Как создавались мои романы? Что вообще побудило меня взяться за перо? Как возник замысел рассказать историю Франции с V по XVI век в романах, из столетия в столетие? И первый же вопрос, который в связи с этим мне чаще всего задают, таков:
- Как вы пришли в литературу?
Начать придется издалека, уходя в памяти больше чем на тридцать, даже на сорок лет назад.
Я всегда считал, что мне нет места в жизни. Я ревную жизнь. Почему она - со всеми, но не со мной? Я спешу жить, тороплюсь занять в ней свое место, но оно уходит от меня, не дается в руки. Как же заставить жизнь обратить внимание на меня, а не проходить равнодушно мимо? Как дать ей понять, что, прежде чем уйти в небытие, я хочу оставить в ней свой след, как это сделали те, кто жил для людей, кто мечтал оставить им память о себе? И одним прекрасным днем я твердо решил: жить надо так, чтобы завидовать самому себе. Я долго ждал своего часа, твердо веря: ничто не приходит слишком поздно для того, кто умеет ждать. Меня всегда живо интересовала история, ее ход, тайные пружины ее политики, неожиданных поворотов. Кто-то из русских писателей сказал: "Исторический роман - есть плод прелюбодеяния истории с воображением". Это показалось мне весьма забавным, и я принялся сочинять исторические романы. При этом я строго придерживался незыблемой для меня формулы, которую сам же вывел для себя: тот не писатель, кому нечего рассказать читателю, рассказать такого, чего тот не знает, о чем не слышал, от чего придет в восторг...
Меня перебивают, не давая даже продолжить:
- Есть, по-видимому, и еще какая-то формула?
- Несомненно, я придерживаюсь и других правил.
- А именно?
- Заставить читателя смеяться, плакать либо глубоко сопереживать, научить его чему-либо, предложить задуматься, взволновать его душу - вот стержень, который должен пронизывать любое произведение. Если этого стержня нет, твоя история никуда не годится.
- А еще? Говорите, говорите же!
- В своем творчестве я всегда руководствуюсь двумя нехитрыми правилами. Первое: пиши тогда, когда тебе есть что рассказать людям. И второе: пиши так, чтобы это было интересно, чтобы у читателя не возникло желания захлопнуть твою книгу...
Но позвольте мне вернуться к истокам: следует понять, откуда взяла начало река.
Всему виной А. Дюма, этот великий фантазер и рассказчик, человек, прекрасно знавший историю, хотя порой, в угоду героям и сюжету, вольно обращался с нею.
Все началось с "Гугенотов", толчком к созданию которых послужил роман "Две Дианы". К этому времени в моем кабинете на стене давно уже красовался план Парижа XV-XVI столетия - уникальная, надо сказать, вещь; уверен, не погрешу против истины, утверждая, что такого плана нет ни у кого. Подробный. Улицы, переулки, площади, монастыри, церкви, дворцы, рынки, часовни, особняки, коллежи - здесь есть всё. И даже указаны даты постройки. Ну, как он создавался - отдельная история. А впрочем - в двух словах. Куда это попали Ла Моль и Коконнас? Где эти улицы, куда они ведут? А где та церковь, дворец? А вот рынок, где очутился герой. Как он туда попал, по какой улице шел? Где она? Где, где, где?.. Такие вопросы я все чаще задавал себе, читая "Королеву Марго". И я решил воспроизвести план Парижа в пору осени Средневековья и в эпоху Возрождения. Целых два года (1990-1993) я рисовал этот план, одному Господу Богу известно, сколько времени, нервов и терпения мне это стоило. И вот он готов! Я успокоился. Глядел на свое творение и удивлялся: как же мне это удалось?
Но возвращаюсь к Дюма. Только что прочел "Две Дианы" и вдруг неосознанно, сам не зная отчего, обернулся и уставился на висевший на стене план. И подумалось мне: почему я один должен любоваться своим детищем? Отчего не провести других по тем старинным улицам, о которых (и о расположении которых) люди имеют весьма смутное представление, если только вообще имеют его? Дай-ка я прокачу кого-нибудь по дедушке Парижу, ну хотя бы только с запада на восток. А где взять героя? Да пусть это будет юный Франциск II, о котором я только что прочитал. Сказано - сделано. И вот сын мадам Екатерины мчится в карете по парижским улицам; я едва поспеваю за ним, попутно объясняя читателю, где и что видит молодой король.
Так родился рассказ "Искупление". На этом я успокоился и швырнул рукопись в стол (1995 год). Кому она, в самом деле, нужна?
Прошел год. И снова дух противоречия проснулся во мне. Ну вот, описал я восточную часть Парижа. А западную? Или нет, лучше север! Но довольно таскать по улицам королей, найду-ка я какого-нибудь провинциала, пусть подивится на древнюю столицу Хлодвига, а вместе с ним и читатель (если таковой найдется). Так появился второй рассказ. И никаких видов на будущее. А героя я, сам не зная зачем одарил любовницей, да еще и пристроил его в дом богатого вельможи.
Остыв, я и этот рассказ забросил в стол. Нет, кажется, под кровать.
Но пресловутый дух спустя месяц-другой вновь заявил о себе. Я написал третий рассказ, за ним четвертый... И тут вдруг подумал: черт возьми, да ведь этак может получиться роман! По всей видимости, к тому идет. И я всерьез взялся за дело.
Но не об этом речь. И не о моих мытарствах, ведь роман вышел в свет лишь семь лет спустя после того, как была поставлена последняя точка, ибо ни одно московское издательство не бралось за работу. Рискнуло "Вече", мое дорогое, любимое "Вече!"
Уже тогда, в пору моих страданий, я как-то подумал: отчего так мало романов о старой Франции? О XVI столетии, например? А о Средневековье? Раз, два и обчелся. Почему так мало пишут о тех временах? О королях, королевах? Гуго Капет, к примеру? Да ведь считанным единицам известно, кто он был такой. А Филипп Август? Ни одного романа, словно и не было такого короля в истории Франции! А ведь такая фигура! Несправедливость царит в мире. Никто не хочет писать исторических романов, исключая Дюма и еще очень немногих.
И тогда у меня родилась дерзновенная идея: что, если восполнить этот досадный пробел в мировой литературе? Сделать то, на что до меня не отважился ни один человек - создать ряд романов о средневековой Франции? С самого начала! С первого короля франков, легендарного Хлодвига, - и до XVI столетия, о котором я уже написал. Грандиозный проект! Чудовищно смелый! Но отчего бы не рискнуть? Вот мечта! Вот цель, способная предотвратить, убить в зародыше любую деградацию! Но как это сделать? Как суметь утонуть в Средних веках настолько, чтобы создать целую серию романов!
И я двинулся в путь. Я читал, вникал, познавал... но дело не двигалось с места. Год прошел, другой, третий... Что было делать, я не знал. Как приступить к выполнению своего плана? Единственное, впрочем, что пришло тогда в голову, так это то, что писать романы до Х века не получится: слишком ничтожные знания о франках того времени, их образе жизни, одежде, мировоззрении и др. Вот если бы пьесы... Наверное, получилось бы. Но снова вопрос: о ком именно? И о чем рассказывать? Никакой информации. А в голове тем временем уже созрела мысль: создать пять пьес (с V по IX век) и семь романов; каждому столетию - свою пьесу или роман. 12 столетий - 12 романов и пьес! Причем каждое произведение будет посвящено монарху, о котором никто до меня не писал, о котором вообще мало кто знает. А романы начну с Х века: здесь будет поменьше сложностей в описаниях быта, обычаев и т.д.
У меня закружилась голова. А у вас не закружилась бы - замыслить такое! Сколь дерзко! Но смогу ли? Я ведь не Дюма. Он бы смог. А я? Кто я такой? Какое вообще имею право вторгаться со своим безумным проектом в мировую литературу?
И, возможно, так никогда и не приступил бы я к реализации своего дерзновенного замысла, ибо понятия не имел, что происходило во времена Хлодвига и кто он вообще был такой, если бы в дело не вмешался... да, да, он самый, его величество Случай! Однажды в руки мне попала "Книга для чтения по истории Средних веков" (нашел на помойке), и первая же глава в ней - о Хлодвиге! И пошло-поехало! Потом уже, распрощавшись с IX веком, я приступил к романам.
*****
Писать книгу, выражаясь словами одного известного автора, - самое лучшее и самое увлекательное занятие на свете. Не могу с ним не согласиться, хотя, чего греха таить, это, конечно же, титанический труд. Особенно, на мой взгляд, если копаться в пыли веков. Но, черт возьми, готов поклясться всеми христианскими святыми, - нет доли выше под луной и не может быть в жизни ничего более удивительного, захватывающего, прекрасного, чем писать исторический роман. Ведь силой воображения писатель может очутиться в любом столетии, при любом дворе, в каком угодно месте. Он увидит то, чего не дано видеть ни одному смертному; услышит речи, о которых любой историк может лишь догадываться; примет участие в событиях столь головокружительных и невероятных, что ему позавидует любой искатель приключений. Ведь он живописует события и показывает жизнь людей того или иного столетия, а значит, он - один из них, незримый наблюдатель, и его задача - видеть и слышать человека того времени. Но не всегда он в роли статиста. Чаще он должен думать, говорить и действовать, будучи один во всех лицах. Вот он - король и облачается в его костюм. Он - монарх и должен выступить в этой роли, сказать и сделать так, как это присуще государю. Задача нелегкая, и надо хорошо подумать, прежде чем сказать. Всё же ты король! Но - секунда! - и ты уже герцог или граф. Сумей ответить достойно, вести себя соответственно твоему титулу и подобающим образом в присутствии венценосной особы. Но вот на тебе одежда слуги. Тебе надо влезть в его шкуру и говорить голосом простонародья. Если ты надел кожаный передник сапожника или мясника, то также хорошенько подумай, прежде чем высказаться, ведь ты опять-таки лицо третьего сословия. А когда ты выступаешь в роли аббата, архиепископа или папы, то помни, что твоими устами глаголет сама Церковь!
Вообще, чтобы написать роман, его надо начать писать. По-моему, это сказал Гюго. Но прежде чем тронуться в такой далекий и нелегкий путь, спроси у себя, готов ли ты? Вот ты и в тупике. Действительно, готов ли? Но не мучайся ответом, смотри сразу подзаголовки, раскрывающие суть этого вопроса.
Один из них гласит: Заболел ли ты темой?
Второй таков: Чувствуешь ли, что хочешь этого, что не писать не можешь?
Третий: Вооружен ли ты необходимыми знаниями?
Четвертый: Обладаешь ли ты умением строить фразы, в достаточной ли степени владеешь языком, словом, литературными приемами?
И пятый, на мой взгляд, самый важный: Есть ли у тебя что сказать людям? Сумеешь заинтересовать читателя, делясь с ним тем, что известно только тебе одному?
Не ответив хотя бы на один вопрос, не приступай к работе. Сразу предупреждаю: у тебя не получится. В свое время (это было, помнится, в десятом классе) я смог ответить лишь на один вопрос - первый. И понял, что положительные ответы на остальные вопросы я смогу дать лишь спустя много-много лет, когда наберусь опыта и знаний. Я уже знал, что "не выздоровею". Тема эта - Франция эпохи Возрождения - столь прочно засела у меня в голове, что волновала меня впоследствии всю жизнь, не давая покоя, а в мозгу стучала одна и та же навязчивая мысль: "Помни, ты клялся, что напишешь роман. Сдержи слово, или ты - жалкий болтун!"
Однако позднее, много лет спустя, я пришел к убеждению, что не буду писать роман. Ни к чему это. А клятва - ерунда, юношеский восторг, не более того. Черт с ней!
Между тем, хотел я этого или нет, но XVI век по-прежнему цепко держал меня в своих объятиях; так же, как и много лет назад, я посещал библиотеки и искал в книгах все то, что относилось к тем временам, когда на смену мечу пришла шпага.
Год за годом я вел конспект, куда записывал сведения об исторических личностях той эпохи, об их костюмах, образе жизни, о скорости продвижения будучи верхом и т.д. Я тщательно выписывал все сноски; каждая казалась мне весьма любопытной и значимой, хотя тогда я и сам себе не смог бы ответить, для чего мне это нужно. В свой конспект я терпеливо заносил информацию о денежных единицах эпохи Возрождения, о мерах жидкости и сыпучих тел, о молитвах, карточных играх, воинских званиях, придворных должностях, жалованиях - словом, буквально обо всем. Это превратилось для меня в своего рода манию! И, конечно же, я скрупулезно выписывал все то, что относилось к старому Парижу: названия улиц, площадей, ворот, замков и т.п., хотя пока еще смутно представлял себе, где что находится, ибо плана древнего Парижа у меня не было, я начал рисовать его только в 90-х годах. В общем, сведений набралось на толстую общую тетрадь. За ней последовала другая. Зачем я это делал - я и сам не знал, просто это было интересно. И, возможно, все это никогда бы не пригодилось, если бы, повторяю, одним прекрасным днем мне не пришла в голову мысль написать рассказ "Искупление", который и послужил началом романа "Гугеноты". Вот тогда и пригодились конспекты.
Но всё это хорошо; однако несколько слов о том, что этому предшествовало.
Настоящей любовью к сочинительству я обязан своему отцу. Сколько помню его, - даже в свои детские годы, - он всегда что-то рассказывал: всякие занимательные истории, вычитанные им неведомо где, фильмы, которые он смотрел в детстве (20-е годы XX века); и, конечно же, не обходилось без его бесконечных воспоминаний о войне. Позднее, в кругу друзей я пересказывал эти истории и, естественно, добавлял свои, которые в обилии черпал из прочитанных книг. Так, подобно Конан Дойлу, еще со школьных лет во мне "заговорил" рассказчик. Еще позднее, когда я обнаружил в себе способности к владению пером, я стал излагать все это на бумаге. Это было своего рода хобби. Оно страстно влекло меня, и я пользовался любым сюжетом, который слышал от своих друзей и знакомых; разумеется, я добавлял сюда немалую долю своей фантазии и старался писать так, чтобы мое сочинение имело логическое начало и завершение.
Так формировался во мне будущий писатель.
Начинал я, конечно же, с собственных, а не услышанных от кого-то рассказов (70-е годы), которые никто не печатал, находя к этому массу причин. Почти всегда говорили одно и то же: "Фи! Малая проза. Кому это нужно?" И дружно воротили носы. Но однажды мне посоветовали в "Вече": "Напиши два-три романа; заяви о себе, вот тогда станут печатать и твои рассказы". Я заявил... Но воз и ныне там: "Малую прозу не берем". Таков ответ всех московских издательств. Или (но это уже читай между строк) берем у того, у кого надо.
Нередко я слышу: "Наверное, очень нелегко быть писателем? Вероятно, это каторжный труд. Да и кем вообще надо быть, сколько всего надо знать, чтобы написать роман, да еще исторический! Невообразимо!"
Непраздное любопытство и эмоциональный восторг. В самом деле, как выстроить фабулу, где взять тему, с чего вообще начинать? И как знать, еще не начав, получится ли роман или попросту мазня? А фантазия, воображение? Ведь без этого, по-видимому, никак? А если их нет? Вопросов море, отвечать на все - дело утомительное. И все же постараюсь ответить на один, главный: как написать роман?
На первый взгляд эта задача, конечно же, может показаться весьма сложной, прямо-таки невыполнимой. Многие писатели нередко встают в тупик, из которого долго и мучительно пытаются найти выход. В самом деле, с чего и как начать? На этот счет у меня есть ключ, который выводит из тупика, погоняя писателя плетью собственного воображения. Название ему - герой. С него все начинается. И пусть он никому не известен, история веками хранила о нем упорное молчание, но вся хитрость в том, что от этого героя должны протянуться незримые нити чуть ли не ко всем действующим лицам будущего произведения. Он чей-то муж, сын, кум, сват, брат и так далее, - все это мгновенно или постепенно обрисует контуры будущего полотна, и вам останется только следовать за героем туда, куда он поведет вас. При этом нельзя ни на мгновение терять его родственных или дружеских связей, что поможет забросить его в какое-либо место или вытащить его оттуда, если ему грозит гибель. Дальнейшие события помогут сплести в клубок всё те же нити и новые, которые начнут протягиваться уже от героя к другим действующим лицам. Вот и весь секрет. Ничего слишком сложного, не правда ли? Остается вооружиться знаниями, терпением, усидчивостью, волей к победе и дать простор своему воображению. Тему можно продолжить, но я не хочу: очень длинными получатся дальнейшие рассуждения.
Далее о том, следует ли начинать роман с бурного действия либо, наоборот, надлежит вначале поставить читателя в известность, объяснив ему: что, где, когда, откуда, как и почему? Например, широко развернуть перед ним картину местности, обрисовать пейзаж, сообщить об особенностях климата, предоставить родословную героя, упомянув всех его предков из генеалогического древа, объясняя попутно, зачем его понесло в такую даль, а потом рассказать о внутренней и внешней политике интересующего нас государства, а заодно и сопредельных стран. Вальтер Скотт, в отличие от Дюма, так и поступал. По большей части этим и вызвано отсутствие интереса у читателя к доброй половине его романов. Что касается будущего автора, то решать ему. Пусть поступает, как нравится, это его дело.
Но он просит меня дать совет: как лучше? И сию же минуту сетует, что первая глава, где герой сразу начинает действовать, у него оказалась второй, потому что он решил предварить свой труд пространными рассуждениями, пояснениями, рассказами и описаниями, которые вылились в целую главу. Я попросил его поставить себя на место читателя. Он так и сделал. Минуту провел в раздумье, потом, тяжело вздохнув, ответил:
- Боюсь, что, прочитав одну треть, а тем более дойдя до половины романа, читатель уже ничего не будет помнить из первой главы.
- Но ведь она по-своему важна, не так ли?
- Разумеется, ведь там обо всем рассказывается, всё объясняется...
- Выбрось ее, оставив первоначальный вид, - посоветовал я ему. - Затем положи эту главу перед собой и полегоньку, в процессе повествования выуживай из нее нужные сведения и вставляй их, где считаешь нужным, причем лучше будет делать это устами персонажей. Читатель, таким образом, постепенно усвоит твою информацию и теперь не забудет, не говоря уже о том, что он сразу же, с первой главы будет заинтригован динамичным развитием событий.
- А ведь и в самом деле, чего проще! - немедленно последовал ответ.
- Но не слишком утомляй читателя описаниями и экскурсами в прошлое вкупе с автобиографиями. Это по большей части никому не нужно и только утомляет и отвлекает. Если сомневаешься, почитай классиков. После этого ты уже не станешь ни описывать, ни пространно рассуждать. Согласен, так или иначе от этого не уйти, но надо знать меру. Умей вовремя остановиться. Помни, ни к чему обрушивать на читателя ураган своей эрудиции; он взял в руки твою книгу не за этим.
В восторге от такого напутствия, автор ушел.
Одна читательница попросила меня поделиться с ней перипетиями творчества. Оказалось, она избрала для себя эту стезю и испытывает определенный страх, когда видит перед собой главу в плане и не представляет себе ее концовки, поэтому никак не решается начать. Знакомая ситуация. На помощь в данном случае приходит... интуиция, которая подсказывает вполне обоснованное логическое построение действия и его завершение. Нередко случается так: готовая сцена уже просится на бумагу, но чем она закончится, я и сам не знаю. Решить эту задачу я доверяю своим героям. Начинаю писать. И когда подхожу к финалу, они сами подсказывают мне, каким он должен быть.
А вот еще любопытный эпизод. Дама эта пожаловалась на... умные мысли, которые порою приходят в голову в самый неподходящий момент, например, когда она занята стиркой, готовит обед, легла спать и т.д. Она держит в памяти случайно возникший в уме эпизод или кусочек диалога, надеясь набросать его на бумаге тотчас же, едва сядет за письменный стол. Причем эпизод этот настолько ярок, так удачно вписывается в композицию, что она прямо-таки вся горит от нетерпения, от жажды поскорее его зафиксировать, дабы не забыть. Но медлит, тем самым делая ошибку. Десять против одного, что ее подведет память. Так и выходит. Например, она стала чистить зубы. И вдруг, когда рот полон пасты и ею запачканы пальцы, ее озарило наитие в виде эпизода, который она так долго и мучительно искала, но который ни за что не желал приходить на ум вовремя. Кажется, чего проще: вот дочищу зубы, - не бросать же на полпути, - сяду за стол и немедля запишу этот маленький, но такой убедительный и остроумный диалог.
И вот зубы почищены, руки вымыты, она садится за стол, кладет перед собой лист бумаги, берет в руки перо и... в растерянности сидит недвижно, точно окаменела. Будь оно все проклято! Где же эта мысль?! О чем я думала с полминуты назад? Что хотела записать? Где теперь эти фразы, жесты героев, умные слова?.. Ничего этого в голове нет, словно и не было. В гневе она бросает ручку на стол. От отчаяния, обиды, злости на собственную память хочется выть, кричать, крушить все вокруг! Когда теперь вспомнится то, что так легко забылось? Да и вспомнится ли столь отчетливо, как представилось только что? По опыту знаю: повторов не бывает. Что-то подобное, конечно, может всплыть в памяти, но до оригинала не дотянет никогда.
А сколько их, таких ситуаций? С ребенком ли гуляешь во дворе, зайдешь в магазин за продуктами или едешь в метро... Ну почему самое умное, нужное, наилучшее решение приходит в голову именно тогда, когда не до него, когда ему не время приходить? А за столом ничего не можешь вспомнить из того, что озарило внезапно!..
Гляжу на собеседницу и вижу: слезы льют у нее от отчаяния, оттого, что зачастую это причиняет ей нестерпимую боль. И еще оттого, что получается всегда не так, как представилось в минуту озарения.
- Но, может быть, даже лучше? - интересуюсь я. - Ведь главное - вы поймали мысль, которую всегда можно облечь в нужную форму.
Она взрывается отчаянием:
- Нет! Потом уже выходит гадко, бледно! Совсем не так, как надо... как хотела... как пригрезилось, когда стала засыпать. Думала, утром запишу, а встала - в голове ничего, ни одной мысли, будто не я это, будто не мне пришло ночью в голову то, что должно быть, что я должна была записать!..
Полезла за платком. Понимающе киваю и, стараясь ее утешить, объясняю, как бороться с такой напастью. Она не сводит с меня глаз, даже рот приоткрыла. Кажется, что и дыхание остановилось.
Напоминаю, кто мы с ней такие и учу ее священной заповеди каждого писателя. Коли уж посвятил себя такому труду, то не выходи из дома без ручки и блокнота. Пришла в голову интересная мысль - сей же миг запиши, не надейся на память. Стоишь ли в очереди, едешь в автобусе, идешь по тротуару, беседуешь с подругой - блокнот всегда под рукой! Не думай о том, что на тебя в недоумении смотрят окружающие. Тебе сейчас не до них. Ты живешь другой жизнью, они этого никогда не поймут. А не сделаешь этого, не запишешь сейчас, сию же минуту, - дома уже не восстановишь. Получится что-то похожее, но, поверь, совсем не то.
Увы, каждый писатель "обречен" на это. Твоему подсознанию все равно, где ты находишься в данное время - на даче, в машине, под душем или на берегу реки. Ты и сама не догадываешься, что оно живет тем, над чем ты сейчас работаешь, и когда ты отдыхаешь или занята чем-то другим, оно по инерции продолжает трудиться, обрабатывать заданный ему материал, одним словом, думать. Ты этого не замечаешь, а оно втайне, молча делает свою нелегкую работу, пытаясь подсказать тебе именно то, что наиболее верно, необходимо. В какой-то момент оно подает тебе сигнал. Но ему некогда ждать, когда ты сядешь за письменный стол, у него и без того полно забот. Хозяину надо помочь еще во многих ситуациях, вон у него их сколько! И вот тут не зевай, лови момент, когда твое подсознание, твой молчаливый друг подсказывает тебе нужное решение. Знай, повторять он уже не будет. Скорее бери ручку и открывай блокнот! Варишь борщ - немедленно бросай и за стол! Полминуты у тебя всего! Но ты будешь ликовать, когда потом прочтешь минутное откровение твоего самого верного друга. Хочешь возразить? Мол, залезла в ванну - и вдруг озарило! Быстро вытирай руки и записывай, бумага у тебя всегда под рукой. Кормишь рыбок, смотришь телевизор - немедленно все бросай и к своему блокноту! Потом ты расцветешь в улыбке: "Боже мой, да я никогда бы не додумалась до этого, просиди хоть целый день за столом!"
Такова сила наития. Таков наш мозг. На мой взгляд, самая продуктивная его деятельность выпадает на ночь. Именно в это время, когда ты погасила свет и сомкнула веки, в голову неожиданно приходят умные мысли, верные диалоги, сцены, фразы. Вот тут не медли! Включай свет и записывай сцену, которая стоит у тебя перед глазами. Записала? Всё, теперь спать. Новая сцена? Скорее опять зажигай свет! Еще что-то придумалось? На бумагу, немедля! Целых полчаса уже терзают тебя таким образом муки творчества? Не горюй, бывает и больше. Случается, даже во сне увидишь будущую сцену, которая никогда бы не пришла в голову белым днем. Сумела проснуться - записывай. А нет - вспоминай утром, что приснилось. Не получается? Значит, всё. Знай, повтора не будет. Многие великие люди именно во сне совершали свои открытия: Менделеев, Эйнштейн, Росси...
Кстати, именно так мною было написано немало сцен. Бывало, уже отходя ко сну вскакивал по нескольку раз. Спать надо, утром вставать на службу, а мозг, как назло, выдает такие эпизоды, что диву даешься. Но, как поется в песне, такая у нас работа. Зато утром!.. Читаю, что второпях нацарапал ночью, и глазам своим не верю! Готовые сюжеты! Целые главы! Великолепные сцены!
Ах ты, милое, дорогое мое подсознание, какое же ты, оказывается, умное! Ведь ты, будто соавтор, вместе со мною пишешь роман! Что мне остается? Только перенести свои видения на бумагу. А я-то! Ведь сколько времени уже грызу авторучку, пытаясь найти верный ход, нужное действие, фразу! И вот теперь всё здесь, на бумаге, которую я утром держу перед глазами! Стоило ради этого включать свет, борясь со сном и не давая покоя окружающим? Да, черт возьми, тысячу раз да! Потому что днем такое вряд ли придет в голову.
Заканчиваю свое выступление. Собеседница моя вконец расчувствовалась: комкает в руках и без конца подносит к лицу мокрый платок. И - бесконечные междометия с ее стороны в знак согласия со мной. За ними - уверения впредь поступать так, как я посоветовал.
Не раз интересовались моими "Гугенотами". Вот как это выглядело:
- При чтении вашего романа не оставляет ощущение, что вовсе не о Ледигьере хотели вы рассказать, не он главный герой. Кто же, в таком случае?
- Вместо ответа я процитирую здесь, с вашего согласия, Белинского, ибо лучше, признаюсь, не скажешь: "Не надо упрекать автора (меня, в данном случае) в том, что герой, сосредоточивая на себе действие целого произведения, в то же время не приковывает к себе всего нашего интереса, который он охотно уступает второстепенным лицам. Так и должно быть в произведении чисто эпического характера, где главное лицо служит только внешним центром развивающихся событий". Поясню это своими словами. Главным действующим лицом романа является не Ледигьер, но сама Франция, ибо не о нем, а о ней я хотел рассказать, используя героя всего лишь в качестве помощника. Это можно понять хотя бы из подзаголовка романа: "Хроника правления короля Карла IX и его матери Екатерины Медичи".
- Что вы сами скажете о вашем труде? Остались вы довольны своей работой? Ведь не секрет, что авторы порою бывают не удовлетворены тем, что они создали.
- Применимо к такому вопросу, я приведу высказывание Вальтера Скотта: "Этот роман принес мне нравственное удовлетворение в той мере, в какой трудны были преодоленные мною препятствия. Отдых, который испытывает тело, - ничто рядом с тем отдохновением, каким наслаждается душа".
- Наверное, вас, как и каждого, не могли не посещать мысли об известности, о славе. Думать иначе было бы противоестественно.
- Я никогда не мечтал покорить литературу, встав в один ряд с классиками. Я просто делал то, что мне нравится, и никогда не делал того, к чему не лежит душа или что никому не интересно и не нужно.
*****
Меня спрашивают о том, как я писал "Гуго Капета". Замечу мимоходом, что так первоначально назывался роман; в издательстве непонятное и незнакомое читателю имя решили изъять. Потом, ввиду большого объема, посчитали целесообразным разбить роман на две книги. Одна из них - "Нормандский гость" (название первой части). Другая - "Король франков" (вторая часть). В переиздании обе части объединили под единым названием "Король франков".
Роман полюбился по большей части женщинам. Именно они задают вопросы. Далее я приведу отрывки из бесед.
- Вы сторонник динамики, и это подкупает. А что вы скажете о творчестве классиков, таких, как Бальзак, Гюго, Скотт, Флобер, Жорж Санд? Не секрет, что в их романах много, скажем так, "воды". Любили, словом, толочь воду в ступе.
- Я терпеливо читал эту "воду", пытаясь понять, для чего все это нужно было автору? Потом понял: классикам это простительно. Мною же всегда руководила мысль не описать, а рассказать. Не без описаний, конечно, но при этом не забывая о чувстве меры. Многие не желают этого понимать. В связи с этим я вывел для себя некую формулу: "Когда пишешь, думай не о себе, а о читателе, смотри на текст не своими, а его глазами".
- В самом деле, вы сторонник действия, а не нудных рассуждений.
- Я стараюсь писать так, чтобы читатель не скучал, чтобы у него не возникала охота даже зевнуть, чтобы он "пропал" в том далеком веке, а потом с удивлением обнаружил бы, что живет, оказывается, в двадцать первом. Вообще, мои книги - занимательного характера, если можно так выразиться. Они историко-приключенческие. Я предлагаю читателю отдохнуть, а не размышлять над сущностью мироздания и не застревать на двух-трех страницах, разглядывая развалины замка. Таковы и мои герои - веселые, жизнерадостные, а не буки, без конца бубнящие молитвы, какими, похоже, рассчитывали их увидеть те, кто писал нелестные отзывы. О таких людях как-то метко сказал Плиний-старший: "Не умеет читать, близорук; скорее всего, обозлен на жизнь".
- Дюма порою грешил вольным обращением с историей. Вы, похоже, противник таких методов.
- В отличие от Дюма я не искажаю ИСТОРИЮ в угоду сюжету; пусть сюжет прогибается в угоду ИСТОРИИ - такова моя платформа.
- А сам сюжет? Верится, что так все и было, как вы пишете. Но, разумеется, в ваших романах много выдумки? Или всё правда?
- Пусть того, о чем ты пишешь, на самом деле не было, но так могло быть! Вот формула творчества! ТАК МОГЛО БЫТЬ! Магические три слова. И задача автора убедить читателя в том, что всё именно так и происходило.
- Вы сторонник неизбитых сюжетов и рассказываете о королях, до вас не удостоенных внимания писателями. Об иных - и о королевах тоже - просто впервые слышишь. Еще одна ваша платформа?
- Безусловно. Лишь история помнит обо всех монархах, у людей же на слуху лишь известные личности, то и дело встречающиеся в романах. Кроме Карла Великого, Филиппа Красивого, Людовика Седьмого и Людовика Одиннадцатого словно и не было никого. Справедливо ли это? Я решил исправить такое досадное упущение в мировой литературе и рассказал о тех монархах, о которых мало кто слышал, исключая историков, разумеется. В самом деле, нередко мне приходится слышать: "Надо же, а я даже и не слышал о таком короле". Или: "Ой, а я и не знала, что была такая королева у французов". Добавлю в заключение: не исключено, что кто-то до меня шел тем же курсом, но романы эти просто-напросто у нас не переведены.
- Кто научил вас писать? Ведь вы, согласно вашей биографии, не заканчивали ни институт, ни университет, не имеете понятия о литературных курсах.
- Моим учителем была литература. Читая любую книгу, я попутно изучал ее и делал выводы: как надо писать и как не надо. Находил ошибки любого рода: досадные повторы, обилие местоимений, неубедительные или попросту пустые фразы, бледные герои, порою вообще неизвестно откуда взявшиеся, и так далее. Герои, кстати, у иных авторов настолько безжизненны, что хочется сделать им переливание крови. Словом, я учился. Вместо теории - суровая практика.
- Что побудило вас писать о короле Гуго? Была ли тому причина?
- Мотив всё тот же: рассказать о человеке, ставшем королем. Он неизвестен читателю: эту фигуру литераторы предали забвению. Теперь о нем знают, и я рад, что приоткрыл завесу, так долго скрывавшую его.
- Становится понятен ваш герой Можер; о нем, бесспорно, никто никогда не слышал, как и о многих других. Вообще о тех временах - порядочный пробел в литературе.
- Кажется, мне удалось немного заполнить эту пустоту.
- Вот откуда к вам и вашему роману возник невероятный интерес! В связи с этим зададим вам несколько вопросов, ибо сгораем от любопытства. Зачем нормандец женился, ведь он совсем этого не хотел?
- По правде говоря, для меня самого это явилось неожиданностью. С первых же страниц Можер буквально повел меня за собой. Я стал пленником его обаяния и был немало удивлен его женитьбой. Вспомнился Пушкин. Великий поэт говорил, что вовсе не собирался выдавать замуж Татьяну, она сделала это вопреки его замыслу. Как часто герои диктуют нам свои условия! Мы прямо-таки становимся их рабами.
- А почему Можер бросил Вию?
- Потому что она была для него всего лишь одной из многих.
- Как мог он выжить в то время, будучи безбожником?
- На это есть ответ в романе: он умел притворяться.
- Почему Эмма бросилась с башни? Ведь могла бы жить и дальше. Не кроется ли здесь ключ к содержанию романа?
- Хороший вопрос. Ответ на него непростой. Я скажу об этом еще раз, повторив то, что уже было сказано мною в статье "Как я стал писателем". Роман "Король франков" - эпитафия Каролингам. Их уход неизбежен, предопределен ходом истории. Дремавший до сей поры преемник вдруг проснулся и стал расправлять затекшие члены. Провидение, увидев это, воздвигло пень на пути последнего короля из одряхлевшей к тому времени династии. Ничто отныне не могло уже ее воскресить. Судьба отвернулась от Карла Лотарингского; он проиграл, будучи одним из Каролингов, дядей покойного Людовика Пятого. Его потомки не нашли ни правды, ни утешения и один за другим канули в Лету, отринутые ходом истории, никому уже не нужные. Бывший королевский дворец в Лане опустел, зачах, затянулся паутиной - еще одно свидетельство конца.
Гибель Эммы - неизбежная, предрешенная - завершает собой падение Каролингов, их физическую и моральную смерть. С уходом Эммы над Каролингами опустился траурный занавес.
В Париже тем временем все иное: люди, события, дворцы, сам образ жизни двора. Нет здесь места потомкам Пипина Геристальского, и никто, кажется, уже и не помнит о них. Лишь Карл все еще пытается претендовать на трон, который уплывает от него все дальше; сколько ни тяни руки к спасительному кругу, его уже не достать. И пловец понимает, что обречен. Это конец. Огромное колесо истории подмяло под себя умирающую династию и раздавило ее, пустив ко дну. Посему в романе погибает всё, что так или иначе связано с родовым древом Каролингов. Отныне оно - лишь в памяти. Рядом с ним другое, молодое, оно тянется к свету, его не свалить! Образ жизни двора, героев, сам дух оптимизма, которым проникнут роман, - всё дает об этом понять. Так что в целом роман пронизан одной темой: гибелью дряхлого, гнилого дерева и рождением нового, молодого.
Судя по неумным отзывам, никто из тех, кто читал книгу, не понял этого.
- Вернется ли Можер ко двору?
- Об этом он мне не сообщил.
- Будет ли продолжение?
- Планирую, но нормандца там уже не будет; если только его сыновья или внуки.
- Расскажите еще о вашем творчестве; ужасно хочется послушать.
- Скажу так: я пишу то, что мне нравится, о чем я знаю и что хочу рассказать людям. Если им полюбилась моя книга, то я, конечно же, этому рад, ведь это означает, что я шел в верном направлении. При этом мне вовсе не чужд критический разбор: он указывает на слабые стороны произведения.
Приступая к работе, я вижу перед собой цель - доставить читателю удовольствие сопереживания героям, повеселить его немного и одновременно обогатить кое-какими знаниями, ибо свои романы я рассматриваю как подлинно исторические. Не хотелось бы повторяться, но придется: я подвожу своих героев к тому или иному историческому событию и заставляю их подстраиваться под него, а не наоборот. История для меня - гранитная глыба, а герои - воск в моих руках; из него я изготовляю фигуру, которая в нужном месте прилепляется к этому граниту. И что бы ни случилось - глыба ни с места!
- Ваш слог не высокопарен, фразы и диалоги просты, без цветистости и занудности. Всё гармонично; это подкупает читателя; ему нравится ваш стиль.
- Я пишу вполне доступным языком. Человек с легкостью должен воспринимать текст, а не дробить его в песок жерновами своих мозгов, что происходит при чтении Набокова, Солженицына, Эжена Сю ("Жан Кавалье") и других. Мои книги не для любителей длинных витиеватых фраз, порою вовсе неуместных, трудных и непонятных. Любителям литературных шедевров с напыщенным стилем советую не трогать моих книг; рекомендую им Бунина, Бальзака, Филдинга. Там они отдохнут умом, ибо найдут то, что их удовлетворит.
- Вы всегда интересно выстраиваете фабулу. Не всякому это удается.
- Фабула - весьма капризная дама, требует чуткости, осторожного к себе подхода; эта куртизанка не прощает невнимания к своей особе и ошибок в обращении с нею.
- В чем вы видите долг писателя, его ответственность перед людьми?
- Процитирую, с вашего позволения, Фолкнера; вот он тут, у меня на столе. "Писатель обязан рассказать правду так, чтобы она стала незабываемой, чтобы люди читали ее и помнили о ней. Просто сообщить факт бывает недостаточно. Это не трогает людей. Писатель должен добавить к этому свой талант, он должен взять эту правду и поджечь под ней пламя, чтобы люди запомнили ее. Отсюда сгущение красок, накал страстей".
- В ваших рассказах часто фигурируют плохие люди. Вероятно, в этом есть определенный смысл?
- Упреки в том, что в своих рассказах я много уделяю внимания плохим людям, - для меня не новость. Полистаем дальше Фолкнера. Читаем: "Следует говорить людям о плохом, чтобы они достаточно разозлились или устыдились - и могли исправить его. Писать только о хорошем - значит ничуть не исправить плохого".
- Да, вы красочно и правдиво пишете о людях, и это подкупает. При этом идеям, как таковым, в ваших рассказах почти совсем нет места.
- Хорошо, что я не закрыл Фолкнера. Вот что он пишет: "Я не пытаюсь писать социологическое исследование. Я просто пишу о людях. Человеческое сердце важнее для меня, а не идеи". В этом я с ним полностью солидарен.
- Вернемся к романам. Вы как-то обронили фразу, что пишете не один, а в тесном содружестве. С кем именно?
- Меньше всего я думаю о том, что должен или что мне хочется сказать. Главное - что и как хочет увидеть читатель, чего он ждет от моих героев. Поэтому, едва ложатся на бумагу первые строки, я ставлю себя на место читателя и начинаю воспринимать текст его глазами. Я заглядываю ему в душу и стараюсь понять, что ему должно понравиться, а что нет. Правда, не всегда. Кто-то может возразить, что это называется "идти у читателя на поводу". Пусть так, но разве в результате книгу не ждет успех? И не эгоистом ли я окажусь, думая в первую очередь о том, что лично мне непременно нужно сказать и нисколько не интересуясь при этом мнением читателя? И потом, разве можно идти на поводу у своего друга?
Мои друзья и соавторы - это еще и герои романа, благородные, жизнелюбивые, волевые люди, чуждые религиозного фанатизма. Иными я их себе не представляю. Вкладывая в уста какого-либо из них те или иные слова, наблюдая при этом за его поведением, я порою начинаю понимать, что он не может и не хочет говорить и действовать так, как это поначалу предполагалось мною. А ведь я сообразовывал эпизод с его характером, с его отношением к тому событию, в котором он принимает участие, и был уверен, что поступить иначе он не сможет. Так герои сами управляют мною, подсказывая, едва я начинаю писать, какою будет сцена. От этого она временами получается неожиданной, до сей поры не приходящей мне в голову, и мне приходится удивляться, а порою даже возмущаться оттого, что они сразу же, едва я вывел их из векового мрака забвения, начинают командовать мною. Но я им прощаю. Мало ли, чего хочу я; главное - чего хотят они.
Дальше одно вытекает из другого, мне надлежит лишь прокладывать мостки от одного персонажа к другому, от настоящего действия к будущему. Герои сами решают за меня: где им быть, что должно привести их в то или иное место и заставляет их действовать именно так и не иначе. Порою я и сам удивляюсь: до чего же складно все получается! В самом деле, мне не надо ничего выдумывать в угоду сюжету, история сама бросает героев в нужном направлении, а если она медлит, пребывая в нерешительности, то они действуют по собственному почину в зависимости от сложившихся обстоятельств. Мне остается только изложить все это на бумаге. Забавно, не правда ли? Однако чтобы достичь такой гармонии, такого тесного контакта с героями, автору надлежит тщательно изучить эпоху, которую он описывает. Он должен держать в руках все нити внутренней и внешней политики Европы того периода. Мало того, он обязан знать не только то, что происходит в описываемое им время, но и то, что было пять, десять, двадцать лет назад. Но и это еще не всё. Он не только должен знать больше любого историка, но и чувствовать дух времени, раствориться в той эпохе, быть одним из ее действующих лиц, видеть происходящие события глазами человека того столетия и думать так, как думал он. Только в этом случае из его труда выйдет толк. Только тогда он с полным правом сможет приступить к работе над историческим романом, когда поймет, что вооружен знаниями до зубов.
- Иногда у вас замечаются повторы: вроде бы уже говорили о чем-то - и вновь о том же, хотя и в несколько измененном виде.
- Не скрою, такое случается. Этому два объяснения. Первое: я попросту этого не заметил. Бывает, перечитываешь текст, а повтор так и не бросается в глаза. Второе и, на мой взгляд, самое разумное объяснение: боязнь, что в первый раз меня неправильно поймут или, что еще страшнее, не поймут вовсе. Отсюда вполне естественное желание, выражаясь словами Эмиля Золя, "дать как можно больше света". "Не должно остаться ни малейшего закутка, куда не проник бы свет, где осталась бы тень, называемая неясностью" - добавляет он.
Именно это, кстати говоря, и заставляет меня иногда подолгу останавливаться на биографиях героев и их помыслах, на обстановке помещения, предметах одежды и т.д. Однако так ли уж продолжительны и утомительны такие остановки? Не слишком ли я усердствую в этом смысле?
- Ничуть! Даже здорово! Всё видишь, представляешь. И вы знаете меру, вовремя ставите точку. А многие - нет, и оттого кажутся занудами. Например Вальтер Скотт, Коллинз, Цвейг... Многие не жалуют этих авторов.
- Понимаю, иной читатель относится к ним с известным предубеждением в силу их чересчур длинных описаний, да еще и кое-где с философским направлением. Я, конечно, не оправдываю пустословие, но есть объяснение некоторым отступлениям от темы, разумеется, если они лаконичны. Всякий художник, относящийся ревностно и трепетно к своей работе, изображая пейзаж или рисуя автопортрет не упустит ни одной самой, казалось бы, пустячной детали. Ведь она дополняет полотно, объясняет что-то, бросает свет на то, о чем мы и не подозревали, не догадываясь даже, что не будь этой детали - и картина поблекнет, утратив к себе интерес. Из этих побуждений писатель показывает нам, например, кресло времен императора Траяна с подлокотниками в виде двух львиных голов. Другой пример - оконные витражи, вбирающие в себя солнечные лучи и излучающие на зал и предметы в этом зале палитру всевозможных причудливых бликов и расцветок. Поэтому не будем сбрасывать со счетов классиков мировой литературы.
- Давайте поговорим о религии. Ваш герой безбожник. Священное писание для него - всего лишь сборник сказок. Вас могут обвинить в нападках на христианство, в опасном воздействии атеизма на сознание верующих. В связи с этим может показаться удивительным, что книга вышла из печати.
- Я не верил в одержимость редактора, в то, что религиозный дурман прочно опутал его сознание, парализовав волю и разум. Человек умный, он ответил бы фанатично настроенной в плане религии прослойке населения примерно так же, как это сделаю сейчас и я.
Итак, предлагаю адекватно оценить обстановку, взглянуть на нее трезвыми глазами. Обозначим позицию некоторых героев и этим попытаемся воздействовать на умы тех, кто не привык думать своей головой. Не стоит судить о людях, живших в десятом веке, с точки зрения человека последующих столетий и нынешнего времени. Христианство в ту пору еще не в полной мере возобладало над душами и сознанием европейцев, возникали секты, не согласные с ветхозаветными текстами, имели место также и атеистические мировоззрения, часто связанные с язычеством. Такое нередко наблюдалось в странах Западной Европы раннего средневековья. Что уж говорить о норманнах, принявших христианство лишь в десятом веке, если у самих франков, христиан с конца пятого - начала шестого столетия, встречались безбожники, причем порою даже в среде духовенства?
Поэтому не будем выставлять себя ревностными религиозными фанатиками и, выпучив глаза от негодования и истово крестясь, вопить, что негоже читателю даже брать в руки книгу, где герои критикуют Священное писание. Не стоит при этом падать в обморок. В наше время, поверьте, немало людей, которые с восторгом пожали бы руку своему единомышленнику монаху Рено и его приятелю Можеру. И потом, будь иначе, опасаюсь, образ нормандца потускнел бы. Желая во всем выделяться среди других, причем как можно ярче, Можер и попросил меня сделать его атеистом.
- Ваш роман называется "Король франков", но в нем по большей части описываются похождения Можера. Как вы это объясните?
- Вначале я и в самом деле намеревался рассказывать только о короле Гуго, во всяком случае мечтал уделить этой фигуре значительное внимание. Но нормандец получился очень уж ярким и перехватил пальму первенства, заставив говорить большей частью о себе. Да и можно ли было ожидать чего-либо иного от столь незаурядной личности, как сын герцога Ричарда? В результате мне пришлось прямо-таки выкраивать место для бывшего герцога франков, а роман теперь впору назвать "Приключения Можера Нормандского". Услышав об этом, он сказал мне вот что:
"Оставь как есть! Всё же король - фигура, читателя такое название должно заинтриговать; а потом он и сам волей-неволей переключится на меня. Ведь с Гуго все ясно, он стал королем; какого черта ему еще надо? А вот я - другое дело. Должны же люди знать, что я жил на свете, не верил ни в Бога, ни в черта, любил баб и был веселым и бедовым парнем! Спасибо, хоть ты решился рассказать обо мне. Десять веков уже лежу в могиле! И все это время - будь я проклят, если обо мне вспомнила хоть одна живая душа!"
Дружный смех. Когда утих, я продолжил:
- Вообще, роман получился неожиданным. Большинство сцен совсем не планировалось. Почти все появлялось стихийно, от начального замысла не осталось и следа. Впрочем, остался один. С него-то все и началось. Нормандец - плод грез. Однажды мне приснилось, как некий Голиаф крушит ворота монастыря, настоятельницей которого была его сестра. Зачем - этого я не знал. Кто он такой - сон тоже мне не поведал. Но в воображении я закончил сцену по своему усмотрению: гигант ворвался в этот монастырь, произвел там кое-какие разрушения и в конце концов удалился, прихватив с собой свою родственницу. Я решил, что этот эпизод непременно должен войти в роман, который я только еще мечтал написать и к которому приступил два года спустя. Что предшествовало этому вторжению - мне предстояло выяснить; чем оно закончилось - я должен был решить сам.
Так получился этот роман. Но Можер (реальное лицо, кстати), увы, не сделал всего, что хотел. Попросту не успел. Он собирался вновь побывать в гостях у императрицы Феофано, от нее съездить в Рим к папе Иоанну, навестить дочерей короля Конрада... Наконец его захотят отравить, причем не кто иной, как Вия, и стрела, вонзившаяся в круп коня позади всадника, будет пущена ее рукой!..
Таков был замысел. Но... роман и без того слишком затянулся. И появилась сестра Моника. Все полетело вверх тормашками. Она выбила все козыри у меня из рук. Да и кого еще могла послать настоятельница монастыря, умолявшая короля о помощи? Ведь девчонка так просилась на эту роль!.. Куда же ее теперь? К нормандцу, разумеется, ведь они знакомы. А дальше? Сделать ее любовницей Можера? Но, черт возьми, не слишком ли это, ведь ему впору запутаться в них! Но, с другой стороны, что я могу сделать, если женщины летят к нему как мухи на мед? Однако роль любовницы не подходила юной монахине, она прямо мне об этом заявила и... пожелала выйти замуж за нормандца, что и положило конец его приключениям.
Так, в общих чертах, создавался роман. Вопросы, конечно, еще остались, но они уже личного характера.
Продолжая тему, хочу дать ответ на отзыв некой дамы, "разгромившей" роман в пух и прах. Жаль, у меня не получается сделать это в интернете. Ах, как жаль!
Но вначале еще пару слов. Я не особо старался воссоздать колорит эпохи, но не только потому, что информации в этом плане явно не хватало. "Король франков" для меня (второе издание) - своего рода пьеса: сюжет, диалоги, динамика - вот главное.
Теперь о критике вышеупомянутой дамы. Судя по ее высказываниям, она совсем не поняла романа. Постараюсь доказать ей, что она неправа и напрасно заявила о своем мнении всему миру. Но... стоп! Я говорил уже об этом в вышеупомянутой статье, так что на сей раз повторяться не буду.
Далее - "Два Генриха". И снова долгий и утомительный рассказ. Кажется, я и так уже надоел даже самому себе, хотя история создания романа мною давно уже написана. Коротко: косвенное продолжение "Гуго"; из действующих лиц осталась только Вия, а оба героя - потомки Можера, которого уже нет в живых.
Как я и планировал, получилось семь романов. Ни к одному я не составлял плана, зная, что он неминуемо рухнет в процессе работы. Листки, вырезки, конспекты, литература - вот и все, что у меня на столе, а план - в голове, причем самая общая картина. Все остальное дорисуют сами герои. Так всегда и выходило. Я спрашивал их, куда бы они хотели попасть и чем мечтают заняться. Они с готовностью отвечали мне, и я действовал согласно их желаниям.
"Королева Бланка". Ни к чему рассказывать о том, как создавался роман. Всё то же и всё так же: плана нет; герои рвутся вперед и тащат меня за собой. Я еле поспеваю. На прощанье Бланка сердечно благодарит меня за то, что я рассказал, какая у нее была любовь.
Кстати, роман пришлось во многих местах подправить. И это после того, как он вышел из печати! А ведь поначалу не заметил ошибок, как ни внимательно читал. Исправления сделал прямо в книге, потом перенес на компьютер, в файл. Читая книгу, обнаружил грубые корректорские ляпы. Удивительно, зачем вставляют в текст намеренно дурацкие ошибки? Создается впечатление, что делается это специально: корректор ставит запятую там, где ею и не пахнет, ляпает длинное тире в том месте, где его ну никак не должно быть. А в слове церковь везде ставит прописную букву; ее не волнует при этом, идет ли речь о здании или об институте воспитания масс. Ненормальная, честное слово! Такие же ляпы замечены мною и в других моих книгах, в частности, в "Мудром короле".
Ну вот, пожалуй, и всё, хотя, может быть, и не совсем. Но и так уже заболтался. Придет охота или попросит кто-нибудь - расскажу о том, как писал "Двух Генрихов" или "Бланку". Но, честно говоря, не хочется: очень уж личная кухня, нет охоты выворачивать душу наизнанку, да еще и догадываясь, что, в общем-то, это никому не нужно.
Несколько слов о том, как я анализировал иных авторов.
Ну, например, вот две рядом стоящие короткие фразы, и в обоих стоит частица "же". Некрасиво, на мой взгляд, попахивает тавтологией. Попробуем убрать хотя бы одну из этих "же". Вот текст:
"Человек больше не колебался, он сразу же переступил порог".
Но если он не колебался, то к чему писать "сразу же"?
Вычеркиваем это и получаем:
"Не колебался и переступил порог".
Коротко и ясно.
Следующее:
"Мадам "С" тут же заперла дверь".
Что если и здесь убрать пресловутое "же"? Попробуем:
"Мадам "С" заперла за ним дверь".
И снова без частицы, тем более что я вижу ее двумя фразами ранее. Ба! Чуть позже, через абзац, снова эта "же"! Значит, я сделал все правильно.
Или вот еще момент. Читаю: "...пробурчал чей-то голос; ответил голос; произнес голос и т.д.". Сам для себя делаю выводы: что за чушь! Голос - неодушевленное имя существительное, им руководят, но сам он руководить не может, ибо, по сути, - ничто. Стало быть, глупость автора; таких ляпов не следует допускать.
Или вижу, к примеру, как автор детально, до малейших мелочей, до занудливости описывает костюмы своих героев, порою вплоть до пуговиц на гульфиках. В уме почти все это вычеркиваю, и получается кратко и очень даже хорошо, без нарушения ритма повествования, так что читатель забывает даже, что хотел зевнуть.
Читаю бесцветные, зачастую и вовсе пустые диалоги и мысленно убираю их, меняя добрых две страницы "воды" на всего лишь несколько всё объясняющих фраз. Говорю при этом невидимому автору: "Ох и глуп же ты, приятель!" Таков Т. Костейн, по моему мнению изрядный пустомеля и полный профан в вопросах истории и вообще сочинительства. В той же команде Л. Шуновер, К. Монтеспен, У. Энсворт, Э. Медзаботт, А. Бланке и другие. И это чтиво еще переиздают!! Совсем уже литература перестала уважать саму себя. Этих авторов не издавали в СССР, и правильно делали: не желали позорить доброе имя ее величества мадам ЛИТЕРАТУРЫ.
Вот так рассуждаю я сам с собой в процессе чтения той или иной книги, сознавая, что в дальнейшем такой анализ текста поможет мне в работе над собственным сочинением.
Но вот еще о чем хотелось бы сказать. Признаюсь, я как-то упустил это из виду, должно быть потому, что это был последний вопрос, на который отвечать мне не очень-то хотелось. И все же я не мог не удовлетворить любопытства, горевшего в глазах моих собеседниц. Вот что я услышал, полагая к этому времени, что встреча подошла к концу:
- Как вы начинали? Подробнее, если можно.
Вихрем закружились в голове воспоминания. Оказавшись в их власти, я горько улыбнулся.
- О, это было очень и очень давно. У меня только начинали пробиваться усики. Однако ваш вопрос в конце беседы звучит несколько странно, вы не находите? Его следовало бы задать намного раньше.
- Нам показалось, что от перемены мест слагаемых сумма не изменится.
- Неплохой ответ для того, кто сделал промах, однако не желает в этом признаваться. Но как бы там ни было, вопрос задан и ждет исчерпывающего ответа. Так вот, начинал я, конечно же, как и все, с рассказов. Не с романов же! Хотя, если припомнить... Мне было тогда около семнадцати. В восхищении от Дюма, в частности прочтя "Генрих III и его двор", я написал свою первую пьесу. Конечно же, это шестнадцатый век, трагическая любовь, неизбежная дуэль и так далее. Разумеется, вышло глупо. Под впечатлением фильма "Седьмое путешествие Синдбада" я начал писать роман и тоже, вполне естественно, наляпал бог знает чего. Словом, у меня не получалось. Еще бы, мне к тому времени не исполнилось и восемнадцати! Но писать хотелось, притом ужасно! Короли, графы, маркизы, дуэли и галантные дамы пленили мое воображение. На эту тему я мечтал написать роман. Но как? Ни знаний, ни умения писать - ничего! Значит, надо учиться. Самому, по книгам. Поступать в литературный институт с моим аттестатом бессмысленно - все равно что попасть на прием к президенту. И я стал много и жадно читать, попутно писал рассказы, неважно о чем, главное для меня было - как! Понять премудрости фразеологии, верно излагать свою мысль, словом "набить руку" - вот задача, которую я в то время поставил перед собой. Подталкивал меня к этому будущий роман, этакий мой воздушный замок. Вот отныне цель моей жизни! Так я решил. О чем будет роман, я не знал. О героях не имел ни малейшего представления. Единственное, в чем твердо был уверен, - действие будет происходить во Франции и, конечно же, в шестнадцатом веке, когда жили герои "Королевы Марго".
Но вначале - рассказы. Я писал их всегда, как только выдавалось свободное время. Но его не хватало, и я ловил его на уроках математики, физики, биологии. Учительница что-то объясняла, писала на доске, а я в это время сочинял рассказ и не видел перед собой ничего, кроме тетради, куда ложились мои тогда еще неумелые строки о пиратах, кладах, мертвецах и несчастной любви. Слышу, как учитель говорит: "Всем понятно? Вопросы есть?" Я тупо смотрю вперед и вместо учителя вижу злобного пирата с черной бородой, саблей в руке и пистолетом за поясом. Он только что о чем-то говорил, как-то загадочно поглядывая на меня. Завтра он спросит, и мне надлежит дать ответ. Но черт с ним, с этим "завтра", главное - сегодня, и минуту-другую спустя моему герою предстоит поединок с этим кровожадным пиратом.
Вот так я писал свои первые рассказы, сидя за партой и совершенно отсутствуя на уроках физики, химии, математики. Разумеется, об успеваемости по всем предметам не могло быть и речи, даже по литературе, которую я терпеть не мог из-за того, что нас заставляли читать Чернышевского, Достоевского, Толстого и других. Их всех я ненавидел, считая их творчество чем-то совершенно бессмысленным и не нужным в нашем юном возрасте.
Прошло несколько лет. Рассказы вылетали из-под моего пера один за другим. Их число перевалило уже за несколько десятков, когда я попробовал их издать. Хорошо бы книгой, но сначала - журналы. И я бросился штурмовать крепости, именуемые редакциями. Но все мои атаки были отбиты. Ни один журнал не брался печатать мои творения. Ответы не отличались разнообразием: это не годится, это никому не нужно, это читателю уже известно и в вашем изложении не составляет для него открытия.
Они были правы. Много лет спустя я понял, каким жалким было в то время мое творчество, какие грубые ошибки я допускал. Но это потом, а пока долгих двадцать лет я пытался научить своих птенцов летать, но птенцы мои падали на землю и разбивались один за другим. Я неоднократно переделывал рассказы, но результат не менялся. Было от чего прийти в отчаяние. Мне надоело мотаться по Москве из одного конца в другой, у меня упали руки, я ничего уже не хотел и забросил все свои литературные труды. Не берут - значит, у меня не получается, подумал я и решил расстаться со своей мечтой. Словом, пошел ко дну. Вспомнилось при этом, как однажды один редактор сказал мне: "Не мучайте себя, ничего у вас не возьмут, какими бы расчудесными ни были ваши рассказы. С улицы не берут. Нужны знакомства, связи. Есть у вас это? Нет? Тогда и не морочьте себе голову".
И я решил больше ничего не предпринимать. Я просто устал. У меня опустились крылья. Я ничего больше не хотел писать, отказался от всех своих замыслов. Зачем? Для кого? Для чего? Чтобы все это - в стол?
И, вероятно, этим все и кончилось бы, если бы однажды мне не вздумалось поводить читателя, а точнее самого себя, по улицам старого Парижа. И я зашагал, терпеливо, год за годом, да так, что путешествие затянулось на пять лет и вылилось в роман, который я назвал "Гугеноты".
Но... он разделил печальную участь своих меньших собратьев. Еще целых семь лет я пытался дать жизнь своему довольно-таки объемному сочинению, для этого дважды печатал его на машинке, на что ушло еще три года, но все было впустую. Год за годом терпеливо, как одержимый, я возил по Москве две огромные коробки (1700 печатных листов), предлагая свой роман московским издательствам, но никто меня и слушать не хотел. Их было десятка полтора, этих издательств, и все они дружно воротили носы, уверяя спустя три-четыре месяца, что им это не нужно. Последним было "Вече". Дальше - забвение. Сил уже не оставалось. Жизнь подходит к концу, а я все бегаю, как мальчишка, по городу со своими коробками... И вот, в 2010 году, после восьми лет изматывающих душу и подавляющих волю походов от одних дверей к другим, мой роман "Гугеноты" вышел из печати.