Как просрать свое счастье, хочу вам рассказать. Сейчас, пока еще не ушел на дно.
Мари. Свет очей моих. Отражение души моей. До нее я был совсем другой человек. Оборванец. Лицо постоянно разбито, а между ног все чесалось от вшей. Я был моряк. Да вот, беда, врезали по уху в барделе и меня стало укачивать. Страшно. Я блевал во все стороны, блевал на парней, на палубу и в море. Фонтаном. Я исхудал до самых своих косточек. И сойдя на сушу в этом порту - пустил корни. Сухие и пожухлые. Оторви да выбрось. Да вот, хотелось еще пожить. А тут, она. Она продавала сижки и откровенные карточки, не свои, но своих подрыг. Свое белое тельце она берегла от чужих глаз, а вот подры зашибали свои гроши и Мари подогревали. Сижки то, они были паленые, из козлячьих какашек. Их покупали такие как я. И вот я лыблюсь дырявой улыбкой да порваной губой. Немогу себя удержать, так я утонул в ее коровьих глазках. Раз пришел. Два пришел. А потом она меня привела в пансион к своим Моделям. Они меня отмыли, надушили, причесали и выдали картонку с папиросами из сена и навоза, да свои открытки с эротическим приветом.
Мы с моей обожаемой Мари шпехались кажными ночами, а один раз даже в подворотне. Прибежали местные рахиты и во все глаза пялили как оно все устроено. И не отгонишь этих мелких паразитов. Она не отпускает! Подмахивает, засасывает меня в свои телеса! Так и жили. Модели правда, те еще гарпии. Кажный день двигай им диваны и щифоньеры. Прочисти толчок. А когда приходили их обожатели, так надо сидеть тишь как мышь. Я как то поговорил со своей голубкой об ентих недоразумениях. А она вспыхнула, даже волосы ее зашевелились. И отправила спать на банкетку. Тогда я и полюбил наш гальюн. Тихо там. Спокойно. Кто ж знал, что единственной отрадой станет простое человетческое посрать. Но это потом.
Мари, добрая душа, моя благодетельница и спасительница. Она три месяца молчала и отваливала Моделям монеты за мой постой. Но тут они пришли лично, во всей своей развратной плоти, и все как одна с протянутой, вопрошающей рукой. Карточки ихние у меня продавались плохо. Мужчинкам не нужны их картинки, где и попку толком не видать. Рахитам нужны, но у них монет нету. И моя доля доброту Моделей не покрывала. Так и что делать. Я не нашелся что возразить. А они, набросились на меня. Выпотрошили все карманы и портки и отправили спать в подворотню. В утонченном белом костюме в голубую полосочку! С напомаженной челкой! Облитого парфюмами! Они знали какой енто возымеет эффект на старых и новых знакомцев с улицы. По ентому утром пустили обратно обоссаного и избитого. С условием, что все монеты теперь я отваливаю им. Все морды лица улыбались. Ночью, моя драгоценная Мари неловко призналась, что карточки то ихние, покупают чтоб потом пошпехаться. И на саму Мари поближе посмотреть хотят. Вдохнуть запах, услышать ее кокетный акцент, невзначай коснуться ее маленькой белой ручки. Тут уже вспыхнул я. Да как это вообще возможно, чтобы моя вечно-любимая, дражайшая булочка торговала даже намеками на соитие!?
Она положила руку на свой круглый лоб и прикрыла глаза. Сделала вид, что ей стало дурно. Я ушел греть фаянс. Сидел в уборной часами, пока не начинала лезть наружу кишка. Зато в тишине. Очень уж умиротворяло меня, скинуть килограмчик.
Так я и получил леща от боксера. Он да Мари ворковали пол часа, он то одну пачку просил, то другую, смотрел ей прямо в душу через белые ее груди. Я конечно требовал сатисфакции! И получил. А Мари деланно упала в обморок. Я тащил ее и картонки в пансион на себе. И прежде чем кто-то выразил свое недовольство - пошел в гальюн. И никто не решался постукать в дверь. Юбки шуршали, каблучки стучали, тени под дверью злобно плясали, а я срал себе и срал.
Ночью я подполз к любимой своей Мари под одеялко и спросил. Спросил уедет ли она со мной из ентого змеиного логова. Она заплакала. А потом влепила мне пощечину. Неблагодарный сказала. Да как, неблагодарный, если хочу ее забрать из ентого порочного домишки? На плачи ее прибежали подрыги. А я, в гальюн.
Утром Душа Моя была сера, как туча. Говорить со мной не хотела. То и дело наклонялась хватаясь за свою кудрявую головушку.
Я взял свою картонку с папиросами и пошел торговать. Вечером, подрыги смотрели на меня как на дьявола. Закатывали глаза и цокали язычками. Ходили за мной по пятам, разве что не тыкая кривыми пальцами. Я пошел на толчок. Они все ходили туды сюды, ждали. Не дождались. Я привык уже. Мне было там хорошо и вольготно. Вот выйду и поговорю с дражайшей своей Мари снова.
Она кричала будто рожала. Вены ее лица все повзбухали и побагровели. Не хотела она уходить и меня отпускать не хотела. Я кричал в ответ. Не хотел я ее оставлять, но и оставаться не хотел. И кажный был прав и кажный неправ. Я начал уже задыхаться от яростной любви и бессилия, а Мари, снова положила руку на лоб и уперлась другой ручкой в бок.
Я ушел в гальюн. Посрал. И вернулся. Но не было уже моей голубки. Не было моей Мари. Вся вышла. Лежала она синяя. Из маленького носика текла кровавая струйка.
С ентой картиной в своих глазах - пишу я свою записку. О том, как оно, просрать свое счастье. Кладу ее в грязную бутыль. Потому что идет ко дну корабль, на котором я поплыл из ентого городишки.