Поворот у реки: мы пришли к перекрёстков началу, -
Вроде отдыха не было. Было, но этого мало.
И шипя, громыхая во тьме, снова, думая, ждёшь:
развернуться, идти, или лечь, где уже не вернёшь
ни года, ни минуты, ни дни, сожалея о том,
что ещё недописанной книги мог быть целый том,
что берёза уже никогда не помашет листвой,
и всё реже листает стихи золотистой порой
золотистый поэт. Проморгав очевидный закат,
прошагав сотни вёрст, не успев оглянуться назад,
и пришёл к перекрёстку в ночи, разметав по тропе,
всю любовь, все стихи, в небесах растворяясь, в толпе...
*** Заморожены в этих комнатах:
мысли, движения, календарь,
окна, стены, а возле - люди.
Друг забыл, может просто страх
или же в голове январь
память студит.
Я не болен и не здоров:
вижу, слышу и улыбаюсь,
часто радуясь - суп готов
в этом каюсь,
но всё ж люблю
недостроенного себя, что когда-то
приносил тебе по рублю
в час когда у тебя не спят,
в миг заката.
И, бывает, раскроешь дверь -
на пороге
ты стоишь в синих джинсах,
улыбаясь печально мне
без тревоги,
подмечая, что я не рыцарь.
Да, конечно, растаяв, ты
не увидишь моей походки
и, во сне, принеся поесть,
охмуря сады,
без вина и водки
мне сбиваешь спесь.
Больше друга, меньше богини,
ты покорно ждёшь,
что вернётся время.
Прости мне
той разлуки ночь
и пустые стены...
Городской саксофон
В темнеющей магической тиши,
не различишь едва по ноткам ши-
пение из окон с мостовой -
в квартире саксофон сипит порой
далёкий джаз. Слезами из окна -
капелью с крыш и красного вина
одним глотком, опять плывущий "до",
"ре", "ля", "ми", "фа", летят восьмые до
белых фонарей, а там сквозь свет
на новый возглас тех, кто много лет
влюблённый в город: в крыши, фонари,
в бульвар, вокзал и темноту внутри
огромных арок вековых домов,
в проспекты новые - блаженство вечеров...
И сладок звук, комкающий слезу,
внутри безумного - он городу к лицу.
Минуты ласки вечной перед сном -
замедлит снова тихий саксофон
Убитым стихией (Осетия - сентябрь 2002 г.)
Может завтра закат последний
городских переулков, заборов,
может выльется дождь осенний
в лихорадку густых потоков.
И под небом, что отвернулось
от Земли - захлебнётся город.
Все машины, народ, рисуясь,
словно с камнем на шее тонет.
И останется ширь морская,
океан, поглотивший осень,
без начала, конца и края,
где пощады никто не просит.
Может завтра закат последний
городских переулков, заборов,
И укроет нас дождь осенний
одеялом небесных осколков.
Невольная зарисовка.
Зелёный круг, в кругу растут цветы,
а возле - дерево, под ним - трава.
Взволнованно острижены кусты,
как видно стригла нервная рука,
ещё вчера писавшая сонет,
и гладила любовь по волосам,
ещё вчера она ловила свет,
и всё ещё не верила часам.
И вот он круг, в кругу растут цветы,
А рядом проплывают чьи-то тени.
Они вчера построили мосты,
Оставив жизнь во власти сновидений,
Оставив жизнь в цветах, что слева спят,
По кругу мельком бродят тени-люди,
Но им в ответ тюльпаны говорят,
что жизни нет. И вряд ли будет.
* * *
Твой Новый год по темно-синей
Вполне средь шума городского
Плывет в тоске необъяснимой
Как будто жизнь начнется снова,
Как будто будут свет и слава,
Удачный день и вдоволь хлеба,
Как будто жизнь качнется вправо,
Качнувшись влево.
И. Бродский
Слезы твои расплавленной сталью
Мне прожигали сердце, знаю:
Будет четыре стены и окна
И та аллея и водосток на
Стенке, к которой стояли прижавшись,
А через минуту, уже расставшись,
Иду один по сухой тропинке,
Как будто завтра к себе привыкну,
Как будто свихнулся не я, а стены,
Как будто мне нравятся перемены,
Как будто мы завтра увидим море
И это лишь временная неволя...
Как будто, как будто, как будто, как будто...
Мне эхом судьбы повторяются сутки
И страшно увидеть глаза белой правды,
Которая вновь охлаждает: "Не прав ты",
Ведь жизнь не изменит ей данного курса
И мы растворяемся в мире иллюзий.
К философии эгоиста, (перевод Ф. Шиллера)
Посмотри на ребёнка грудного:
Неразборчив младенец в любви.
На руках покачай молодого,
Путешествует пусть он сквозь сны.
И как только по страсти призыву
Он проснётся от тихого сна,
Неужели сознания взрывы
Блеском молнии мир осветят?
Посмотри на счастливую маму,
Ту, что жертвует собственным сном.
И любимца, чтоб только дремал он,
Кормит жизни текущим огнём.
Неужели за эту заботу:
"Отдавать безвозмездно любя",
Мать такою большою работой
Награждает саму лишь себя?
Ты злословишь великие силы.
Неужели ребёнок и мать,
Вместе любят до самой могилы
Лишь с потребностью существовать?
К самому не представив претензий,
Примеряя ту связь на себе,
На вопрос не ответишь на вечный:
"В чём же тайный союз двух существ"?
Как же, бедный, хотел насладиться
Для себя, ты своею судьбой,
Если силами выше творится,
Сам обмен этих двух меж собой.
Завещание Я не знаю, что чувствует смертник.
Может, звёзды считает, моргая,
И, боясь, что уходит надолго,
Завещает семье свою волгу,
Весь дрожит, как плохой эпилептик,
Постепенно во взгляде сгорая.
Я не знаю, но если придется,
Как-то вдруг безысходно исчезнуть,
Вряд ли много оставив наследства,
Не успев так как надо одеться,
Вмиг накину всё то, что найдется,
На листке строчки три соболезну.
Вы все те, с кем я был в ссоре, в мире,
Постарайтесь не злиться, не дуться,
Помяните как звали и хватит.
Мне не надо фальшивых объятий,
Или искренней злобы задиры.
Кто любил - вот они не споткнутся.
У друзей только грусть - их немного,
У родных будет шок - он отходит,
Для планеты ведь я не потеря,
В этом точно могу вас уверить...
А когда мне ничто не поможет -
Вы живите - для вас время бродит.
Временной фильтр
Хоть не куришь,
и вряд ли хочется, но всё же
фильтруешь
пережитое сеткой времени. Похожее
испытывает сигарета,
проходя сквозь фильтр - дым
за секунду света,
гонимый одним
желанием насыщенья
облегчает на время жизнь,
убивая её параллельно.
Так в минуты летит мысль,
насыщая нас мимолётно,
убивая в годах людей,
медленно, но расчётно,
ведь года - только склад дней -
это знаем,
оглянувшись назад,
понимаем,
что вернуться -нельзя.
Мы
Не зная, что будет дальше,
На улице, как на крыше,
Среди чрезмерной фальши
Нам слышится правда тише.
Нам видятся чувства меньше,
становятся кожи толще,
но в церкви храним свечи,
"Давай помоги нам, Отче".
Наш крест - это "право - лево",
под сводом церквей - стачки,
бычкуем под наше дело
о них сигарет пачки.
Мы все правоверны всуе
и знаем, что всё нужно,
что можно в лицо плюнуть,
чтоб только не сделать лужу.
О коврик не вытрем ноги,
но вытрем о человека,
и с нами не место убогим,
слепым и забитым калекам.
Нам скрип канцелярской бумажки
дороже стихов пения,
но, рвя на себе рубашки,
воспитываем поколение.
Других обвиняем в хамстве,
покрыв их безумным матом.
Нас, серых жлобов - царство,
друг с другом, да брат с братом.
Желать разучились в деле,
без водки в постель - страшно,
и ум заключён в теле,
и чувства погасли наши.
И, силясь любовь вспомнить,
хотим возродить сердце,
но деньги в руках стонут,
и мы закрываем дверцу.
И только в саду - галки,
как стая бегут дети.
Их "завтра" сегодня - жалко.
Куда им от нас деться?..