Аннотация: Два разных человека, два разных мира. Они не должны были никогда увидеться друг с другом. Но судьба решила за них. Она - филолог, работает в библиотеке. Он- юрист, из богатой семьи. Их сведет случай, социальная сеть и взаимное притяжение.
Тишина перед сообщением Глава 1
Читальный зал на Васильевском к обеду почти пуст, только у окна сидит старушка с газетой и студент, уткнувшийся в ноутбук так, будто рядом с ним библиотека случайно, а не по собственной воле. Я толкаю тележку вдоль стеллажей, и колёса скрипят на одном и том же месте уже третий год - Лидия Петровна всё обещает смазать, да так и не доходит.
Возвращённые тома лежат стопкой, ещё хранят тепло чужих рук и чужого запаха: у кого-то пахнет табаком, у кого-то кошачьей шерстью. Беру "Обломова" - обложка потрёпана, будто его читали в ванной, - и ставлю на нужную полку, где корешок уже вытерт до блеска от того, что эту книгу снимают и ставят обратно чаще других. Люблю этот момент: когда книга возвращается домой, а не просто занимает место в чужом шкафу.
- Стеша, зайди, когда освободишься, - голос Лидии Петровны доносится из-за стеллажа, сухой, деловой, с той ноткой, которая всегда предвещает скучное поручение.
Освобождаюсь я сразу - тележка почти пуста, - и иду в её кабинетик, заставленный папками так, что дверь открывается на треть.
- Список на списание нужен до пятницы, - она протягивает мне листок с инвентарными номерами, не глядя, занятая какими-то счетами. - Разберёшься?
- Разберусь, - отвечаю и беру листок с таким видом, будто это самое обычное дело на свете.
На самом деле списание - это маленькое предательство, которое я совершаю раз в полгода и каждый раз внутренне кривлюсь. Хожу вдоль полок, нахожу обречённые издания: пожелтевшие, с трещинами на корешках, иногда без обложки вовсе. Большую часть отмечаю честно. Но три книги - сборник Фета тридцать какого-то года с чьими-то карандашными пометками на полях и две потрёпанные повести Паустовского - откладываю в сторону, под предлогом, что надо ещё раз свериться с каталогом. Знаю, что никуда их не денут, если я просто не впишу номера в список. Пусть лежат ещё немного. У меня слабость к старым книгам, которую я не собираюсь перерастать.
К трём часам приходит Виктор Семёнович, завсегдатай, которому я на той неделе посоветовала перечитать позднего Бунина - не "Тёмные аллеи", а рассказы помельче, которые обычно проходят мимо.
- Вы были правы, - говорит он, останавливаясь у стойки выдачи, и в его голосе столько искренней благодарности, что мне становится неловко. - Я и не знал, что он так умеет про тоску писать. Коротко, а всё внутри переворачивает.
- Бунин умел находить слова там, где другие бы просто вздохнули, - говорю я, и чувствую, как по груди разливается то самое тепло, ради которого, пожалуй, и работаю здесь, а не в каком-нибудь издательстве с нормальной зарплатой.
Виктор Семёнович уходит, унося под мышкой новый том, а я ещё минуту стою у стойки с глупой улыбкой, которую, наверное, видно за версту.
В обед Верочка из абонемента тянет меня в подсобку, где кипит старый чайник и пахнет растворимым кофе вперемешку с пылью бумаги.
- Опять будешь с книжкой сидеть? - спрашивает она, разливая кипяток по кружкам.
- Дай угадаю: весь обед телефон пролежит в сумке.
- А что в нём делать? - я пожимаю плечами, усаживаясь на расшатанный табурет.
- Лайки ставить на фотографии чужих отпусков?
- Хотя бы на моих, - она фыркает и подвигает ко мне печенье.
- Ты как будто из девятнадцатого века сбежала, Стеш. Серьёзно. Другие девушки в твоём возрасте по вечерам в барах сидят, а ты с Буниным чай пьёшь.
- Бунин лучше компанию поддерживает, - отвечаю я с полным ртом печенья, и мы обе смеёмся, хотя в её смехе чуть больше жалости, чем мне хотелось бы услышать.
Вечером, когда иду домой по Среднему проспекту мимо тех же витрин, что и всегда, думаю о том, что Верочка, пожалуй, права. Моя жизнь расписана наперёд с той же предсказуемостью, с какой расставлены книги по алфавиту: библиотека, дом, иногда кино с подругой, редкий выход в театр, если повезёт достать билет подешевле. Ничего не меняется уже третий год, и, положа руку на сердце, меня это не особенно тяготит. В этой размеренности есть что-то успокаивающее, как в хорошо прочитанной книге: знаешь, чем кончится, и всё равно читаешь с удовольствием.
Я останавливаюсь у дверей парадной, роюсь в сумке в поисках ключей и мельком думаю, что сегодня вечером, пожалуй, напишу пост про тот самый роман, который давно хотела перечитать. Просто чтобы было о чём поговорить хоть с кем-то, кроме Верочки и старушек с абонемента.
* * *
Дома первым делом включаю чайник, а уже потом снимаю туфли, и по этой последовательности можно, наверное, безошибочно опознать мою натуру: сначала то, что греет, потом всё остальное. Квартира встречает привычной тишиной, в которой слышен только скрип половиц под ногами да ровный гул закипающей воды.
Беру кружку с отколотым краем - ту самую, с выцветшим рисунком кота, подаренную ещё на первом курсе, - завариваю чай покрепче и устраиваюсь в кресле у окна. За стеклом темнеет двор-колодец, в котором всегда одно и то же: жёлтые квадраты чужих окон, бельевая верёвка, провисшая между этажами, и кошка соседки, важно пересекающая асфальт по каким-то своим делам. Я знаю этот вид наизусть, как знаю наизусть многое из того, что люблю, и в этом знании нет скуки, только спокойствие узнавания.
Ноутбук нагревается на коленях, пока я листаю книгу на экране - давно хотела перечитать именно этот отрывок, с того самого места, где герой впервые понимает, что влюблён не в женщину, а в саму возможность любить так, как никогда прежде не любил. Строчки знакомые, читанные десятки раз, и всё равно каждый раз они действуют одинаково: что-то внутри грудной клетки чуть сжимается, будто кто-то аккуратно потянул за невидимую нитку.
"Он понял, что любовь к ней была частью его самого, такой же естественной, как способность дышать", - перечитываю я вслух, пробуя слова на вкус, и чай во рту кажется чуть горше обычного.
Мне всегда казалось странным, что о такой любви - безоговорочной, почти болезненной в своей полноте - сейчас редко говорят всерьёз. Будто бы это немодно, устарело, годится только для книг девятнадцатого века и для таких, как я, застрявших где-то между архивными карточками и бумажными закладками. Но мысль не отпускает, и я решаю записать её, пока не улетучилась.
Открываю свою страницу - скромную, без затей, где подписчиков немногим больше трёх сотен, в основном бывшие однокурсники да пара читателей библиотеки, нашедших меня случайно. Набираю текст медленно, подбирая слова с той же тщательностью, с какой расставляю книги по полкам.
"Думала сегодня о том, что настоящая любовь в литературе - не та, что начинается с красивых слов, а та, что вырастает из самой природы человека, как дерево из семени, - пишу я, зная, что звучит, пожалуй, чересчур торжественно, но не исправляю. - У Набокова есть этот момент, когда герой осознаёт: любить для него так же естественно, как дышать. Не выбор, не решение - просто способ существовать. Может быть, именно поэтому мы ищем такую любовь всю жизнь и редко находим: слишком многие путают её с привычкой, удобством, страхом остаться одному".
Добавляю цитату полностью, вычитываю ещё раз, вымарываю одно лишнее "очень" и нажимаю "опубликовать" с тем лёгким трепетом, который испытываю каждый раз, отпуская в мир собственные мысли, пусть даже их читает едва ли два десятка человек.
Чай в кружке остывает, пока я жду - не специально, просто рука сама тянется обновить страницу. Первый лайк появляется почти сразу: Верочка, конечно, она всегда ставит сердечко, даже не дочитав, просто из солидарности. Следом - бывшая однокурсница из Москвы, потом тихий читатель из абонемента, которого я никогда не видела вживую, но чьи комментарии под постами о классике всегда полны искреннего восторга.
Я довольно откидываюсь в кресле, чувствуя то самое тёплое, немного детское удовлетворение - кто-то услышал, кто-то отозвался, значит, мысль не растворилась бесследно в пустоте интернета. За окном совсем стемнело, кошка давно скрылась в подворотне, а я уже собираюсь закрыть ноутбук и заняться более прозаическими вечерними делами вроде мытья посуды.
Но прежде чем захлопнуть крышку, бросаю последний взгляд на экран и замечаю новый комментарий - свежий, появившийся буквально минуту назад. Под постом высвечивается имя, которое ничего мне не говорит: ни фотографии, ни подписчиков, ни единой публикации на странице, только пустой серый силуэт вместо аватарки и ник, составленный из случайных букв и цифр, как будто человек регистрировался второпях, лишь бы поставить галочку.
Я замираю, не донеся палец до тачпада, и чувствую, как любопытство - то самое, библиотечное, въедливое любопытство, с которым я когда-то разбирала старые каталожные карточки, - заставляет меня придвинуться ближе к экрану, чтобы прочитать, что же там написано.
* * *
Пустая страница, пустой аватар, ник - набор согласных и цифр, будто человек нажимал клавиши наугад, лишь бы проскочить регистрацию и тут же забыть, кто он. "N_Smirnoff". Читаю подпись и ещё не вижу самого комментария, а уже чувствую в груди лёгкое, почти гастрономическое предвкушение: обычно под такими пустыми профилями прячется либо бот, продающий курсы английского, либо кто-то, кому скучно до зубного скрежета. Подвожу курсор, нажимаю - и текст разворачивается целиком.
"Наивно. Книжная барышня решила, что любовь - это дерево из семени. В жизни обычно семя не прорастает, а гниёт, потому что барышня слишком занята метафорами, чтобы заметить реального человека рядом".
Несколько секунд я просто смотрю на буквы, как будто они могут переставиться местами и сложиться во что-то менее обидное. Не складываются.
Внутри что-то вздрагивает, коротко и неприятно, как если бы кто-то без стука вошёл в читальный зал и начал переставлять книги на моих полках по своему разумению. Это моя страница. Мой маленький, выстроенный с любовью угол, куда захожу вечерами, чтобы без спешки высказать то, что днём некому сказать вслух, кроме Верочки да пожилого читателя с томиком Бунина под мышкой. Здесь меня читают три сотни человек, которые либо хорошо меня знают, либо просто доброжелательны по умолчанию. А тут - голый ник, выскочивший из ниоткуда, будто из подворотни, и с порога объявляет, что я барышня, и притом наивная.
- Ну надо же, - бормочу я вслух, обращаясь то ли к кошке, которая давно убежала со двора, то ли к себе самой, выпрямляясь в кресле так, словно меня окликнули по имени и я обернулась не вовремя.
Чай окончательно остыл, но я всё равно хватаю кружку и делаю глоток, просто чтобы руки были заняты чем-то, кроме клавиатуры. На языке - горький привкус заварки, настоявшейся дольше, чем нужно. Как будто и это тоже часть вечера, который только что перестал быть спокойным.
Я снова всматриваюсь в профиль. Ни одной фотографии, ни одной публикации, ни единого подписчика или подписки - чистый лист, если не считать даты регистрации, совсем свежей, будто страницу завели пять минут назад специально для того, чтобы высказать мне всё, что думают о моей любви к литературе. Ни города, ни возраста, ни даже дежурной цитаты в статусе. Человек словно явился из ниоткуда исключительно затем, чтобы меня задеть, а потом так же бесследно раствориться.
"Тролль, - говорю себе с той внутренней интонацией, которой успокаиваю читателей, недовольных, что нужной книги нет на полке. - Обыкновенный скучающий тролль, которому нечем заняться вечером в будний день".
Но губы у меня уже сжимаются в узкую линию, а пальцы сами собой зависают над клавиатурой, будто дожидаются только моего разрешения. Внутри, там, где должно было остаться спокойное пренебрежение, разгорается совсем другое чувство, более азартное и менее благородное: мне хочется ответить так, чтобы этот безликий N_Smirnoff почувствовал, с кем связался. Филолог я или где? Пять лет университета, диплом с отличием по русской литературе, три года работы с читателями, умеющими спорить о Достоевском до хрипоты, - неужели я спущу какому-то анонимному невеже рассуждение о гниющем семени?
"Не стоит оно того", - произношу я мысленно голосом Лидии Петровны, которая всегда советует не связываться со скандальными посетителями и просто вызывать охрану. Но тут же вспоминаю, что никакой охраны в интернете не предусмотрено, а молчание в подобных случаях выглядит так, будто я признала его правоту.
Решение приходит быстрее, чем я успеваю толком его обдумать - а вернее, оно приходит само, минуя всякое обдумывание, подталкиваемое уязвлённым самолюбием пополам с чистым азартом.
Я ставлю кружку на край стола, придвигаю ноутбук ближе и быстро, уверенно печатаю, с той же профессиональной твёрдостью, с какой отвечаю особо настойчивым читателям, уверенным, что хорошая литература закончилась на Чехове:
"Удивительно, как много людей путают реализм с цинизмом, а эрудицию - с правом судить чужие метафоры после одного прочитанного комментария. Семя гниёт обычно там, где его закапывают слишком глубоко от страха, что оно взойдёт не вовремя. Но вам, конечно, виднее - судя по профилю без единой строчки, вы предпочитаете наблюдать за садом со стороны".
Перечитываю один раз, ловлю себя на мстительном удовлетворении от последней фразы и, не давая себе времени передумать, нажимаю "отправить".
* * *
Ответ приходит быстрее, чем я успеваю донести кружку до рта.
"Садом? Вы, кажется, перепутали меня с садовником. Я всего лишь заметил, что у вашего романа корни засохли там, где вы ждёте цветения. Эрудиция без наблюдательности - тот же цинизм, только в приличном платье. А ещё: "закапывают слишком глубоко" - это вы сейчас про себя или про автора?"
Я замираю, не донеся кружку, и перечитываю строчку дважды. Это не грубость, не банальное "сама дура", которого я, признаться, уже приготовилась ждать с некоторым мстительным предвкушением. Это удар, выверенный точно под мою же метафору, с той же интонацией, что я сама использую, разбирая со студентами-практикантами чужие курсовые: вроде бы вежливо, а на деле - под дых.
"Про платье", - усмехаюсь я вслух, хотя в квартире никого, кто мог бы оценить шутку, кроме соседского кота, который иногда сидит на подоконнике напротив и смотрит на меня с осуждением сквозь два двора.
Обычно подобные типы либо испаряются после первого же достойного отпора, поджав хвост в молчание, либо срываются на оскорбления, и тогда с чистой совестью можно нажать "пожаловаться" и забыть. Этот же не испаряется и не грубит. Он отвечает так, будто читал не только мой пост, но и мои мысли о нём, причём успел заглянуть чуть дальше, чем мне бы хотелось.
Я сажусь ровнее, забыв про остывающий чай.
"Про вас, конечно же, - печатаю я, стараясь, чтобы сарказм лился ровно, без единой зазубрины сомнения. - Корни, которые вы столь уверенно диагностируете, цветут там, где читатель способен различить разницу между чувством и позой. Но откуда вам знать, вы же пришли сюда исключительно отрицать чужое цветение, предварительно убедившись, что у вас самого в профиле - выжженная земля".
Отправляю, и снова этот азарт, почти физический, где-то под рёбрами, будто я снова на защите диплома и знаю ответ на самый каверзный вопрос комиссии.
Ответ приходит быстрее, чем я успеваю остыть.
"Выжженная земля - это сильно сказано для человека, который прячется за цитатами полуторавековой давности, чтобы не говорить о собственном сердце прямо. Вы верите в ту любовь, которую описали в посте, или вам просто нравится, как красиво она звучит на бумаге?"
У меня перехватывает дыхание на одно короткое мгновение, будто кто-то толкнул дверь, за которой я сижу тихо и думаю, что меня никто не видит. Вопрос слишком личный для перепалки под постом о литературе, слишком точный, чтобы быть случайным выстрелом наугад. Я чувствую, как щёки теплеют, и злюсь на себя за это ещё больше, чем на него.
"А вам не кажется, - пишу я, и пальцы бегут по клавишам чуть резче обычного, - что вопросы о чужом сердце удобнее задавать из-за анонимного профиля без единой фотографии? Там, где риск быть узнанным равен нулю, легко быть смелым. Я, по крайней мере, подписываюсь под своими словами собственным лицом и именем. А вы - тенью с инициалом вместо имени".
"Touch", - отвечает он, и от этого иностранного слова, вставленного так небрежно, посреди русской перепалки о Тургеневе, меня почему-то пробирает смех, - но тень, по крайней мере, не притворяется, что знает всё о любви после одного прочитанного романа".
"А тень вообще что-то читала, кроме чужих постов, которые ей не понравились?"
"Тень читала достаточно, чтобы понимать: наивная вера в идеальное чувство - такая же крайность, как и цинизм, который вы мне приписываете. Истина, подозреваю, как обычно, посередине, между вашим Тургеневым и моим равнодушием".
Я откидываюсь на спинку стула, покусывая губу, и ловлю себя на том, что уже не злюсь, а что-то во мне перестраивается, будто переписка превратилась в партию в шахматы, где я вдруг обнаружила достойного противника вместо ожидаемого слабого игрока. Внутри - азарт пополам с раздражением оттого, что приходится признать: собеседник умён. По-настоящему умён, не в духе дежурных острот, которые я слышу от иных читателей, уверенных, что знание трёх цитат делает их философами.
"Что ж, - печатаю я, уже почти смеясь над собственным упрямством, - тогда докажите мне, что ваша истина посередине чего-то стоит, а не просто удобная поза человека, которому лень во что-то верить".
Ответ приходит не сразу, будто по ту сторону экрана кто-то обдумывает каждое слово с той же тщательностью, что и я.
"Докажу, если вы для начала признаетесь: вам самой не скучно жить среди героев, которые всегда красивее, чем люди вокруг?"
Я смотрю на экран дольше, чем следовало бы, и чувствую, как губы сами растягиваются в улыбке, против воли, против здравого смысла, против часа - стрелка на часах в углу экрана давно перевалила за полночь, а я всё сижу, забыв про остывший чай и завтрашнюю смену в читальном зале, и печатаю ответ человеку, чьего лица я никогда не видела.
* * *
Я жду, пока на экране появятся точки - те три пульсирующие точки, которые означают, что он набирает ответ. Но вместо них высвечивается новая строчка:
"Люди вроде вас обычно не готовы услышать правду до конца. Но вы попытайтесь".
И всё. Статус под ником гаснет, переходит из "в сети" в блёклое "был(а) только что", будто кто-то выключил свет и ушёл, не дав мне сказать последнее слово.
Я смотрю на экран, не моргая, секунд десять, может больше. "Люди вроде вас" - что это вообще значит? Какие "вроде меня"? Наивные? Книжные? Те, кто подписывает посты собственным именем и фотографией, в отличие от него? Фраза повисает в воздухе моей маленькой кухни, как дым от погашенной спички, и я чувствую укол то ли злости, то ли чего-то более постыдного - разочарования от того, что разговор оборвался именно сейчас, на самом интересном месте.
Я пролистываю переписку заново, с самого начала, с его первого язвительного комментария под моим постом. Читаю медленно, вслух почти, вылавливая интонацию за словами, как вылавливают рыбью кость из супа. Издёвка? Пожалуй. Но где-то между третьей и четвёртой репликой издёвка перестаёт быть целью сама по себе, превращается в способ зацепиться, задержаться, не отпустить разговор слишком быстро. Или я просто хочу так думать, потому что мне льстит, что кто-то счёл меня достойным противником, а не очередной сентиментальной барышней с цитатником Тургенева наперевес.
- Ну и ладно, - говорю я вслух, и собственный голос звучит в пустой квартире неожиданно громко, почти нелепо. - Скучающий мажор, у которого вечер свободен от яхт и ресторанов, решил потренироваться в остроумии на бедной библиотекарше.
Мне нравится эта формулировка. Она ставит всё на место: он - один из тех, у кого слишком много времени и слишком мало смысла в жизни, а я - просто случайная мишень, подвернувшаяся под руку между скукой и сном. Удобная версия. Безопасная. Я киваю сама себе, будто это что-то решает, и захлопываю ноутбук с лёгким хлопком, который в тишине квартиры звучит как точка в конце предложения.
Беру с полки книгу - ту самую, про которую писала пост, с потрёпанным корешком и надписью карандашом на форзаце, сделанной ещё в институте. Устраиваюсь в кресле, поджав под себя ноги, стараюсь вчитаться в знакомые строчки. Но буквы скользят мимо, не цепляются, и вместо голоса автора в голове звучит другой голос - ровный, холодный, с едва уловимой насмешкой, вплетённой в каждую фразу. "Вам самой не скучно жить среди героев, которые всегда красивее, чем люди вокруг?"
Я захлопываю книгу на середине абзаца, подкладываю её себе под локоть, и сижу так, глядя в тёмное окно, за которым двор-колодец молчит, как всегда молчит по ночам. Где-то внизу скрипит дверь подъезда, кто-то тащит мусорный пакет. Обычные звуки обычного вечера. А я сижу и думаю о фразах человека, лица которого никогда не видела и, скорее всего, никогда не увижу.
- Хватит, - говорю я себе строго, почти по-учительски, тем тоном, каким делаю замечание читателям, разговаривающим слишком громко в читальном зале. - Больше сегодня туда не зайдёшь.
Решение звучит твёрдо. Я даже чувствую что-то вроде гордости за собственную силу воли, за то, что способна поставить точку там, где другая бы растворилась в бесконечной переписке до утра.
Проходит минута. Может, две. Я смотрю в потолок, потом на остывший чай на столе, потом снова на закрытый ноутбук, лежащий на кухонном столе так невинно, будто внутри него не прячется целая вселенная чужих, незнакомых, раздражающе точных слов.
Рука тянется сама, против воли, против только что данного себе слова. Я открываю крышку, экран вспыхивает, высвечивая иконку сообщения - и я ловлю себя на том, что сердце стучит чуть быстрее, чем положено сердцу библиотекаря в одиннадцать вечера буднего дня, проверяющему, не написал ли ей что-то ещё совершенно незнакомый, совершенно неважный человек.
* * *
Экран пуст. Значок сообщения исчез, уступив место обычной ленте - чьи-то фотографии ужинов, перепост новости о закрытии книжного на Петроградке, реклама курсов по скорочтению, от которой меня каждый раз передёргивает профессионально. Я прокручиваю вниз, потом вверх, снова вниз, как будто комментарий может спрятаться между строк чужой жизни и вот-вот вынырнет оттуда с очередной колкостью. Его нет. Профиль N_Smirnoff молчит так же пусто, как молчал с самого начала: ни фото, ни последних действий, только дата регистрации, за которой может скрываться кто угодно.
Я ловлю себя на том, что всматриваюсь в этот пустой квадрат аватарки дольше, чем позволяет здравый смысл. Ищу в сером фоне намёк на лицо, на возраст, на интонацию - хоть что-то, за что можно было бы зацепиться взглядом, как цепляешься за опечатку в хорошо знакомом тексте. Ничего. Серый квадрат остаётся серым квадратом, а я - идиоткой, разглядывающей пустоту в одиннадцать вечера.
- Ладно, - говорю я себе уже тише, без прежней бравады, и закрываю ноутбук по-настоящему, на этот раз окончательно.
Свет выключаю не сразу: сначала минуту сижу в полумраке, слушая, как в холодильнике щёлкает реле, как где-то этажом выше шаркают тапочки. Потом всё-таки гашу лампу и забираюсь под одеяло, и темнота квартиры тут же становится густой, уютной, той самой, в которой обычно засыпаешь за три минуты после рабочего дня, пропахшего книжной пылью.
Но вместо сна приходят его фразы. Они всплывают по одной, ровно, будто кто-то невидимый листает карточки в каталоге. "Вам самой не скучно жить среди героев, которые всегда красивее, чем люди вокруг?" Я усмехаюсь в темноту - зло, но не совсем искренне, потому что где-то под этой злостью прячется и другое чувство, которое я не хочу называть вслух даже самой себе. Удовольствие. Странное, почти постыдное удовольствие от того, как точно он бил, не попадая мимо, не скатываясь в банальность, которой обычно грешат интернет-спорщики. "Любовь в литературе придумали те, кому не хватило её в жизни" - вот это было особенно гадко. И особенно умно. Я переворачиваюсь на другой бок, зарываюсь лицом в подушку, будто так можно спрятаться от собственных мыслей.
Самое неприятное - не то, что он говорил, а то, как он это делал. Без снисхождения, без той лёгкой, почти незаметной жалости, с которой обычно разговаривают со мной коллеги, когда узнают, что я филолог и работаю в библиотеке. "Ах, как это мило, как это по-настоящему". Будто я музейный экспонат, трогательный осколок прошлого века, доживающий свой век среди картотек. Даже Виктор Семёнович, добрейший из читателей, разговаривает со мной чуть снисходительно, чуть сверху, как с барышней, которую нужно беречь от грубой правды жизни. А этот - нет. Этот спорил так, будто я ему ровня, будто моё мнение стоило того, чтобы его разносить в пух и прах, а не аккуратно обходить стороной.
Я открываю глаза в темноте и смотрю в потолок, на еле различимые разводы лепнины, оставшиеся ещё от прежних хозяев. Где-то во дворе проезжает машина, фары скользят по стене жёлтой полосой и гаснут.
"Дура, - думаю я про себя почти с нежностью, как думают о ком-то безнадёжно знакомом и родном. - Взрослая женщина, двадцать три года, высшее филологическое, работает библиотекарем, лежит и вспоминает переписку с анонимным хамом так, будто это было свидание".
Формулировка получается такая едкая, что я сама фыркаю в подушку. Вот бы Верочка услышала, устроила бы цирк на весь читальный зал. "Стеш, ты втюрилась в никнейм!" - и хохотала бы до слёз, и была бы, наверное, права, потому что иначе этот вечер объяснить сложно.
Я заставляю себя думать о другом: о списке книг на списание, о том, что завтра снова нужно уговаривать Лидию Петровну не выбрасывать Паустовского сорок седьмого года издания, о холодном чае, который так и остался стоять на кухонном столе нетронутым. Мысли послушно переключаются на секунду и тут же, без спроса, возвращаются обратно, к короткой реплике про "людей вроде вас", на которой всё оборвалось так внезапно, будто его кто-то окликнул из другой комнаты реальной, невиртуальной жизни.
Сон подкрадывается медленно, неохотно, расползается по телу тяжестью, которая всегда приходит после слишком длинного и слишком бессмысленного дня. Веки слипаются, мысли теряют чёткость контуров, превращаются в вязкое, тёплое ничего.
И в этот самый момент, на самой границе между явью и забытьём, телефон на тумбочке тихо, почти неслышно пиликает уведомлением.
Я замираю. Где-то под одеялом рука уже дёргается в сторону звука, но я сжимаю пальцы в кулак и прижимаю его к груди, запрещая себе смотреть. "Не сегодня, - говорю я себе почти торжественно, с остатками какой-то нелепой гордости. - Хватит с меня на сегодня".
Телефон молчит, экран давно погас, но я лежу с открытыми глазами ещё долго, вслушиваясь в темноту квартиры так, будто жду, что звук повторится.