"Карл Любезный" - мой последний роман, ибо я достиг заветной цели, к которой шел всю свою жизнь. Я рассказал людям все, что знал; больше у меня нет сил; перо навсегда выпало из моих рук.
В конце своего творческого пути мне захотелось поделиться с читателем воспоминаниями о том, как создавалась мною эпопея о Франции средних веков, что вообще побудило меня взять в руки перо. Может быть, мои откровенные признания помогут кому-то в достижении определенной цели, чему-то научат, подскажут, как быть.
Я же на этом прощаюсь с читателем, и это мое откровение, которое я имею право назвать исповедью, - моё последнее сочинение на вольную тему.
В детстве и отрочестве, признаюсь, я не очень-то любил читать, хотя у нас дома была неплохая библиотека, штук 70-80 книг. Но всё это, в основном, русские классики, сочинения которых не вдохновляли на знакомство с ними и вызывали прямо-таки патологическую ненависть в пору юности, когда согласно обязательной школьной программе нас заставляли читать Островского, Чернышевского, Толстого, Тургенева и других, а кроме того знать их биографии. В нашей домашней библиотеке была пара книг Жюля Верна, и я зачитывался его романами о детях капитана Гранта и капитане Немо. Мне нравились его произведения, но не больше того, их я предпочитал всем другим, не будучи знаком к тому времени ни с Вальтером Скоттом, ни с Дюма, ни с Купером, ни со Стивенсоном и другими. Некоторое время спустя я услышал об этих авторах, около 16 лет мне было тогда. Начал я с собрания сочинений Конан Дойла, которого мне рекомендовал мой друг Мишка и любезно предоставил в мое распоряжение все 8 томов. Я их, конечно, все прочитал, причем довольно быстро, и тотчас понял, какая огромная разница между приключенческой литературой для юношества и трудами отечественных классиков, писавших для людей зрелого возраста. Однако не скажу, что меня потряс Конан Дойл. Интересно, конечно, без спору, но, повторяю, - ничего ошеломляющего. Просто я открыл для себя нового занимательного автора.
И вот однажды...
Мы возвращались с лыжной прогулки, и один из нас (Сережка, он жил в соседнем доме) стал рассказывать нам историю какого-то графа Монте-Кристо, который чуть ли не двадцать лет просидел в тюрьме по вине своих недругов, а потом бежал оттуда и стал мстить тем, кто упрятал его туда. Мы слушали, разинув рты. Ничего подобного нам доселе слышать не приходилось, и тотчас же, едва дойдя до дома, мы стали наперебой просить Сережку дать почитать эту книгу. Но он ответил, что взял ее в библиотеке на десять дней, так что если кто хочет, то пусть сначала запишется на эту книгу; он сам взял ее таким же образом, причем числился под номером не то двадцатым, не то двадцать пятым. И чуть ли не целый год ждал своей очереди. Перспектива безрадостная, сразу же подумал я, да и другие тоже, но на всякий случай кто-то из нас поинтересовался автором. В ответ мы услышали: Александр Дюма. Ни одному из нас это имя ничего не говорило: о таком писателе никто не слышал и, разумеется, его книг не читал.
Прошло некоторое время, и как-то однажды, выглянув в окно, я увидел группу наших дворовых ребят; они сидели на лавочке у 2-го подъезда и что-то горячо обсуждали, а потом, замерев, слушали, как один из них читает вслух книгу, лежавшую у него на коленях. Мне стало интересно. И тут, приглядевшись, я узнал чтеца: да это же Сашка Постников, мой хороший приятель! Забыв про уроки, я стремглав выскочил из квартиры и помчался к лавочке.
- Что это вы читаете, пацаны? - спросил я, опускаясь на корточки у Сашкиных ног - свободных мест на лавке не оказалось. - Сашка, что за книга? - кивнул я на потрепанный, видавший виды том, который Сашка бережно, не сводя с него глаз, теперь уже держал в руках.
- Ой, да ты что! - кто-то мне ответил. - Это же "Королева Марго".
Лицо мое при этом известии не отразило ни единой гаммы чувств, и Сашка, увидев это, воскликнул:
- Да ты что, не читал?..
- Не-а, - протянул я. - А что там? О чем?
И тут все присутствующие наперебой стали рассказывать любопытные сценки из этой книги, которые Сашка, как потом выяснилось, совсем недавно поведал им самим.
Пришло время и мне раскрыть рот. Боже, как интересно! Какие-то гугеноты, которые дерутся на шпагах и рапирах с католиками, какая-то массовая резня, реки крови, а вслед за этим страстные объятия и любовь... и снова дерутся - то один на один, то группами. И всё это на фоне заговоров, тайн и невероятных приключений героев...
В следующую минуту всё разом оборвалось.
- Давай, Сашка, читай дальше, - загалдели ребята, уже не обращая на меня внимания, а всецело устремив горящие глаза на чтеца и книгу у него в руках.
И Сашка снова стал читать. Как сейчас помню, с каким смаком, в полной тишине, под устремленными на него со всех сторон жадными взглядами, он прочел нам: "И тут окровавленный конец рапиры Ла Моля вышел из спины Коконнаса". Ни живы ни мертвы, мы пожирали глазами и Сашку, и книгу.
Не помню, сколько времени прошло, может полчаса, может час, только Сашка неожиданно остановился. По-моему, кончилась глава или просто устал. И сразу рой мальчишек и девчонок загудел:
- Ух ты! Вот здорово!
- Ништяк книжка! Вот бы почитать!
- Сашка, когда прочтешь, дашь мне?
- Чего "мне"? Я первый попросил еще когда...
- Ладно, я за тобой.
- А я третья.
- А я, Ирка, после тебя.
- Сашка, а ты когда прочтешь? Много еще осталось?
Сашка победным, а скорее всего немного жалостливым взглядом окинул нас всех и проговорил, точно приговор вынес всем нам:
- У меня еще сегодня день, а завтра уже надо отдать ее.
- У-у, - протянул кто-то, - значит, ничего не выйдет?
- А кому отдать-то? Может, потом у него возьмем?
- Нет. - Сашка безапелляционно мотнул головой. - Это такой товарищ, что больше не даст.
- Но тебе-то дал.
- Еле уломал. Неделю ходил за ним. Уперся рогом - и хоть лопни, не дам, говорит, отец с матерью убьют, если узнают.
- Ну и как? Как уломал-то?
- Отец сжалился, дал на три дня.
Все замолчали, сраженные этим известием. И тут кто-то спросил:
- Сашка, а кто написал-то?
- Александр Дюма.
Меня как током ударило: вспомнил Сережкиного "Графа Монте-Кристо". И вот он снова, этот автор! И снова такая его книга, что, бесспорно, и оторваться нельзя. Вот черт, как же почитать? Где достать? Хоть на три дня, пусть даже на два. Днями и ночами читал бы, и наплевать на уроки: подумаешь, двойку-другую схвачу, зато прочту на зависть всем, да еще потом стану рассказывать ребятам. Вот будут завидовать!
Совсем немного времени прошло, и о "Королеве Марго" загудел весь наш двор, только и разговоров было, что об этой книге и о том, где бы ее достать. В нашей школьной библиотеке ее нет, об этом знали уже все, в районной - тоже: была, но ее потеряли, скорее всего, не вернули, а за книгу заплатили, сколько положено за утерю.
Слухи о чудесной книге перекинулись в соседний двор, потом еще дальше, и еще. Скоро весь наш район залихорадило, люди потеряли покой: где бы и о чем ни говорили - рано или поздно всплывала в беседе вожделенная книга, и оттого, что всем она представлялась чертовски желанной, но, увы, оставалась недосягаемой, значимость и ценность ее поднялись до небывалых высот.
И вдруг однажды случилось то, что и определило, как оказалось впоследствии, мой дальнейший жизненный путь.
Это был обычный, ничем до происшедших далее событий не примечательный день, такой, как все. Я пришел из школы, открыл дверь, прошел в зал, как обычно швырнул сумку с учебниками и тетрадями на диван и собрался идти на улицу поиграть в футбол, как вдруг внимание мое привлекла лежавшая на столе книга. Довольно объемная, страниц на шестьсот, в коричневой обложке. Похоже, в нашей домашней библиотеке таких книг нет. Интересно, как называется? Но названия не видно. Заинтригованный, я подошел ближе, взглянул на обложку и... в прямом смысле слова остолбенел, вытаращив от удивления глаза. На столе лежала, чаруя и маня, "Королева Марго" Александра Дюма, собственной персоной. Помню, я даже с места сдвинуться не мог, пораженный этим зрелищем, даже, чего греха таить, боялся дотронуться до нее, подумав, что если это сон, то книга немедленно исчезнет. Потом пришел в себя и, не сводя горящих глаз с так неожиданно представшего передо мной сокровища, схватил книгу и почувствовал, как она ходуном заходила в моих дрожащих руках. Господи, да что же это! Откуда здесь появилась эта книга, словно Афродита из пены? Дело рук родителей, прознавших об этом чудесном творении человеческих рук и ума? Но они на работе, ушли из дома рано утром, когда я собирался в школу. Значит, мой старший брат, кто же еще, ведь не Господь Бог же! И поскольку в Бога я не верил, да и вряд ли Ему пришла бы охота преподносить атеистам такие сюрпризы, то оставалось одно, и неоспоримое: книгу принес мой брат. Но как? Каким чудом? И где он сам?
Не выпуская книгу из рук, точно боясь, что у меня ее отнимут или она возьмет да и исчезнет, я кинулся в спальню, потом на кухню, в ванную... Квартира была пуста. Я был один... и со мной сокровище, которому нет цены.
Но брат скоро придет и, без сомнения, сию же минуту отберет у меня книгу. А я? Выпадет ли и мне удача прочесть ее? Кто знает, на какой срок дали ему почитать? Ну конечно, дал кто-то из его друзей или одноклассников, ведь в библиотеках, и я уже, помнится, говорил об этом, такой книги нет. Не раздумывая больше ни секунды и питая радужную надежду на то, что брат вернется не раньше чем через час или два (такое нередко случалось), я устроился в кресле и, забыв о футболе, уроках и вообще обо всем на свете, даже о том, что голоден, погрузился в чтение.
Сколько времени прошло - неведомо. Сидя в кресле с книгой в руках, я потерял счет минутам, часам, потерял бы, кажется, и дням. Волшебный, чарующий, неведомый мне доселе мир открылся предо мной. Я не совсем представлял себе XVI век, не понимал, что такое эпоха Возрождения и не имел понятия о причинах религиозных войн во Франции, меня увлекали лишь приключения героев, их схватка не на жизнь, а на смерть с сильными мира сего, представленными в романе коварной королевой-матерью, Генрихом Гизом и другими, все остальное отходило на второй план. Ла Моля я боготворил, у принцессы Марго готов был валяться в ногах, а Коконнас (после ссоры) представлялся мне настоящим другом, с каким на край света, в огонь и в воду и даже на плаху, зная, что верный друг как ребенка понесет тебя на руках к месту казни. Вот это была дружба, вот это была любовь!..
Но всё это потом, а сейчас... Хлопнула входная дверь. Я вздрогнул. Вернулся брат. Увидел меня в кресле с книгой в руках и расцвел улыбкой:
- Так и знал, что ты не упустишь такую возможность.
Я немедленно стал засыпать его вопросами, на которые он, не гася улыбки, охотно отвечал. Книгу дал ему почитать его одноклассник Коля Ачкасов, сроку дал неделю. Живет он в соседнем дворе, поэтому никто из наших ребят его не знал. Услышав, что Валерка мечтает прочесть книгу Дюма, а его брат (то есть я) буквально бредит ею, этот Коля и принес книгу в школу. Причем тайком: узнают другие - проходу не дадут, и книга (это уж как пить дать, прием известный) немедленно затеряется. А моему брату он поверил: не такой это человек, чтобы поступить так подло, по-скотски.
И можно представить себе мою радость, когда брат сказал, что в моем распоряжении три дня, а потом уже будет читать он сам. Я чуть не расцеловал его при этом известии, тотчас раскрыл книгу и вновь погрузился в атмосферу религиозных войн эпохи Возрождения.
И вот она почти прочитана - долгожданная, бесценная и с этих самых пор уже горячо любимая мною "Королева Марго"! Я был в восторге, я был просто пьян, так захватила меня в свои цепкие объятия, так увлекло (словно возлюбленная - за собой, на край света) повествование о тех далеких временах. Бывают же на свете такие чудесные книги и такие замечательные писатели, подумалось мне тогда. Да разве сравнится кто-либо из зарубежных беллетристов (не говоря уже о советских) с Александром Дюма и его бесценной, восхитительной "Королевой Марго"? Конечно, я уже знал к тому времени, что им созданы еще "Три мушкетера", но фильм, снятый по этому роману, демонстрировался уже на экранах кинотеатров, сам я смотрел его около десяти раз, поэтому читать книгу (которой, кстати сказать, в нашем дворе тоже ни у кого не было) как-то вовсе не хотелось. Другое дело "Королева Марго". Она была завораживающая, таинственная, а это всегда манит.
Наконец я прочел книгу, хотя в ней не хватало двух последних страниц. Долго не мог прийти в себя, находясь под впечатлением от прочитанного, и весь вечер, помню, глядел в окно на темнеющие вдали верхушки деревьев нашего Кузьминского леса, а перед глазами у меня, одна сменяя другую, мелькали сцены из романа. И в это самое время мною внезапно овладело безумное, всепоглощающее желание написать такой же роман. Глупо? Бесспорно. Подумать - кто я такой, чтобы взяться за такую работу? Всего 17 лет, никакого литературного опыта, знания жизни, исторических познаний, - ничего, и вдруг взяться за перо, вызвав на соревнование самого Дюма! Нелепость! - говорю я сам себе в эту минуту, но тогда, в то время, охваченный бурным восторгом, мог ли я здраво рассуждать? Кровь закипела во мне, бурно разыгралось воображение, рисующее лавры победителя, меня просто распирало всего от желания создать нечто подобное тому, что я прочел. И я в каком-то экстазе, тяжело дыша, до боли в пальцах сжав кулаки, а вместе с ними зубы, неотрывно глядя вдаль на пламенеющий в лучах заката лес, дал себе мысленно клятву: во что бы то ни стало стать писателем и создать подобную книгу! В ней будет рассказано мною о тех же временах, что и в романе Дюма, и там будут действовать те же исторические лица, только называться она будет иначе, а на обложке вместо французского романиста будет гореть золотом моя фамилия! Итак - вот цель, и я пойду к ней через все невзгоды, ломая все препятствия на своем пути, пусть даже мне придется потратить на это свою жизнь! Если смог Дюма, почему не смогу и я?
Воистину, молодость горяча и безрассудна. Это я говорю сейчас, когда мне уже за семьдесят и перо давно выпало из рук, а тогда всё мне казалось голубым и розовым и не существовало несбыточных желаний. Стоило лишь захотеть.
И я захотел. Да еще как! Я бросил вызов судьбе! Я просто заболел Францией, XVI столетием и всем, что с этим связано. Ни о чем другом, кроме этого, я уже и думать не мог и не хотел, учиться стал с каждым днем все хуже, на уроках рисовал мушкетеров и дворян эпохи Ренессанса, рядом с ними - шпаги, камзолы, шляпы, королей, королев, дам в разноцветных пышных платьях, замки, дворцы и т.п. Какое мне было дело до того, о чем говорила на уроке учительница, если в голове у меня уже зрел план будущего рассказа или пьесы, а рука уже водила пером по бумаге, рисуя странствующего рыцаря, а вслед за ним даму его сердца. Тотчас же на бумагу ложились диалоги и неизбежные и страстные признания в любви, а в голове вихрем кружились приключения, поединки, погони и т.п. Именно с этого - с рассказов и, возможно, пьес, как это было у Дюма, - мне следовало начинать, это я уже твердо решил, ибо приступать к роману, не имея достаточного опыта во владении пером, было, конечно же, безрассудно. Да к тому же знания. Ну что мне было известно о загадочном позднем средневековье? Собственно говоря, ничего.
И, во исполнение своей мечты, я стал читать всё, что мало-мальски, хотя бы одним боком относилось к XVI веку, что хоть немного приближало бы меня к заветной цели. Если бы знал я тогда, что еще очень и очень нескоро приду я к своей цели, и что уйдут у меня на это долгие годы, которые и сложатся потом во всеобъемлющее, пугающее, но вместе с тем значимое и загадочное слово - жизнь!
Кое-как окончив школу, я попробовал поступить в какой-то институт, потом в техникум, но, разумеется, не поступил никуда, тем более в Литературный. С моим-то аттестатом, где одни тройки, и если еще учесть, что литературу в школе я терпеть не мог, а в истории вообще ничего не понимал, да и по русскому устному дела обстояли неважно: писал я, в общем-то, грамотно, но не знал ни одного правила. Сочинения, к слову сказать, я тоже не любил, потому что не знал, о чем писать. Вспоминаются темы: "Образы коммунистов в романе "Поднятая целина", "Образ Корчагина в романе "Как закалялась сталь", "Плохие и хорошие люди в романе Чернышевского "Что делать", или сны Веры Павловны из этого же монументального труда, ну и т.д. Книг этих я не читал, у меня их просто не было, в школьной библиотеке тоже, да и все равно я ничего бы в них не понял, особенно в Чернышевском, вкупе с Толстым и Достоевским пригодным лишь для людей пенсионного возраста. Так о чем же писать, если в голове ни единой мысли? Но если честно, то даже будь в моем распоряжении Островский, Горький, Тургенев и остальные классики, я не стал бы их читать, даже зная, что придется писать сочинение по той или иной книге. Как-то я пробовал приступить к "Войне и миру" (Сережка, друг мой, дал на несколько дней), но, дойдя до двадцатой, кажется, страницы захлопнул книгу: терпение иссякло. Не интересно. Да и зачем это мне, собственно? А если еще учесть объем (листаж) - два тома по шестьсот-семьсот страниц каждый! Да тут месяца не хватит, чтобы прочесть, а всего через несколько дней надо уже писать сочинение. Так же обстояло с Достоевским и другими, чьи романы мне нет-нет да и попадались различными путями.
Обо всем этом я и подумал, прежде чем подавать документы в Литературный институт. Никакого сочинения я не напишу, ни одной биографии наших классиков я не знаю и знать не хочу. Так чего ради терять время, заранее зная, что затея обречена на провал?
Утвердившись в этом своем, как оказалось впоследствии правильном решении (ибо еще 5-7 лет за учебниками я бы не потянул), 1 сентября 1969 года я устроился на работу в какое-то КБ (в аттестате по черчению стояла пятерка; откуда она там взялась - до сих пор в толк не возьму). Ну да ладно, речь не об этом, а о том, что я стал рабочим человеком, у меня появились собственные деньги и, самое главное, отныне у меня было много свободного времени, которое я с удовольствием стал посвящать своей мечте.
Осенью я написал два небольших рассказа. Над сюжетом долго голову не ломал: вспомнил некую "страшилку", которую как-то поведал нам в палате один больной (я тогда лежал с аппендицитом), и недолго думая изложил ее на бумаге. Из того же источника почерпнул другой сюжет. Ну вот, написал. Надо же, ведь сам! Кажется, я даже долго улыбался после этого и, помню, сам себя похвалил:
- Смотри-ка, ведь смог! А Шпаковка (наша учительница по литературе и русскому языку) называла меня бестолочью, не умеющей писать сочинения. Вот еще! Да у меня в каждом из рассказов по нескольку школьных сочинений!..
Всё это хорошо, конечно, но теперь мои творения следовало кому-нибудь показать и услышать оценку. Мне самому эти мои первые рассказы, разумеется, нравились, но вот как посмотрит на это чужой глаз? Больше всего меня волновал не сюжет (подумаешь, можно и другой найти), а манера моего письма: язык, стилистика, фоника... ну и что там еще. Одним словом, не что именно, а как написано - вполне литературным языком или, может быть, не очень, а еще, упаси бог, вообще никуда не годным языком. А подумать, так откуда ему взяться, хорошему-то, если за всю жизнь я написал кое-как лишь несколько школьных сочинений (на вольную тему, если не изменяет память), да десятка два-три писем любимым девушкам (были у меня такие; всё голову ломал, которой же из них признаться в любви?).
Первым я выбрал брата. Он скептически поглядел на меня, потом на мое творение и, раскрыв тетрадь, погрузился в чтение. Я молча сел на стул и, весь дрожа от вполне понятного волнения, стал ждать. Вмиг налетевший вихрь сомнений и переживаний кружил в это время в моей душе. Какова будет первая оценка? Понравится мой рассказ или нет? Руки у меня, должно быть, тряслись, губы тоже, да и сам я в те минуты, надо думать, был похож на преступника, со страхом ожидающего приговора судьи. Чтобы не мешать, я встал и ушел в другую комнату, но там никак не мог найти себе места и в волнении ходил туда-сюда, кусая губы и ломая пальцы на руках.
Когда же? Когда же он прочтет? Там немного, чуть больше половины тетради. Да и почерк у меня ровный, не то что у некоторых, читать легко. Может, подойти, спросить, скоро ли? А вдруг брат сидит и хохочет над моим наивным сочинением? Что если он вообще бросил читать и, хмыкнув и пожав плечами, ушел на кухню или в ванную? Вдруг он вообще захлопнул тетрадь и, плюнув, ушел на улицу или к друзьям, решив не тратить время на такую ерунду?
В нетерпении я развернулся и сделал шаг по направлению к залу, как вдруг брат вошел и, ни слова не говоря, с легкой улыбкой бросил мою тетрадь на письменный стол. Я стоял и смотрел на него, не зная даже, как спросить, что сказать? В конце концов я задал вполне естественный вопрос:
- Ну?.. Как?
- Да никак, - не гася улыбки, ответил брат. - Чушь какая-то. Черные перчатки, привидение... Откуда ты это взял? Где-то я слышал эту страшилку.
- Да при чем тут... - вырвалось у меня. - Мне важно не что написано, а как!..
- А-а, - протянул брат и неопределенно покрутил ладонью. - Читать, конечно, можно, но... это для детей. Взрослый человек пошлет тебя куда подальше.
- Да ты мне про стиль, про стиль скажи, - настаивал я.
- Ну что про стиль... Наивно, грубо и неправильно. Фразы какие-то... не то комичные, не то уродливые, не поймешь сразу. В общем, детский лепет.
Я поник головой и с грустью посмотрел на свою тетрадь, сиротливо лежавшую на столе; мне показалось даже в ту минуту, что она с осуждением, если не с насмешкой смотрит на меня и словно бы советует мне отныне не пачкать ее чистые страницы никому не нужной стряпней.
- Нет, а что ты хотел? Ведь это твой первый опыт, а первый блин, как известно, всегда комом. У всех писателей так, ты не думай.
- Так-таки у всех? - с какой-то затаенной радостью захотел уточнить я.
- Точно.
- А у кого именно?
- Ну, у кого... - Валерка наморщил лоб. - Джек Лондон, например, даже Жюль Верн. Кто-то еще.
- Откуда ты знаешь?
- Откуда... Ты вот всё по улицам гоняешь, да за девчонками (это правда; до сих пор живет во мне эта страсть), а надо и книги тоже читать. Вообще, если хочешь этим делом заниматься, учись.
- Как - учись? Где?
- Читай и учись, как писать, вот где. Больше читай, времени теперь у тебя навалом.
Сказал и ушел. А я схватил тетрадь и помчался к друзьям.
Сережка оценил, а Мишка с Володькой посоветовали то же, что и брат.
И я, помня о своей клятве, стал много читать и делать для себя кое-какие выводы. Надо, к примеру, раздвигать рамки повествования, а не уделять все внимание личности героя или героини. И не следует, наверное, писать про пиратов и всякие там ужастики. А о чем же тогда? Черт его знает. Да какая, в общем-то, разница, главное ведь - не о чем, а как!
И я стал писать рассказы, один за другим. В то время, выражаясь словами К. Дойла (или его героя), "величайшим моим недостатком была бессознательная, но неудержимая тяга к подражанию автору последнего прочитанного произведения". Например, прочитал истории Чарльза Робертса (о животных) и, под впечатлением, написал четыре подобных рассказа. Затем осилил "Человека, который смеется" и "93-й год" В. Гюго. И так мне понравился стиль этого автора, его манера строить фразу, что я, недолго думая, сочинил новеллу "Возмездие", во всем стараясь подражать Виктору Гюго. А посмотрев "Седьмое путешествие Синдбада" и "Миллион лет до нашей эры", я написал рассказ "Встреча с прошлым", за ним повесть "Остров амазонок" и даже приступил к роману в том же духе, хотя толком и не представлял себе, о чем там пойдет речь. Так же было и с О"Генри. Прочел его новеллы и на той же волне написал "Мышиный пояс", а Марк Твен вдохновил меня на создание "Семи смертей отца Авраама". Роман я вскоре забросил после разгромной критики друзей и знакомых. Об этом помню только, как кто-то из них указал мне на слово "судно", кочующее из фразы во фразу, да так, что на двух страницах оно повторялось 10-15 раз. Сказали еще, что есть другие слова, к примеру: корабль, шхуна, ковчег, на худой конец, посудина.
В общем, надо следить за фразой, за словом. Я старался, конечно же, но опыта в этом было совсем мало, почти что никакого, поэтому чужой глаз видел лучше, и человек сразу же указывал мне на мириады ошибок, которых я не замечал.
Как-то мне попала в руки книга пьес Александра Дюма. Я прочел первую "Генрих III и его двор" и немедля начал писать похожую пьесу, из тех же времен, но, разумеется, придумав других героев.
Словом, ничего своего, всё от дяди. Сплошная графомания и желание быть похожим на кого угодно, только не на самого себя... Но меня это тогда не беспокоило: надо было научиться писать, "набить руку" по выражению кого-то из писателей, и я "набивал" ее до тех пор, пока не решил, что стоит показать свои "шедевры" компетентным лицам; их контора называлась "Литконсультация" и находилась на улице Воровского. К этому меня подтолкнул еще, помню, хвалебный отзыв друга Володьки о моей пьесе. Правда, он сказал, что у меня чересчур уж мудреные фразы, на что я ответил, что в те времена дворяне любили выражаться цветисто, ну а сам я, между нами говоря, почти что и не нахожу особой высокопарности.
Итак, Литконсультация. Я отвез туда несколько своих рассказов и с нетерпением стал ждать ответа, а сам тем временем уже строил воздушные замки: все свои "опусы" я отошлю в редакции журналов, как только эксперты с улицы Воровского дадут "добро". Не могут не дать, ведь Володька сказал, что у меня хорошо получается, да и сам я считал, что уже совсем неплохо владею пером.
И вот, наконец, пришел ответ. Дрожащими руками я вскрыл большой конверт, развернул отпечатанные на машинке несколько листов... и всё поплыло у меня перед глазами. Темы оставляют желать лучшего, корявый стиль, бледные герои, убогий язык. Читаю дальше: куча нелепых фраз, указывающих на мое невежество в литературных законах, на бедность языка, на незнание жизни, и бесконечные ляпы в виде повторов, тавтологии, штампов и еще бог знает чего. В конце вердикт: в таком виде мои сочинения никуда не годятся: обо всем этом уже было рассказано другими писателями, а потому, да еще и в моем изложении, это не станет для читателя открытием. Всё это гасило во мне всякий оптимизм и отбивало охоту вновь взять в руки перо. И еще мне показалось удивительным, что не сказано было ни слова о том, получаются ли у меня правильные фразы. Основной упор - на содержание, а ведь я просил их мнения именно о фразеологии. Впрочем, и без того яснее ясного, что и она хромает на обе ноги. Если конкретно, то вот некоторые из ляпов, на которые мне указали. Первый: совершенно ненужный натурализм в одном из рассказов. Второй: бессмысленность происходящих событий в другом рассказе. В третьем: нереальная ситуация, граничащая с пошлостью. В четвертом: убого строятся характеры героев, сюжет замкнут на нетипичном случае. В пятом: неточности, бессмысленности выдумок.
Ну, и т.д. И под конец - недостаток литературного мастерства, отсутствие художественных средств, таких, как эпитеты, метафора и прочее, что-то еще в таком же роде. Несомненно, я много читаю, но не ищу этих приемов у авторов. Далее пожелание искать сложное и возвышенное не в пиратах и маркизах, а в простых людях, окружающих меня или кого-либо из моих близких или друзей; наблюдать, как идет в них становление характеров, что помогает им преодолевать трудности на жизненном пути. Ну, и дальше в том же духе. Словом, рассказы мои просто авантюрно-приключенческого характера.
Всё это я принял к сведению, понятно, не на все сто процентов и постарался, как мог, исправить ошибки, но всё же не стал больше никому показывать свои творения, а некоторые просто-напросто предал забвению.
И еще два слова насторожили меня: литературная безграмотность. Что это? Как понять? Может, это как раз о фразе? Оказалось, нет. И убедился я в этом, когда отослал еще несколько рассказов и получил на них такой же разгромный ответ, из которого понял, что подразумевалось под безграмотностью. Оказалось, это небрежное отношение к стилю и языку, непонимание смысла употребляемых слов, плохое знание русского языка, чересчур выспренние описания, масса стилистических ошибок. Кроме того, у меня нет своего языка, он чужой, украденный у Конан Дойла, Купера, Майн Рида и других.
Вот несколько примеров моих глупостей: "приподнялась, широко шагнув навстречу", "раздразнить голодный аппетит", "быстро юркнул рукой в карман", "с видом полного отсутствия ума" и т.д. Это только один рассказ. Возьмем другой, здесь не меньше нелепостей. Вот некоторые: "пытавшуюся, но не решавшуюся", "кто-то невидимый цепко вцепился", "двинулся прямо в лоб оленю", "убитую ею тушу жирного барсука", "нож выпал, растворившись в снегу". На прощанье последняя рецензентка рекомендовала мне не присылать им больше моих сочинений.
Свет померк у меня перед глазами, когда я прочел это письмо. Всё, оказывается, псу под хвост. Никуда не годятся мои рассказы, и сам я ничтожный писака, который ничего не умеет и лишь надоедает занятым людям своей безграмотной стряпней. И так мне стало обидно, так досадно, так больно оттого, что у меня ничего не получается, что я решил бросить это занятие. Значит, не выйдет из меня писателя, только зря буду убивать свое время... Стоп! А как же мечта? Моя клятва? Как же Франция и XVI век?.. Горько усмехнувшись, я счел это пустой затеей. Нет, разумеется, я по-прежнему буду читать всё, что относится к той эпохе, а также до нее и после (чтобы не страдать этакой однобокостью), но писать роман я не стану. Какое там, если у меня в каждом рассказе мириады глупейших ошибок, а сам я, и это только теперь до меня дошло со всей ясностью, ничего в жизни не знаю и не понимаю. Куда уж мне замахиваться на далекое средневековье, да еще и на Францию, если я у себя под носом-то ничего не вижу.
...Прошел год, может, больше. К творчеству я не возвращался. Но, удивительное дело, в голове роилась масса сюжетов, с которыми я не знал, что делать. То это были эпизоды из собственной жизни, то из жизни друзей и знакомых; довольно часто буйная фантазия уносила меня в чужие страны и на другие континенты или преподносила сюжет из В.О.В. Всё это просилось на бумагу, и я, не в силах сдержаться, сам не замечая как и не понимая, для чего, собственно, я это делаю, записывал вкратце все эти сюжеты, вполне годные для рассказов или, быть может, пьес. Я заносил их в общую тетрадь объемом в 96 листов.
Этих мимолетных набросков, а порою даже целых сцен становилось все больше, и когда была исписана уже половина этой тетради, я задумался: а что дальше? Зачем всё это, если я решил больше ничего не писать? Но... человек предполагает, а Бог располагает. Я вновь ощутил писательский зуд. Кто знаком с этим делом, понимает, о чем я говорю.
Вспоминаю, кто-то из моих друзей, узнав о моей графомании (это было, кажется, перед выпускными экзаменами), сказал мне: "Это у тебя пройдет. Детские болезни лучше всего излечиваются временем". Но у меня не прошло. Я не хотел, чтобы проходило! И время вместо лекаря стало моим союзником, ибо страсть к творчеству не угасала, а лишь возрастала год от года. Но об этом в свое время.
Итак, несмотря ни на что, мне ужасно хотелось о чем-нибудь писать, тем более что тем было предостаточно, а боль от разгромных рецензий несколько поутихла. Да и кое-какого опыта я набрался к тому времени, если иметь в виду, что нередко я тщательно анализировал вычитанные мною из книг фразы и, представьте, даже находил ошибки и штампы.
И, не выдержав больше мук, я однажды сел и написал рассказ. Отсылать его я никуда не собирался, просто мне необходимо было, как говорится, сбить градус. Показалось поначалу, что сбил. Но не тут-то было. Градус снова упрямо пополз кверху, да так, что его было уже не остановить. Вспомнились слова рецензента из Литконсультации: "Если вам так уж хочется писать, пишите для себя". А между строк читалось: "и не морочьте людям голову". Ну и ладно, пусть так, пусть для себя, ведь мне это нравилось, и я никак не мог унять зуд в руке, держащей перо. И еще одна фраза припомнилась мне: "Пиши, если не можешь не писать". Кто это сказал: Чехов, Горький? А может, Дюма или Жюль Верн? Не помню уже, да это и не важно.
И вот вышел из-под пера еще один рассказ, потом еще. Я даже написал пьесу, где действие происходит в древней Руси, при князе Ярославе Мудром. Тут вспомнились первые мои рассказы. Отобрав несколько, я их переделал, потом снова отпечатал на машинке, как и всё остальное.
Настало время задуматься: что же дальше? Снова на улицу Воровского? Но ведь там просили меня больше их не беспокоить. Что ж, не буду; да и стыдно: вдруг опять к чему-нибудь придерутся, а потом напишут: "Какой Вы бессовестный, Вам же сказали..."
А время неумолимо бежало вперед. Все эти годы я терпеливо, ни на что, правда, не надеясь, но оставаясь верным своей юношеской клятве, собирал материалы, относящиеся к Франции Позднего средневековья. Может быть, придет время, когда всё это пригодится, думалось мне тогда. Вдруг да и сяду за роман? Вот возьму и напишу - всем назло, себе на удивление. Не возьмут - не надо, зато я остался верен своей клятве, сдержал данное самому себе слово.
Купив пару общих тетрадей, я стал вносить туда все интересующие меня сведения, а также те, что могли пригодиться в будущей работе над романом. Сюда входило античное наследие, история Парижа, генеалогия французского, испанского и английского королевских домов, герои и выдающиеся деятели истории, начиная с I и по XVII век, церковные праздники и термины, латинские фразы, сюжеты из Библии и многое-многое другое. Источниками служили, как правило, примечания в конце каждой книги или на ее страницах, особенно много их было в романах Вальтера Скотта, которыми я первое время зачитывался, потом резко к ним охладел из-за обилия в них совсем ненужной читателю информации, цветистых фраз и порой совсем лишних, скучных диалогов.
Сейчас я с благодарностью и любовью гляжу на эти порядком потрепанные, замусоленные, исписанные вдоль и поперек конспекты. Вот они, оба, лежат передо мной, один синий, другой красный. Как же вы мне помогли, мои дорогие, родные мои, что бы я без вас делал! Ведь свой первый роман "Великий король" я писал в такое время, когда компьютеров не было и в помине, так что скудость информации была просто ужасающей. То же и с "Гугенотами", которых я начал писать в 1996 году.
Но возвращаюсь к рассказам. Какое-то время спустя я их перечитал и вновь переделал старые, в которых нет-нет да и находил ошибки. Потом просматривал новые; да, хорошо, интересно, оригинальные замыслы и концовки, но... здесь надо убрать, там добавить, тут исправить... Один, другой, третий... Вновь сажусь за пишущую машинку и каждый день стучу по клавишам - месяцами, годами. Сколько их уже, моих историй, - десять, пятнадцать, двадцать? Уйма труда, тьма потраченного времени... Что же дальше? Может быть, пора начать роман? Но о ком, о чем? Что я хочу сказать людям? Что могу сообщить им такого, о чем они не знают, а знаю только я один? Так что же именно? Да только то, что в моей голове, иными словами - то, что выдаст моя фантазия вкупе с каким-либо историческим событием. Но с каким же? Не знаю; их столько, что голова идет кругом, и о многом еще никем не рассказано, лишь скупые сведения в учебниках истории.
И тут я вспомнил "Королеву Марго". Точнее, подумал о Генрихе Наваррском, фигура которого, помню, меня тогда немало заинтересовала. Каков его жизненный путь? Как он стал французским королем? Можно ли еще где-нибудь почитать об этом? И мне посоветовали дилогию Манна о короле Генрихе IV. Взяв эти книги в библиотеке, я погрузился в чтение.
Но прочту я их еще не скоро, а пока вернусь немного назад, ибо необходимо упомянуть немаловажную деталь, без которой не было бы вообще писателя с моей фамилией. И снова на сцену выходит "Королева Марго". Я еще раз прочел роман в 1974 году, когда его можно было приобрести за 20 килограммов сданной макулатуры. Читая, я вдруг живо заинтересовался топографией старого Парижа. Вот герой оказался на улице Сент-Антуан, потом он повернул на Руа-де-Сисиль, далее, вправо, переулок д"Аржансон, выходящий на улицу Розье. Или улица Арбр-сек, где находилась гостиница "Путеводная звезда", в которой жили Ла Моль и Коконнас. Где-то здесь, неподалеку, дом адмирала Колиньи на улице Бетизи. А вот церковь Сен-Жермен л"Оссеруа, от которой чуть больше ста шагов до Лувра. Где они, все эти улицы, переулки, церкви, монастыри, дворцы, мимо которых и по которым проходили герои, проезжали кареты или проносили портшезы со знатными дамами? Где находился Лувр? А Бастилия, церковь Сент-Оноре, Гревская площадь, тюрьма Консьержери и т.д.? И до того мне это стало интересно, что я буквально "заболел" этой темой. Прямо-таки потерял покой. Стал мотаться по библиотекам в поисках нужных сведений, но кроме рисунка города, обнесенного стеной, ничего не нашел. Ни ворот, ни мостов, ни башен, не говоря уже об остальном. Наконец в одной из библиотек (Рудомино) я нашел план Парижа XVI в., но он был, грубо говоря, голый - ни одного названия, ни одного здания или сооружения. Спустя неделю-другую мне удалось найти еще один план с надписями, но мелкими и к тому же смутными, поэтому прочесть что-либо не представлялось возможным, к тому же это был XVIII век. Потом я отыскал XVII столетие, но рисунок оказался нечетким и, как я ни всматривался, так ничего и не разобрал. Единственное - узнал, сколько было мостов через Сену и сколько ворот в городской стене.
Почти каждый день вечерами я посещал эту библиотеку и понемногу стал находить то одно, то другое, но общая картина все так же оставалась окутанной тайной. Каких только книг я не перебрал за это время, да еще при полном незнании французского языка! Но, слава богу, знал английский, поэтому догадывался, как назывались, к примеру, башня, мост или церковь.
Наконец в один прекрасный день, точнее вечер, я нашел план Парижа 1609 года! Не вообразить мою радость, когда я увидел и понял, как же все-таки детально выглядел старый Париж, пусть даже в начале XVII века. Недолго думая, я принялся переносить рисунок в тетрадь, которую всегда носил с собой. Кое-как мне это удалось, однако здесь отсутствовали названия. Ни одной надписи. В этом смысле план хранил упорное молчание. Но уже хорошо, что он есть! Теперь я знаю расположение улиц, а это уже ощутимый рывок вперед. Чуть не полдела сделано, хотя, видит бог, каких трудов стоило мне нарисовать этот план, который, как мне это представлялось тогда, был, конечно же, точным.
Каким же было мое разочарование, когда некоторое время спустя мне попался на глаза еще один план, но уже XVI столетия (1527 год), и этот рисунок мало походил на тот, первый. Линии шли не туда, очертания оказывались другими, длинные улицы почему-то обрывались на середине, а короткие либо становились длиннее, либо отсутствовали вовсе. Я почувствовал свое бессилие. Где же верно, там или тут? И отчего такое вопиющее расхождение в рисунках? Да тут еще мне попался план Парижа 1380 г. И опять расхождения: улицы поворачивали не туда, мосты оказывались смещенными в ту или иную сторону, на месте улиц внезапно оказывались дома, а вместо площадей появлялись дворцы. И лишь много позже я узнал, что карты эти были не так уж точны, и тот, кто их рисовал, мог запросто ошибиться в плане застройки того или иного участка территории города или не выдержать масштаба. Словом, художники того времени (или чертежники) не отличались высоким профессионализмом в своем деле, и их рисунки грешили неточностями, поэтому мне приходилось выбирать нечто среднее. К тому же надо иметь в виду, что город непрерывно строился, разрастался, сносились дома, на их месте возникали площади или тянулись новые улицы, которые, в свою очередь, обрастали сетью переулков; те и другие при этом нередко меняли свои названия.
Какое-то время спустя я нашел еще один план Парижа (1589 г.), но там отсутствовали наименования улиц, зато была разбросана целая сеть зданий (церквей, коллежей, дворцов и т. п), причем всё это сопровождалось внушительным списком. Правда, из-за мелкого размера самого плана совсем нелегко было понять, где именно находится то или иное учреждение, а потом перенести его на свой чертеж, который опять-таки в некоторых деталях разнился с этим рисунком, уже четвертым по счету. Зато план 1380 г. раскрывал тайны всех (или почти всех) улиц, которые я скрупулезно день за днем, вечер за вечером переносил в свою тетрадь. Разумеется, я был безумно рад, ибо находил то, что так долго и мучительно искал. Вот, оказывается, где находилась улица Бетизи, на которой жил адмирал, а вот и улица де Пули, совсем рядом с Лувром, а вот Сент-Оноре, Жоффруа-Ланье, Тизон, Лон-Пон и другие, о которых упоминалось в романе Дюма. Не исключено, что этой картой пользовался он сам, если судить по году издания книги. Теперь она у меня. Вот он, венец творения! Вот она, моя всепоглощающая огромная радость, воплощение мечты; вот он, мой звездный час, к которому я мучительно шел долгие годы! Отныне я могу проследить, куда шел Ла Моль, а потом его друг, или как добирались герои от Лувра до площади Сен-Мишель. Но у Дюма есть еще в романе маленькая улица Бертен-Пуаре. Увы, но в том плане, что передо мной, ее нет. То есть, может быть, она здесь, но где - неизвестно, я ведь говорил уже, что улицы указаны почти все. Эта - в Луврском квартале. Но где именно? Улиц без названия несколько - погрешность рисунка 1380 года. И снова я потерял покой. Где же она, эта таинственная улица? Куда спряталась, как ее найти? И лишь спустя довольно долгое время в каком-то из источников (всё это французские авторы, как правило XIX столетия), на одном из разбросанных на страницах книги рисунков я обнаружил вожделенную улицу, а с нею рядом переулок Орфевр, о котором тоже упоминалось у Дюма.
Радости моей, безмерному счастью моему не было границ! Я нашел-таки эту треклятую улочку! Я сделал это! От отхватившего меня ликования я едва не закричал. Теперь у меня полный и, по моему разумению, точный план старого Парижа с указанием всех площадей и улиц, церквей, монастырей, дворцов, башен, особняков, коллежей, фонтанов и даже некоторых гостиниц. Мало того, к тому времени я уже немного разбирался в тонкостях французского языка и знал (не без помощи словаря, конечно), что и когда было построено и даже кто из знаменитых людей средневековья в каком доме жил.
Но радоваться рано. Теперь мне предстояло перенести всё это на большой ватманский лист, ведь то, что я начертил и написал в читальном зале, приходилось разглядывать едва ли не через лупу. И я распростился с библиотекой, куда ездил три года подряд.
Прошло еще несколько месяцев (а дело было в 1993 г.), и дома я начертил, наконец, на оборотной стороне плаката более или менее точный план Парижа позднего средневековья, точнее, эпохи Возрождения. Вот он сейчас передо мной, неизменный спутник во всех моих романах, мой словарь, мой проводник, мой верный друг. Как много он знает! И сколь он прекрасен поэтому! До сих пор, а ведь прошло уже больше тридцати лет, я глаз от него оторвать не могу, и в голове у меня роятся волнующие душу воспоминания. Этакая, я бы сказал, ласкательная мысль при этом тешит ум: у меня теперь есть то, чего нет ни у кого на свете, ведь это свое чудо я собирал по крупицам, я имею в виду до того, как нашел рисунок 1380 года. Он только подтвердил ранние изыскания и значительно пополнил мою "коллекцию", показав еще и предместья Парижа, хотя до эпохи Возрождения во Франции еще целое столетие, даже больше.
Правда, и я должен в этом признаться, план мой и в самом деле стал венцом моих мечтаний о романе, который я, повторяю, писать не собирался, поскольку уже написал один. Это вышло спонтанно, внепланово, на одном дыхании, я и сам не заметил как, и он - о Генрихе IV, французском короле, именно французском, а не Наваррском. А побудительной причиной этого стал роман Г. Манна. Зачем я это сделал, я и сам не знаю; видимо, от природы весьма впечатлительный и к тому же обладая богатым воображением, близко к сердцу принял кончину короля Генриха. Готов был роман через полтора года, и еще столько же времени я печатал его. Я дал его почитать друзьям, а потом отослал то ли в какое-то издательство, то ли на улицу Воровского, не помню уже. Зато хорошо помню ответ: указание на ошибки и, как следствие, от ворот поворот.
Сломленный еще одной неудачей (1980 г.), я решил, теперь уже бесповоротно, к новому роману не приступать: ничего у меня не выходит, видно и в самом деле пишу не так. Хотя, по здравом размышлении, ошибки можно было исправить, если не мне самому, то редактору или корректору, но, по-видимому, за это не захотели браться. Причина, полагаю, в следующем: я отпечатал роман как книгу, каждую страницу с обеих сторон и без необходимых пробелов через две строки. Возни с этим - пропасть.
Словом, я вернулся к своим рассказам, которые вновь стал перепечатывать, находя в них то один, то другой изъян. Наряду с этим я писал новые, разумеется, уже с учетом ранее допущенных ошибок и без всяких пиратов и мушкетеров с перевязью через плечо. И опять же - зачем? Знал ведь, что их снова забракуют - причину найдут. И все же писал. Не мог не писать, так и чесались руки и теснились в голове сюжеты, по большей части из своей, богатой приключениями жизни.
Число рассказов и повестей перевалило уже за два десятка (немного, в общем-то), когда я всерьез задумался об их дальнейшей судьбе. Перечитывал их и сам себе говорил: "Черт возьми, ведь интересно же и хорошо написано, по всем литературным правилам, так почему я один должен их читать, отчего это заказано другим, читателям нашей огромной страны? И темы актуальные: о плохих и хороших людях, о добре и зле, о человеке, наконец - каков он, что может, что умеет, как любит, кого и почему.
Но все это пока только мечты, одно облако. Что делать с моими рассказами, как дать им путевку в жизнь - я не знал.
И тут произошло то, что и определило мой дальнейший жизненный путь. Помог случай. Именно случай, который подчас ломает судьбы или возносит на вершину Олимпа, заставляет плакать или смеяться, любить или ненавидеть. Его величество Случай!
Если бы я не сидел тогда в своей комнате, слушая музыку и тупо глядя на стену перед собой; если бы не вошла ко мне в эту минуту жена; если бы я не оглянулся тогда...
Вначале я обернулся, услышав ее голос справа:
- Ну что, создал свой шедевр? - Кивок на карту Парижа, висящую на стене у меня за спиной. - Дальше-то что? Так и будешь на нее любоваться один.
- Ну да, - ответил я и посмотрел на "шедевр" так, словно давно уже его не видел. Да так оно и было. - Мое детище, - прибавил я не без самодовольства, - такого чуда нет ни у кого.
Супруга помедлила, переводя взгляд с "детища" на меня, потом сказала:
- Это, - она снова кивнула на карту, - должно жить, приносить какую-то пользу, а не просто висеть тут. Ведь сколько лет угрохал...
Ничего не скажешь, деловой подход. Надо думать, за этим последует предложение? Какое же?
- Что ты предлагаешь? - не без интереса спросил я.
- Вот ты пишешь рассказы. У тебя есть и исторические. Возьми и сделай так, чтобы герой прошагал по улицам твоего детища. Может, рассказ когда-нибудь издадут, тогда люди диву дадутся: откуда это автор так хорошо знает старый Париж, будто сам там жил? Смотри, будут еще упрашивать сфотографировать эту карту или перерисовать. Не ты ведь один сдвинулся по фазе на почве любви... к какому там?.. - Она подошла ближе, вперила пытливый взор на "шапку" плана Парижа и коротко заключила свое выступление: - ... а, к шестнадцатому веку.
С тем она, развернувшись и виляя бедрами, и ушла, оставив меня в озадаченности, перешедшей в задумчивость.
А и в самом деле! Ведь она права. Что, если поведать людям о том, каким был Париж на закате Средневековья? Никто ведь этого не знает, кроме специалистов, да и те наверняка ахнут. А может, после этого и вправду ко мне обратятся с просьбой сфотографировать мое творение? Конечно же, я не откажу, ради бога, если это кому-то интересно... Но тут мой воинственный пыл мгновенно угас. Никто ведь пока не печатает мои рассказы и вряд ли что изменится в этом смысле в дальнейшем. Так зачем писать? Снова в стол? Но тут другая мысль, опираясь на логику, со всей серьезностью и конструктивным подходом к делу, заявила о себе. Ты же пишешь рассказы! Ты не совсем забросил историческую тему, хотя твои нынешние сюжеты лишь о современнике, так что мешает тебе и в самом деле придумать рассказ, где фигурировал бы тот самый Париж, который печально и, похоже, с укором взирает на тебя со стены за твоей спиной?
Я вновь посмотрел на план, и мне показалось вдруг, что он дружески подмигнул мне: дерзай, дескать, смотри, какой я богатый и щедрый, поделюсь с тобой всем, что у меня есть, только не ленись и смело принимайся за дело.
И я, улыбнувшись в ответ, стал лихорадочно размышлять. А что, заброшу-ка героя в "свой" Париж, и пусть он побродит по улицам и площадям, которые я буду называть одну за другой. Возьмем для этого ну, скажем, восточную часть города: здесь, похоже, больше всего улиц, переулков, церквей и много чего еще. Сказано-сделано! Но... черт возьми, не так всё просто. Какой это будет век, какой год и где взять героя? Что приведет его в Париж? Что он тут забыл и что собирается делать?
Пришлось крепко задуматься. Однако выход нашелся очень скоро. Я вспомнил, что совсем недавно, около месяца или двух тому назад, перечитал "Двух Диан" Дюма. Паписты и гугеноты, Амбуазская смута, казни бунтовщиков, Гизы, Мария Стюарт, юный король Франциск, который возвращался из замка Амбуаз в Париж... Да вот же он, герой! Король Франциск! Он и станет у меня колесить по городу, доедет до самой Бастилии, а потом повернет к Лувру. Так он захочет, вернее, захотят они оба - он и его супруга Мария.
Установив это, я тотчас взялся за работу и прокатил по улицам средневекового Парижа супружескую чету, добавив кое-что по ходу действия.
Через несколько дней рассказ был готов. И я успокоился. Можно сказать, отвел душу, ведь я поведал обо всем или почти обо всем, что видели юные супруги из окна кареты, проезжая по длинной улице Стекольщиков, а потом в обратном направлении по улице Святого Антония. Быть может, такое подробное описание маршрута поможет читателю при чтении какого-нибудь исторического труда или заинтересует всерьез, думалось мне тогда. Правда, терзали смутные сомнения: окажись корректором моего рассказа этакая любительница махать по тексту красным пером - и всё это будет безжалостно вырезано, залито кровью. Как оказалось впоследствии, я не ошибся. Но это будет потом.
Как бы там ни было, работа выполнена, и это внесло в мою душу вполне понятное умиротворение. Однако радость оказалась преждевременной и очень скоро угасла: никто ведь не напечатает этот рассказ, а потому он обречен, будет предан забвению. (Так и вышло). Однако дело сделано, и я выбросил всё это из головы. Надолго, думалось мне. Но я ошибся.
Прошел год. Со своим планом я больше не общался, не имея на это побудительных причин. А он, как я потом понял, всё это время терпеливо ждал и, надо думать, искренне жалел, что нем, иначе упрекнул бы меня за столь долгое невнимание к нему. Но я и без того догадался об этом, когда однажды, как и в первый раз, отвернулся от стола и с интересом вновь стал разглядывать свое детище. И тут мне пришла в голову дерзкая мысль: а почему бы снова не побродить по этим старым улицам и переулкам, по рынкам, близ дворцов, церквей и монастырей. Только на сей раз объектом внимания станет центр - то, что примыкает к рынку Ле Аль, или Центральному. Королей таскать по улицам больше не стану, не для них это занятие, не охотники они до такого рода прогулок; вместо них на сцену выйдет герой. И опять передо мной целый ряд вопросов: кто он, откуда, зачем ему Париж, чего ради он бродит по улицам города, что ищет или от кого бежит, и вообще кому он тут нужен?
Полистав учебник истории, я очень скоро нашел тему для следующего года (то есть год спустя после Амбуазской резни, так я решил). Скользкая, признаюсь, тема: 1561 год, собеседование в Пуасси по поводу различных вероисповеданий. И что дальше? Где герой? Кто он? Католик или... черт возьми, конечно же, протестант, а значит гонимый, иными словами достойный искреннего сопереживания. И вот этот гонимый попал в Париж. Зачем? Таких, как он, здесь не любят и это в лучшем случае, в худшем - избивают, могут даже убить. Ну да бог с ним, что-нибудь придумается, а вот где его взять, этого героя, который рискнет бродить по городу, придерживаясь ненавистного горожанам вероисповедания? Признаюсь, немало пришлось поломать голову, прежде чем я нашел то, что надо: Франсуа де Ледигьер, гугенот, сержант королевской гвардии, служит герцогу Монморанси; словом, реальное и вполне подходящее лицо: выдумывать героя мне не хотелось. Правда, буква "с" в этой фамилии оказалась ненужной (Лесдигьер), что выяснилось позже, но тогда я этого не знал, введенный в заблуждение одним из авторов, в труде которого я и обнаружил нужного мне молодого человека с буквой "с".
Как же он попал в Париж? Да очень просто: приехал сюда, как и многие в то время, искать счастья. В захудалом поместье остались его отец, эконом и несколько слуг - ситуация типичная. Чем не сюжет? Почему бы не взять за руку этого юношу и не прошагать с ним по городу от южных ворот до северных? А попутно рассказать читателю, что происходило в этом году, дабы у него не создалось впечатления о некоторой однобокости повествования. Исходя из этих соображений, пришлось дать кое-какие пояснения. Итак, всё на своих местах, и мой юный провинциал смело входит в Париж через ворота Сен-Мишель.
Спустя неделю-другую рассказ был готов. Попутно я подарил моему герою прелестную любовницу, не имея в дальнейшем, по правде сказать, никаких видов на эту даму, так же как и на Ледигьера, с которым я решил расстаться навсегда на последней странице. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить - так я подумал, не собираясь впредь ко всему этому возвращаться.
Но спустя несколько месяцев я всё чаще стал думать об этих двух рассказах и о своем юном герое, которого в прямом смысле слова оставил одного в самом начале Гражданской войны, хотя и дал ему приличное место. И что удивительно - с каждым днем симпатии мои к нему возрастали, мне захотелось продолжить рассказ о приключениях провинциального юноши. Ни о чем другом, кроме этого, я думать уже не мог и, сгорая от нетерпения, кинулся к учебнику истории, желая узнать, что же происходило во Франции в следующем году, 1562-м, и не могу ли я бросить своего героя в самую гущу какого-либо достойного внимания события, если таковое будет иметь место? Да еще какое! Оказалось, в этом году герцог Гиз вопреки эдикту напал на протестантов во время отправления ими богослужения и перебил больше половины, за что попал в опалу, ибо королева-мать, что ни говори, всё же радела о мире в королевстве.
И вот он, третий рассказ, и Ледигьер здесь главное действующее лицо. Ну, а дальше я, если можно так выразиться, попал в кабалу к моему юному герою. Я уже не мог (да и не хотел, по правде говоря) от него отделаться, он шел за мной повсюду, наступал мне на пятки, не давал спать, лишал аппетита, заставляя думать только о нем и то и дело напоминая мне, что нам с ним просто необходимо оказаться уже в следующем году, в 63-м. А что произошло в то время? Убийство герцога Гиза. И вновь Ледигьер принимает самое активное участие в происходящих событиях.
И тут, когда подошел к концу четвертый рассказ, мне в голову пришла неожиданная мысль: черт возьми, а ведь из этого всего может получиться роман! Он уже получается, чтоб мне лопнуть! Выходит, надо продолжать? Безусловно. Еще бы, ведь теперь у меня появился солидный арсенал: "Екатерина Медичи" И. Клула, "Генрих IV" Ж. Баблона, "Королева Марго" А. Кастело и "Галантные дамы" Брантома. А если припомнить, что было у меня под рукой, когда я писал первые рассказы о гугенотах? "История средних веков" издания 1939 года, "Временщики и фаворитки" К. Биркина, "Юность короля Генриха IV" Манна и тоненькие мемуары д"Обинье. Вот и все источники. Остальное дорисовало мое богатое воображение.
Итак, за дело. Я взял за руку своего молодого человека, и мы тронулись в путь. Ему, разумеется, быть главным героем. Жизнь его пройдет перед нами на фоне событий тех далеких времен. Нелегкое нам с ним предстоит путешествие - по кровавым следам, оставленным за собой Карлом IX и его матерью.
Так дошли мы до 1572 года. На этом я решил поставить точку и стал искать подходящее название для того, что у меня получилось. Но не тут-то было. Я думал, что простился со своим героем, но он, оказалось, был другого мнения, а потому попросил меня и дальше ни на минуту не оставлять его.
- Друзья так не поступают, - сказал он. - Без меня не смей описывать ужасы Варфоломеевской ночи. Тебе прекрасно известно, что я был свидетелем и участником тех событий. Со мной Шомберг и Матиньон.
- Но я и не думал писать дальше, - ответил я ему. - Мой труд на этом закончен.
- Как! А король, его мать, Марго, адмирал, Жанна?.. Да ты с ума спятил!
- Мне придется распрощаться с вами всеми, - тяжело вздохнул я.
- Ах, так! - вскричал Ледигьер. - Но ты еще пожалеешь о том, что сказал.
И он исчез. Я огляделся по сторонам. Мой герой как сквозь землю провалился.
А теперь, дорогой читатель, с твоего позволения мы проведем с тобой короткую беседу. Ну, а дальше... дальше произойдет то, что вынудит меня вновь взять в руки перо: этого хотели мои герои, которые не пожелали возвращаться в свою вековую могилу, не выполнив до конца своей миссии. Они и заставили меня. Не веришь? Так слушай же. Но вначале перекинемся с тобой парой-тройкой фраз.
- Скажи, - спрашиваю я, - неужели тебе будет интересно читать в моем изложении о том, как католики избивали гугенотов в ночь на двадцать четвертое августа семьдесят второго года? Честное слово, писать об этом мне совсем не хочется, ведь столько уже сказано об этой ночи, что вижу твою ухмылку и слышу насмешливый голос:
- Ну вот, и ты туда же. Думаешь, напишешь лучше Дюма или Мериме? Да знаешь ли ты, что об этом я могу прочитать у Летуаля, Монлюка, Эрланже, Генти, Кастело, Зевако, Таванна, Мэя, Баблона, Ла-Ну, Манна, Пуассено, Маргариты Наваррской, Брантома, Рабютена, Террайля и других? И ты осмеливаешься состязаться с ними? Оставь свою попытку, она не приведет тебя ни к чему, кроме насмешек. Да еще обвинят в плагиате. Нового-то все равно ничего не расскажешь, волей-неволей придется повторять то, что писали уже до тебя.
Что ж, ты прав, дорогой читатель, имеющий доступ к трудам авторов, о которых ты говорил. И у меня действительно опускаются руки, едва на память приходит вышеназванный перечень, добрая половина в котором очевидцы тех событий. Поверишь, я бы рад не приступать вовсе к созданию будущего рассказа и, наверное, так было бы лучше... но на мой стол вдруг падает меч и сдвигает в сторону тома Мериме, Дюма, Кастело, Эрланже и других, словно для того, чтобы я не поддавался искушению заглянуть в них. В удивлении поворачиваюсь и вижу стоящего за спинкой моего стула Ледигьера.
- Ты что же, хочешь остановиться на полпути? - раздается его возмущенный голос. - А они? - кивком он указывает направление. - Их, как и меня, ты тоже с этой минуты хочешь предать забвению?
Я перевожу взгляд и вижу в глубине комнаты всех действующих лиц, которых я вел за собою из года в год - одних любя, других ненавидя, возвышая и забывая тех и других. Все они смотрят на меня и молчат. Но в их глазах немая просьба, их взгляды разрывают душу! Все красивые, в великолепных одеждах. Мужчины в беретах или шляпах, голова покоится в брыжах, как на блюде. Многие в шелковых и бархатных, лилово-голубых и лилово-розовых камзолах с ватными наплечниками; ноги обтянуты шелковыми трико. На левом боку у всех шпаги, у иных, помимо этого, короткая рапира справа, или дага. На женщинах великолепные платья всевозможных цветов, с пышными буфами на плечах и рукавах. Все они - герои моего романа. Они просятся на страницы рукописи, которая лежит передо мной, законченная 1571 годом. Поднятые мною из могил, восставшие из праха, - они хотят пожить еще хоть немного на моих страницах, благодаря которым они обретают бессмертие.
За их спинами, в тени, отбрасываемой книжным шкафом, я вижу отвратительную рожу. Она давно не брита, усы топорщатся в разные стороны. Одетый в черный колет, человек этот, злобно усмехаясь, смотрит на меня. Кто же это такой и чего ему здесь надо? Разве я просил его играть какую-то роль? Постойте, да ведь это же...
- Морвель! Неужели ты? - восклицаю я.
- К вашим услугам, мсье, - отвечает он.
- Ты-то что здесь делаешь?
- А чем я хуже других?
- Да только тем, что персонаж ты, прямо скажем, очень нехороший.
- Пусть так, но без меня вам не обойтись.
- О тебе ходит дурная слава. Говорят, ты мог бы убить даже собственного брата.
- Смотря сколько мне будет за это заплачено.
- Вот потому мне и не хотелось бы с тобой встречаться.
- Прошу прощения, милостивый государь, но я лицо историческое и без меня вам не написать сцену, произошедшую накануне дня святого Варфоломея. - Его губы растягивает ядовитая усмешка. - Кстати, набат - тоже моих рук дело. Так что мне вас искренне жаль.
- Тебе знакомо даже такое чувство, как жалость?
- Только по отношению к тому, под чьим пером я вновь оживу для читателя. Не вашей ли рукой, подобно другим, всем нам предопределено бессмертие?
- Что ж, - не могу не согласиться я, - похоже, ты прав... Но что я вижу? Вот Шомберг и Рене. Такие разные, такие непохожие друг на друга. Ба, да они мило улыбаются, и при этом Рене пожимает Шомбергу руку! В чем тут дело, Ледигьер?
- Моему другу однажды удалось спасти жизнь личному парфюмеру ее величества, - отвечает он.
- Разве Рене подвергался смертельной опасности? - недоумеваю я.- Обычно она исходит от него.
- Так уж вышло, и Рене отплатил Шомбергу тем же. Тебе ведь лучше, чем кому бы то ни было, известно, что миланец не привык оставаться в долгу.
- Твоя правда. И как же это случилось?
- Не прикидывайся, будто ты в неведении. Ты расскажешь об этом читателю, потому что нам с тобой это уже известно. Тебе уже нельзя не писать о Варфоломеевской ночи, поскольку я там был. И они все тоже. - Ледигьер указывает рукой в перчатке на современников, толпящихся у него за спиной.
- Послушай, Франсуа, а не отправить ли мне читателя к Дюма или, скажем, к Мериме или Эрланже? Пусть там прочтет об этих ужасах. Ей-богу, у них об этом неплохо написано, мне так не суметь. А про тебя я скажу лишь несколько слов. Мы сэкономим время и пощадим терпение читателя.
- У тех, о ком ты говоришь, нет ни меня, ни Шомберга, ни Матиньона, а потому ты расскажешь всё, как было. Ты же знаешь, ни я, ни мои друзья в это время не отсиживались в бочке из-под огурцов и не прятались под юбкой любовницы-католички.
- Знаю, но ведь об этом уже столько написано! - снова пробую я возражать, уже понимая, впрочем, что перечить бессмысленно. - К чему еще мои попытки состязаться с другими?
- А ты и не состязайся, работай над рукописью так, будто сам всё это видел и не советуйся ни с кем. Не забывай, ты пишешь обо мне и Шомберге; о нас не писал еще никто. Повторяю, ты пишешь историю моей жизни, а значит, не имеешь права пройти мимо двадцать четвертого августа. Не надо было вытаскивать меня из тьмы веков, но раз уж ты поднял меня из могилы, то будь добр, не отступай, иначе, клянусь честью и жизнью Жанны д"Альбре, я перестану тебя уважать и твои читатели тоже.
- И всё же мне будет нелегко, - тяжело вздыхаю я. - Жил бы я во Франции или был бы твоим современником... Но нас разделяет более четырех веков!
- Какого черта тогда ты взялся за этот труд?
- Мечтал побродить по улицам старого Парижа, где ходил ты.
- Побродил?
- Да, вместе с тобой и Франциском Вторым.
- Нагулялся?
- Признаться, нет. Не мешало бы еще исследовать Сите и углубиться в квартал Сент-Оноре.
- Франциска давно уж нет, забудем о нем... Но ты сказал, квартал Сент-Оноре? Так мы с Шомбергом поможем тебе забросить туда читателя, если он там еще не бывал.
Мне оставалось только сокрушенно покачать головой и промямлить что-то вроде: "Не знаю, получится ли..."
Ледигьер со стуком бросил меч в ножны.
- Довольно плакаться, милостивый государь! Пишите так, как бог на душу положит, а там видно будет. Читатель разберется и даст оценку. До скорой встречи на страницах вашего нового рассказа. - Он сбавил тот и снова перешел на "ты": - Ну-ну, не вешай носа, ведь их осталось всего три, и ты покончишь с Карлом Девятым. Не так уж это много, если бросить взгляд на то, что уже сделано.
И он ушел, звеня шпорами по плитам пола.
Не успел я опомниться, как от группы моих героев отделилась чья-то фигура и направилась в мою сторону. Я узнал королеву Наваррскую. Мы с ней давно на "ты".
- Тебе надо будет меня убить? - сразу спрашивает она, подходя.
- Тогда сделай это корректно. И не лги, мне надоело быть героиней легенд.
- Разве то, что о тебе пишут, неправда?
- Увы, мои и твои современники в плену иллюзий. Правду знали всего несколько человек.
- Стало быть, причина твоей смерти - не отравленные перчатки, подарок Екатерины Медичи?
- Нет, хотя именно так было задумано.
- Но что же тогда?
- Я скажу тебе одному на ушко, слушай.
Жанна д"Альбре подходит ближе и посвящает меня в свою тайну. Я - весь внимание. Она заканчивает, не сводя с меня пытливого взгляда. Я полон удивления.
- Почему же ты молчала до сих пор? - задаю резонный вопрос.
- Никто не спрашивал меня. С тобой я подружилась, потому и открываю тебе свою тайну.
- Жанна, Жанна... - У меня нет слов. Потом нахожу: - Значит, ты предлагаешь мне об этом рассказать?
- Ты должен это сделать: друзья обязаны говорить правду. Знаешь, кроме Франсуа, я ни с кем не была так откровенна, как с тобой. Ты воскресил меня, поднял, хоть на время, из могилы, причем сделал это не так, как все. У них я всего лишь королева, ты же увидел во мне женщину; в благодарность за это я поведала тебе то, что неизвестно никому.
На языке у меня вертится вопрос:
- Скажи, Жанна, я не был чересчур пристрастен, когда рассказывал о тебе до семьдесят второго года?
- Ничуть, - улыбается она, - ты написал, как было. В конце концов, читатель смотрит на меня глазами твоих героев.
- Среди читателей найдутся скептики, они станут укорять меня в дерзости, уверяя, что сердце Жанны д"Альбре - не мишень для стрел Амура.
Королева Наваррская хмурит брови:
- Разве ты должен идти у них на поводу?
- В наше время многим порою приходится поступать именно так.
- Ты в их числе?
- Я бы не сказал.
- Вот и хорошо. Каждый найдет в твоем рассказе то, что хочет найти, узнает то, чего не знал. В противном случае ему незачем брать в руки твою книгу.
- Уверен, большинство с тобой согласны, Жанна.
- Значит, объективность все же присуща вашему времени?
- Безусловно. Педанты встречаются, но их единицы. Они будут требовать доказательств.
- Так и приведи их. А еще лучше, попросту не обращай внимания.
- Я сделаю, как ты сказала.
- Мне пора. - Она протягивает руку для поцелуя, но тотчас убирает ее. - Ах, я не подумала, что у вас, верно, это уже не принято.
- Жанна, для меня ты лучшая из женщин, к тому же королева!
Она обворожительно улыбается, но руки все же не дает, зато снова подходит совсем близко и целует меня в щеку. Потом, вспыхнув, смущенно произносит:
- Так, кажется, у вас?..
И, махнув мне на прощанье рукой, исчезает в темноте зала.
- Да-а, - протягивает читатель, - не женщина, а сплошной аргумент. С такой не поспоришь.
- О чем? - бросаю я на него удивленный взгляд. - О том, что происходило у нее на глазах?
- И то верно, - соглашается он.
- Так что же, - обращаюсь я к нему, - теперь ты всё слышал. Твое мнение? Стоит мне браться за работу?
- Пробуй, - пожимает он плечами, - кажется, и в самом деле тебе от этого не уйти. Ведь, насколько я понял, их любовь закончится плачевно, а Ледигьера после этого попытаются убить?
- Да еще как!
- Тогда, черт побери, пиши! И пусть говорят, что хотят, но у тебя это должно получиться не хуже, чем у других.
- Перестань, не надо мне льстить. Мое перо ничтожно перед ними.
- Ты хорошо сказал. Значит, у тебя получится, потому что ты будешь стараться.
- Однако мне не хочется быть похожим на всех, кто описывал ужасы Варфоломеевской ночи, поэтому я несколько изменю манеру изложения, если, разумеется, в издательстве это не вырежут: объяснив подоплеку, я буду размышлять.
- Боюсь, это утомит меня.
- Ни в коей мере. Тебе должен понравиться такой подход к делу.
- Тогда в добрый час!
- Любопытная у нас получилась беседа. Помнится, нечто подобное этому я встречал у Мериме.
- Ну и что же? Не списывал же ты у него. Он беседует по-своему, ты - по-своему, что тут такого? Но одно вас сближает: и там и тут всё предельно ясно. Пойми, такие живые беседы с читателем очень хороши, они позволяют ему понять, как ты пишешь, заглянуть тебе в душу. Взгляд за кулисы, одним словом. Такой разговор порождает взаимное доверие и служит автору только во благо: читатель понимает, что эти строки написаны не машиной, а живым человеком, который его уважает, любит и всегда помнит о нем.
Так появился этот роман, составленный поначалу из рассказов, имевших целью показать старый Париж. Что интересно, я никак не мог придумать ему названия и озаглавил его просто, как, собственно, и предполагал вначале: "Хроника царствования короля Карла IX и его матери Екатерины Медичи с 1560 по 1574 год". Длинно, конечно, но ничего иного в голову не приходило.
Печатал я его два года. Не имея понятия, по каким правилам это делается, я подгонял текст под книжный, без интервалов, строка за строкой, на обеих сторонах. Словом, как в книге. Мне казалось, что в таком виде мое творение не вызовет ни малейшего удивления у редактора. Потом, снабдив каждую главу красочной виньеткой, я переплел все печатные листы. Получилось два тома, около 900 страниц каждый.
Преисполненный самых радужных надежд, я помчался в первое же издательство, показавшееся мне подходящим для этой цели, оно называлось "Патриот". Там с удивлением посмотрели на меня и, критически оглядев мое творение, сказали, что ответят через три месяца. По истечении срока мне заявили, что рукопись они не возьмут. Когда я пожелал узнать причину, мне ответили: "У нас свои соображения".
То же произошло и со вторым издательством, "Терра". И тоже краткое объяснение отказа: "Не читаемо". Я бросился к третьему издателю. От него услышал: