Шарль Бодлер "Отрава (фрагмент)". Пер. Вильгельм Левик.
Как просрать свое счастье, хочу вам рассказать. Сейчас, пока еще не ушел на дно.
Мари. Свет очей моих. Отражение души моей. До нее я был совсем другой человек. Оборванец. Лицо постоянно разбито, а между ног все чесалось от вшей. Я был моряк. Да вот беда - врезали по уху в борделе и меня стало укачивать. Страшно. Я блевал во все стороны, блевал на парней, на палубу и в море. Фонтаном. Я исхудал до самых своих косточек. И, сойдя на сушу в этом порту, пустил корни. Сухие и пожухлые. Оторви да выбрось. Да вот, хотелось еще пожить. А тут - она. Она продавала сижки и откровенные карточки, не свои, но своих подрыг. Свое белое тельце она берегла от чужих глаз, а вот подры зашибали свои гроши и Мари подогревали. Сижки-то, они были паленые, из козлячьих какашек. Их покупали такие как я. И вот я лыблюсь дырявой улыбкой да порванной губой. Не могу себя удержать - так я утонул в ее коровьих глазках. Раз пришел. Два пришел. А потом она меня привела в пансион к своим Моделям. Они меня отмыли, надушили, причесали и выдали картонку с папиросами из сена и навоза, да свои открытки с эротическим приветом.
Мы с моей обожаемой Мари шпехались кажными ночами, а один раз даже в подворотне. Прибежали местные рахиты и во все глаза пялили, как оно все устроено. И не отгонишь этих мелких паразитов. Она не отпускает! Подмахивает, засасывает меня в свои телеса! Так и жили. Модели, правда, те еще гарпии. Кажный день двигай им диваны и шифоньеры. Прочисти толчок. А когда приходили их обожатели, так надо сидеть тишь как мышь. Я как-то поговорил со своей голубкой об ентих недоразумениях. А она вспыхнула, даже волосы ее зашевелились. И отправила спать на банкетку. Тогда я и полюбил наш гальюн. Тихо там. Спокойно. Кто ж знал, что единственной отрадой станет простое человетческое посрать. Но это потом.
Мари, добрая душа, моя благодетельница и спасительница. Она три месяца молчала и отваливала Моделям монеты за мой постой. Но тут они пришли лично, во всей своей развратной плоти, и все как одна с протянутой, вопрошающей рукой. Карточки ихние у меня продавались плохо. Мужчинкам не нужны их картинки, где и попку толком не видать. Рахитам нужны, но у них монет нету. И моя доля доброту Моделей не покрывала. Так и что делать? Я не нашелся что возразить. А они ночью- набросились на меня. Выпотрошили все карманы и портки и отправили спать в подворотню. В утонченном белом костюме в голубую полосочку! С напомаженной челкой! Облитого парфюмами! Они знали, какой енто возымеет эффект на старых и новых знакомцев с улицы. По ентому утром пустили обратно обоссанного и избитого. С условием, что все монеты теперь я отваливаю им. Все морды лица улыбались. Ночью моя драгоценная Мари неловко призналась, что карточки-то ихние, покупают, чтоб потом пошпехаться. И на саму Мари поближе посмотреть хотят. Вдохнуть запах, услышать ее кокетный акцент, невзначай коснуться ее маленькой белой ручки. Тут уже вспыхнул я. Да как это вообще возможно, чтобы моя вечно любимая, дражайшая булочка торговала даже намеками на соитие!?
Она положила руку на свой круглый лоб и прикрыла глаза. Сделала вид, что ей стало дурно. Я ушел греть фаянс. Сидел в уборной часами, пока не начинала лезть наружу кишка. Зато в тишине. Очень уж умиротворяло меня скинуть килограммчик.
Так я и получил леща от боксера. Он да Мари ворковали полчаса, он то одну пачку просил, то другую, смотрел ей прямо в душу через белые ее груди. Я, конечно, требовал сатисфакции! И получил. А Мари деланно упала в обморок. Я тащил ее и картонки в пансион на себе. И прежде чем кто-то выразил свое недовольство - пошел в гальюн. И никто не решался постукать в дверь. Юбки шуршали, каблучки стучали, тени под дверью злобно плясали, а я срал себе и срал.
Ночью я подполз к любимой своей Мари под одеялко и спросил. Спросил, уедет ли она со мной из ентого змеиного логова. Она заплакала. А потом влепила мне пощечину. 'Неблагодарный', - сказала. Да как, неблагодарный, если хочу ее забрать из ентого порочного домишки? На плачи ее прибежали подрыги. А я - в гальюн.
Утром Душа Моя была сера, как туча. Говорить со мной не хотела. То и дело наклонялась, хватаясь за свою кудрявую головушку.
Я взял свою картонку с папиросами и пошел торговать. Вечером, подрыги смотрели на меня как на дьявола. Закатывали глаза и цокали язычками. Ходили за мной по пятам, разве что не тыкая кривыми пальцами. Я пошел на толчок. Они все ходили туды-сюды, ждали. Не дождались. Я привык уже. Мне было там хорошо и вольготно. Вот выйду и поговорю с дражайшей своей Мари снова.
Она кричала, будто рожала. Вены ее лица все повзбухали и побагровели. Не хотела она уходить и меня отпускать не хотела. Я кричал в ответ. Не хотел я ее оставлять, но и оставаться не хотел. И кажный был прав и кажный неправ. Я начал уже задыхаться от яростной любви и бессилия, а Мари снова положила руку на лоб и уперлась другой ручкой в бок.
Я ушел в гальюн. Посрал. И вернулся. Но не было уже моей голубки. Не было моей Мари. Вся вышла. Лежала она синяя. Из маленького носика текла кровавая струйка.
С ентой картиной в своих глазах пишу я свою записку. О том, как оно, просрать свое счастье. Кладу ее в грязную бутыль. Потому что идет ко дну корабль, на котором я поплыл из ентого городишки.