Аннотация: "Мы все умрем, все до единого, какой цирк! Одно это должно заставить нас любить друг друга, но этого не происходит. Мы затерроризированы и расплющены мелочами, нас пожирает ничто". Чарльз Буковски
"Мы все умрем, все до единого, какой цирк!
Одно это должно заставить нас любить друг друга, но этого не происходит.
Мы затерроризированы и расплющены мелочами, нас пожирает ничто".
Чарльз Буковски
- Чёй-то они машут друг другу?
Я краем глаза заметил, как моя Летти машет соседу. Он ей лыбится как в последний раз. А она. Она даже будто краснеет. И пуговица на платье расстягнута так, что видно сорочку. Он свою руку сунул глубоко в карман. Чёй-то ты там делаешь в своем кармане?
Не надо было сегодня забираться на крышу. Но краска уже совсем облупилась, а местами дранка уже дырявая. Крышу-то нашу видно со всей округи. Такая она, выдающаяся. И красная. Так мой дед завел. Чтоб все видели. А я чем хуже? Поднялся, значит, на ремонт. Но упал. Тупица! Лечу и вижу, как эти двое приветствуются. Вперед меня летит молоток. Либо я на нем хребет сломаю, либо он мне в лоб влетит. Станет ли моя Летти за мной ухаживать, ежели я не помру? Будет ли утки носить да губкой меня протирать, чтоб не сгнил? А встанет ли тогда мой дружок? А ежели встанет, я ж ничего не почуйствую, если спина треснет? Неужели пойдет к соседу утешаться? Я погляжу, он уже по локоть в своем кармане, Змей! Каков змей! Как легко он принимает мое винишко в дар, которое так-то продается за хорошие денежки! Примет ли кто мое завещание, если череп будет проломлен, не скажет ли, что я теперь отсталый? Уберу оттуда Летти, вымараю. Если не помру. И отпрысков уберу, потому что они наполовину ее.
Пролетел я балкончик второго этажа, и накатила на меня липкая, густая меланхолия. Воспоминания хлынули в глаза. Встретились мы с Летти в городе, там она и жила. Я с отцом завозил винишко по магазинчикам. А Летти, ну она была та еще "дитя цветов". А отец ее был мясник. От это была умора, как она оплакивала тушки и полутушки, четвертины, окорока. Хотя формы свои наела на отборных стейках. Мы зажались в кладовке в их лавчонке. И там, пыхтя и слипаясь договорились, что поедет она со мной. И какое ей было раздолье на нашей земле. Яблоки, виноград - все зелено. Она была прямо как пчелка. Растила, собирала. Рожала. Мы троих заделали. Все разъехались! Неблагодарные засранцы. Все как на подбор: архитектор, писатель и портниха-модельерша. Модистка, мать ее! Им в нашей глуши не развернуться.
И вот остались мы одни, Летти заскучала. Стала тосковать по большому городу. Стала вино выпивать и даже мясом закусывать. Хочу, говорит, стать дантистом. Я чуть не обоссался со смеху. А она обиделась. Говорит вина у нас хватит чтоб до страшного суда продавать. Можно ведь и по-новому зажить, дом и угодия на аренду отдать. Попробуй, говорит, столярничать, нашу деревенскую классику в городе тока так забирать будут. Но это конфуз еще тот. У меня в голове от ее слов помехи. Никак я не настрою свой приемник на эту ее частоту. И грустными стали наши дни. Пустыми.
Сосед наяривает в своем широком кармане, Летти все машет ему, да улыбается. Я уже почти разбился, уже вижу панталоны под ее простым платьем. А может, ну его, этот дом да этого соседа?
Упал. Молоток рядом.
- Джек! Джеек!
Летти подбежала ко мне вся красная, на лицо мое падали ее горячие слезы. Руки метались то на мою черепушку, то на ноги, то на мои руки и боялись они меня трогать всерьез, лишь легко и нервно касались. Она взялась за голову и стала кричать. Истошно. Так ей страшно за меня сделалось. А я задумался, понимал ли я когда-то, что люблю эту дурочку? Сейчас вот люблю, очень.
Жаль, что мозги мои, наверное, сейчас вытекают. Хорошо хоть, ничего не болит. Сжал кулак, сжался вроде. Ногой - шевелится. Щупаю ребра. А Летти закрыла лицо руками и все плачет.
Прибежал сосед, стоит, смотрит на меня сверху вниз. Радуется наверное, что можно теперь свои делишки перенести из кармана в постель. А не тут-то было! Я сажусь, спина, конечно, болит, в мягких местах. Но живой! Целый! Сосед в лице поменялся, тянет мне руку свою грязную, которой в кармане шалил. Нет, дружок, встаю и припечатываю его прямехонько в челюсть. Летти открыла глаза, красные опухшие.
- Джек? Джек! - Она попыталась встать, но ноги ее не держали. Я посмотрел на соседа, и он все понял. Попятился и побежал к своему забору. Перепрыгнул и скрылся в доме.
- Чёй-то вы друг другу машете? А, Летти?
- Что?
Я вытащил ремень из своих штанов. Летти смотрела на это со смесью радости и страха.
- Ты чего? Джек?
- Я. Ничего. И мы уезжаем!
- Куда уезжаем? - Летти поднялась на негнущихся ногах. Она не знала, улыбаться ей или продолжать рыдать. Все мускулы лица подергивались.
Я видел, видел вас, похотливых змеюк, там внизу, точнее, здесь!
- Подожди! Куда мы уезжаем?
- В город, Летти. Ты станешь дантистом! - С этими словами пошел я на нее с ремнем. А она пустилась убегать. Люблю эту дуру, но пуговицу-то, пуговицу надо застягивать!
Я хохотал как сумасшедший. Я любил ее и гневался, и ни разу не ударил, даже не собирался. Но смешно она бегала по двору. И плакала, и смеялась. И не верила, что жизнь наша поменяется.
И вот, едем мы с нашим барахлом к детям. Сначала у архитектора погостим. Летти улеглась мне на колени и спит. В руке ее книжка про зубные дела. Глажу ее по голове да по спине. Смотрю в окно на нашу красную крышу. Она удаляется и удаляется. Скоро и видать не будет. А впереди шпили да стеклянные башни. Одну из них мой сын построил.