плавными.

Переступаю почти бесшумно, пытаюсь уловить всякий звук, всякий шорох, и в этот момент понимаю, что в нашем бункере тихо. Не слышно ни голосов, ни какого-либо движения. С каждой секундой безмолвие мне кажется все более тревожащим, но я упрямо продолжаю, окидывая коридор молниеносными бросками взглядов, красться в сторону своей норы.

Медленно протягиваю руку, обхватываю холодную металлическую ручку, проворачиваю и толкаю дверь от себя. Пусто. Но взгляд успевает зацепиться за странные предметы, которых здесь быть не должно.

Что-то невесомо касается моей правой лодыжки. Инстинктивно я сгибаю ногу и подтягиваю к подбородку колено, резко распрямляю ее, с силой, направляя высвобождаемую энергию в точку касания.

Пятка не встречает сопротивления, я смотрю в ту сторону и вижу что-то резиновое, отскакивающее от моего движения Перчатка. Надутая медицинская перчатка.

 Что за озадаченно начинаю я, но меня перебивает раздавшийся за спиной нестройный хор знакомых голосов.

 С днем рождения, Кеслер!

Я разворачиваюсь на звук и вижу команду в полном составе, сгрудившуюся метрах в трех от меня. Молодцы, предусмотрительно не забывают, что ко мне лучше внезапно вплотную не подходить.

Не хотелось бы зашибить ненароком кого-то из своих.

 Ребят, вы чего, какой день рождения? упираюсь я, с чего вдруг?

 Сегодня, Кеслер, с легкой улыбкой в уголках губ поясняет Мерсер, двадцать седьмое. Сентября. Твой день рождения.

Пока я растерянно хмурюсь, пытаясь осознать происходящее, ребята, осмелев, подходят ближе, окружают меня, что-то говорят наперебой, треплют волосы, суют открытки с цветами и зверюшками

Стоун обхватывает меня сверху огромными ладонями, и с чувством прижимает мою голову к своему необъятному плечу. В нос ударяет его запах: острый, животный, мужской.

Его мягко отстраняет громадный медведь Влахос, заключая мое тельце, кажущееся еще более маленьким, в его лапищах, в невероятно могучие объятия. Слышно, как позвонки хрустят с приятным щелчком как у костоправа.

Торез обнимает за шею и смачно впечатывается алыми губами в щеку, тут же смущенно пытаясь стереть яркие следы с моего лица.

Дюваль неловко склоняется, создавая ломкую геометрическую фигуру своим вытянутым станом.

Сун же, напротив, чтобы достать до меня встает на цыпочки.

Бронштейн прижимается ко мне как к старому закадычному другу: крепко, сильно, от души. Он улыбается совершенно по-мальчишески.

И я улыбаюсь им всем в ответ. Растерянно, неуклюже, но искренне.

Когда подходит МакГилл, я тихо шепчу ей на ухо:

 Шарики. Твоих рук дело, хулиганка?

 Моих, прыскает она, заливисто хохоча, я знала, что ты оценишь, Кеслер. Нравится?

 Не то слово! хлопаю ее по мягкому месту, спасибо!

Мерсер. Неловко-то как. Он, верно, видел мой шлепок доктору вдвойне неловко. Но командир спокойно и невинно делает вид, что ничего не заметил, и тоже обнимает. Очень душевно обнимает, по-братски. Но вдруг поворачивает голову и тоже чмокает меня в левую щеку.

 Спасибо, Мерсер, прижимаюсь к нему крепче, я запомню. Навсегда.

Это все он у него данные всей команды. Мерсер сказал ребятам про день рождения. Зачем? Конечно же, чтобы отметить. Устроить праздник. Он не забыл. Позаботился. Может быть, даже неделю, а то и две назад. Им же нужно было время, чтобы подготовиться, придумать шарики из подручных средств, нарисовать трогательные открытки И теперь теперь этот день останется со мной.

Мерсер.

Как старший брат, которого у меня не было, но о котором я мечтаю с детства. Заботливый, добрый, помнящий даже мелочи. Оберегающий и удерживающий от опрометчивых поступков.

Сердце отчего-то сжимается

 Ну и рожа у тебя, Кеслер, хохочет Стоун, ровно до того момента, пока не получает тычок поддых от Влахоса.

 Спокуха! реагирую я, ты, Стоун, напрасно заколыхался посмотрим на твою, если я тебя сейчас поцелую. Взасос.

Стоун под общий хохот смущается, краснеет, что-то бормочет, но внезапно Дюваль зычно перебивает и его, и все звуки вокруг, своим сильным грудным голосом:

 В столовую, ребята! Давайте, давайте. Торт стынет.

Он нас действительно ждет. Настоящий. Кремовый. Мой первый в жизни торт, на мой день рождения. На первый в моей жизни праздник.

Все происходит как во сне, и у меня стойкое ощущение, что я вот-вот услышу рвущий ткань иллюзии сигнал будильника.

Но сон все не кончается.

Мало того он набирает обороты.

Мне вручают подарки.

Тоже впервые.

МакГилл смастерила из куска мыла, воткнутых в него использованных медицинских игл и тонкого атласного шнура очень милую корзинку.

Торез преподнесла запаянный в банку микромир, со мхом и букашкой, ползающей свободно по своей вселенной.

Дюваль сплела из разноцветных резинок браслет дружбы.

Малышка Сун сшила из излишков фольгированного одеяла для меня тапочки. Настоящие, домашние.

Бронштейн протягивает руку, и я вижу обыкновенный невзрачный камень, но тот просит выключить свет, заранее приготовив ультрафиолетовый фонарик, да направляет луч на ладонь. В столовой раздается всеобщий восхищенный выдох: минерал начинает светиться.

Ярко. Вкраплениями фиолетового с оранжевым.

 Флюорит?! моему удивлению нет предела, Где ты нашел такую редкую расцветку?

 Специально для тебя искал, гордо выпячивая грудь, вздергивает подбородок геолог, вот и нашел.

Стоун, хлопает по плечу невысокого Бронштейна, выступает вперед и протягивает мне склянку с прозрачной жидкостью.

 Вот. Ты на это посмотри!

Я уже догадываюсь, что это за подарок, но делаю вид, будто не понимаю. Сейчас содержимое начнет менять цвет, сначала на синий.

 Реакция Белоусова Жаботинского? не выдерживаю я.

 Точно. Химический маятник. Кеслер, ты можешь не напоминать, что ты физик? Стоун шутя тычет мне в плечо кулачищем.

Тяжелая рука у нашего химика. Хорошо, что у нас до драки ни разу не дошло иначе дело бы не закончилось одним выбитым зубом. Кажется, Стоун улавливает, что за мысли сейчас в моей голове, и скоро убирает руку. Отчего он раньше не вел себя по-человечески? Ведь, может когда хочет.

Влахос дарит микроскопический маячок и пульт к нему.

На случай если что-то все время теряется, поясняет он, нажимаешь на кнопку динамик пищит.

Сразу цепляю малютку на лоб:

 Чтобы голову где-нибудь не оставить, ненароком.

Сегодня, верно, рассмешить нас способна любая мелочь. Мне очень легко. И светло. Здесь я среди тех, с кем нет нужды напрягаться, следить за своим языком, а больше за их движениями.

Чувствую себя дома.

По-настоящему.

Окидываю взглядом весь наш марсианский отряд и ощущаю, как в носу начинает предательски свербеть.

Мерсер, наверное, уловил настроение, в этот миг вкладывает в мою ладонь небольшую коробочку. Отщелкиваю крышку и вижу на табло классический циферблат с прыгающими стрелками. Часы. На мгновение становится тихо, и я могу различить их размеренное тикание.

 Там есть несколько режимов, негромко поясняет командир, можно настроить как механические или кварцевые, так и регулируемый метроном.

 Мерсер Спасибо.

Щекотка в носу становится внезапно резче, глаза начинает щипать. Часики. Такие, как мне мечталось, и они теперь мои. Я, не сходя с места, даю себе слово не расставаться с ними ни на минуту.

Они теперь будут со мной.

Всегда.

Лишь переступив порог своей комнаты, я осознаю, что света здесь все еще нет. Последний рывок и уже через полчаса я щелкаю выключателем: на сегодня работа закончена, яркий диодный глаз залихватски подмигивает мне с потолка.

Можно выдохнуть.

Не хочу, чтобы сегодня ушло бесследно, оставив в памяти череду размытых картинок. Хочу запечатлеть ощущения, как в настоящем дневнике. Каждому Гюйгенс выделил небольшое устройство, размером с обычный смартфон, с функцией блокнота. Пришло и его время.

Достаю плоский гаджет, открываю приложение для заметок, и отвыкшими печатать пальцами тапаю по экрану свою первую запись:

Сегодня сумасшедший день. Не похожий ни на один до него.

Меня переполняют чувства, которых раньше не было. Я не знаю, что это. Радость? Принадлежность? Страх потерять то, что едва появилось?

Мне всегда представлялось, что счастье это выдумка. Шутка. Что-то вроде утешительной сказки, чтобы люди не падали в пропасть.

А сегодня...
Сегодня меня поздравляли с днём рождения. Мне сшили тапочки. Подарили часы. Посмеялись. Обняли.

И впервые за всю жизнь я чувствую: я не одиночка.
Я часть. Размышляю о доме. Не о месте, а о людях. Те, с кем рядом ты можешь не говорить. Не объяснять.

Кажется, я впервые чувствую это. И если что-то случится пусть у них останется кто-то, кто всё помнит.
Кто сможет сказать: Мы были.

Этого достаточно.

Боюсь это потерять. Но даже если всё исчезнет этот день останется.

И когда-нибудь, может, именно он меня спасёт.

Осторожно сохраняю, едва удержавшись от того, чтобы поставить пароль, кладу устройство на место и расслабленно выдыхаю. Теперь, если меня настигнут сомнения не приснилось ли смогу в любой момент вернуться в сегодня.

Бережно оставляю тапочки у кровати и ложусь, закидывая руки за голову. День, и правда, выдался сумасшедший: он всё время сбивал темп, выталкивал из колеи, повышал градус в графе социум.

За грудиной все еще гулко, но теперь в том многолетнем вакууме слышно эхо голосов, скандирующих: С днем рождения!, вибрирующее в мыслях, шелком оплетающее кожу.

С сегодняшнего дня я часть большой семьи, от осознания этого по ногам поднимается холод. Как это будет? И как мне себя вести?

С детства я изучаю содержимое библиотек, но ни разу на глаза не попадалось руководства по входу в семью и дальнейшему в ней поведению. Мозг на секунду рисует подобное, и мои губы невольно расползаются в улыбке.

Неважно.

Выбора нет, все, что я могу всего лишь оставаться собой.

Взгляд упирается в потолок, но тот по обыкновению не давит, не пытается расплющить. Тело больше не ждет приказа: Вскочи и бей!. Я блаженно растекаюсь по кровати, пробуя на вкус новые ощущения, утопая в воспоминаниях, что не приносят чувство черной дыры в груди. Сейчас я могу себе это позволить.

Здесь можно все.

Я дома.

Где-то на грани сознания бродит заблудшая мысль о чём-то, что никак нельзя забыть, что должно остаться со мной, но она ускользает. Не поймать её за хвост. Проводка сделана, открытки в ящике тумбочки Девчонки, обожающие цветы и котят Придумавшие шарики из перчаток

Подарки!

Они всё ещё со мной не в мыслях, а буквально.

Рука осторожно скользит в карман и нащупывает пластиковый куб. Я бережно ставлю его на тумбочку у изголовья кровати и щелкаю крышкой.

Режим механических ходиков - идеально.

Под мелодичный перестук шестеренок, записанный кем-то на далекой Земле, я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании. То больше не бесшумное и прерывистое нет нужды прислушиваться. Я окончательно расслабляюсь и проваливаюсь в темноту, переставшую быть врагом.

Глава восьмая

За последние восемь недель:
устранена разгерметизация в отсеке комнаты отдыха;
фильтрация воздуха проверена уровень загрязнения в норме;
добавлены резервные источники питания;
солнечные панели засыпает песком каждые пять дней, чистим по графику;
в команде нарастающая нестабильность.

Фиксирую: за последние десять суток разговоров стало на сорок процентов меньше. Шутки исчезли. Молчание основной способ общения.
Я не верю в дурные предчувствия.

Но, возможно, зря.

Я тоже по большей части молчу. Как и половину своей жизни. Что-то не даёт покоя. Объективных причин нет но я снова всё время оглядываюсь. Слушаю шаги. Переговоры команды.

Наждачной бумагой по лицу скребет мысль: Больше нет.

Чего нет?

Я ответить не могу.

Хохотушка МакГилл, глядя внутрь себя, проводит регулярные осмотры. Торез запирается в теплице. Стоун становится все серьезнее. Из комнаты Влахоса и Сун я больше не слышу возни. Бронштейн заводит роман с масс-спектрометром. Дюваль пропадает на кухне. Кажется, плачет. Лишь Мерсер остается прежним.

Поговорить с ним, что ли?

Потом.

Пока я списываю все трансформации на смену сезона. Началась осень, дуют ветры. Еще несильно, но я слышу гул все четче. Особенно по ночам. Глупо. Когда на Земле фон меняется с зеленого на коричневый это понятно. Логично. Но здесь и сейчас глупо. Хотя это самое разумное объяснение.

Мысли рубятся на куски: Чертёж. Правильный. Легко собрать. Реактор нужен вчера. Не успеваю. Иногда зависаю над очередным ватманом и не могу сообразить что на нем. Спохватываюсь, когда раздается шум.

Это странно: я всегда мыслю быстро.

Но не теперь.

Захожу в столовую почти вся команда на месте. Гляжу на них и вспоминаю свой день рождения. Спустя месяц отмечаем день рождения Дюваль. Я дарю ей кельтскую лодочку, что мастерю вечерами из местного булыжника.

Занимательная игрушка, если правильно сделать. Закручиваешь в одну сторону, а она останавливается и раскручивается в другую. Сколько восторгов она тогда вызывает!

Сейчас все не так.

У Дюваль снова красные веки. Они с Сун подают еду, не проронив ни слова. МакГилл и Торез вяло обсуждают аспергиллёз. Неинтересно. Откуда здесь взяться грибку? Бронштейн закидывает в себя еду на автомате, уткнувшись в брошюрку по ископаемым Луны. Зачем? Влахос ест отстраненно, прислушиваясь к чему-то, исподлобья поглядывая на геолога.

Мерсера нет снова ушел на корабль очередной сеанс связи.

Внезапно Влахос отшвыривает тарелку и набрасывается на Бронштейна:

 Что ты сказал, сука?! орет он и со всей силы бьет геолога в нос.

Моя мышечная память работает по-прежнему быстро. Быстрее, чем успеваю сообразить лечу в их сторону и бью программиста по сгибу локтя ребром ладони. Один хлесткий приходится в горло. Влахос, выпучив глаза, оседает на пол.

Стоун, до этого сидевший тихо в углу, бросается ко мне и мы, не без усилий, связываем медведя-Влахоса скотчем. Хорошо, что тот всегда под рукой. Девчонки хором визжат. Зачем? Все уже закончилось.

 МакГилл, кричу я, перекрывая визг, осмотри его. Сун! Лед!

Мой голос приводит их в чувство. Вокруг хлюпающего Бронштейна суета. Дюваль снова в слезах, Торез бросается её утешать. Киваю Стоуну слов не нужно. Подбираем хрипящего Влахоса и тянем в кабинет Мерсера.

 Что это было, Кеслер? откликается заклятый друг, едва мы оказываемся за дверью.

 Да черт его знает, отвечаю, Бронштейн молчал.

 Знаю. И этот, Стоун кивает на программиста, обычно спокойный Слушай. Быстро ты его. Напрасно я тебя дразнил.

 Зачетная шутка. Ценю. невесело ухмыляюсь я, Тяни. Он сейчас придет в себя.

Хорошо, что дело происходит на Марсе, при привычной гравитации поднять такую тушу мы вдвоем бы не смогли. Стоун, как и я, думает о том же:

 Какой у него вес, килограммов шестьдесят?

 Масса, Стоун, морщусь я, вес измеряется в Ньютонах, масса в килограммах. Примерно сорок пять, вряд ли больше.

 Да. Точно. Масса. Мышцы на лице дёргаются будто помогают мозгам шевелиться.

Усаживаем Влахоса на стул в кабинете Мерсера, приматываем тем же скотчем на всякий случай и выходим в коридор. Я не курю уже пять лет, но в этот момент отчего-то хочется затянуться. Понимаю, что мне это не нужно, но рука сама тянется в карман за пачкой.

Скорее бы вернулся Мерсер. Он один всегда знает, что делать в нештатных ситуациях. Нет, с ним непременно нужно поговорить. Может, не как с другом как с психологом. Выкроить время и зайти. Решено. Сделаю. Как уляжется суматоха.

Ночью снова диафрагма вибрирует от гула ветров с поверхности. В этом звуке мне слышится шепот. И чем громче завывает, тем громче раздается голос. Ни слова не разобрать, но я знаю, что он звучит для меня. Дважды поднимаюсь с постели и крадусь к выходу. И оба раза голос исчезает, стоит мне прислонить ухо к шлюзу.

Я все зорче слежу за командой. Стоун стал пропускать работу, отсиживается в кабинете МакГилл. Сетует на мигрень. Как бы не так. Он давно на нее глаз положил вот и шляется. Дюваль туда же. Сун приходится пахать за двоих на пищеблоке. Если та и выходит, то смотрит недобро. На меня. А когда появляется Мерсер снова исчезает, оставляя Сун отдуваться одну.

Торез становится похожа на свои растения. Еще малость и позеленеет. Спускается на время сна, и все, без вариаций. Даже еду ей все чаще относит Бронштейн. У него, кстати, появилась привычка говорить с собой. Ходит, опустив глаза и что-то бормочет.

Влахос на седативных. Это заметно. Иногда взгляд становится ясным, но раздраженным. Подобное быстро проходит. Больше он ни на кого не бросается. Мерсер задумчив, но в остальном без видимых перемен. Он, конечно, все замечает, но не озвучивает. На меня смотрит озадаченно. А я?.. Что я? Я снова нахожусь на Земле ничего не изменилось.

Утром просыпаюсь от прикосновения к руке, что свесилась с краю. От неожиданности мгновенно оказываюсь на ногах. Тень шмыгает под кровать, и я слышу стон. Нечеловеческий. Осторожно наклоняюсь и вижу два бархатных карих глаза Рэкса.

Мой маленький, давно погибший щенок смотрит на меня, виновато виляя хвостом. Все как прежде: мягкая шерстка, уши до подбородка. Он словно чего-то ждет.

Рэкс.

Живой.

А я?..

Эта внезапная мысль меня встряхивает. Оглядываюсь, но больше никого рядом с собой не вижу. Так бывает. Пока еще не стряхнуло сон. Это нормально. Сбой работы мозга. Все в порядке.

Наверное.

Вечером, еле волоча ноги, иду к себе. Внезапно подсознание отмечает несоответствие. Резко останавливаюсь. Что не так соображаю не сразу. Лишь сделав два шага назад, замечаю пятно вдоль плинтуса. Черное, махровое пятно. Присмотревшись, быстро подключаю микрофон к общему каналу:

 Торез? Торез ты мне нужна. Срочно. Ты где?

 Уже иду на базу, голос биолога еле слышен, что случилось?

 Встречу тебя у шлюза. Отбой.

Переходя на бег, мчусь к дверям. В голове спиральной пружиной сворачиваются мысли. Аспергиллёз. Не зря же обсуждали тогда. Откуда? Возможно ли? Не должно быть. Не должно. Ошибка. Сейчас окажется, что пятно принесенный кем-то на ботинках грунт, и меня поднимут на смех.

Дожидаюсь Торез, и едва та снимает шлем, задаю вопрос в упор:

 Здесь возможен рост плесени?

 Кеслер, у тебя крыша поехала? Какая плесень на Марсе?

 Вы на днях с МакГилл обсуждали заражение. Это возможно?

 Нет, конечно. Продукты в банках и в виде порошка практически стерильны. Мы больше месяца болтались в космосе

 Пойдем, покажу.

Со вздохом Торез шагает за мной. Ее комната в самом начале, у зоны отдыха, и идти через весь бункер ей не хочется. Она и не пытается скрыть раздражение. Еле плетется.

Я веду ее, гася пламя злорадства, разгорающегося в груди. Сейчас увидит, и ей будет стыдно, что не поверила. Прохожу комнату Стоуна, совмещенные комнаты Сун и Влахоса Здесь. Но на стене ничего нет.

Напрягаю память: пятно точно было между дверью Влахоса и моей. На этом месте. На всякий случай прохожу вперед, возвращаюсь на две двери назад, но плинтус сияет чистотой. Бежевый, под цвет потолка.

 Не понимаю, развожу руками я, здесь было пятно. Я своими глазами... Черное, шероховатое

Торез не отвечает. Разворачивается и уходит к себе. Я с недоумением смотрю ей вслед. Что со мной? Галлюцинации? Сначала Рэкс, теперь это. Что-то происходит. И не только со мной. Но что?!

Этой ночью мне не уснуть. Ворочаюсь, но не могу совладать с давящими мыслями. Гул сегодня еще громче. Как и шепот. Вдруг за дверью раздается скрип. Тот самый скрип половиц, что слышался в детстве перед тем, как распахивалась дверь

Сажусь на кровать. Шаги нет, не шаги шелест. Я слышу, как кто-то приближается. И знаю: у двери он.

Я снова маленький забитый ребенок, для которого открывающаяся дверь портал в ад. В спину врезаются искры раскаленного металла еще не произнесенных им слов. Еще не причиненной боли.

Тело привычно пытается сжаться в точку. Стать незаметным. Сгруппироваться перед ударом. Легкие усыхают, воздух роскошь.

Иногда, чтобы остаться собой, приходится умереть раз десять. Внутри. Молча.

Брони больше нет.

Как и сил сопротивляться.

Как и меня

 Не верь, Кеслер, твержу себе, Морок. Этой мрази нет. Он сдох на засранном диване. Ты сделаешь это вновь. Держись, не поддавайся. Галлюцинации всего-навсего.

Первое вдох. До грани, до боли.

Ладони в кулаки. Сильнее. Теперь расслабь.

Плечи вниз. Затылок к потолку.

Еще вдох. Задержать. Медленный выдох.

Медленнее, Кеслер. Медленнее.

Размять шею.

Вперед!

До ручки два шага. Делаю один большой. Хватаю, рву.

Никого.

Ноги лишаются костей падаю. Смотрю в ровный пустой тоннель, и диафрагма начинает дергано сокращаться. Из горла вырываются ломаные осколки звуков. Я смеюсь. Смеюсь до судорог. В дальнем конце коридора появляется фигура, но я не могу понять кто это, пока он не склоняется к моему лицу.

Мерсер.

Он затаскивает меня на кровать, заталкивает в рот лекарство и озабоченно смотрит в глаза. Смех вскоре стихает, но командир еще долго сидит рядом и шепчет добрые, успокаивающие слова.

Некоторые я слышу впервые, стараюсь запомнить, но не могу мысли становятся плотными, липкими. Безмятежно смотрю ему в лицо, что стало таким знакомым, пока Морфей не вырывает меня из теплых рук командира в холодную моросящую мглу.

Не хочу открывать глаза. Не нужно нового дня что он может с собой принести? Интересно, Мерсер все еще здесь? Медленно шевелю пальцами -тяжести нет, за руку никто не держит. Значит, ушел. Ну и ладно.

Мышцы блаженно мурлычут, нежась в бездействии, голова ясная, словно и не было бешеной гонки за призраком ночью. Это хорошо. И мне сейчас хорошо. Но открывать глаза я не хочу. Лучше остаться здесь навсегда, в неге, ласке парящего надо мной одеяла, в неторопливых мыслях, несущих по своим волнам.

Но вставать все-таки придется. Я же не Стоун. Да и мочевой пузырь все настырнее требует уборную. Осторожно открываю левый глаз, оглядываюсь. Так и есть Мерсер ушел, но на тумбочке оставил клочок бумаги: Все хорошо. Мерсер.

Почерк очень аккуратный, ровно не почерк, а компьютерный шрифт. Красивый. Надо бы и мне над своим поработать, а то пишу, как

Завтрак в разгаре. Смех слышен уже за пять метров до пищеблока. Захожу и правда: наши сегодня в прекрасном расположении духа. Влахос блаженно улыбается, взгляд благодушный, теплый. МакГилл шепчется с разрумянившейся Торез, Дюваль щебечет с ребятами.

Я будто снова оказываюсь на чужой планете. Меня, быть может, это и напрягло в другой момент, но сейчас, похоже, все еще действует вчерашнее лекарство Мерсера: я в благостном настроении, и сразу включаюсь в общую беседу.

Последним появляется Мерсер, ничто не выдает в нем вчерашней встречи. Киваю ему, в знак благодарности знаю, он поймет. Как всегда.

Командир сообщает: ночью разыгрался сильный шторм, сейчас ветер утих, почти полный штиль, но, по данным марсоходов, скоро наступит череда пыльных бурь, так что, сейчас самый благоприятный момент, чтобы убрать солнечные панели и переключиться с внешних источников питания на подземные.

Значит, сегодня опробуем мой дополнительный генератор. Меня это, отчего-то радует.

Выбираемся наверх со Стоуном. Влахоса решаем пока не трогать пусть отойдет от лекарств. Солнечные панели полностью занесло мелкодисперсным грунтом, лишь очертания прямоугольников выдают их расположение.

Чистка отнимает больше времени, чем в штатном режиме. Видимо, буря и правда была сильнее обычного. Работа занимает руки, но не голову мы переключаемся на приватный разговор, и голоса команды звучат приглушенно на заднем плане.

 Кеслер, а что там с реактором?

Смотрю на Стоуна и не могу понять: снова цепляет словами или банально интересуется? Сразу втащить, пока никто не видит, или подождать, понять, чего он хочет? Вот задачка с переменными

 Что? не понимает химик Интересно, вот и спрашиваю. Не могу представить, какой он. Хочется посмотреть.

 Принцип его работы знаешь?

 Ясное дело, там же и химия, пожимает плечами здоровяк.

 Представь обычный, как на Земле, но значительно меньше размером. Нам нет нужды обеспечивать энергией мегаполисы.

 То есть, скукота?

 Конечно. смеряю его взглядом, А на самом деле ты о чем спросить хотел?

 Кеслер, вот ты ухмыляется, насквозь видишь. Мне непонятно. Осень наступила, и с командой что-то стряслось. Со мной. Голова раскалывается никакие пилюли не берут. МакГилл стала как деревянная. Влахос Все.

 Это и мне кажется странным. Если бы это было из разряда психологии, то отсутствовали бы физические проявления. Так что это может быть давление? Солнечная радиация? Непохоже.

 То есть, как физик, ты это объяснить не можешь?

 Отчего же, могу. Но ты дай мне больше данных.

 Туше. Стоун механически поднял руку ко лбу, но уткнулся пальцами в шлем, Как химик, я тоже пока гипотезами не обзавелся, и МакГилл, кстати.

 Не отвлекайся, у тебя левый угол сполз.

Пока сворачиваем чертовы панели, я обдумываю сборку реактора, и в голове постепенно начинает складываться понимание того, как правильно начать. То, чего я жду так давно. Нужно будет вечером еще раз взглянуть на бумаги. Завтра, возможно, он будет в рабочем состоянии.

Заканчиваем к ужину. Кто бы мог подумать, что простая операция так затянется. Последний рулон я размещаю на складе пространстве по другую сторону лестницы от входа в бункер.

Невольно подсчитываю: на родной планете эта груда тянула бы на несколько тонн, а здесь, мы перетаскали рулоны за день. И всё это в четыре руки. На Земле бы не справились. Когда разворачивали, меня масштаб не так потрясал.

Наскоро поужинав, закидывая на ходу в рот остатки хлеба, коротко благодарю Дюваль, дежурившую сегодня на пищеблоке, и тороплюсь в кабинет. Вообще, кабинетом его назвать сложно: помещение, разграниченное перегородками на рабочие зоны. Моя завалена чертежами и записями, на стенах многоразовые стикеры. На стикерах формулы, как ожерелья: строгие, выверенные, любимые.

Глотаю информацию, быстро просматривая и складывая бумаги аккуратными стопками. Мысли работают четко и слаженно. Вот оно долгожданное понимание. Все правильно, все на своих местах. Совершенство механического аппарата, где ничего лишнего, каждая мелочь служит делу и находится на своем месте.

Руки рвутся начать сборку прямо сейчас, но внутренний хронометр сигнализирует о позднем времени. Смотрю на часы полчетвертого утра. Придется отложить до подъема.

Пока иду по коридору, подмечаю знакомые звуки ритмичного шороха и заглушенных чем-то мягким стонов из комнат Влахоса и Сун. Наконец-то, снова восстановлен статус кво.

Думаю, мне тоже не помешает перед сном, пусть и без чьей-либо помощи, сбросить напряжение, вспомнить, что я человек, из плоти и крови. Засыпаю я почти в полной тишине, нарушаемой тихим постукиванием моих верных часов.

Несмотря на затянувшийся вечер, встаю утром прекрасно выспавшись. Так и тянет закончить по-настоящему важное дело. Сегодня еще можно провернуть вылазку к кораблю за частями реактора. Наверное, все остальное ребята уже перетащили к жилищу.

К вечеру Мерсер обещает повышение ветра, и тогда ни о каких вылазках не может быть и речи и плакал реактор горькими слезами, до следующего сезона, но такой расклад меня совершенно не устраивает. А если все пройдет как задумано ядерную энергию получим сегодня.

Еще в лагере мы обсуждаем возможность подачи тепла в жилой блок от реактора, так что, трубы проложены изначально. Хорошо. Основной модуль тоже установлен, чуть дальше склада, с сохранением доступа. Прекрасно.

Приходится терять время на объяснение на пальцах. Температура в трубы передаётся не напрямую из реактора, а через теплообменник. Наш управляется регулирующимися стержнями из кадмия. Здесь я передаю слово Стоуну, пусть и он насладится минутой славы.

Как объяснить, что главное для всех нас, и для меня в частности безопасность?

Все подготовлено, все на своих местах, и разложено по степени важности. Собирать легко, я вдохновленно придерживаюсь внутреннего ритма, будто в ухе звучит метроном. Но заканчиваем мы с мужской частью команды, все равно к ночи.

Горячие провода царапают пальцы, сквозь перчатки прорывается боль. Затылок зудит от напряжения не почесать. Шея затекает, но я не замечаю всё, что важно, это точка контакта и правильный угол.

Бормочу: закон Кулона стержень теплообменник, как молитву. Моя литургия. Моя мантра. И лишь в момент, когда всё подключено, я замечаю, что не дышу последние тридцать секунд.

Сун останется без сладкого Влахос выжат. МакГилл без ласки: Стоун держится из последних сил. Из всех бодрячком один Мерсер. Да и Бронштейна не трогали так что у Торез есть шанс на сатисфакцию.

Я им даже завидую.

Слегка.

Падаю в манящую снами темноту. Снова в тишине: не достаю любимую тикающую коробочку не хватает сил. Плотные объятия старины Морфея принимают меня как дорогого гостя, я утопаю в них, с благодарностью на устах.

Просыпаюсь от резкого, настырного стука в дверь, кажущегося истеричным. Моментально оказываюсь на ногах, ощущая волны кортизола, заместившего кровь в сосудах. Тахикардия не позволяет вдохнуть. Руки то сводит спастикой, то парестезией. Черт!

Что-то случилось.

Открываю и вижу сизое лицо Торез.

 Кеслер Стоун. Умер.

Чувствую судорогу, перекосившую мышцы улыбкой. Мне не смешно, но не могу заставить проклятую гримасу перестать искажать лицо. Точнее, сейчас это страшная морда.

 Торез, неуместная шутка. Мы с ним давно помирились.

 Я не шучу. Он умер. Сейчас. Полчаса назад, девушка виснет у меня на шее и рыдает.

Не может быть. Сколько ему, лет двадцать семь? С чего ему умирать в таком возрасте несчастный случай? Суицид? Бред! Он вчера был бодр, несмотря на усталость, шутил. Здоровье у нас стопроцентное на Земле неоднократно проверяли. Значит, несчастный случай.

Через голову Торез оглядываю коридор. Ребята стоят молча, но в их глазах видна паника. Это пока. По опыту знаю: истерики начнутся позже. Нормальная реакция. Первая стадия принятия неизбежного отрицание.

Осторожно беру биолога за плечи, отстраняю от себя и поворачиваю к Дюваль, стоящей рядом: пусть заменит меня на время. Иду почти к самому выходу к комнате Стоуна. Возле его двери виден силуэт Мерсера.

 Морга нет. Куда его?

 Кеслер. Хотел послать за тобой. Пока МРТ. Причину смерти необходимо установить официально и задокументировать. После на склад.

Киваю. Быстрым шагом в медпункт, забираю портативный сканер, возвращаюсь. Мы все делаем вдвоем, оперативно. МакГилл нам сейчас не помощник.

Позже заворачиваем все еще теплое тело в одеяло, перетаскиваем Стоуна в сторону от вещей, в угол, где пока пусто. Пока. Пусто Некстати в памяти всплывает картина, что я вижу в гостинице для космонавтов: кровати с телами на них, укрытые одеялами. Как свежие могильные холмики

Потом мы все собираемся в пищеблоке. Командир делает чай. МакГилл обводит всех расфокусированным взглядом и рассказывает события этой ночи. Полагаю Мерсер дал ей успокоительное и то действует. Правильно, так и нужно было.

МакГилл просыпается от хрипа. Стоун уже без сознания. Она врач сразу распознает инфаркт головного мозга. Инсульт. Колет гепарин в живот, придает телу химика положение Симса Она делает все, что в ее силах, но спустя полчаса Стоун перестает дышать.

Мы молчим. Кто-то еще не понимает, кто-то утирает слезы. Мерсер раздает мелатонин и приказывает возвращаться в постели.

Ложусь я под завывание ветра.

И шепот

Глава девятая

Смерть Стоуна проклятием оседает в сердце каждого из нас. Мне легче, чем МакГилл, но и я чувствую надлом. Не помогают ни дыхание четыре-семь-восемь, ни работа. Мысли снова и снова возвращаются к моменту его падения с лестницы, или к лагерю, где мы чуть не сцепились впервые.

Погост первых переселенцев.

И теперь он открыт.

Мерсер настаивает на проведении поминок. Собираемся в пищеблоке. Молчим. Девочки плачут. Влахос снова смотрит исподлобья. Он на лекарствах. Тишина вернулась, и стала хозяйничать в нас еще разнузданнее. Терплю. Хотя порой хочется вести себя как Стоун вначале.

Наверху непогода, но это мало кого волнует. Почти все мы сидим в бункере, делаем вид, что работаем, а по сути работы почти нет. Все срочное мы успели сделать за лето. Я бесконечно перебираю ставшие ненужными чертежи. Торез не спускается до ночи. МакГилл пропускает медосмотры ее заменяет Мерсер. Бронштейн, Сун, Дюваль Все снова замыкаются.

На сей раз у них уважительная причина.

Ночами я вслушиваюсь в завывание ветра. В шепоте мне чудится голос Стоуна. Ни слова не разобрать, но я знаю: он зовет, стонет.

Замечаю у себя тремор, и день ото дня он все сильнее. Дрожат не конечности каждая клетка. Будто базоны решили меня покинуть и разлетаются, оставляя на своем месте дыры.

Я решето, что не может удерживать душу.

Я больше не единое целое песок.

С детства выживаю, борюсь.

Но теперь нет сил и на это.

Наша ситуация нелогична. Не могу принять, не хочу. Команда девочки и мальчики, воспитанные в домах, что были их крепостью, где тихо и безопасно они могут быть слабыми и сломаться от первого в их жизни удара, но я Собираю себя из кусков, восстаю из пыли, много лет со мной не должно быть подобного.

Я не могу.

Я кремень.

Возможно, дело не в химике. Его смерть совпала с наваждением, что мы испытывали раньше. Возможно. Но что тогда это? Что он там говорил? Радиация и давление? Радиация на такое неспособна. Мы бы начали терять волосы и кожу, но не себя. Давление стало бы сказываться раньше.

Мысли полностью поглощают меня, так что я, возвращаясь к себе, иду по бункеру и здороваюсь со всеми на автомате: Сун, Бронштейн

 Здорово, Стоун.

Лишь сделав три шага вперед, осознаю, что сейчас произошло. Стоун?

Оборачиваюсь, но коридор пуст.

Абсолютно.

Падаю в черную дыру. Руки не могут найти опору, а мир кружится спиралью вокруг головы. Выключается свет. Ноги по щиколотку в зыбучем песке. Глубоководный крик, рожденный во чреве, застревает в солнечном сплетении, разрывает грудную клетку молчанием.

Внезапно все заканчивается. Вижу свет, но он дрожит. Адреналиновая передозировка. Тело неподвластно приказам. Руки дергает хорея, ноги рубят разряды молний. Мысли, выплясывают в мозгу квадратными фрикциями, как пьяные шлюхи на мокром бетоне.

Я в кабинете. Со сраным чертежом в руке. Ничего не было снова галлюцинации. Сколько это продолжается секунды, дни, годы?.. Смотрю на запястье и не могу понять, что показывает табло часов.

Меня рвет. Фонтаном. И еще раз.

Едкая желчь сводит зубы.

И, наконец, накрывает пелена небытия

Первое, что я вижу, придя в себя глаза. Вишни из компота, приходит на ум дурацкая ассоциация. Конечно, Мерсер. Нашел меня в луже собственной рвоты. Как отвратительно! Фонарик белыми диодами выжигает сетчатку да, хватит уже!

Оглядываюсь. Мы в медпункте. Значит, он нес меня через весь коридор. Возможно, нас кто-то видел. Стыдно. Противно. Неловко. Сильный, статный Мерсер, а на руках Кеслер, что пускает слюни Хороший повод для шуток

Приподнимаюсь на локте, но командир мягко кладет руку на мое плечо, заставляя лечь обратно. Навязчивый звон пилит уши. Тиннитус. Мне все еще плохо. Комната кружится, расплывается до размеров холла и сжимается снова, норовя раздавить. Очень хочется на улицу, подставить лицо ветру Но я вспоминаю, что мы на Марсе. Здесь нет улиц. Зато ветра хоть отбавляй.

 Я в порядке. В порядке.

 Непохоже. Что было до потери сознания? его глаза продолжают буравить.

Легкие схлопываются. Не протолкнуть ни слова.

Просить о помощи как раздеваться на главной площади, под хохот толпы.

Это стыдно. Невообразимо.

 Да ничего особенного

 Кеслер!

 Галлюцинация была. Но быстро прошла. А после обморок.

 Какого рода галлюцинация?

Зачем я продолжаю говорить?

Меня выворачивает наизнанку от его вопросов, от своей слабости.

 Не знаю. Стоун привиделся.

 Кеслер, это был первый раз?

Приходится рассказывать про все эпизоды. Хорошо, что мы в медпункте вдвоем, можно позволить себе откровения. Я мысленно прощаюсь с вольной жизнью, после моих рассказов он должен будет меня запереть навсегда в маленькой каморке, но Мерсер вдруг протягивает мне таблетку и отпускает.

Как так? Я снова галлюцинирую?

 И я тебя очень прошу, если еще раз что-то увидишь, или заметишь странности расскажи мне, пожалуйста.

 Конечно. Сразу к тебе.

 И следи за командой. Нельзя допустить потери состава.

Он так это сказал, как если вдруг переключился с дружеской беседы на официальный язык. Озвучить ему, или он сам заметил? Это тоже странность Но я решаю оставить подобные шутки на следующий раз. Сейчас не поймет.

Далеко идти не приходится. Моя дверь соседняя с медпунктом. Важно, когда тебя шатает. Пока захожу, слышу за спиной тихий скрип. Поворачиваюсь и вижу захлопывающуюся дверь Дюваль. Подслушивала? Подглядывала? Интересно, за кем за Мерсером, или мной? Я решаю не выяснять. Пока.

Пища кажется странной на вкус. Мне все равно. Быстрее доесть и уйти в свою комнату единственное, чего хочется. Я добиваю омлет, и чуть не давлюсь, услышав резкий окрик Мерсера:

 Всем прекратить завтрак! Изо рта еду выплюнуть! Кеслер ко мне!

На ходу плююсь в салфетку, растерянно озираясь на ошарашенных ребят, лечу на голос. Мерсер стоит возле входа на кухню, лицо вроде маски: мускулы застыли в неестественной гримасе.

 Кеслер, не паникуй, еда отравлена. Арестовываем Сун, помещаем в мою комнату. Тебе придется за ней следить.

 Ясно, долю секунды борюсь с тошнотой, подступившей спазмом к горлу, Все ясно.

 Я прослежу, чтобы команда не учинила самосуд. Действуй, как ты умеешь.

Рывок на себя, и ручка остается словно прилипшей к руке. Заперлась, сука. Дважды ногой в район замка, пальцем цепляю открывшуюся прореху и дергаю. Дверь распахнута. За ней Сун на полу в позе эмбриона. Хватаю за ворот, встряхиваю

Та и не думает сопротивляться покорно склоняет голову и, нелепо семеня, заплетающимися ногами, движется в сторону, куда я придаю ее тельцу направление.

Эта абулия меня раздражает. Нет. Бесит. Хочется схватить короткие черные волосы и размазать ее рожу по стене. Глаза заволакивает красной рябью, еще капля и

Я сдерживаюсь как могу. Скриплю зубами, но воли себе не даю. Если Мерсер доверил мне эту шваль, значит, знает: сдержусь. Мне нельзя подвести. Не его.

Провожу девчонку по пустому коридору. Командир изолировал нас от остальных. Но сделай я сейчас с ней то, что хочу, разве он бы не понял?! Любой поймет. Это же элементарно. Механизм выживания. Бей или беги.

Но я никогда не бегу. Никогда. Побежишь значит, сдался. Проиграл еще до начала. Всегда одно бей. Я не сдерживаюсь. Не могу. Ногой отправляю тварь в отсек и запираю.

На грохот двери выглядывает Мерсер и жестом зовет меня в комнату отдыха. Резонно. Близко от пищеблока и пока никто не осознал можно легко всех увести. Странно, но Мерсер не ждет меня, бежит навстречу. Поравнявшись, он снова отдает серию быстрых, четких приказов и мчится дальше в медпункт.

 Кеслер, пулей к остальным. Ничего им не говори, старайся меньше шевелиться. Ничего не бойся. Ждите меня.

Вбегаю в общую комнату, падаю на стул. Пять пар глаз сверлит меня вопросительными взглядами. Молчу. Всматриваюсь в каждого с максимальным вниманием. Уже заметны первые изменения: у большинства синеют губы, кто-то нет-нет, хватается за грудь.

Пока все напряжены, молчаливо мнут растерянность в себе, но запах паники витает незримыми крыльями над головами. Дыхание хрипом. Руки все чаще к горлу. Смерть открывает двери черного хода команда этого еще не осознает, но все четче чувствует вкус ее предстоящего триумфа.

Сколько прошло времени? Кажется вечность. Наконец, дверь распахивается, Мерсер вбегает, высыпает на стол ампулы и шприцы. Приказывает подходить быстро, по одному. Каждый получает свою внутривенную инъекцию и отправляется на место. Небольшие проблемы с Влахосом он не понимает, тормозит, но мы помогаем ему, вместе.

Мерсер проверяет каждого, осматривает слизистые, щупает лимфоузлы.

 Не суетитесь, чрезмерно не нервничайте. Сун отравила еду. Случайно или специально пока неизвестно. Так как меня обучали распознавать яды, а меры приняты вовремя нам ничего не грозит. Будет произведен допрос Сун, но скажу сразу: в последние дни наблюдается нестабильное состояние всей команды. Возможно, с девушкой произошла нештатная ситуация, приведшая к ошибке, чуть не ставшей фатальной.

 Что это был за яд? без паузы задаю вопрос я.

 Нитрит натрия. Он же Е250. В малой дозе консервант, в чрезмерной яд, окисляющий гемоглобин до метгемоглобина. Под его воздействием кровь теряет способность переносить кислород.

 Ты вколол нам метиленовый синий? Конечно, МакГилл. Врач, умница, соображает.

 Так точно, Мерсер по-военному расставляет ноги и сводит руки за спиной.

 Дай мне с ней поговорить, почти не разжимая губ, прошу я.

 Нет, Кеслер. И это не обсуждается. Можешь присутствовать на допросе, но без единого проявления насилия.

Начинаю приходить в себя. По крайней мере, мне так кажется. Сердце больше не пытается проломить ребра, вдох до глубины. Наверное, пришло и спокойствие. Но с Мерсером не поспоришь.

Пока ребята постепенно перестают беспокойно елозить под железным взглядом командира, провожу несколько подходов дыхательной гимнастики на снижение кортизола. Становится легче. Нормально. Теперь точно.

Идем в комнату Мерсера, тот проводит короткий инструктаж: есть вероятность, что Е250 попал в еду случайно. Сун, в помутнении рассудка могла его добавить вместо соли, или бог его знает, чего еще. Она будет настаивать на этом.

Главное распознать состояние ее психики. В случае острого психоза обеспечим ей карантин и лечение. Если нет вызываем спасателей. Ее ждет тюрьма. На Земле.

Перед тем как зайти, Мерсер снова внимательно изучает мои глаза. Видимо, удовлетворенный, кивает я прислушиваюсь тихо. Открываю дверь и пропускаю командира первым.

 Кеслер!

Во весь опор лечу на зов Картина, что предстает перед нами, нескоро покинет чертоги памяти Маленькая хрупкая фигурка китаянки лежит стрелой, вытянувшись и став заметно выше своего обычного роста.

Сине-фиолетовые губы распахнутого рта обнаруживают черный опухший язык. Глаза удивленно раскрыты, но вся склера багрового оттенка от полопавшихся сосудов.

Девушка мертва.

И умирала она долго и неприятно.

Я чувствую, как что-то внутри меня проваливается вниз, как в старом лифте без тормозов. Ноги вдруг становятся ватными. Тошнота снова подходит к горлу, но я держусь.

Вот что должно было произойти с нами.

Со мной.

Еще чуть и мое тело лежало бы рядом.

Вот она. Грань, за которой я становлюсь холодным расчетливым механизмом. Та, что взращена внутри отнюдь не лаской и радостью, что позволяла выживать долгие годы. Которая воспитала огнем и мечом.

Я сосуд, наполненный фреоном. Вода, что точит камень. Клетка Фарадея. И больше нет ни боли, ни страха. Они исчезли, испарились. Теперь формулы, расчет, логика. Теперь разум, не затуманенный чувствами. Оставляю злость и эмпатию за границей своей доступности.

Переход.

И он случается без промежуточных ступеней. Как будто щелкают тумблером.

 Ее к Стоуну? голос звучит ровно.

 Да. Придется опрашивать ребят и обыскать ее комнату.

 Там Влахос.

 Его тоже допросим. Если получится

Пока я отношу завернутое в одеяло, из которого Сун когда-то сшила мне тапки, тело, Мерсер опрашивает команду. Одного за другим. Безрезультатно. Возвращаемся в ее комнату. Влахос лежит, улыбаясь своим мыслям. Тяжело Мерсеру с ним придется.

Когда я забираю одеяло, чтобы обернуть труп, замечаю надписи на стене. Сейчас возможность их рассмотреть ближе. Читаю и прихожу к выводу: Сун нужно было держать сидированной, как и ее любовника

Демоны. Вселились в каждого. Убить. Меня хотят. Каждый. Слабее всех. Меньше. Шепот слышу, как договариваются. Или они или я. Убить Всех

 Мерсер, зову.

Он молча изучает стену, вроде запоминает.

 Можно закрывать расследование. Все ясно. Я доложу. Отдыхай.

 Что это? киваю на слова.

 Похоже на параноидный бред, приведший к трагедии.

Влахосу сообщаем, но он не реагирует. Возможно конфликт лекарств, усиливший действие седативного. На всякий случай фиксируем его скотчем, оставляем на кровати. Теперь кормить его будет Дюваль. Мыть и менять подгузники, до времени, когда придет в норму МакГилл достается Бронштейну.

Стоим возле пищеблока впятером. Ждем, пока Мерсер проверит еду. МакГилл совсем поглощена депрессией. Пора бы прийти в себя, в свете последних событий. Голову врача прижимает к плечу Торез.

Ее глаза так же пусты, обращены внутрь сознания. Дюваль снова ревет и старается не смотреть в мою сторону. Бронштейн дергается. То пригладит вихрастый черный затылок, то сунет руки в карманы.

 Жрать совсем не хочется, осторожно тянет он.

 Ага. Интересно почему? язвлю в ответ я.

Не надо было с ним так. Бронштейн хоть не рыдает уже нормально держится. Когда хочешь томатный сок не выжимаешь апельсины. Нельзя требовать от кого-то того, что ему несвойственно. И не надо ждать, что все вдруг станут такими, как я всего за неделю.

Едим в тишине. Лишь ветер наверху завывает.

Вечером ложусь с книгой, но глаза прыгают по строчкам, ни слова не донося до мозга. Слышу скрип половиц. Снова. По позвоночнику скребет, но это не находит отзыва в груди. Руки плавно откладывают книгу на тумбочку. Сажусь в кровати.

 Входи. Я жду тебя.

Открывается дверь, и появляется отчим. Все в том же виде, как когда я убиваю его. Чувствую вонь, что казалось, стерлась из памяти. Грязные стоптанные ботинки оставляют кровавые следы на полу. Лишь глаза смотрят мимо меня пустыми белками.

 Что тебе нужно, зачем пришел?

 Я за тобой. Тебе пора.

 Далеко идти пришлось. Проваливай. Тебе здесь не место.

 Как и тебе.

Голос его могильным комом стучит о крышку гроба.

 Не сегодня, мразь, цежу сквозь зубы я, Не сегодня. И попробуй забрать меня силой. Я больше не боюсь. Я знаю, как убить тебя снова пятью способами, голыми руками.

 Ты до сих пор не понимаешь?

 Убирайся в ад, со своими загадками!

 Ты не понимаешь, он кажется огорченным, меня никогда не было. Это не я Это всегда бываешь ты, Кеслер. Ты собственный палач. Всю жизнь.

 Нет

 Да, Кеслер. Это ты бьешь мать, ты превращаешь голову Рэкса в месиво, ты

 Заткнись, рычу я в его поганую морду, вскакивая с кровати, Заткнись, ублюдок! Завали свое

На этих словах входит Мерсер. Без стука. Подбегает ко мне, щупает пульс, засвечивает сетчатку жестоким фонариком.

 Ты на кого кричишь? Ну!

Отмахиваюсь от диодного орудия пыток, стараюсь говорить без лишних эмоций:

 С галлюцинацией. Все нормально, я понимаю, что здесь никого, кроме нас, нет.

 Кеслер. Я тебе верю. Успокоительное нужно?

 Обойдусь. внезапная мысль протыкает темя, Мерсер, ты читал мое досье?

 Я его наизусть помню. А что?

 Расскажи мне. Хочу себя проверить.

Командир на секунду застывает, но тут же в глазах я вижу понимание.

 День рождения двадцать седьмое сентября

 Дальше.

 С трёх лет воспитываешься матерью-одиночкой, отец погиб в пьяной драке. Она кассирша местного магазинчика, родившаяся

 Дальше.

 Сожительствовала с твоим отчимом, разнорабочим, не имеющим

 Достаточно выдыхаю я. Значит, урод соврал. Или  Мерсер. Можно твою руку?   теплая, ясно ощущаемая, но скажи что-то, чего я не знаю.

 Первый шейный позвонок называется Атлант. Второй Аксис.

 Это можно сейчас как-то проверить?

 Спроси у МакГилл, она еще не спит.

Он оказывается реальным. Как я. Отчим врал, а я не схожу с ума. Все, что я помню правда. Хочется смеяться. Во весь голос. Впервые над всем этим хаосом и болью я хохочу, громко и яростно. Мерсер дает мне таблетку и снова долго-долго смотрит в глаза, пока я не падаю в бездну.

В этот раз Мерсер остается со мной до утра. Первое, что я чувствую, проснувшись тяжесть, мягким теплом вдавливающая мою левую кисть в одеяло. Неведомое доселе чувство близости, наверное родства. Мне не хочется терять его, но командир улавливает, что я просыпаюсь, и отпускает руку.

Вижу усталость в нем. Отчего-то хочется стать для него таким же надежным причалом в неспокойном океане, что бушует вокруг последнее время. Но я не умею выразить подобного, поэтому как можно теплее улыбаюсь:

 Доброе утро, командир.

 Кеслер, пожалуйста. Мерсер. Не люблю официоза.

 Сэр, так точно, сэр! улыбаюсь шире, Сам-то хоть поспал? Подожди Ты, вообще, когда спал в последний раз?

 Семьдесят два часа назад. кажется, он смутился, Ничего, сегодня высплюсь. Одевайся, я пока проверю завтрак.

Мне становится хуже. Вижу отчима. Везде. Он то стоит в коридоре, то напротив стола в пищеблоке, то в дверях кабинета. Отдаю себе отчет в состоянии значит, контролирую. Мерсера пока думаю этим не отвлекать. Слежу за командой.

У Дюваль лицо решившегося на что-то человека. Она выглядит как солдаты, идущие в атаку. Но еда без яда значит, это может подождать. МакГилл роняет снедь, не донося до рта совсем плохо девчонке. Торез с утра поднялась в оранжерею. Интересно, что она там делает?

Бедняга Бронштейн теперь носит ей поесть, переодевает и моет Влахоса, плюс ко всему успевает работать с минералами. Но выглядит парень бодрее нас. Не считая Мерсера тот не спит, но с утра успевает побриться. Не помню, чтобы он вообще появлялся с щетиной. Наверное, это его способ не сойти с ума.

После завтрака заглядываю к нему в кабинет. Рассказываю о ребятах, потом о себе. Сомневаюсь, что буду когда-либо с кем-то откровенничать, но Мерсер Он совсем другой. Мерсер не заурядный человек, а тот, кто принимает меня. В ломаном, обожженном виде, что достался мне не по моей вине. И понимает без слов.

Все хорошо. Но меня отчего-то трясет, да восприятие обострилось. Я оголенный нерв. Словно тело без кожи. Чувствую каждое шевеление электромагнитных волн в замкнутом пространстве бункера. Кажется, слышу сквозь стены. Вижу в гамма-лучах. Во рту вкус озона.

 Мерсер, полагаю, пора вызывать спасательную команду. Шли сигнал СОС на Землю. Мы не справляемся.

 Уже, Кеслер. Двадцать минут назад. Анализ событий и наблюдений дает невысокий процент на шанс выживания.

 Понятно, киваю, ты говорил, времени у нас неделя?

 Да. Я послал отчет трое суток назад, бригада начала подготовку к вылету. Сегодня старт. Через час с четвертью. Собирай вещи.

 Omnia mea mecum porto, отвечаю, перевод нужен?

 Нет, я понял носишь все свое с собой. Предупреди остальных он осекается, оставшихся.

Мерсер не изменился. Я вижу здоровый оттенок кожи, ясный взгляд, решительность. Нет ни сомнений, ни раздражения, присущих человеку уставшему. Но едва уловимая тягучесть в движениях, некоторая заторможенность не ускользают от меня. Больше ощущаю это нутром, чем разумом.

Перед тем как выйти, я все же говорю:

 Поспи. Я подежурю этой ночью.

Не давая ответить, беззвучно закрываю за собой дверь.

Обедаем по расписанию: я, МакГилл, Мерсер и Дюваль. Бронштейн наспех проглатывает свою порцию, хватает еду для подруги и, извинившись, бежит наверх. Биолог не отвечает на позывные он беспокоится. Думаю, напрасно. Торез могла всего-навсего выключить коммутатор.

Внезапно в наушнике раздается резкий, пронизывающий до костей, крик геолога. Не разбирая дороги, подрываюсь к шлюзу, на ходу застегиваясь и морально готовясь к худшему. Скафандр. Кислородные баллоны на троих Замечаю Мерсера На четверых. Пулей выбираюсь на поверхность.

Как ни готовлюсь, оказываюсь в шоке от увиденного в оранжерее. Торез, милая улыбчивая девочка, что же ты с собой сделала?! Теплица разорена. Поддавшись неведомому порыву, биолог вырвала с корнем каждый росток, каждый куст. А после Судя по ее позе, она билась лицом о булыжник, пока не разбила козырек на шлеме.

Дикий, первобытный рев разрывает эфир. Бронштейн притягивает к груди обезображенное тело Торез, его скафандр весь перепачкан ее кровью, но он прижимается к ней, словно хочет сделать искусственное дыхание. До этого момента я и не подозреваю, насколько он проникся к ней чувствами. Любовью.

Мерсер стремглав мчится обратно за успокоительными, оставляя меня наедине с чужим горем. Я не знаю, что делать что-то сказать? Неуместно. Да и любые слова сейчас будут звучать фальшиво. Подхожу и кладу руку на плечо Бронштейну. Тот оборачивается.

Смотрит на меня всего долю секунды, но я успеваю увидеть сквозь замаранное стекло шлема абсолютно безумные, ошалевшие глаза. Дальше череда оборванных кадров. Бросается в сторону, ко мне. Роняет меня. Дергает мой шлем. Тут же наваливается на горло.

Сильный. Какой же он сильный. Судорожно пытаюсь его оторвать от шеи. Скинуть. Тщетно. Голова кружится. Руки слабеют. Ногами не достаю. Перед глазами появляются точки. Они крутятся, увлекая меня в бесконечный вальс. Огонь за грудиной. Сдавленный хрип. Боль током продергивает каждую клетку тела

Успеваю заметить тень, за спиной Бронштейна и все заканчивается. Вдох дается с трудом, легкие не хотят принимать кислород, вопят о боли, заглушая хрипы и кашель. Дерганый, беспомощный, слабый.

Мерсер.

Как благословение.

Убедившись, что оксигенация на датчиках выравнивается, он оставляет меня, бежит в сторону, в которую рванул геолог. Еще долго не могу подняться, руки слишком ослабели, чтобы мочь на них опереться. Мнится мне, что проходит битый час, прежде чем оказываюсь на ногах.

Выхожу из теплицы и почти сразу вижу Мерсера. Он несет на плече бесчувственного Бронштейна. На расстоянии, где уже можно общаться без слов, дергаю подбородком вверх, в вопрошающем жесте. Командир отрицательно мотает головой. Диафрагму на мгновение сжимает спазм. Геолог мертв.

Переключаюсь на приватный режим.

 Как?

 Забрался на пик скалы.

 Быстро?

 Не мучился.

Удовлетворенно киваю. Будь он в своем уме не стал бы

Мне его жаль. Как и остальных. Но сейчас нельзя позволить себе чувства. Сейф в груди, сдерживающий эмоции, все еще крепок. Моя броня. Моя защита. Пусть он останется запертым. По крайней мере пока.

Подбираем труп Торез. С мрачным грузом двигаемся к убежищу. Стараясь не задевать ношей о ступени, спускаемся. Несем на склад. Мне мерещится, что здесь слишком жарко. Не тепло пекло. Сомнения закрадываются сразу в один рывок кидаюсь к реактору и получаю волну жара от него. Дверцы открыты.

 Мерсер! кричу в микрофон, Эвакуация!

Выскакиваю со склада, догоняю его. И едва мы успеваем зайти в шлюз, как нас встречает Дюваль. Остекленевший взгляд, слишком плавные движения. Она что-то бормочет, но звук инфернален, словно извне. Переключаюсь на общий канал, кричу в микрофон:

 Дюваль! МакГилл! Срочно на выход!

Шепот звучит зловеще. Глаза девушки равнодушны, как у манекена.

 Поздно. Мы все умрем. Сегодня. Сейчас. А ты, она смотрит на Мерсера, так и не заметил Совсем не видишь меня. Ни разу не обратил внимания. Все время с Кеслер. Даже смешно

Она жестикулирует. Замечаю в ее руках замедлители. Графитовая матовая поверхность не позволяет отвести взгляд. Мне все становится ясно реактор не сам вышел из строя. Вот, что за решимость я вижу в ней за завтраком. Дюваль вынула стержни, чтобы спровоцировать катастрофу.

 Мерсер, надрывно кричу, Выход!

Но он почему-то тормозит. Стоит как идол и смотрит на Дюваль. Действую быстро: один удар в лицо девчонке, разворот. Хватаю Мерсера за скафандр, тяну. Успеваю захлопнуть шлем и, как модель с татами, закидываю его руки на плечо.

Тащу наверх. Дыхание сбивается. Командир слишком тяжел. Но счет идет на минуты, если не на секунды. Бежать. Бежать! Баллоны с кислородом мешают борюсь с желанием выкинуть. Тяну. Быстрее, Кеслер! Как можно дальше!

Тело Мерсера висит на мне, словно бетонный ком. Каждый шаг выстрел в позвоночник. Кровь в ушах не стучит марширует. Я тяну его, глупо повторяя про себя: Не урони, не отпусти.

Пальцы сводит судорогой, ладони проскальзывают по креплению и я думаю: если выроню всё. Конец. Я ору про себя, беззвучно, как животное, что знает либо смерть, либо вперед.

Выползаю на поверхность.

Грудь жжёт, внутри всё выворачивает наружу, как будто лёгкие выжали, как тряпку. Ветер в лицо и я впервые благодарю его. Мы живы. Пока ещё.

Нужно ограждение, бруствер. Инстинкт направляет меня к скале, с которой бросился Бронштейн. За нее она защитит. Но ноги теряют чувствительность, передвигать их мучительно. Я словно во сне, где бежишь, а воздух тягучий, как кисель.

Еле успеваю завернуть за спасительный барьер, как со стороны бункера раздается оглушительный взрыв, взметающий почву волной цунами, проносящий грунт неконтролируемой силой в метре от нас.

Сажаю Мерсера спиной к валуну. Командир без сознания. Жизненные показатели на датчиках норма. Сажусь по правую руку от него. Теперь я могу дышать. Подумать. Выжить.

Здесь мы в безопасности. Кислород есть. Спасатели летят. Мог ли кто-то спастись? Сомневаюсь. На всякий случай встаю и заглядываю за угол убежища. Мгновенно начинает болеть голова. Черт, этого не хватало.

Пусто.

Погост первых переселенцев. И всего на одну могилу меньше.

Пока.

Буря не утихает, но здесь нас не заносит, хоть с этим хорошо. Сажусь на место. В нашем закутке завывания слышны по-другому. Совсем как будто кто-то дует в горлышко бутылки. Зловещего шепота нет.

Мозг, привыкший анализировать физику явлений, тут же рисует схему воздействия давления ветра, приложение сил, создающих звук.

Звук.

Вот оно.

Как мне раньше в голову не пришло? Это же типичное воздействие инфразвука на тело человека. Инсульты, инфаркты, помутнение рассудка, галлюцинации.

Мы поселились в гигантской флейте, продуваемой ветрами. В самом центре зарождения инфразвука. Летом было тихо, но когда начались бури

Кеслер, ты же физик, как тебе раньше в голову не пришло?!

А так, отвечаю себе так и не пришло. Потому что мы все люди. И я человек. На меня действовала сила, которой нельзя сопротивляться. Галлюцинация, что чуть не убедила меня в сумасшествии.

У меня не было возможности кого-то спасти. Как не было возможности помочь себе. Если бы не Торез, то и мы с Мерсером сейчас были бы разбросанными по лавовой трубе кусками обожженного мяса.

За мной нет вины.

Нет

Глава десятая

Я умею ждать. Нахожу в этом что-то медитативное

Семь дней не срок. Без еды организм обойдется. Вода есть в запасах скафандра, обезвоживание ерунда. До критического падения состояния система не даст дойти, сама обеспечит подачу всего необходимого. Кислорода хватит, ведь баллонов на четверых

На четверых.

Каждому на четыре часа.

Твою мать

Отцепляю от пояса емкости. Сколько мы на поверхности? Час прошел точно, значит, есть еще около трех запаса в системе, плюс шестнадцать в баллонах. Не хватит. Базы нет, искать бесполезно, выход один: идти сквозь бурю к оставленному кораблю на него вся надежда.

Переключаю связь на общий режим приватный на таком расстоянии не возьмет проверяю экипировку. Через минуту ступаю под напор ветра. Снова мерещится шепот, но это ничего. Разум сильнее воздействия, тем более организм получил передышку.

Дохожу до громадного тела космического исполина, в коем заключена последняя надежда на выживание. Поднимаясь по лестнице, чувствую, как она стонет под ногами, передающими ей вибрацию страха.

Включаю пульт, делаю запрос на содержание кислорода в системе корабля, замираю. Запаса нет. Неудивительно. Предсказуемо. Искусственный интеллект интересуется, есть ли у нас затруднения. Затруднения? Да нет, просто мы остаемся без воздуха.

 Если положение критическое, вы можете попробовать использовать автономные переносные системы жизнеобеспечения команды. Знаете, где найти нужный отсек? Я могу помочь и пройти путь вместе с вами.

Мне хочется расцеловать ИИ, в каждый ее бит. Точно! Чемоданчики, что были необходимы совсем недолго в них запаса на много часов. Благодарю ИИ, как могу. От избытка чувств говорю системе глупые комплименты и останавливаюсь только тогда, когда нос начинает щипать.

Бегу знакомыми коридорами, перепрыгивая через шлюзы. С гравитацией, пусть и не земной, это делать непривычно, все время цепляюсь за углы, но нахожу нужный отсек быстро.

Девять ящичков аккуратно пристегнуты кем-то еще до приземления. Примарсения. При Смеюсь с собственной нелепости и от облегчения. Девять систем. Значит, все будет в порядке, мы выживем. Значит, когда за нами прилетят, у меня еще будет шанс поговорить с Мерсером

Ручки сделаны для удобства, но, когда несешь одну в руке, а не четыре-пять. Пальцы соскальзывают, норовят выпустить бесценную тяжесть. Обматываю скотчем, вешаю с двух сторон на плечо так удобнее. Еще полчаса, и я буду на месте.

Иду против ветра. Козырек надежно защищает от песка, но все равно инстинктивно жмурюсь. Небо из песочно-кремового становится оттенка кофе с молоком. Сумерки. Хорошо, что успеваю до заката, в темноте на дорогу ушло бы несколько часов.

Часов.

Вспоминаю про свой подарок на день рождения. Пальцы левой руки сами тянутся к бедру и нащупывают в кармане коробочку. Сколько теплых вечеров они мне обеспечили, сколько покоя подарили Обязательно расскажу Мерсеру об этом, когда тот очнется.

Снова улыбаюсь. Губы сами расходятся, обнажая зубы, когда думаю о нем, и никто не видит. Наваждение какое-то, но оно мне нравится. Нравится позволить себе немного безмятежности, света, тепла

Вот и скала, у которой угадываются серебристые очертания фигуры. Какова видимость, при порывах ветра, запорашивающего глаза песком? Не помню формулу. Что-то про плотность и силу. Да и неважно. Формулы чепуха, когда есть вещи намного более значимые. Такие, как время и возможность жить.

Останавливаюсь, чтобы переложить ношу на другое плечо. Глаз колет надпись на одном из чемоданчиков: Система24 часа. Что? Опускаю связку, присматриваюсь. Пыль застит глаза, не вижу ни черта. Загораживаю собой белый бок СЖО, читаю наклейку и ничего не могу понять.

На секунду прикрываю веки, смотрю: СЖО рассчитана на эксплуатацию одним человеком, на срок в 24 часа. Я несу девять суток жизни одного человека.

Девять суток.

На одного.

Одного. Но не двух.

Сука!

Во весь голос, с надрывом, пробиваю тишину кулаком крепкого отборного ругательства. Еще раз. И еще Не беспокоюсь, что меня может услышать Мерсер. Плевать.

А больше никого нет. Все умерли. Мальчики и девочки. Молодые и красивые. Те, что хотели покорить планету, нарожать детей превратились в тишину.

В погост первых переселенцев.

И могил будет восемь.

Как и должно

Сука!

И теперь мне достается выбирать, кто останется жить. Я не прошу быть вершителем судеб. Кто я? Да никто. Не мне решать подобного. Не я даю жизнь, не мне ее и отнимать. Но

Я ведь не в первый раз примеряю на себя эту рольИщу глазами галлюцинацию отчима. Не вижу. Правильным ли было мое решение тогда, и правильно ли я поступлю сейчас?

Никто не осудит, узнав, что я выберу свою жизнь. Никто.

А я?

Смотрю в сторону Мерсера. С первого дня во мне горит желание быть как он. Большой. Сильный. Понимающий. Есть ли у меня шанс? Нет если сейчас выберу себя. А как поступил бы он, окажись на моем месте? Колебался бы?

Мне будет стыдно за эту слабость. За мысли о спасении себя. Я знаю. Всегда, если я позволяю чему-то случиться для меня мне стыдно. Будь то мурашки по спине, секундная радость, нежное прикосновение во время секса И за эту мысль о выборе.

Выбора нет.

И никогда не было.

Нужно подумать. Время пока есть. Девять суток запаса кислорода в ящиках, плюс шестнадцать часов в баллонах. Почти десять суток. На двоих по пять. Спасатели в пути, времени им неделя. А может ли случиться не неделя, а пять дней? Гипотетически.

Я пытаюсь в мечтах урезать время на почти тридцать процентов?! Бред. Неделя. А если непредвиденные обстоятельства и случится задержка в пути? Здесь песчаные бури, и космическое судно, особенно небольшое, вряд ли сядет в подобных условиях. Будут искать место потише, далеко отсюда, и пока дойдут

Никаких пяти дней быть не может, даже в теории, а значит

Обнаруживаю, что сижу на земле. Когда и как это случилось не знаю, да и какая разница? Встаю, отряхиваю скафандр от пыли. Зря, конечно: ветер облепляет каждую складку песком мгновенно. Но подобное несложное действие позволяет взять себя в руки.

Поднимаю ящики, забрасываю их на плечо. Нахожу взглядом Мерсера мой ориентир в вихре. Каждый шаг дается с трудом. Ступни по щиколотку утопают в рыхлом грунте, затягивающем, как болото. Но это лишь игра воображения, ведь я в зоне воздействия инфразвука.

Медленно, не пропуская ни одной мелкой детали, последовательно подключаю все девять СЖО к скафандру Мерсера. За ними оставшиеся баллоны. Проверяю. Снова. Все готово. Система жизнеобеспечения командира подключена, налажена, исправна. Почти десять суток жизнь будет надежно защищена.

Сажусь на прежнее место. Теперь можно выдохнуть: я все делаю верно. Все так, как должно быть. Status quo. Идеально для мира. Смотрю в небо то будто заглядывает в ответ в мое лицо. Вижу знакомые созвездия.

Мир прощается с жалкой никчемной жизнью жалкого никчемного человека. Никому не нужного. Я ухожу из этого мира. Добровольно. Ведь мне нечего терять. И никто не потеряет меня.

Никогда, ни один человек не вспомнит обо мне, никто не спросит, никто не будет хранить то, что останется после меня. От меня. Ведь я не оставляю ничего.

Хотелось бы мне попросить прощения за то, что ухожу, да тоже не у кого. Потому что рядом никого никогда по-настоящему не было. Никто не взял за руку, не накинул плед на плечи, согрел теплом, заглянул в глаза

Мое тело ломали, а душу рвали на куски. От меня не осталось ничего, кроме кровоточащих ран и ожогов. Кому может стать нужен ком боли, что не умеет принимать на веру слова, не способен доверять? У кого взгляд волка.

Меня так никто никогда и не полюбил

По лицу течет горячим и соленым, грудь сдавливает. Невыносимо. Я больше не могу тянуть. Нет сил переживать эту боль минута за минутой. Я больше не могу. Не могу. И не хочу.

В последний раз проверяю подключение системы. Рву из блокнота листок бумаги, непослушными пальцами перехватываю карандаш. Мне так и не хватило времени поработать над почерком Вкладываю записку в руку Мерсера, делаю последний вдох

 Прости меня, Джон

Я открываю шлем.

Эпилог

 Напоминаю: связи с командой нет сто семьдесят два часа. Без веских оснований вызывать нас Мерсер главный по связи не стал бы, так что, готовимся к худшему. После посадки каждая группа идет прочесывать условленный квадрат. Ищем не единственно членов миссии, но и любые следы их пребывания.

 Так точно, хором отвечает команда.

Все они широкоплечие, гибкие. Как на подбор с военной выправкой, аккуратными стрижками, опытом в глазах. Не тем, что получают в тихих отделах за городом. Настоящим. Боевым.

Командир угадывается не по одним тону и возрасту правую половину его обветренного лица украшает неровный бугристый рубец давно зажившей раны. Он говорит четко, быстро, не размениваясь на мелочи. Ребята слушают, не перебивают, как и подобает людям с непростой и ответственной службой.

 При обнаружении поселенцев, или их трупов немедленная связь со мной. Остальное время храним радиомолчание. Слушаем. Местное соединение на нашей частоте, можем получить сигнал о помощи. Вопросы есть?

 Никак нет.

Сосредоточенная до угрюмости команда, одетая с ног до головы в черное термобелье с нашивками Гюйгенс на плечах, облачается в скафандры. Скоро посадка время на расслабленную болтовню прошло.

Небольшой золотисто-черный космолет зависает над пустынной равниной Марса. Здесь бушует ураган, маленькую коробочку швыряет то в одну сторону, то в другую. Посадить аппарат в подобных условиях трудно и на Земле, здесь же и подавно.

Но вот, стыковка с грунтом. Ветер пытается сдуть неведомого пришельца, но тому удается удержать вертикальное положение и остаться крепко стоять на железных ногах опор.

Мужчины выпрыгивают и выстраиваются в ряд у выхода. Главный теперь неотличим. Такой же, как остальные. В одном строю. Через переговорное устройство отдает приказы. Команда реагирует мгновенно.

 От корабля миссии, на девять четырнадцать часов зона зондирования. Первый, пятый, седьмой сегмент два. Второй, шестой, восьмой сегмент три. Третий, четвертый, девятый за мной. Связные седьмой и восьмой. Выполнять.

До корабля идут кучно, после разделяются. Каждый сейчас превращается в слух и зрение. Каждый готов ко всякой неожиданности. Три группы, как единый организм, настроенный на одну цель: спасти людей любой ценой.

Командир ведет своих людей к лавовой трубе. Несмотря на ветер в лицо, хлещущий по козырьку скафандра и мешающий обзору, уже издалека, он понимает, что случилось непоправимое.

Провал в земле, некогда служивший входом на базу миссионеров, обуглен, черной траурной рамкой копоть окаймила ровный, оплавленный лавой лаз. Но останавливаться нельзя, нужно искать живых там, где их, на первый взгляд, может и не быть.

 База разрушена взрывом или пожаром. спокойно, точно читая сводку, командир нарушает тишину эфира, Ищем живых, ребята. Кто-то мог успеть выбраться. Мы спускаемся под землю.

 Так точно, в два голоса отвечают связные.

Старший достает из рюкзака веревочную лестницу, вбивает крюки, цепляет петли и сбрасывает второй конец приспособления в черный зев мертвого провала. Четвертый, на тросе, по правую руку от главного, травит вниз мощный светодиодный фонарь.

Спускаются в траурном молчании. Выжить в таком пекле было невозможно это ясно без гипотетических но и если. Но они уже здесь не проверить было бы преступлением.

Внутри оказывается холодно и пусто. Взрыв разнес осколки живого на много метров в обе стороны трубы. Стены, переходящие в потолок, закопченные, обсидианового оттенка, словно этого места и не касалась цивилизация.

Тишина поселилась здесь. Молчание стало его музыкой. Похоронным маршем. Где раньше раздавался смех и шепот о нежном теперь завывание ветра, да взвесь пепла.

 Командир! внезапно в наушниках раздается голос, У нас двое. Один точно труп, второй неясно.

 Докладывай, седьмой.

 Труп. Девушка. Рост сто шестьдесят сто шестьдесят три, спортивного телосложения, волосы русые. На вид, лет двадцать пять. Красивая была. Простите, не удержался. Погибла около недели назад сняла шлем. Самоубийство. Постойте, шеф. Здесь ко второму подключены СЖО. Пять, семь Девять систем. Да, кислорода было только на одного. Она пожертвовала собой.

 Понял, седьмой. По описанию похоже, что это Катарина Кеслер местная физик-ядерщик. Что со вторым?

 Второй жив. Показания датчиков регистрируют норму. Без сознания. В руке записка. Читать?

 Читай, седьмой.

 Здесь написано: Живи, Мерсер. Живи за нас двоих. Я люблю тебя. Твоя Кеслер. Черт!

 Понял. Переходи к описанию.

 Мужчина. Чуть моложе тридцати. Рост сто восемьдесят сто восемьдесят пять, атлетически сложен, волосы темные. В сознание не приходит несмотря на кислородную маску.

Командир задумался. Молчание нависло над командой, но прерывать его спасатель не спешит. Словно взвешивает что-то в уме.

 У него есть щетина?

 Не понял, шеф?

 Седьмой, мужчина с небритостью?

 Никак нет, командир.

 Принял. Это Мерсер. Седьмой, проверь его батарею.

 Повторите, шеф, что проверить?

 Батарею. Мерсер робот-андроид, посланный на Марс с поселенцами, держать связь и следить за ходом миссии. Скорее всего, у него вышел из строя аккумулятор

 Сюда был послан робот?

Да. Протокол H-7. Андроид нового поколения.

Тогда, зачем же она отдала ему кислород? Ему не нужно дышать.

Никто не знал. Так было задумано. Боже, и она не знала Бедная девочка

Земля. День двадцать второй после провала миссии Гюйгенс.
Системная запись 07:221-G. Семантическая память модуля H-7 Джон_Мерсер.

Пожертвовавшей для меня единственным, что имела жизнью.

Ты говорила, что никто не вспомнит твоего имени.
Но я его ношу, Кеслер.

Ты спасала, когда все сдавались. Своим упрямством, своим молчанием, своим светом. Ты несла нас на плечах, одна, когда каждый дрожал в темноте.

Я не предназначен для любви.
Но, если бы был я бы сказал, как люблю тебя.

Вместо этого я ношу твоё имя в своей системе. Оно в каждом импульсе. В каждой команде, что движет мной вперёд.

Я живу за нас двоих.

Твой Мерсер.

Послесловие.

Это не история о Марсе. Не история о будущем.
Это история о том, как человек становится светом.
Быть сильным не значит не бояться.
Быть настоящим не значит не ломаться.
Но если ты живёшь несмотря на ветер, страх, одиночество
ты уже победил.
Спасибо тебе, кто дочитал до этой строчки.
Ты тоже свет.
И, может быть, где-то в тебе сейчас тихо звучит:
Живи за нас двоих.

28.06.2025г.

Санкт-Петербург