Мудрая Татьяна Алексеевна. Кот-Скиталец

Мудрая Татьяна Алексеевна
Кот-Скиталец

Посреди того, что им наречено, - облупленной многоэтажки с общим бункером и общей кодовой дверью на каждые четыре квартиры - о этот верный и вечный запах земли и грязи! - возлежу я на древней диван-кровати, в серой паутине то ли ночи, то ли раннего полуутра ножки одра моего проникают вплоть до последнего яруса здешнего мироздания, нанизывая на себя все низлежащие семь этажей с их духом табачного и винного перегара, мочи, заднепроходных газов и смрада сонного дыхания людей; а восьмым по счету - бельэтаж, то бишь нулевой цикл, где ствол моего Одиссеева семейного ложа омывают фекально-подвальные воды, где орошают его бродячие скоты, которые имеют внизу место постоянного проживания: коты и кошки, бомжи и бомжихи, кобели и суки с приплодом, - и где язвят его легкокрылые городские комары и прыткие межсезонные блохи. (Мыши и крысы, по словам моего друга, здесь приходящие - полевые и метровские, то же "метровые". Имеется в виду, очевидно, размер от головы до кончика хвоста.)
Сверху же нависают надо мной всей чугунной тяжестью воздушно-небесного столба в сто атмосфер другие семь этажей с покрытиями и перекрытиями, вдавливая мои плечи в подушку. Духовный Спитак!
Только в ответ ему я отзываюсь не одной только болью. Ибо я, расплющенная и смятая, как матрас, в то же время - перешеек между двумя мирами, ближним и дальним, "дунья" и "эхирату". Между смертью и жизнью я сплю и одновременно бодрствую, и трезвение мое остро, как хрустальная игла, и дремота моя призрачна и прозрачна, будто радужная пленка на зацветшей воде старого пруда...
Воистину, достали меня воды до души моей!
То был застойный прудок по детскому прозванию "Балатон", с торфяной водицей, что обрела от века роскошный цвет чайной розы. Этой водою, вонючей и мягкой, ополаскивали мне после мыла волосы, чтобы лучше росли и не секлись, и заодно голову. Мозги, я так полагаю, тоже получили свою дозу, и это сказалось на моей дальнейшей способности рассуждать. К сему стих:

Скитанья учили меня. Я - вечной дороги жених.

Хафиз Ширази

На горной вершине
Ночую в покинутом храме.
К мерцающим звездам
Могу прикоснуться рукой.

Боюсь разговаривать громко:
Земными словами
Я жителей неба
Не смею тревожить покой.

Плывут облака
Отдыхать после долгого дня,
Стремительных птиц
Улетела последняя стая,

Гляжу я на горы,
И горы глядят на меня,
И долго глядим мы,
Друг другу не надоедая.

Ли Бо

Исход захватил всю территорию Андрии, однако большая часть наших беженцев после перехода границы пошла в направлении к Лесу и туда, где почти поперек всей андрской земли протянулись мункские рудные топи. Хрупкое равновесие моей страны могло не выдержать нового натиска пришельцев, а вот болотную грязь, по мнению коваши, не грех было и уплотнить малость. Одни мы с Артом, Бэсом и семьей коваши Перигора и его родича по имени Каландар повернули в иную сторону. Шли мы краем влажной равнины - и вот однажды утром на дымном светло-сером горизонте некто прочертил тонкой черной тушью горные цепи. Рисунок был не вполне завершен: внизу легкие царапины обозначали стволы и ветви деревьев, острия вершин невозвратно стерлись в жемчужном тумане. Инсанские хребты, по словам моих спутников, окружали Андрию кольцом - почти так же, как Осенняя Страна простиралась вокруг Предвечного Леса.
-- Так нэсин перебираются через перевалы и еще в случае перетаскивают армию? - недоуменно спросил Артханг.
Ему ответили:
-- Они подходят сюда со стороны своей же инсанской пустыни, проводя своих гостей, заложников и пленников, и никто не знает, каким образом им удается перевернуть существующее. А прямиком через перевалы они не ходят - опасаются Горных Волков. Это мы, мунки, проторили туда тропу из своих железных болот. Торговля создает пути куда легче войны.
Так говорил Перигор.
-- Дело не в войне, кузен, - возразил ему Каландар. Он был не так кряжист и волосат, черты лица его были более тонкими, а речи - учеными. - Инсаны ведь все чаще приходят сюда дорогами мира и знания. Дело в тех, кто эти горы сторожит. Снежные Волки могут повелеть лавине так легко, как нэсин своим кавалеристам, да и сами воины хоть куда.
-- Мама, а ведь сестра вечно говорила, что пошлет-де меня к снежнакам, - говорил Арт. - Это сбывается. Только я и не хотел бы, и не мог с тобой, нынешней, расстаться.
-- А что мы там вдвоем должны делать?
-- Искать зиму. И... - он помедлил, - его.
-- Госпожа София-Иньянна ушла туда, в горы, - объясняла мне раньше мали Евлалица, жена Каландара. - Это для приличия и отвода глаз был пущен слух, что в монастырь - подразумевалось, что постриглась. То есть государыня одно время в самом деле жила в предгорьях за стенами маленькой обители, выходила оттуда и снова туда возвращалась: доля правды находится в любой недомолвке.
Городские мунки были крещены, имена себе брали андрские, однако по большей части редкие и старинные - чтобы на местный слух звучали на особицу и диковато.
-- Мама, Евлалица мне сказала, что, по их мнению, он, может быть, сам и не сгорел, уничтожилась одна только его человеческая оболочка, - снова вмешался в беседу Арт. - И знаешь? Многие, особенно дети, отрицают, что король-монах вообще был там, на площади, - это выражение любви. А иные, особенно иереи, считают, что да, был, умер и воскрес, и стал воплощением Бога на земле; и по-моему, это воплощение их стыда и - что гораздо хуже - ненависти, неявной, можно сказать, подсознательной. Потому что не хотеть свершившегося - значит обладать сердцем. А смиряться якобы перед знамением высшей воли и переводить событие в более высокий и даже наивысший ранг - значит не любить то, что в простоте своей существует в этом мире. Ты бы сказала - не любить чисто человеческое. Разве жалеют Бога? Разве Бог позволил бы поднести себе чашу смерти? Разве он мог бы корчиться в огне и петь, чтобы превозмочь свой ужас?
-- Перестань, малыш. Я-то помню. И помню слишком хорошо.
(А если любое событие, которое дается нам наглядно, даже такое... тем более такое... если вся жизнь - только символ чего-то трансцендентного? Если Бог страдает в Своей любви к нам и именно потому одаряет нас частицей этого страдания как неотъемлемой частью Своей любви? Если именно в этом влюбленный и Любящий становятся вровень - тогда как?)
Арт продолжал:
-- Нет, я вон тоже не верю, хоть кому бы знать, как не мне. Даниэль не простой аниму. Он же сын Иньянны, а о ней знаешь, как говорили? Что ее собственная мать - Белая Волчица, которую удочерили вожди нэсин. Оттого и дочь, жена короля Филандра, дважды колдунья: инсанской плотью и снежнацким духом. Может быть, мы ее найдем и спросим? Вдруг и Даниэль там...
-- Вот уж чего не знаю, того не знаю. Хотя со здешней вселенной вообще непонятно, во что верить. Она выше вымысла, затейливей сказки. Меняет облики и переливается, как "снежнацкое око", существует так, будто и у нее, как у Бога, девяносто девять явных имен и одно тайное.
-- Может быть, - сказал коваши Каландар, - король-монах и вправду воскрес в одном из тайных обликов: солнечном, лунном, Белого Света - тогда почему не Белого Волка?
Он оказался самым образованным из тех мунков, что задержались рядом со мной для соблюдения моей безопасности, и я любила рассуждать с ним на разные темы.
-- Небесный Волк - это самый пластичный образ, плотский, но не отягощенный землей. Знаете, госпожа Тати, у на говорят, что в начале времен Первоживущие, мужчина и женщина, лепили себя по желанию, перебирая облики, входя в них и своим присутствием совершенствуя их, и мир тогда был как поющее пламя. Именно так аниму мог быть вершиной творения и царем природы - и только так изменять ее. Когда границы между племенами первосозданных и новосозданных Живущих были зыбки, тогда в одно мгновение образовалось множество их, и Первые Аниму были очарованы. Но потом они затеяли блюсти чистоту крови, длить в веках подобное себе и подобное тем племенам, которые уже были созданы - чтобы не допустить размывания. Может быть, они испугались, что затеряются в изобилии? И потребовали от Сущего подтвердить их желание? Тогда Он произвел племена, граница между которыми протянулась вдаль во время. И перестала быть восхитительная игра Творения, которой как раз и восхищались Первые Аниму. А почем знать, может статься, природа сохранила свое многообразие иначе и удержалась как от того, чтобы его преумножить, так и от того, чтобы нивелировать?
-- Каландар, ты говоришь о тех вещах, которые мне знакомы, потому что мой кхондский муж Арккха рассказывал мне легенду об андре, который сначала дал, а потом отнял у двенадцати Живущих их скверные годы. Только твоя сказка отстоит от кхондской еще дальше, чем та от моей рутенской. Рутены домысливают, что первоживущий, Адам Кадмон, вошел в - скажем так - крупного мунка без разума, и от того слияния родился первый рутен, большого роста, ума и пригожести. А потом случилась размолвка с Сущим. Первородный грех.
-- Подобного у нас в легенде нет, Татхи-Йони. Мы говорим еще так: Первоживущие до того возлюбили свою оболочку, что пожелали сохранить ее на столько, сколько будет им угодно, хотя Сущий приказал им меняться. И вот это "угодно" оказалось "навсегда". В этот момент - момент не дрянного поступка, но остановки - все Живущие были схвачены в той форме, которая была для них последней, мгновение было поймано в ловушку и застыло. А то, что остановлено в восхождении, всегда нисходит: в землю, камень, руду.
-- Как вы говорите о нисхождении - это смерть?
-- Нет. Просто пауза. Потому что ничто не замирает навечно: огонь снова плавит камень и придает ему текучесть, а земля родит из себя мириад живых зерен.
"Зерно", как я догадывалась, - научный и философский термин наподобие рутенского "атома", но с оттенком постоянной изменчивости. В этом признании было для меня что-то большее идеи жертвы и ее выкупа. Ввергнуть мир в изменение... Отдать пламени... Бросить зародыш жизни в неживое. Ибо только безгрешный может взять на себя все грехи, только существо двойной, изменчивой природы сумеет так застыть вместе со всем миром, чтобы потом проснуться вместе с ним же.
-- Снежнаки - они какие, Каландар? Ведь не всегда одинаковы и равны сами себе?
-- Вы поняли. Ход мыслей у вас не андрский - там, где они строят лестницу, вы прыгаете. Да, Снежные обладают бесспорной двойственностью, и не только как оборотни. Может быть, грех первого поколения Живущих в том и состоит, что не одни люди - каждый захотел сохранить свою особость и отделенность, восхитясь великолепным разнообразием племен...
-- Родов и видов...
-- ...боясь, что оно либо распылится, либо сотрется в нечто однообразное. Раньше Живущим позволялось скрещиваться невозбранно и плохим считалось брать супругу в своей семье. А теперь начали скрещивать подобное с подобным, чтобы дети становились копией родителей и сходство укреплялось, и появился запрет даже на браки различных аниму. Сущий не захотел мешать и совершил по их желанию, чтобы им видеть результат.
-- Мир нельзя поймать и остановить в развитии, он начнет клониться к упадку. Знаешь, Каландар, у нас в Великой Рутении считается даже нормальным, что новые виды, племена, как ты говоришь, не создаются. Еще мы вывели такую динамику их исчезновения, которую не считаем опасной для природы. Как будто само исчезновение - дело необходимое и правое.
-- Отказавшись от творчества самих себя внешних, аниму сократили или вообще потеряли способность лепить себя внутренних, творить аури (душу или ауру?) - и аури тоже отяготилась собой. Так говорят старинные книги.
-- Мама Татхи, - вмешался Арт, - помнишь, как ты говорила? Аура, свечение жизни, - внешняя форма тела, легкая и гибкая, а тело, его седло... седалище - нечто окостеневшее.
-- Аури есть то, что придает жизнь и гибнет вместе с телом, распыляется, как плоть, - пояснил Каландар.
-- Рутенская душа считается бессмертной, в отличие от прочих, но за какие заслуги? Право, они в массе хуже любого из здешних Живущих. Но, может быть, я просто умею понять их так, как никогда не понимал наших животных ни один рутен, а рутенов изнутри не вижу? Или здешние Живущие более первозданны, чем рутенские, и аури у них простирается шире?
-- О нас я не знаю, Татхи-Йони, но есть Живущие более властные, чем аниму. У Снежных Волков не просто два облика, у них две души, высокая и низкая. Они как вулкан, затихший подо льдом. Истинные Дети Зимы.
Он сложил последнее понятие из наших кхондских образов: колючий иней, запах тонкого речного льда, морозное дыхание раннего утра в разгар холодных дождей. Сложил из крупиц той зимы, в которой было нам всем отказано.
-- Слушайте, Каландар, я, кажется, поняла это ваше "лед и пламя". Длящиеся во времени границы в Рутении естественны: межвидовые браки бесплодны или без плода их потомство. Здесь такие дети рождаются, и они способны продолжить себя - не знаю, всегда ли. Арккха говорил - хорошие дети. Значит, различие между андром и инсаном подобно, например, рутенскому сословному, между андром и мунком - расовому, а между мунком большим и мунком малым оно всего лишь физическое. Вот как у нас есть огромный водолаз и крошечная болонка, это один вид, щенки могут зародиться, но на свет вряд ли произойдут. Разве что в пробирке. Ну, а между двенадцатилетней девочкой-подростком и взрослым Живущим не должно быть ни соития, ни брака по тем же основаниям, что и между Высокоживущим и оленухой: тела сходны объемом, да совсем различен разум. Но это все-таки границы, которые Живущий проводит сам - хороши его основания или не очень.
Бэс во время нашей беседы был тут же, у моих колен, но сладко дрых: философические размышления были ему не по нутру. Однако тут он открыл один глаз и сказал:
-- В Шиле брак между самым лучшим мунком и андрской аристократкой хуже грязи, даже если они ничем друг другу не уступают: ни умом, ни душой, ни образованностью. В настоящие аристо вообще выбиться трудно. Господину Шушанку пришлось не только таким на свет появиться, но и экзамены всякие пять лет подряд сдавать, прежде чем он в свой дипломатический род произошел, а для женитьбы уже силенок не хватило. Девушек хороших не встретил, а без вдохновенья скучно: там такие тесты зверские... А, все пошло насмарку.
-- Каландар, друг! Ведь все время случается такое, что рвет цепи, которые вы сами на себя наложили. Династические и почетные браки и, ручаюсь, сердечная склонность, как у короля Филандра и его...
-- Видно, и впрямь судьба наши такая - к Снежнакам идти, - вздохнул Артханг. - Все пальцы туда показывают и все дороги ведут.
В своих устремлениях он был неколебим, как Катон Старший со своим Карфагеном, только тем ключевым словом, на которое он реагировал, было не разрушение, а любовь.

Вот так мы решились. До того мы много беседовали с коваши Перигором на земные темы. Надо было решить, что из моего хилого имущества отдать ему на сохранение, а так как оно состояло из пары носильных тряпок и книги, то книгу я торжественно вручила ему, добавив, что текстами, особенно маргинальными, они с Каландаром могут располагать как им вздумается. Только, разумеется, не стирать и не искажать. Еще я попыталась вернуть Перигору кольцо, упирая на его сказочную ценность и на то, что оно уже отыгранная карта. Зачем оно мне - в Андрии улика, в горах, может быть, и пароль, но такой, смысл которого непонятен?
Он отказался.
-- На твоей руке оно так красиво звучит и смотрится, Татхи-Йони, - пошутил коваши. - Как знамение твоей женской судьбы, хоть ты тому и противишься.
Еще бы. Такое не для меня, уж точно. По традиционной логике вещей, мать двух взрослых детей - почти старуха. Зеркала Замка, нарочно сделанные из чуть подтемненного стекла (а ведь бросала я искоса в них взгляд, бросала), делали черты лица тоньше и загадочнее, но седина и тонкие морщины, которые тянулись поперек лба и от носа ко рту, прекраснейше оставались на своем месте. Русла пересохших ручьев и увядших страстей. Хорошо еще душа бодра, да и тело веселое: ноги прытко носят и в печенках не свербит.
-- И на твоей могучей правой он был не хуже, этот перстенек.
Я нисколько не льстила и лукавила: расшлепанные на конце, узловатые его пальцы были на удивление выразительны, и золотая нежность перстня только подчеркивала это. Тем более, что змеиные извивы располагались на его безымянном пальце плотней, чем на моих тощих перстах.
-- Я отдал кольцо навсегда после того, как оно выбило молнию между мной и юной госпожой Сереной.
-- Так и со мной произошло подобное. Только вот сама не знаю, что.
-- Верно. Однако я в свое время ждал случая, а не громового удара. Ты тоже жди. Говорят, последний из владельцев замыкает собой весь их круг.
-- Оно ведь только начало свое путешествие.
-- Как посмотреть. Что ты считаешь началом - возникновение идеи или ее воплощение?
Я не нашлась, что ответить: причинно-следственную связь некоторые мункские философы, равно как и инсанские, переворачивают по сравнению с формально-логической, считая, что событие, стоящее в конце цепи, провиденциально рождает из себя всю эту цепь.
По дороге через Андрию мой кортеж частью порассеялся, но немного и возрос. Кое-какие сельские мунки переняли у городских обычай заводить "своих личных" четвероногих: и не только сотрудников, как те фриссы, что подрядились везти до границы фургон с телегой, или охранные кауранги, но просто друзей-приятелей. Приятели и клиенты тащили за собой детишек, подруг, вообще тех, под которыми земля непрочно стояла, и андры шарахались от нас, как от неприятельского войска. Ущерба мы, однако, не чинили: двигались по пыльному гравию и дерновым тропам, исправно и щедро платили за еду, буде она требовалась. Мунки решили, что ни монет, ни ассигнаций, ни еды через границу с Болотом и Лесом не потащат. Лишь бы им самим на блокпостах не воспрепятствовали.
Граница почти незаметно рассекла широкую влажную равнину, над которой круглые сутки висел туман. Одежда липла к коже, волосы и шерсть обвисали. Никакое солнце не могло выпарить здешней влаги, которая поднималась из болот неиссякаемым полупрозрачным маревом. Но, как часто в Андрии, она не порождала иных плодов, кроме лихорадки и гнуса. Здешние блюстители тоже превратились в кисель, и их активность также стала бесплодна. Они даже не смогли удивиться тому, как нас много - ведь как мы ни старались рассредоточиться, шествие тянулось без конца, подобно гирлянде общепитовских сосисок. Так что пропустили нас, едва обыскав: набрались имущества впереди идущих аж до скуки - скарб у всех беженцев был единообразный, специально для таких особ и приготовленный, основная часть - спиртное и колдовские травки вроде слабых наркотиков, какие ни мне, ни мункам задаром не были нужны. Что интересно - Перигор и другие сильные "слушатели мыслей" готовы были поклясться, что даже начальство застав получило относительно эмигрантов весьма расплывчатые инструкции.
-- Такие, что андры побоятся проявить инициативу, - пояснили они. - Еще перед самим первым министром ответишь.
Потом мы сколько-то двигались по равнине, пока не зашли за линию горизонта, которая спрятала и заставу от нас, и нас от заставы. Можно было, наконец, распрячь фриссов и снять колеса с наших скользящих тележек. Я удивилась - почему вертолеты сюда не залетают, да, кстати, и на блокпосте я их не углядела, как ни старалась. Коваши ухмылялись:
-- Боятся. Эти андры недаром трусы - уж очень быстро можно грянуться оземь с полным баком или в зыбучий песок клюнуть. Здесь в небе то же, что у инсанов по всей стране: иная скрученность мира.
Но и земля тут была непривычной: иначе как бы наш маленький караван уже на второй день неторопливого продвижения сумел оказаться перед лицом Зимних Гор?
Горы. Как мне описать их? Они стерегли равнину, серо-зеленую и дымную от испарений, подобно гигантским опрокинутым воронкам, как конусообразные башни природной цитадели с усеченным и иззубренным краем - давно остывшие вулканы, потухшие плавильные печи, жар которых затянулся серым снегом и сверкающим льдом. Пологие склоны ближних вершин, на которых и стояли те деревья, что мы видели раньше, отслоились, будто декорация, и за ними полуобнаженные скаты едва не опрокидывались в небо. Каковы могли быть перевалы в этих крутых склонах: может быть, одни дикие ущелья? Можно ли будет придерживаться речных русел, или здешние потоки скачут с уступа на уступ, как архар?
-- Простите меня, но я не альпинист, даже на горного туриста не потяну, - ошарашенно пробормотала я. - Перигор, Каландар, вы что, привязываетесь к куску мяса и ждете, пока местный орел не перенесет вас в место, где самоцветами можно набить все карманы и пазухи?
Они поняли: сказка о Синдбаде-мореходе была тут в чести, только имена другие.
-- Нам просто нельзя заходить в страну Белых Волков очень глубоко, - объяснил Каландар. - Они не любят пустых вторжений. Дожидаемся, когда они позволят или даже прямо позовут. Иногда они отдают нам свое колдовство по доброй воле и приносят нам прекрасные камни, ковкую землю, живую кожу или что иное. Но никогда не на обмен, вот что удивительно!
-- Позовут - это в мыслях? - спросила я.
-- Наподобие того. Внутри тех, кто ими выбран, возникает жажда. Может быть, и вас позвали - тогда вам просто не понадобится далеко путешествовать.
Но все-таки глупо было идти туда голыми, босыми и некормлеными. Поэтому мы отправились в гости к маленькой семье Кузнецов, которая жила на отшибе от прочих Болотников и, по-видимому, как раз и промышляла горным снаряжением. Дома ее, числом семь, были похожи на чум или типи, только попроще, без рисунков по дубленой коже, и на легком титановом, что ли, каркасе. Практической антигравитации тут, похоже, не знали, потому что не видели проку - в горах с нею мигом застрянешь. Обходились волоком: моего любимого снега тут все-таки не было, один иней на траве, но по нему и скользилось, и падалось отменно. Так что местные коваши мигом соорудили нам легкую нарту и привязали к ней меховой полог, низкую палатку из двойных шкур: вверх и вниз волосом. Пол тоже был меховой, а подстилка под него - из толстенной кожи. Вот что удивительно - швов никаких! Сооружение держалось на внутренних распорках, в собранном виде похожих на фотоштатив или зонтичные ребра.
Я спросила об авторе и источнике этой роскоши: неприятно все-таки лесному жителю пользоваться побочным результатом чужого самоедства.
-- То не наше и не андрское, да и нэсин, я думаю, тоже непричастны, - ответил мункский старшина. - Снежнацкое чародейство, о котором говорил наш брат Коваши. Мы и куски такого сырья могли бы получить, чтобы делать с ними что захочется, даже слегка подращивать, только страшновато колоть его иглой. Вот они и приносят нам готовые вещи - для нас самих и для тех, кто странствует подобно вам, о почтенная женщина .
-- Н-да. Будем надеяться, это вообще ни с кого одного не содрано, - ответила я. Смысл подразумевался двойной: и чужой жизни жалко, и страшновато будет повстречаться с этаким чудищем.
Еще мы получили по войлочному внутри, состеганному из промасленной ткани комбинезону совсем медвежьего вида: горный холод мог оказаться непривычен не только для меня и Бэса, совсем голокожих, но и для моего сына. Еды здешней взяли не очень много: по известному принципу "лучше пустой желудок, чем натертые плечи". Моя беспечность оправдывалась и фатализмом: суждено Волкам нас найти - найдут быстро, они у себя дома, а мы в непрошеных гостях. К тому же на любой страх не напасешься, а мои псы уж чего-ничего, да унюхают, чтобы на зуб положить. Уж Артханг-то наверняка не собирался "слушать голос травы", решая, что здесь готово быть съеденным, а что нет. Да и неуклюжий домашний Бэсик как-то враз отринул облик холеного любимца и обнаружил в себе типичную норную собаку. Я подозреваю, что этот тип ради тренировки охотился и раньше, во время пути по андрской равнине, ибо похудел он вполне таксообразно, а на марше развивал неплохую скорость.
И вот настал час. Нас не обнимали и не махали руками и платочками, просто сказали напутствие в два слова: "Ходите невредимо". Закон Триады: если тебя ведет долг - он тебя и поддержит.
Потом наши мунки свернули в свою сторону, а мы пошли в свою.

В глубине черной, сплошь завешанной коврами палатки дочь моя Серена говорит Владетелю, держа руку в обхват трепещущей Киэно, в то время как он рассеянно поглаживает своего Багира против волоса:
-- Мартин Флориан переступил через пределы дозволенного и совершил то, чему нет достойного названия ни в божеском законе, ни в андрском, ни в инсанском. Только мунки, что живут на два дома, испытали на себе, как это - предавать свою кровь и плоть, да и у тех это позабылось и истребилось. Ты ведь обещал выполнить мои желания? Тогда пойди и подари кунгу андров войну, которой он так долго и прилежно добивался!
-- Понять бы, - медленно говорит Владетель Эрбис. - Я предлог ему прямо в руки вложил - ради того и тебя взял до срока, и в Запретный Храм вернулся, чтобы вызвать его на бунт. Он проглотил обиду. Зачем? Только ли ради того, чтобы стать одним целым со всей своей страной и уж потом восстать против меня? Нет, я подожду. Если он так храбр, что это превозмогает и рассудок, пусть еще осмелеет - так сильно, что захочет ступить всем своим войском на мою землю.
-- А ведь это случится, и вскоре, - сладко промурлыкала Киэно, - Он играет... как это говорят нечестивые андры? Да, ва-банк. "Идет ва-банк" - звучит нелитературно, потому что "ва" как раз и означает "иди".
-- Так, как ты сказала, тоже выглядит некрасиво, - пальцы Серены отдернулись. - На земле нэсин у андров будет шансов куда меньше нашего. А то и вообще никаких.
-- Госпожа моя, ты чью руку держишь - Владетеля или короля Марта, предателя, отступника и братоубийцы? - фыркнул Багир, и со дна его зрачков метнулись к ней две круглых рыже-зеленых молнии.
-- Не ставь клеймо, не разобравшись, - степенно возразил Эрбис, - а то оно ударит в твой лоб. Мне самому горько, горше, чем ты можешь себе представить. Только мой племянник Бродяга Даниль поистине сделал то, что хотел. А Мартин - то, чего добивался. Он достоин того, чтобы шансы нашей с ним игры были выравнены и решение принял Владеющий всеми решениями.
-- Вот теперь и я скажу, чья рука лежит над моими, Багир... если ты еще не понял, - Серена улыбнулась уголком рта. - Тот, кто тасует козырную масть в свою сторону, играет крапленой картой, и Справедливый заранее ополчается на него. Так, значит, твои воины войдут в Андрию, шах шахов?
-- Но еще до того я объявлю своему вассалу, что пришел взыскать с него кровь родича и не склонен к примирению, потому что вместе с моим покровительством он отверг и мою снисходительность, - подытожил Владетель Эрбис.
Вард в том разговоре не участвовал, а то бы подмешал в рассуждения Владетеля каплю практицизма, а перед Сереной тряхнул своей изощренной теологией: ведь логично думать, что Творец из двух противников обережет именно того, кто обратился к его защите напрямую, протянув ему перчатку, как Роланд, - и вовсе не ради заслуг обратившегося, а для сохранения собственного мундира, лица, достоинства или, как это называла Урсула ле Гуин, шифгретора.
И им обоим сразу напомнил бы ученый Вард один эпизод из уже не инсанской - давней арабской истории, который Учитель называл: "обруч из железа, глаз Белой Бирюзы. Битва при Оходе"...
Нэсин своих женщин брали в походы как санитарок, водоносок или, в особо торжественных случаях, - вместо знамени. В последних рядах выставляли закутанную в дорогие покрывала "охраняемую женщину" верхом на резвом альфарисе: в знак того, что биться намерены до последнего. Однако Серена знала и то, что в битве при Табуке ("кольцо из железа, глаз алого граната"), той битве, когда последователи пророка Мухаммеда окончательно согнули горделивую выю румов-безантов, в их рядах были женщины, и сражались они еще позлее своих мужей, отцов и братьев. Рыцарственный Владетель, однако, взял с собой только тех "оберегаемых", кто не слишком был обучен владеть оружием, - прачек, поварих и помощниц лекаря; и все это - чтобы не пустить на поле ни одну из них, а паче всего Серену, которая, уж точно, прорвалась бы в первые ряды и погибла. О том, что, напротив, ее искусство может повернуть ход битвы вопреки и ее, и его желанию, Владетель запретил себе помыслить. Только и оставить Серену дома, иначе говоря, под надзором обоих сыновей и наместников, в спасительных закруглениях и петлях ни с чем не сообразного инсанского мира, - оказалось невозможно. Разумеется, она была заложницей, она была гостьей не Эрбиса - целой страны, и ей ничто не должно было грозить, пусть даже рухнет и войдет само в себя все Внутреннее Царство, подобное кувшину с тонким вытянутым горлом, продетым в стенку и припаянным к отверстию во дне. Но и от нее самой не должно было истечь никакой угрозы. А тайная сила Серены, запертая за семью инсанскими замками, придавленная гнетом, могла проявить себя так страшно и непредсказуемо, так подстать Земле Нэсин, что все военачальники на совете посчитали недостойным себя - дать ей такой мало существенный повод вырваться.
И еще добавил Эрбис, говоря перед самым боем с глазу на глаз:
-- Не бывает справедлив человек во гневе, - а я гневен. Есть у меня право крови. Но не вся же страна андров виновата в гибели Даниля! Она только кичится своим единомыслием, на деле страсти раздирают ее. Я же попираю здешние поля, будто живет на них один род. Поэтому мы и положились на Творца, чтобы Он решил нашу тяжбу по своей справедливости, лучшей, чем наша. Не противься и ты Его воле, Серена моя, чтобы дал он и андрам, и нам, и тебе. Обещаешь?
-- Ладно, обещаю. Сидеть в обозе и не высовываться.
А происходило это близ городка Сухайм, где жило много андров, но также порядочное число инсанов и инсанских выучеников, которые также пошли за Владетелем.

Запись двадцать пятая

Memento mori - самый жизнерадостный лозунг на свете. Помнящий о смерти наслаждается каждым мгновением. Можно сказать, что не только для него, а вообще смертная жизнь - череда, скопление, созвездие бессмертных мигов, как человек - нетленных клеток.

-- Ну вот, нэсин и разбили, - тихонько говорила про себя Серена. - Да так, что и надо мной некому надозреть, о Владетель Кота Багира.
В искажении прекрасной и чистой андрской речи была ей некоторая услада. Когда в Сухайме прослышали, как повернулась битва с королем Мартином, полгорода сорвалось с места - кто искать своих раненых, кто обыскивать своих чужих. Она была с водоносками - раненых носили мужчины, вплоть до приставленного к ней конвоя, а поили и перевязывали в густом кустарнике женщины - и теперь чуть ли не из последних сил пыталась отыскать тех, кому вода еще может понадобиться. Таких было немного, накатывался вечер, и ее товарки отчаялись. Им надо было поторапливаться, чтобы увезти родных в полузнакомый город, ибо с того конца замершего, покрытого трупами поля уже открыто выступили охотники до ночного промысла. Верно говорят, что после битвы поле принадлежит мародерам и что шакал бывает куда опасней тигра.
...Глаза ее сначала уловили знакомую стать буланого жеребца. Вард стоял, прислонившись к стволу коренастого клена, и из рубленой раны на плече, самой широкой, текла яркая и вязкая кровь. Серена тотчас подбежала. Вел он себя не совсем как разумный: всхрапывал, косился диким глазом и к своим царапинам не подпускал. Слава Богу, они все по касательной и кровь почти уже свернулась, подумала девушка.
-- Ты как, лошадь, - ничего? Где еще задело? А где кошки? А...
Тут она увидела. Позади копыт, у самого ствола валялся Владетель, и альфарис готовился защищать его от всего света так точно, как кобыла отбивает волков от жеребенка. Серена пригнулась, пытаясь одновременно разглядеть рану и не угодить под копыта: арбалетная стрела прошила щеку под самым глазом и один Аллах знает, что сотворила внутри. Наконечник у таких - со смещенным центром тяжести и ради этого легко отламывается от древка. Сознание Эрбис потерял напрочь, но руки крепко сжимали тело Багира. Человек еле слышно дышал, кот - нет, однако Серена почувствовала легчайший, как крыло, трепет его мимолетной души.
-- Вроде оба живы, а, Вард? Да очнись ты!
-- За хозяина поручусь.
Руки у нее были сильные и что совсем хорошо, смелее ума. Вынула кота из его мертвецких объятий и отложила в сторону. Раздвинула челюсти его же саблей, что взяла из открытой ладони (кинжалом бы стократ удобней, да в ком это он оставил кинжал?), вытянула стрелу через рот, обломила острие и на обратном рывке выдернула, мысленно ахнув. Нет, ведь как чудно, - и остатние зубы вроде целы, и язык не поврежден, разве что исцарапан и распух. Авось, красноречие всё при нем останется. А вот что крови мало - то ли плохо, то ли снова хорошо: вся грязь внутри, но хоть пока не захлебнется. И совсем отлично, что он в отключке, больно не очень: снимать боль я умею так себе.
Поискала, чем бы перевязать поскорей - бинты у женщин давно вышли, а мужчин-санитаров поди на открытом месте поищи... На глазах потрошителей трупов... И нет смысла: под конец они отдали почти весь свой мирный инструмент женам и бросились умирать.
-- Ладно, - решительно оторвала длинный лоскут от батистовой нижней рубахи, что заправлена в шаровары. Штанцы грязные, платье не лучше, а это хотя бы чистое. Замотала. Ничего вышел тюрбан вместо потерянного Эрбисом обмота со стальной середкой и навершием. Прямо как у этого... Лоуренса Аравийского.
-- А где его свита, конек? Не всех же поубивало да по полю разбросало. Хотя вдруг да и всех. Вообще примем за данность, что живые либо в плену, либо за подмогой вон в те кустики отправились. В виду торжественного парада императора по телам противников все, имеющие ноги, да бегут сломя голову. Закон любого сражения и поражения...
Так балагуря, девушка изучала шахское обмундирование. Пока спасать старика Эрбиса планировалось не столько от армии торжествующего неприятеля - который отстоял свою честь и свободу и потому вполне мог быть великодушен - сколько от ее отбросов. Они вовсю маячили на горизонте, то и дело нагибаясь и шаря. Длинная кольчуга, которая легко отражает удар сабли, тычок рапиры и так гибка, что на ней даже от палицы вмятин не остается, прекрасный инсанский доспех в золотой мункской насечке, - о, такое стоит подороже человека, который в нее засунут и обычно мыслится ненужным и обременительным придатком.
Ну, стягивать кольчугу через голову - глупо: любоваться на его синяки времени нет. Опять же лицо и без того исцарапано и окровавлено. Высокие сапоги из юфти - тоже, хотя и не порублены и, значит, лакомая добыча. Оставила всё на нем. Отволокла свою работу в ближайшие лесонасаждения, где уже давно видела уютную ямину от пня-выворотка: тяжелая голова в обмоте приклонилась ей на плечо, каблуки пахали землю. Устроила в выемке как могла мягче и вернулась за Багиром. Конь было последовал за ними - Серена отмахнулась: защищаю теперь я, а из тебя приманка хоть куда, больно видная у тебя фигура.
Холеное котово тело оставалось теплым и гибким. Конечно, поцарапан, контужен, кровь из носа и изо рта, но лапы подогнуты к брюху и щель зрачка не очень узкая - правда, не по человеческим, а по манкаттским меркам, так он же и есть манкатт. Говорят, у ихнего брата девять жизней, только Багир, наверное, не одну разменял, такой боевой котище. А уж тяжел-то! Едва не более Эрбиса.
Принесла, уложила под шипастый куст и села рядом на корточках с Эрбисовой саблей на коленях: оберегать. За себя и за братца Артханга.
-- Вард, эй, - помахала рукой. - Они оба в порядке, а тебя, если понадобишься, и во весь голос покричу. Ты вот скажи, Киэно где? Была со мной рядышком, а под конец не утерпела. Иди-ка посмотри, только осторожно.
Гиены битвы, по счастью, бродили вдалеке - это место казалось им неплодородным, а, может быть, они решили действовать по плану. Нисколько не таясь, переговаривались, вороша человечьи трупы, с трудом переворачивая конские, брезгливо отпихивая кошачьи - манкатты не носили почти никакой амуниции.
Вдруг они шлепнулись в траву, как при бомбовой атаке. Сверху с плотным гудом налетали вертолеты, уже не легковейные стрекозы, а двухвинтовые транспортные, и садились. Приехала самая главная похоронная команда зачистки - пленить чужих, поднимать своих и убирать остальное, чтоб не смердело, - и мелкий хищник поневоле насторожился. Серена также.
И эта волна схлынула без вреда: даже интуитивная способность "двуногой кхондки" маскироваться была на порядок выше сознательной андрской способности к обнаружению. Только вот теперь вдоль самых деревьев и кустов желтой акации ехали горделивые всадники, расшитое алое знамя билось над головами.
-- Наполеон озирает поле Австерлица, - мысленно прокомментировала Серена, чуть распрямляясь - ноги почему-то затекли от сидения в позе лотоса. - Центральная сцена из "Войны и Мира" в тягомотной рутенской постановке. В жизни-то оно куда проще...
И тут же повалилась на бок, но кое-кто знакомый уже разглядел нетипичную прибавку к ландшафту. Смотрел, пожалуй, не абы как - прицельно. Странное дело: ведь Варда честно не возникало рядышком, как и просили. Вот незадача!
Встала, выпрямилась, уперла острие сабли в носок сапожка. Мартин Флориан Первый, король-освободитель, встретил ее взгляд, бросил кому-то из людей поводья своего фрисса (не Иолы и не Судура) и зашагал к ним, небрежно переступая через трупье, с ладонью на широкой рукояти.
-- Привет тебе, Сид Кампеадор. Моритури те салютант.
Слов он, пожалуй что, и не понял, но за ними стоял вполне определимый смысл. Недаром столько и беседовали, и думали рядышком.
-- Не держись за меч. Я не скрещу клинка с женщиной и моей ученицей, хотя бы ты превосходила меня умением.
"Логика, тудыть ее", - подумала Серена совсем грубо. Идти на бабу ему стыдно, а трусить равного ему противника - личит. К лицу, значит, приходится. Гоголем ходит от своей гордости: не трону женщину, хоть бы она меня убивала. Глядите и восхищайтесь! Так ведь я ему там, в Замке, ни одного поединка не уступала уже спустя неделю. Вот здесь, на поле, я первая не начну, и он это понимает наверняка, а то бы вконец облажался. Ну уж нет, кобелиный корень!
Непечатщина имела целью подвигнуть девушку на противное природе. Она оторвала конец клинка от земли и направила ему в горло:
-- Играй в благородство сколько влезет, аж до смерти. Сегодня я не с тобою бьюсь, а защищаю раненых. Кстати, твои офицеры тоже подписались под твоим куртуазным кодексом? Если нет - всё равно меня не опередят. Ни они, ни ты сам не знаете всего, на что я способна.
-- Офицеры подчиняются мне, как богу, ведь я победитель. Бросай саблю! Один я тебя, пожалуй, не одолею, кхондка, только всех моих людей для тебя многовато. Меня положишь - и твоего инсана не отстоишь.
Однако во внезапно выцветшей серизне ее глаз Мартин прочел такое, что усомнился в своей правоте и чуть вздрогнул.
-- В Андрии говорят: кто на нас с мечом пойдет, от меча и погибнет, на том стоит и стоять будет наша земля. Вы первые пошли с мечом...
-- Слыхала не единожды. О мече верно - мы и правда первые. А как насчет ведерка с нафтой, женишок?
Такое называлось - удар под дых. "Зря это, наверное, - подумала девушка. - Эрбиса выручу, нет ли - а Мартина уже, считай, убила."
-- Как чудесны твои духи, светоносная, - вдруг отчетливо проговорил Эрбис в полубреду. - Запах твой телесный - запах меда, и от уст - как от яблоков, и от кудрей - будто от вина...
Он почти не шепелявил - никак излечился, покуда спал.
-- Вот-вот, - Мартин усмехнулся как мог нагло. - Не захотела стать королевской невестой, не сумела - ведьмачьей подружкой, так льстишься стать женой раба и пленника.
Победитель сильно разозлился, и теперь за его самочувствие можно было не тревожиться.
-- Не подружкой и не невестой, и не женой, о король. Вдовой.
Он сразу даже не понял:
-- Не посмеешь... Нет, ты не посмеешь! Эрбис мой родич, я его скорее сам убью, чем тебе позволю.
-- Убьешь безоружного и беспомощного?
Мартин приоткрыл рот - и вдруг расхохотался:
-- Блефуешь, так я и знал. Истинные инсаны, как и истинные андры, не добивают и не грабят раненых; не суди о нас по всякой мрази. Эрбису нужен врач.
-- Не ваш, пожалуй. Оставь нас двоих в покое, говорю! - Серена сделала выпад в его сторону, хитрый, которому не он ее обучил, а нэсин. Рассчитан был на испуг: острие прошло рядом с височной косицей и срезало отбившуюся от нее прядку. Однако Мартин и не пошатнулся:
-- Похоже, мне предстоит защитить вас, такую сладкую парочку, от вас же самих, а? - теперь он спустился до издевки, и девушка видела его насквозь. Ни капли любви - язвящая ревность, и самолюбие, и гордыня. Адский сплав, которого она добивалась.
Бросила саблю ему прямо под ноги, пригнулась кошкой и обвила шею раненого обеими руками:
-- Пусть будет так, как предрешено. Жизнь и смерть, победа и поражение - одно и то же на весах Справедливого. Убьешь беззащитного - согрешишь, убьешь и меня - согрешишь вдвойне. Возьмешь его в плен одного - получишь нас обоих. А ты ведь понял, с чем играешь, да? Оставь нас нашей судьбе, если осмелишься.
Последнее слово оказалось ключевым. Мартин отступил, сплюнул через левое плечо:
-- Ты мне не нужна - с тобой вязаться. А Барса Пустынь, пожалуй, и в самом деле куда интересней иметь живым и на свободе, чтобы наша игра с ним продолжилась - великолепная игра!
Повернулся было, чтобы уйти, но вдруг снял с пальца кольцо-"виноград" и бросил наземь. Золото стукнуло по вороненой стали.
-- Возьми назад вместе с твоей клятвой и отдай своему старику. Будет вам обоим защитой даже в самой столице. Считай, ты его из плена выторговала и от застенка избавила. Хотя государя томить в тюрьме нечестно - или убей, или отпусти.
-- Забери свое кольцо, оно уж давно мне не нужно, - сказала девушка со своим обычным хладнокровием. - Это знак предначертания, а не помолвки. Обручился, разручился... Подними-ка.
Мартин послушался.
-- Теперь извинись перед кольцом - ты его оскорбил, а оно, пожалуй, злопамятно. Ненароком палец прожжет или ночью вокруг шеи обовьется. Тем более, к обнаженному мечу прикоснулось. Вообще-то его надо всё время из рук в руки передавать, как эстафету...
Все суеверные измышления были плодом Серениной фантазии.
-- Еще чего! - взвился он. - Тебе назло вот у себя оставлю и буду носить не снимая!
Чуть подумал и добавил не на столь повышенных тонах:
-- Вам понадобится пропуск или нечто вроде, а у меня с собой больше ничего памятного нет, только печатка для сугубо личных писем. Держи хоть ее вместо оберега.
Уронил с руки, сел в седло и ускакал прочь со своими людьми, не оборачиваясь более.
Сразу же за спиной Серены послышался тихий, облегченный вздох и массивное шевеление. Серена подтянула к себе носком саблю, обернулась: то был Вард. Во время судьбоносного разговора он подобрался сзади незаметно, как... ну хотя бы как сам Багир, которого он слегка прихватывал за шкирку крупными зубами. Оба улыбались.
-- Котя, ты что - прикидывался?
-- Прикинешься тут, когда всего на ниточки располосовали, - капризно мяукнул тот, опрокинувшись на спину и в потяге выпуская в воздух всю двадцатку когтей.
-- И держу пари, что многие еле живые трупы только того и ждали, чтобы тихомолком цапнуть ворюгу за пятую конечность или вцепиться в шейную артерию, - фыркнул некто с высокой ветки. - Как там твой хозяин, малышка?
-- Киэно! Кийи, милая моя!
Манкатта спрыгнула, приземлившись прямо на Багира.
-- Бездельники. Словоблуды, - проворчала она добродушно. Только языком и воюете и едва одного из нэсин отбили - но зато уж наиглавнейшего. Ладно, живите, чего с вас взять.
Человеческое тело в объятиях Серены шевельнулось куда осознанней и энергичнее прежнего и даже попыталось усесться.
-- Вроде бы вся моя семья в сборе, - шевелил запухшими губами он все-таки с большим трудом, кривясь на одну сторону. - Я слышал и Марта, и тебя, только сил не было показать - так ты меня одурманила. Да в одиночку ты сыграла естественней, моя светлая. И чего только я не наслушался, награда дней моих!
Девушка разомкнула руки, отодвинулась:
-- Весь кровью истек, лицо наперекосяк, а туда же - невестишься.
-- Женихаюсь. А смерть от меня уже далеко отошла: ты ведь меня так крепко обняла и так сладко перевязала, что никому третьему не стало между нами места.
Эрбис приподнялся окончательно, уперев в землю правую ладонь, и сел, пытаясь выдать гримасу боли за улыбку.
-- Клянусь, мы, нэсин, считаем бесчестьем касаться женской наготы иначе, кроме как через пелену, и так близок, как с тобой, я не был ни с кем из моих женщин. Даже наша телесная влага смешалась.
Положил тяжелую левую руку на плечо девушке:
-- Ох, как ты мне нынче люба, если б знала. Как раз такая жена, о которой мечтает в юности любой инсан: тонка и яростна, будто горностай, бела, как утренний лотос в тихой воде, естество ее подобно медовому финику, прогретому солнцем. Смела в бою, кротка в доме, а на ложе - огнь опаляющий.
Серена скептически на него посмотрела: краснобай, скажешь такому - "ты не пробовал" - как раз уцепится.
-- Жаль, нечего мне дать тебе в махр. Расточил я твое приданое.
-- Еще бы не жаль; сколько народу погибло.
-- Мы не гибнем, а уходим, моя Серена. Храбрец никогда не проигрывает, ибо идет в рай. Честный бой - наивернейшая дорога к небу.
-- Ты полагаешь, мы были честны?
-- Настолько, насколько могли. Живущий на земле никогда не бывает полностью прав и совсем безгрешен: прав и свят один только Сущий, ему мы и доверились.
-- И он ниспослал нам разгром. И многим инсанам плен. И здешним жителям - утеснение.
-- Вовсе нет, даже в жизни ближней. На поле Сухайма была только моя личная гвардия, потому что большим я не имел права самолично располагать. Я следовал твоему совету - пошел в чужую страну, не обрушив на Мартиново непокорство ни всей мощи нашей земли, ни всей силы наших воинов.
-- Теперь Мартин считает нэсин своими вассалами, - огорченно вздохнула девушка.
-- Пусть; не думай о своей вине, ведь мы всегда остаемся при своем. Земля наших отцов стоит нерушимо, погибшие одержали высшую победу, а что до прочих - то Он с терпеливыми и еще не однажды перевернет песочные часы. И Он никогда не проиграет, а мы - с Ним.
-- Ты так держишься, словно инсаны уже во всех мирах победили.
-- А разве нет? - Эрбис поглядел с хитрецой, показал зубы - желтоватые от кофе и жевательной смолы, однако крепкие. - Мы навек отразились в андрской крови, андрском письме и науке, андрских обычаях, юрисдикции и морали. И пусть не мнят себе иного и не исхитряются, разве что для утехи своему самолюбию. Даже сражаться научили их мы, мы же привили им гордость воинскую и национальную. Ты думаешь, то не победа Вечноживущего - дать этому народу выпрямить свой дух? Раньше андры передавали нам право судить и решать за них даже тогда, когда оттесняли от кормила. А теперь они впервые сотворят нечто свое, только андрское, пусть недоношенное, пусть иногда прямо злобное и уродливое, но свое. И за это "нечто" придется отвечать им самим, а не их опекуну.
Он глубоко вздохнул; вышеизложенный монолог отобрал последнюю силу.
-- Кажется, я поняла, зачем Бродяге понадобилось класть свою жизнь между вами и ими наподобие меча, - сказала девушка.
-- Это называется порвать пуповину, - добавила Киэно. - Ребенок, которые отделяется от материнского места, всегда некрасив и так слаб, что может и не выжить. Андры еще и передержали своего первенца свободы, так что теперь он во всем подобен десятимесячному выкидышу: кости крепки, да черепушка сплюснута.
-- Главное - головку выродить, а там само пойдет? - хмыкнул кстати подошедший Вард. - Андры всегда были никудышные сеятели и хранители, только вот сейчас обратного пути им нет. "Ой, мама дорогая, роди меня назад" - такое в их случае не проходит. Пускай Мартин несет свою ношу один.
-- Он это сделает, - ответила Серена. - Сделает. И в самом деле один: его рабы взбунтовались до битвы. Вы же не видели с королевскими людьми ни одного кауранга, а фриссы носили их в седле, но не бились сами ни зубами, ни копытами. И, по слухам, почти все мунки вернулись к себе. Все Живущие ушли.
-- Тогда на их место придем мы, Владетель и невеста моего Владетеля, - подытожил Багир, облизывая шерсть и толкаясь головой в плечо Эрбиса. - И давайте начнем делать это поскорее. Здешний кунг нам карт-бланш выдал, только какой-то нетипичный, как бы пуще не заарестовали. Так что лучше госпоже положить его в дальний карманчик и заколоть булавкой. Рыцарь-то он рыцарь, вот его прихвостни - витязи те еще... Ты так разговорчив сегодня, о шах шахов и калиф калифов - может быть, и на Варда сумеешь сам взгромоздиться?
--

Запись двадцать шестая

Ничто не начинается с твоим появлением на свет, ничто не завершено с твоей смертью. Миг мерцания одного из ликов твоей самости...

Они двигались к городу Сухайм, а вести и слухи катились им навстречу. Будто бы там не осталось никого живого - все жители поразбежались: и нэсин, и полукровки, и чистокровные андры, и их меньшие и покровительствуемые, - потому что победители навострились бить не по паспорту, а по морде. Будто бы в самой Шиле-Браззе установлен комендантский час с патрулями - можно подумать, именно свою столицу завоевал король. Будто бы сама королева-мать всего лишь почетная пленница в Замке, а парламенту предложено почистить ряды и выбрать на роль обоих председателей палат и верховного судьи безупречных национал-ортодоксов. Будто бы, наконец, издан указ, утверждающий культ покойного короля Даниила в качестве любимого сына Божия, жертвенно закланного агнца и козлища отпущения.
По прослушивании всех этих слухов Серена высказалась в том духе, что уж коли их пятерка притворяется обычным семейством полукровок, то и вести себя надо типичным образом: в населенные пункты не соваться, а захватить одну из заброшенных еще до войны маленьких ферм, свести знакомство с соседями и беженцами, подлечиться, оглядеться - ну а там видно станет.
Как всегда во время покоя, юная кхондка в дневное время обращалась в заурядную девицу, которая устраивала, по мере сил, здешнее небогатое хозяйство, обихаживала раненого то ли отца, то ли дядюшку, возилась с котами и выгуливала Варда по окрестным лугам. Он пахал и сеял в борозду, как добропорядочная рабочая скотинка, и казался внешне мало импозантен: спал с тела, чуть загрязнился и залохматился. С холеными местными фриссами, что годились и под седло, и в упряжку, его было не сравнить. Однако кое-кто из сельских андров, у которых глаз на все конское был наметан, предлагал девушке немалые деньги за случку. "Если, конечно, его резвость тоже согласится, - добавлял хозяин в припадке вежливости, - наша фрисса уж больно молода, а так ладненькая, значит, скромная, и где по нонешним временам жениха ей взять настоящего..." Серена, чуть покраснев, отказывала за них обоих. Деньги штука недурная, только от фермерского предложения за версту пахло иным смыслом.
Усадьба, которую они выбрали, что называется, методом тыка, оказалась удачным приобретением: дом цел, участок гол как коленка, однако земля жирная и пышна, как перина. Прежние хозяева, молодая пара, уехали по комсомольскому призыву возводить в Шиле небоскреб департамента аграрной промышленности, да там и остались, подписав отступное от земли. Так что на их участок распространилось известное правило земельного кодекса, позаимствованное от нэсин: "Кто взял землю и украсил - того она и дочь", - а в доме незримо висел идиллично-простоквашинский плакат: "Изба пустая, живите, кому захочется". За время, прошедшее от эпохи последнего строительного бума до эпохи нынешних смут, почва отдохнула, продышалась и погнала из себя всякий кормовой злак. Карликовые полудекоративные яблони, что в виде изыска посажены были корнями кверху, невысокие штамбовые пальмы и душистый огурец, изнутри обвивший изгородь, от навозной подкормки подарили нежданный урожай, за который, в отличие от Вардовой амурной прыти, не стыдно было получить кое-какую денежку. Соседи, жившие от них на почтительном расстоянии, покачивали головами, цокали языком, но оптовые покупки осуществляли в солидных размерах. А перепродавали, ясное дело, на том рынке, куда Серене путь был заказан.
-- Не хватало еще, чтобы колдуньей ославили, так косятся, - жаловалась она Владетелю.
-- Пока имеют прибыль с тебя - не ославят.
Сам он выздоравливал вполне ощутимо: Серенина благодать действовала и на него, как и на все вообще живое, имеющее корень в мертвом. Но никакой работы по дому на него не взваливали - разве что дерево на ложки-плошки строгать или плести корзины. Хозяйство было немудрое, так что и высовываться наружу лишний раз ему не приходилось. Коты, обходя дозором владения, вовсю крутили любовь: наверстывали месяцы и годы, посвященные службе. Большой необходимости в их дозоре не было, забор был весьма дикорастущий, из терновника с шипами в добрый фут. Кое-где, тем не менее, и он поредел - потому что Серене не светило обихаживать такую вредоносность и еще потому, что к ней в гости тайком от родителей шастали все андрские дети, а также кауранги и манкатты местного розлива. Она приваживала их на дикую землянику. Тугая бело-алая ягода зрела под яблонями едва не круглый год, а собирать ее на продажу было и трудно, и глупо: лучше уж на месте разъесть.
С этим народом велись долгие разговоры. Ребятишки, особенно подростки, интересовались всем Живущим бескорыстно и поэтому, а отчасти в пику родителям (чей извечный лозунг: "Или кот, или я") глядели на Багира и Киэно с обожанием. Сие высокое чувство, будучи умело направленным, подобно благой заразе распространялось на любую четвероногую тварь. Вскорости наши странники имели в доме почти такой же клуб единомышленников, как у мамы Тати в благой памяти королевском парке; только заседали в нем еще и кауранги.
-- Придется тебе, вопреки инсанской моде, терпеть в доме собак, - смеялась девушка. - Наши словесные разговоры слишком далеко разлетаются по открытому воздуху, а мысленно беседовать и они не умеют, и я почти бесталанна. Выходит, научили меня мунки, да не тому.
-- От нечистоты спасает вода, а ее тут много, и не твоею ли силой? - отвечал Владетель. - Мне труднее терпеть иное: ты работаешь, а я бока пролеживаю.
-- Так для-ради конспирации, о шах шахов, и во имя сохранения твоего мужского достоинства. Это у нэсин женщина в доме, муж на добыче; а у здешнего немудреного народа бабу за то ценят, что на всех фронтах заместо своего мужика воюет, что на унутреннем, что на унешнем. Если надоело лежать - давай в доме пофехтуем, я и то застоялась, а уж ты, поди, на всю свою владетельную жизнь выспался.
Касаемо последнего он вынужден был заметить, что Серена дарила ему не только душевную свежесть, но едва ли не молодость; зато боевое искусство вытягивала из рук наподобие губки.
-- Недаром ты видела, как отковывают Отца Мечей, - довольно говорил Владетель Кота, - оттого и над этой стихией твоя власть. Только ты моим подданным того не выдавай: я же твой защитник, по идее. А я пока буду стараться.
Оба и в мыслях того не держали - застрять в Андрии на годы.
И Эрбис так все и повторял:
-- Жаль, нечего мне дать тебе в махр. Всё, что здесь имеем, - твое.
-- Зато и развестись не получится.
-- Это когда ж я тебя в супруги брал?
-- Ах, забыл он! Да на той поляне, и еще перед лицом уймы свидетелей. Именное колечко и то получил. (Для пущей сохранности обоих печатку отдали ему: у Серены пальцы тонкие, девичьи, работая, сронить недолго, а он пока не так чтобы много лыка вяжет.) - Теперь я тебя так не оставлю; я ведь дама жадная и хищная, как тот горностай, с которым сравнил.
(Для ясности: горностай или, как чаще говорят, седой колонок в Андрии размером и повадкой почти не отличается от рутенских, но на царские мантии не идет: слишком прыток и на удивление хитер. Черный хвостик и то у себя генетически истребил. Строго говоря, не вполне истребил, потому что темная кожа, что просвечивает сквозь сливочную белизну, на время брачного сезона выгоняет из себя каштановый подшерсток, заметный единственно на ушах, вокруг глаз и коготков и, конечно, на кончиках обоих хво... Чего-чего? Оборотень этот горностай, что ли, как японская киса-девятихвостка или Горный Волк? Вот вам загадка, читатель.)
-- И верно сделал, что сравнил. Из твоих коготков не уйдешь, о Серена, и укусы твои сладостные доходят до сердца. Ну что же мне делать?
Однако брак лишь прокламировался, и то в виде зубоскальства. Владетель берег ее почти незаметно для нее самой - ради чего-то, как он полагал, наилучшего. Багир и Кийи только ухмылялись сквозь усы. Прочие, по умолчанию, воображали их, как уже было сказано, какой-то совсем неромантической родней, а Серена не разубеждала.
То происходило днем, Ночью же...
Ночью, когда отступали дневные хлопоты, начиналось время бесед и время истинного обучения Серены.
-- То, что случилось, случилось из-за того, что андры переросли свое подчинение, выросли из него, как из детской одежды. Потому ты и захотела помочь Мартину, еще ничего не зная об инсанах, и твое решение было правильно, - начинал Эрбис.
-- Да, но разве надо было столько и стольких сжигать?
-- Мартин жег не дом, не Живущих, не брата, а мосты.
-- Если бы не случившееся с Данилем, и мосты были бы разрушены, и прочее из того, чего хотел Март, получилось бы без стольких смертей.
-- Ты никак не можешь сдвинуться с мысли о смертях - такое у тебя сердце. Может быть, это и хорошо; возможно, потому и были написаны в Книге его гибель и твоя ярость, и мое служение вам обоим. Не кори себя за то, что начала битву. Пойми: ближнеживущее - только рябь на воде бесконечного Океана, в котором все умирают и все живы. В глубине, отгороженное невидимой тугой пеленой, стоит в соленом Океане тихая заводь чистой питьевой влаги: она - то время, когда Даниль ходил по земле и говорил свои слова, и слагал песни, и наносил знаки на полях - об одном и том же, но всякий раз иные. И каждый может испить воды, которая возвращает человека к самому себе.
-- То, каким Монах был на самом деле, уже выветривается из памяти людей, - отвечает Серена, прильнув к его коленям, - но все же остается, несмотря ни на что. Они стали собирать его речения и осмыслять. Представляешь, мне не далее как сегодня подарили брошюрку. Сосед говорит, что ими торговать нельзя, так я ему в подарок первых фиников натрясла. "Добрая Весть от Небесного Короля Андрского" с подзаголовком: "О событиях достопамятных и достохвальных, случившихся в начале правления кунга Мартина Флориана Первого". Там от настоящего Даниля чайная ложка меду в бочке дегтя.
-- Неразбавленная истина может быть невыносимой.
-- А ведь и верно - небесный король, идеальный король. Из него такой бы и вышел: не в смысле правителя, управителя или чиновника, а живая совесть нации. Тот, кто умеет ответить за всех - уста, которые говорят, и гора, в которую ударяет молния.
-- Такое можно сделать только однажды, как он и сделал. Принял удар и сказал последние слова. Неужели ты не понимаешь, почему? Если нация имеет постоянный отток для своей грязи, она уравновешенна, устойчива и комфортна: это и впрямь близко к идеалу. Но истинная жизнь должна прорываться сквозь плотину, клониться то в одну, то в другую сторону, тревожить, рождать страсти и быть абсолютно непредсказуемой.
-- Ты думаешь... Они и о таком условились с Мартином? Знаешь, незадолго до андрских событий я видела во сне какую-то удивительную историю, где были ты, и он, и его брат, но какие-то перепутанные друг с другом. Погоди: раз ты там был, ты должен знать наверное. Уж тебя-то я узнала.
Эрбис рассмеялся:
-- Если был - то знаю. А вдруг нет - тогда угадай сама, умница! Может быть, тебе стоит заснуть еще разок?
-- Нахальный голый лягушонок, что спрашивает богов Священной Свастики Локапал о том, что неведомо им самим... - загнусил с его изголовья Багир, явно кося сразу под Киплинга и под Лайона Олди. Киэно тотчас же оторвалась от возлюбленного, павой приплыла к Серене под руку:
-- Моя юная госпожа - не лягушонок Маугли, воспитанный зверьми. Она средоточие времен и узел смыслов, штопальщица прорех в пространстве и вековая память всех родов аниму. Она - ключ к играм, в которые играет сама с собою. И у нее есть Сила.
-- Ну конечно, потому мне надобно напрягать всю мою душевную и телесную мощь ради того, чтобы досягнуть до прекраснейшей, - отозвался Владетель тихо, будто не хотел никем быть услышан. - Но хотя камень в ее руках как глина и железо - как воск, ибо она владеет их душой, - она остается моей женщиной, и я должен оберегать ее нежность и трепетность. Ведь алмаз, на который можно купить Вселенную, почти так же легко раздробить молотком, как и простое стекло.
-- Камень и железо - это ты вспоминаешь, как я пробовала починить фундамент большой веранды? - спросила Серена с выражением полной невинности. - Там еще армированный бетон внутри оказался.
-- Мне замолчать? - сказал кротко Эрбис.
-- Нет, почему же? Я ведь у тебя учусь. И тому, каков должен быть "женский бриллиант" - тоже.
-- Истинная жена - это кобылица, которая несет мужчину по пустыне жизни. То не мои слова, а наша пословица... Остров на стремнине бурной реки. Опорный столб шатра. Зеркало, глядя сквозь которое, можно увидеть лик Сущего...
-- Ох, это красиво. Что же ты запнулся? Говори!
-- Ну конечно, кроме слов, более я ничего не могу... не смею.

Вылазка в Сухайм, одна-единственная, в конце того времени, что называлось в Андрии летом, закончилась для Серены неординарно, как будто судьба нарочно подгадала. Хотя страсти отцвели, а сугубый всплеск национального самосознания малость поулегся, решено было ей укрыться под ферендже, или в просторечии ферязью - широким черным покрывалом с волосяной личинкой, вуалью, спереди. Так с недавних пор маскировались все инсанки, особенно одинокие: их мужчин задирать опасались, но женщине, тем более простой, могли нанести оскорбление личного характера, то есть прямо в лицо.
Цель путешествия была разведывательная, а кроме того, всем было интересно прикупить в магазинчиках душистого мыла для физиономии, трехцветной пасты и мятной жвачки для клыков, косыночек на шею и шелковых закруток для хвоста. Коты вынуждены были, однако, остаться на страже Владетеля, а на Варда, по предварительным данным, слишком бы пялились: после ухода Живущих горожане заметно военизировались, кататься верхом или в бричке по городской мостовой стало неуместным. Ездили все больше на вонючих сайклах, трех- или двухколесных гибридах прежней пассажирской машины с броневичком, подрессоренных и более надежных, чем простонародный роллер. Название агрегата было взято с молодежной фени, а топливо - с ближних самогонных нефтепромыслов: патриотично и экономично. Пешие теснились от них к середине тротуара и шли по стеночке, прижимая к носу платок.
Стоило девушке отделиться от толпы (а выделялась она и так: прямой осанкой, легкой походкой), как трое таких моторизованных андров - двое крашены в бордовый, один в очень светлый серебристый цвет - перегнали ее и взяли "в вилку". Передний вышел, снимая рыжий шлем, похожий на большой заводной апельсин.
Естественно, то снова был Мартин Флор, король андрский, зачехленное знамя победы - на троне ему не сидится! Положим, правят за него парламентарии, как и прежде. Вот и шалопайничает инкогнито.
-- Пропустите меня, высокий господин, - попросила она смиренно.
В ней жила пока надежда, что он, как не угадал лица через сетку, так не узнает и голоса. Но Март понял с самого начала, кого ловил. Тоже мне, подумала, импортная продукция называется - впору было самой из Вардова хвоста надергать и сплести.
-- А, Эрбисова инсанская женка. Так что, ловко тебе смотрится через дырки в хиджабе?
-- Не хуже, чем вашему величеству - в щелочку бронетранспортера. А уж покрывало мое, чье старинное инсанское имя вы употребили, я полагаю, в силу сугубой эрудированности, - это покрывало куда легче белого железного коня короля-победителя.
-- И в трауре тебе не жарко?
-- Какой траур, высокий господин? Черный, на нашем языке, - знак торжества и благородства, а вот скорбь над мертвецом как раз белоснежна.
-- Сдается мне, Серена, что ты смеешься над моей победой.
-- Нисколько. Однако здешние победы так замечательно чередуются с поражениями, первые так двусмысленны, а вторые столь плодотворны, что отчаиваешься их различить.
-- Утешительная философия для кое-кого.
-- "Утешение философией", великого Боэция, министра Теодориха, в тюрьме перед казнью, узел "Рома", гиацинтовое сплетение, - процитировала Серена ребячьим голоском. Не могла удержаться, чтобы не схулиганить: кое-что об ее уроках истории позволено было раньше узнать и Мартину.
-- Не мели чепухи - ты давно уже не лесная.
-- Хорошо, я скажу как андр. Говорит Хозяин Жатвы: только та империя нетленна, что воздвигается в душах. Уходят и приходят ее обличия и оболочки - земные царства, но сам ствол их незыблем, ибо корень его - Истинное Небо. Я и мой муж - в царстве этой вечной победы, ты - там, где ее нет. Нет и тебе покоя, и путь твой черен.
-- Скажи еще, отчего ты замолчала?
-- Скажу. Ты хотел новую землю и новый народ? Вот оно, новое, - сплошной смрад, - девушка махнула рукой в сторону его машины. - А если говорить не об этих пустяках, Андрия не так уж сильно изменилась, и вы по-прежнему строите для инсанов их государство и их империю. Того, что внутри, никак не вытравить, потому ты так и гневаешься - на себя, ведь любой гнев обращен в конечном счете на себя самого. Я права?
-- Нет. Ты ложная пророчица. Сивилла. Колдунья.
-- Своему брату Даниэлю ты тоже говорил такие слова, прощаясь?
Мартин изменился в лице:
-- Ты не знаешь, о чем говоришь. Ох, почему только я решил оставить тебя в покое? Тебя и твоего старика с вашим скотным двором? Наверное, ради твоей матушки. Она тоже от меня прячется, только где - я не стану у тебя выпытывать. Все вы - карты сыгранной колоды.
-- Ой, красавчик, гадая на таких картах, надо золотить ручку цыганке, а не пудрить мозги самому себе! - рассмеялась девушка на манер своих приятелей ромалэ: повидала она их немало раз во время своего межвременного ученья. И юркнула под арку одного из двориков так прытко, что Мартин посовестился ее догонять.

Когда она донесла о том Эрбису, тот сначала утвердительно спросил:
-- А тому, что и я занимаюсь не королевским делом, ты не удивляешься.
-- Не удивляюсь. Вы оба никак не можете оправиться: ты от ран, Мартин, очевидно, - от моих нелояльных высказываний.
-- Почему ты не возразила, когда он назвал меня твоим мужем?
-- Мне так спокойнее. И потом - разве ты мне оставил выбор... чтобы иным ответом женской чести не посрамить?
В ответе присутствовало некое лукавство: интересно, что и в этом, чисто женском искусстве Серена много продвинулась за те два месяца с небольшим, которые они провели на ферме. Они - это сейчас не Владетель, грозный мощью и знанием, и не живой залог дружбы Леса в его руках, а двое людей, одаренных высокой симпатией друг к другу.
-- Поистине, ты заслуживаешь всех миров зараз, о Серна моя: и джинновых, и человеческих, и ангельских.
-- Знаем-знаем. А как насчет небольшой виллы с водопроводом, электричеством и канализацией?
-- Такие есть даже в Сухайме. Не хочешь ли пойти туда вместе и прицениться? Я давным-давно выздоровел.
Сие значило как раз обратное: прежнюю силу он в себе разве что первый день почувствовал, а вот место здешнее угрето до того, что начинает жечь пятки. Не сам Мартин, так его верноподданники вот-вот объявятся в желании заработать те деньги, которые король, без сомнения, на днях пообещал за розыск Серены. Ведь у самого лучшего андра слово и дело - точно лебедь и рак в одной телеге.
-- Как решишь, так и сделаем. Я пойду с тобой, Вард - безусловно, а вот кошки?
-- Что кошки, - махнула хвостом Киэно. - Кошки любят дом.
Эти слова также были нагружены добавочными смыслами: манкатта носила котят, а ее Багир сызнова предвкушал радости отцовства. После того, как шильские андры обожглись на кошках, никто, скорее всего, и не станет и пытаться истребить боевую манкаттскую семью, обитающую на ферме, а попробует - еще посмотрим. По крайней мере, распускать молодое общество защиты прав Живущих и терять домовладение было в одинаковой мере глупо.
-- Было бы дело, если бы Владетель отдал нам двоим королевскую печатку, - добавил Багир. - Вам-то пользы от нее ни на грош, поскольку в случае чего вами сам Мартин лично займется. Король наш слову хозяин: захотел дать - дал, захотел назад забрать... Ну, положим, от нас с Киэно шиш заберет.
-- Вот если бы вы разрешили нам тут остаться, мы бы и за садом ухаживали, и домик починяли, - с надеждой проговорил Айзакья. Ему недавно исполнилось четырнадцать, и руки у него были с лопату каждая: деревенская кровь сказывалась.
-- Псы и коты полных прав не имеют, а человеческий ребенок после двенадцати может иметь ограниченную доверенность на держание земли, - подключилась к разговору Сорри, его подружка. - А зачем тут неограниченная? Вам же землю не продавать и дом от фундамента не перекладывать. Уйдете, чтобы сюда вернуться.
-- И вот что еще: уйдете напоказ, а возворотитесь тихой сапой, - добавил небольшой песик по имени Боня. - Не совсем ловко получится.
-- Да нет, песя, - улыбнулся Вард, который просунул длинную голову в открытое окно. - Уж коли мы вернемся, то очень шумно. И не совсем сюда.
-- А куда? - спросил Боня.
-- Сразу во всю Андрию.
-- И скоро это прилучится?
-- Не знаю. У нас будет совсем другое место, чем здешние.
-- Так далеко?
-- Не далеко - скорее глубоко. Очень глубоко.

-- Вот: надо просто выйти из места привычного обитания и переступить невидимую грань, - сказал Владетель.
Он ехал на альфарисе верхом, девушка выступала у стремени. Оба переоделись андрами, хотя Эрбис был слишком бледен, а Серена все же немного светлее, чем для того требуется.
-- Хм. И когда она будет, эта грань?
-- Когда тебе надоест спрашивать, - отшутился он.
-- Или когда мы до того растворимся в красотах пейзажа, что забудем сами себя, - ответила она тем же.
Маленький отряд двигался посреди андрской равнины с ее пологими холмами, рощицами и пашней, поделенной на квадраты. Из зеленой шевелюры деревьев то и дело слетали желтые или бурые листья, оседали на межи, путаясь в некошеной траве. Когда такой осенний лист попадал на свежие зеленя, иней вокруг него расплывался островком, зоной пустого чернозема, будто прикосновение убивало самую жизнь. Оттого здесь соделалось тихое царство печали.
-- Грустит, потому что я ухожу, - подумала вслух Серена, и Эрбис ее понял.
-- Мы уже ушли, - сказал он. - Решить - то же, что сделать.

Запись двадцать седьмая

Мы погружены в вязкие воды реальной действительности, похожие на болото. Бог пытается поймать нас на крючок, но леску Он вынужден выбирать осторожно, чтобы добыча не сорвалась.

...Перед лицом огнедышащих гор я думаю. Во время бесконечного движения и на коротких ночевках я думаю. Редкие деревья на пути стоят усыпанные прямо под седым узким листом диковинной круглой ягодой. Так похоже на облепиху, что рот вовсю полнится слюной, но мы трое боимся: здешние мунки соком вот этого самого узоры на железе протравляют. Мои опасения насчет перевалов не оправдались: идем мы понизу. Снег тут крупитчатый, жесткий, внизу угадывается глубина - столетиями или геологическими эрами он шел, засыпая трещины земли, и что держало нас поверх пропастей? Я, вспомнив рассказы о Дальнем Севере и Смоке Беллью, протаптываю узкую тропу на лыжах: в селении не нашлось таких, как нам привычны, поэтому пришлось произвести гибрид из болотных "плетенок" и моего давнего романтического воспоминания. Может быть, и стоило положить на нарту эти длинные овальные полозья с ремешками, на худой конец полог бы на ночлеге подперли; только вот сына жалко.
Нарту волочет по моему следу Артханг, а Бэсик отважно шкандыляет следом, царапая о наст и упавшие ветки свой нежный животик. Как у него это получается сквозь плотный "комби" - загадка еще та, но не будем смеяться над его боевым духом. Ни на санки, ни на ручки он пока ни разу не запросился, хотя под конец прошлого дня еле гребся - чувство приличия или, возможно, упрямство у него сильнее усталости. Впрочем, у бассета как-то вдруг прорезалась и врожденная звериная сноровка: сдается он не раньше, чем мощный силою Артханг, только Арт сразу падает на тропу и мне приходится высвобождать его из упряжи, а Бэс-Эмманюэль еще делает пару шагов до обочины и тихим голосочком отпускает очередную зубоскалину.
На привале растянуть полог, зажечь огонь, сварить еду. Это снова мое дело: усталые и сонные собаки тянут распорки и ищут сучья, но большего я не потребовала бы и с четырехруких. После еды еще и чиню собачьи рукавицы, то же ногавки: их у нас запасено пар десять на каждую особь, но наст режет так, что не напасешься.
Встаем. Я раздуваю вчерашний костерок: он может согреть воду, но не нас. Варю в котелке густую похлебку из кореньев - сразу первое, второе и утренний кофий. Артханг сторожит ее, чтобы не сбежала.
А горы скалятся тупыми белыми клыками в небо, круглые сутки ночное, и узкий серп пожинает охапки звезд. Ночь прозрачна, однако бесспорна, как полярная, и кажется, что от мира осталась одна эта темная половина. Иной слой бытия, чем по ту сторону, приходит мне в ум, только где эта другая сторона?
Время поделено надвое и остановилось. В конце концов, каждый идет за тем, чего жаждет, и каждый получает то, к чему предназначен. Даниль ушел от Триады и Леса... И Серена ушла от меня к Владетелю, чтобы также получить свое.
-- Здесь лавины бывают, - вставляет Бэсик в мое размышление нечто из своих знаний. - Снежные зароды... или заряды? Такой клубок, более плотный, чем все прочее. От него начинает твердеть и плотнеть то, что к нему прикасается, а потом, когда соберется критическая масса, обтаивает с краев и скользит вниз. По-моему, не стоит нам говорить громко и двигаться рывками.
С трудом и не сразу, а на третий день я поняла. Спасает нас от полного провала что-то вроде пружинящего настила или плетения из тонких веток, что интуитивно прощупывается на расстоянии около метра: выше этого снег отчасти уплотнился. Эта тропа проложена явно не нашими мунками. Хозяевами. Сразу над ней мы и ночуем, потому что опасаемся зайти далеко в сторону и потерять. Что внизу - не знаю: возможно, это как висячий мост или овринг, чьи опорные бревна вбиты поперек склона.
Наверное, я сама все время была как бревно бесчувственное, потому что мои мысли в конце концов оказались совсем не здесь.
"Что-то недоговоренное было в том, как коваши объяснял троичность, - думаю я. - Человек двоичен уж тем, что происходит от единения мужчины и женщины. Почему мы употребляем эти понятия, не удосужившись объяснить себе их объем - слишком очевидно? Вместо осмысления берем явленный факт. Но ведь в природе не существует генетически чистых мужчин и женщин, это наша абстракция, под которую подгоняется реальность. Один философ, Вайнингер, всколыхнул наш рутенский мир бредовой идеей, а сам ушел в кусты: самоубился в юном возрасте. Ах, эти идеи! Кислота, которая разъедает сложившийся в нас образ реальности почище горных ягод! Так вот, он утверждал, что каждый чистый пол в отдельности - нечто невыносимое, если он вообще существует. По этому по всему в природе наличествуют одни только смеси, мужеженщины и женомужчины, в которых граница между маскулинной и фемининной частями естества проложена по-разному. Сдвинута к одному полюсу. О гормонах в его время знали, о хромосомах, генах и прочих штучках-дрючках не очень; только святой Фома в свое время обмолвился о наследственном веществе, а мы, кстати, потом все удивлялись, откуда у католической церкви взялся такой монах Георг Мендель с его гороховыми грядками. И, наверное, к лучшему, что во времена Вайнингера ни фига не понимали ни в генах, ни в том, что сии иксики и игреки, занимая ничтожную часть молекул клеточного ядра, за наследование пола, оказывается, не так уж отвечают... Это бы его закружило и сбило вконец.
Так вот, у нормальных мужчин и женщин граница между двумя их природами смещена к одному из полюсов весьма ощутимо. У гомосексуалов - почти посередине, однако не вполне точно.
Тогда что такое бисексуалы, транссексуалы и прочие ловушки природы, из которых человек то пытается выбраться, то нет? Аномалия, проклятие или штучная выделка? Застылость и консервация того удивительного состояния, которое мы считаем детской безгрешностью, хотя на деле оно лишь сексуальная неоформленность? Одно знаю: отклонения от нормы необходимы. Если бы Творец не желал озадачить такими явлениями всех нас, разве не мог бы Он их убрать с лица земли, вовсе нас о том не спрашивая?
И тогда кто же Бродяга Даниль? Неопытному глазу он всегда кажется мужчиной, но не напрасно все нутром чувствуют его инакость и двоякость - его и его речей. Он уникален и непонятен; и яростно любим, и хладно ненавидим. Любовь безрассудна, как ненависть, ненависть ревнива, как любовь, и стрелы их - стрелы огненные...
Чужак в мире с резко выраженной половой ориентацией. Граница проходит точно посередине его естества и лишь слегка трепещет. Это муж, полный юмора и отваги - но никак не грубости - и одновременно женщина по своему обаянию и гибкости своего поистине стального характера. Женски изощрен, нелогичен, парадоксален - в нем есть то, что европеец считает "восточным умом": но его не сбить в сторону от его задачи. Мягкое лукавство взгляда, душевная тонкость из разряда той, что не рвется. Летучий, мгновенно вспыхивающий смех, ирония, никогда не доходящая до хладного сарказма. Такая не обижает собеседника, будучи направлена на него, потому что БД умеет перевоплощаться и потому смеется как бы и над собой. Он сохранил чистоту детского восприятия и смешал ее с мудростью зрелых годов. А самое главное - его сущность при всей цветущей полноте отнюдь не застыла в неподвижности. Она точно пламя..."
-- Не только троичный мир нуждается в четвертом, чтобы сдвинуться с места, - сказал во мне коваши Каландар. - Аниму тоже. Поэтому и явился нам тот, кто воплотил всю полноту мира Живущих: он и инсан, и андр, и мунк, но и Снежный Волк. Мужчина, Женщина, Дитя - но и Зверь.
Так размышляя, я заснула. И снился мне в меховом пологе сон о мести.

"Б
ыл на свете могущественный государь, которого подданные звали по древнему обычаю Пер-О, "Большой Дом". Это вовсе не то, что фараон, потому что египетский владыка вообще был не царем, а ритуальной фигурой; но скорее - коранический Царь Нечестия. Однако по привычке и для удобства я буду называть его именно Фараоном. Итак, при его дворе, что именовали также Высокой Портой (ибо Большой Дом - большой и двор, большой двор - Высокие и Ворота) держал Фараон художника: чеканщика по имени Нашкбанд. И дивный же то был мастер! Он клал перед собой тонкий лист меди и острый молоточек-чекан и входил в размышление. И тогда ему являлись некие картины, которые он выбивал, все более и более заражаясь ритмом своей работы. Предание гласит, что перед ним представали образы того, что видимо было лишь в нездешнем мире, а в нашем мире - невидимо для смертных очей и невыразимо для смертных рук. И потому что никак нельзя было сотворить никакого прямого подобия его видений, Нашкбанд самой своей работой молил небо о знаках, знаки же переносил на металл в диктуемом ему порядке. И когда много позже люди смотрели на его работу, многие чувствовали, как через нее просвечивает совершенно иное, и пытались понять, и вмещали в себя ровно столько, сколько могли вместить, - но не больше!
Как-то изобразил Нашкбанд высокие огнедышащие горы, запечатанные снегом, и по виду это было благородное подобие тех хребтов и вершин, которые стерегли царство фараона. А посреди них он возвел прекраснейшую видом рукотворную гору, всю как бы в хитрых письменах деревьев, рек и ущелий, и была она превыше прочих, потому что стояла близко - а надо сказать, что народ Фараона еще не открыл для себя обратной перспективы.
-- Что это? - спросил Фараон, когда увидел (а смотрел он первым по праву работодателя и заказчика).
-- Это шатер Странников.
-- Какое величественное строение - и ради каких-то всесветных бродяг! Я тоже хочу такое. Прямо сейчас и в натуре.
-- Я не умею строить, как не могу растить кипарисы, сажать сады и вкладывать душу в лунноликих красавиц: мое дело - изображать.
-- Ты разбудил во мне мечтание и жажду, - сказал сердито Фараон, - а теперь отнекиваешься. Знай, если не утолишь их - будешь умирать долго и гнусно.
-- Раз так, я попробую, - ответил чеканщик. - Только я ведь и в самом деле не строитель шатров. Можно мне созвать друзей? На это потребуется сколько-то времени, они же вечно в пути; везде, где они ходили, эти мои друзья возвели таких шатров без счета, и они сумеют.
-- Зови. Я осыплю их золотом, если справятся, - приказал Фараон.
-- Им не золото нужно, о Фараон, - ответил Нашкбанд.
-- А тогда что же? Я так и думал, что они люди весьма богатые, - сказал Фараон.
-- Да, они богаты, - подтвердил чеканщик, но на вопрос господина не ответил, а тот его не повторил.
Но когда чаемые люди спустя какое-то время (в предании не говорится, как скоро) явились перед очи Фараоновы, тот недобро удивился: было их пятеро, четверо мужчин и одна женщина, и наряжены они были в латаные плащи и домотканые рубахи. И еще говорят, что лица их были без возраста и что обыкновенному человеку нельзя было смотреть на них прямо, так они были добры и светлы.
-- Вот это чесальщик Халладж, - представил его Нашкбанд, - он умеет чесать и прясть такую пряжу, какая надобна для покрова шатра.
В руках того человека, тем не менее, не было ни кудели, ни гребня, ни прялки.
-- Гм. Языком, что ли, он чешет? - усомнился Фараон.
-- А это ткач, Газали, - невозмутимо продолжал чеканщик. - Он сотворит из нитей полотно и вплетет в него вечные знамения. Красильщица Фатима на семи ключевых водах сварит краски из семи горных трав и пропитает ими ткань, и наведет на нее узор, подобный рекам, долинам, цветам и деревьям. Палаточник Хайам раскроит полотно и сошьет. Аттар же, самый старший из них, составитель снадобий и продавец благовоний, будет воскурять их все время, пока его собратья будут трудиться, и в этом будет его доброе колдовство, потому что как моя чеканка - только знак описанного мной шатра, так и та работа, которую ты, о Фараон, получишь, должна стать прообразом того единственного и идеального Шатра, который будет строиться в нас и послужит нам домом по ту сторону грани.
И снова Фараон не заметил ни в руках, ни в котомках странников ничего похожего на орудия их ремесел, вот разве что посохи у мужчин и чашу в виде скорлупы большого ореха в руках у женщины.
-- Гм, - покачал головой Фараон, - что-то темны твои речи. Ну ладно, сегодня работа - завтра деньги... Ах ну да, вы ж богатые, вас это не колышет. А пока вот что скажи, чеканщик: ты всем дело нашел, а центральный столб, колья и растяжки откуда возьмутся?
-- Мы делаем младшую сестру горам, - объяснил Нашкбанд, - а горы сами подпирают небо, как палатку, и поэтому в опорах не нуждаются.
-- Сказано хитро, - Фараон усмехнулся и поджал губы. - Больно ты для меня затейлив, я скажу! Но я так полагаю, раз то будет царский шатер, то это мое высокое достоинство будет ему и столбом, и опорами.
-- Думай, как знаешь, о владыка, - ответил чеканщик.
И вот трудились мастера ровно семьдесят дней и семьдесят семь ночей, и ремесло их само шло им в руки и выходило из рук воплощенным чудом. Наконец, шатер воздвигся почти до неба увенчанной золотом головой, и был он зеленее, чем яблоко, нарядней весны, а на его верхушке горели луна и звезды.
Фараон остался доволен и вознамерился жить в шатре столько, сколько вздумается ему.
-- Для того мы и создали тебе чудо, - сказал на это мастер Халладж. - Только помни, царь, что в нашей работе сплетено в единую нить мастерство шестерых, ты же будешь только седьмым. И никак нельзя тебе нарушать связь и вредить никому из нас, потому что работа тоже повредится и нарушится.
А о том, что именно его мастерство главное, Халладж не сказал Фараону, потому что был скромен. Фараон же возгордился тем, что Странники будто бы подтвердили его участие, а стало быть, верность его домыслов о головной опоре; и также затаил обиду за присвоение себе седьмого, а не первого номера по порядку.
Так пребывали они: один царил в шатре, а шестеро зарабатывали своим искусством у его стен. Искусство это было на самом деле не в том, чтобы изготовлять различные вещи, а в том, чтобы вместе с вещами менять себя и тех, кто вещи заказывает. Сколько-то времени спустя сотворил Халладж доселе невиданное, а что - о том не сказано; и оделся светом весь, а не только лицо, и говорит друзьям:
-- То, что мы делаем, - оно отлично от нас, или сходно с нами, или и то, и другое сразу? Иное, чем я, или моя кровная часть, или и то, и это? Кажется мне, последнее вернее. Ибо нет границы между сотворенным и творящим и между творящим и Тем, кто, творя меня, внушил мне сотворение. Я создаю знаки и сам Его знак; Я - это Он, и Он - это я. Я - Истина.
Многие слышали, как он говорил это.
-- Эй, да он еретик! - закричали придворные Фараона, и лизоблюды Фараона, и слуги лизоблюдовы, и рабы слуг, и весь народ Фараонов.
А сам Фараон, поразмыслив, сказал мастерам:
-- Думаю я, что придется мне согласиться. Надо уважать народное мнение, тем более, что внушаю его обычно я. Прядильщик извергает изо рта хулу и кощунство, а это марает его собственный труд так, что, того и гляди, совсем порушит. И полагаю, должен я для острастки назначить ему казнь - принести, так сказать, его душу в жертву его творению.
-- Не делай такого, - воскликнули пять мастеров, - ты горько ошибешься, если сделаешь.
-- Нет, уверяю вас, почтеннейшие голодранцы. Не забывайте, что опора и блюститель шатра - я и только я. Однако если вы со мной в этом не согласны, я и вас казню для чистоты эксперимента. Впрочем, я сегодня добрый, поэтому всего-навсего вышвырну вас за границу и отправлю в изгнание. Ей-богу, уж это вас нимало не должно огорчить: вы и так калики перехожие, перекати-поле и безродные космополиты.
И вот пятерых мастеров погнали до предела этой страны, а шестому отрубили руки и ноги крест-накрест, будто разбойнику, потому что злоумышлял он против земного бога, а потом голову - такая казнь полагалась мятежнику против Бога небесного; а он смеялся в лицо тем, кто казнил, говоря, что ни Сущего от него не отнимут, ни его, мастера Халладжа, от Сущего. И многие люди, как простые, так и знатные, услышали эти слова сердцем и вышли из земли Фараоновой, а царь поначалу и не знал.
-- Вот видите, - сказал Фараон после того отсутствующим Странникам. - Ни его, ни вас нет, а шатер стоит. Стало быть, я в нем главный.
Только радовался он не ко времени. На следующее утро рассучились волокна, что были земным телом Прядильщика, и выдернулись сшивающие нити, пропали яркие цвета, неведомая гниль изъела полотно, что некогда выглядело таким лощеным и прочным, а золото навершия, мы думаем, вернулось туда, откуда пришло - ко звездам. Фараон проснулся посреди черного пепла, будто на пожарище, и траурные хлопья покрывали его стан, плечи и голову. Так вышло, потому что не был он первым в братстве Шатра, не сумел сделаться и последним!
Оглянулся он вокруг себя и услышал, как бьется в глубине его земель огромное сердце, клокочущее скорбью - то горы оплакивали свою младшую сестру, и все человеческое тщеславие было перед лицом этого не более чем писк мыши.
-- О, если бы мог я вернуть то, что сделано! - воскликнул он во внезапном озарении. - Вот чем заплатил я за свою дерзость - только подлецы и скверные советники остались у меня и ни одного истинного человека рядом. Если бы мог я дотянуться до тех, кто ушел, и того, кто умер, - быть может, и умолил их принять меня в круг.
И согласились с ним великаны, стерегущие границы его земли, что, наверное, умолил бы.
-- Аум. Хум. Ху, - сказала Главная Огнедышащая Гора сквозь плотно сжатые губы, силясь удержать в себе лаву, что горела внутри ее гневом, и подступала к самому горлу. Но вот она не выдержала, и уста разверзлись. Сотряслись опоры и балки, стены и крыша мира, и небо рухнуло на землю каменными осколками, и огонь покрыл лицо земли - за обиду, что нанесена была одному человеку."

...Растительная пища дает совсем немного тепла, поэтому днем мы вечно голодны, а ночью жмемся друг к другу. Вообще-то Бэс как-то раз на ходу ухватил поперек живота пегую мышь-точильщицу, но та выругалась довольно-таки членораздельно. Он уверял потом, что скорее всего имел место защитный гипноз, никакой разумной ауры вокруг ни он, ни Арт не ощущают, но кто в таком случае гипнотизирует и ради чего? Эти самые твари почем зря обгладывают, точат в нашем Лесу молодые корни, по этому самому и прозваны. Говорили, что бобровый народ шугает их без пощады, но то бобры - не кхонды и не я. Кроме этой мелкопятнистой морды, нам не попалось ни единой сколько-нибудь крупной живой души. Всякую безмозглую мелочь наподобие червяков, жуков или гусениц, которые прятались под корой, мои спутники жрали без угрызений совести, хотя и стеснялись заниматься этим на моих глазах. Я, кстати, не австралийский або, чтобы питаться всякими членистоногими.
-- Мама, сойди-ка с тропы, а? Дай я нам хотя бы мха или ягеля какого унюхаю, пока ты отдохнешь на обочине, - просил Артханг.
Посреди дня Бэсик острил:
-- Всё, во мне завод кончается и я сам тоже. Ина Тати, слушайте, если мы сейчас не передохнём, то факт передохнем!
Это они так экономили мои силы.

Страна Зимы все глубже затягивала нас в себя. Звездный холод стал снаружи, застыл внутри нас, и мы сами тоже сделались им. Темный вечер и звездная ночь менялись друг с другом до бесконечности, путь наш пролегал посреди гигантских елей, и лунный свет клал на них металлический отблеск, солнечный - овевал желтоватой дымкой. Если, конечно, это солнце в здешнем перепутанном небе, а не какая-то иная закатная луна... Изредка дальние горы очерчивала бледно-розовая кайма, что бывает перед наступлением очень морозного или ветреного дня, но туман или облака висели наподобие одеяла и не пускали вниз особенную гибельную остроту здешних мест. Острота - атрибут ночи, когда все контуры кажутся вырезанными кинжалом из жести; вечерний день то и дело размывает их, возвращая предметам объемность.
Постепенно мы уловили, что некто за нами следит. Ничего, впрочем, для него не было в том хитрого - мы оставляли за собой широкую полосу, и легкой поземке было не под силу ее полностью затушевать, снегопадов же пока не было. Этот "некто" не мешал нам, не пытался напасть или перепугать, но и не помогал. Разве что оставит на тропе шишку с хрупкими и маслянистыми орехами или пурпурная гроздь мороженой вязеники свесится прямо перед нашими склоненными к земле носами. Выглядело это почти случайностью: так приваживают к себе дикого и робкого зверька истинные цари природы.
И вот мы дождались - когда стало почти одинаково, идти нам куда-то или не идти. Как это случилось? Не поняла. Будто утром дунул ветер, невидимый и неслышимый, и вот они уже окружили нас и глядели своими переливчатыми опаловыми глазами.
Размером они были пожалуй, не с самого крупного кхонда. Правда, я так давно не видела никого, кроме сына, который в Лесу числился длинноногим и тощим мальчишкой; вот он, и правда, на их фоне слегка потерялся. Также не стала бы я называть их и белыми - только самые кончики остевого волоса, имеющего серый или бурый подшерсток, отличались изумительной красоты седым, голубовато-серебристым, лунным оттенком. У иных такой мех был погуще и лежал на спине попоной - или как манкатт поперек боевого седла.
-- Нагулялись, путешественники? - спросил один из них вполне миролюбиво. -Вот дела! Все Туманные Горы звенят этим на день спорого бега, а наши братцы-лешаки спят себе, как щенята у мягкого брюха.
Выговор его был погрубей и поплотней обычного кхондского, скорее рыкающий, чем с придыханием, и почти без горловых нот; просторечной и отчасти архаической показалась мне и его лексика. А вот имитация запахов была на порядок выше моего слабого понятия. Нет, все-таки красиво он говорил, этот Волк: будто резал объемный трехчетвертной горельеф прямо в льдистом воздухе.
-- Думали мы, передумали - никак не решим, кто вы такие: явно не торговцы и безо всякого спора - не досужие посетители. Спросить смущаемся, дай, решили, со стороны последим, пока либо ваш путь, либо вы сами кончитесь. Так вот нет же! Не останови мы вас - весь Мрак насквозь бы пробили.
-- Или сами померли, - ответила я в том же духе.
-- Так у вас к кому нужда? - поинтересовался он вторично.
-- К госпоже Софии-Иньянне, что была королевской женой. Не знаю, у вас ли она и кто она у вас, а уж прозвания ее и подавно.
-- Себя-то назовите. Мое имя Нахшу, я старший из...
Тут следовало некое понятие, плохо поддающееся расшифровке, то ли "партизан", то ли "холостяк", взятое во множественном числе и в отчасти ироническом подтексте.
Мы определились и заодно поинтересовались, действительно ли перед нами Горные Волки. Нахшу прекрасно понял, почему:
-- О нас травят всякие страшноватые байки, как и обо всем, что непонятно. Объяснять, что у нас к чему, здесь не время и не место: переживете. Скажу одно: мы не весь Белый Народ, и по нам обо всех наших судить не стоит. Новобранцам генеральская форма не к лицу. Это вон ваш собачий сынок от рождения в маршальской шубе гуляет.
-- А я - в обтяжном трико, как боец элитного подразделения, - гордо фыркнул Бэсик, не удержавшись. Захватили нас в полурасстегнутых "комби", а глянцево-шелковистый мех моих псов, как я поняла с некоторым опозданием, ассоциировался здесь с пижонством и изнеженностью.
Разговор начал неожиданно для нас всех крениться в бытовую сторону и приобрел характер типичной кухонной перебранки.
Кухонной - это было прекрасно! Ибо пока мы - не без помощи пришельцев - снимали палатку и увязывали нарту, был разожжен костерок, а в уголья закопан объемистый глиняный шар с чем-то на редкость и чрезвычайно съедобным. Когда потрескавшуюся оболочку разбили, внутри оказался, к некоторому моему облегчению, не селезень по-индейски, а большой корнеплод вроде брюквы. (С этим фольклорным рутенским фруктом я по жизни не сталкивалась, мы его как-то тихомолком повывели, но деды сказывают - медовый был.) На вкус этот репо-брюквенный аналог оказался, по правде говоря, не так чтобы очень, однако сытен: мы трое наполнились доверху.
-- Ничего себе, - выразил Бэсик наши совокупные чувства. - Эта штука из тех, что я люблю в принципе, как говаривал хозяин. В смысле того, что полезна для моего оголодавшего здоровья.
-- Мы называем эту штуку "догони-корень", - сообщил Нахшу. - Силы от нее прибывают, а сон уходит. Теперь держитесь ближе к своей волокуше, мы ее повезем так быстро, как сможем.
Пространство этого нашего по виду бытового разговора было погружено в некий невербальный контекст. Я постоянно ловила себя на чувстве, что пропускаю действия, сигналы и даже целые агрегаты символов, будто мне нарочно отводят глаза, и не сомневалась, что несмотря на свой ядреный бытовизм, эти Псы были телепатами потоньше моих друзей Молчунов.
Дружелюбно настроенный конвой препровождал нас на место около суток, но уж действительно аллюром три креста. Однако мы трое шли налегке, нас кормили и делали большие привалы у огня, где нам оставляли самые теплые места. Бэс, который умел хорошо устроиться в любом положении, рефлекторно захватывал из лучшего наилучшее и язвил, по своему обыкновению, во все тяжкие - я надеялась, необидно для хозяев положения. Заочно познакомил их со своим другом Шушанком, обиняками дал понять, что был в свойских отношениях кое с кем из аристо и даже королевской семьи... Слушали его трепотню на редкость благосклонно и в ответ объясняли, что сами у настоящих Белых вроде как на подхвате и проходят ученичество.
И все-таки дорога почти по-прежнему отнимала у меня силы и способность соображать: не уверена, что мы смогли бы проделать этот путь одни, тем более, что с "наведенного моста", как называлась плетенка, мы сошли и через некоторое время ступили на легкий, рыхлый покров, под которым прощупывались скользкие каменные плиты. Караул сменился иными снежнаками: эти, как мне показалось, более оправдывали свою славу. Светлее шерстью и не так уж крупны, хотя много массивнее моих знакомцев, они походили на голубоглазых хаски, но взгляд мрачней, кость тяжелее, а их хвостом можно было сбивать с ног и дробить кости, как косой тибетского монаха... или Серены. Соплеменников они отослали с насмешливым благодушием, но малейшее желание нас троих предупреждалось так почтительно и с таким пиететом, что мне стало вконец неловко и - ну, скажем прямо - так боязно, как не было бы, если б они отпускали грубости в наш адрес и поигрывали кинжалами резцов. Бэсик рыпнулся было, но сразу присмирел: панибратствовать и тем паче амикошонствовать с ними было недопустимо. Спросить о цели назначения или по новой обрисовать наши планы мы также не посмели. По всему было видно, что эти красавцы и так ничего на свете не пропускают и не упускают.
Имя им всем было - "высокие женихи" или "храбрецы, достойные своих жен". Они и доставили нас к поселению, что открылось на поляне посреди строгих и темных елей. По стилю то было подобие мункского "жилого места" в предгорьях, только, разумеется, второе вышло из невольного подражания первому. Те же шесты, связанные поверху, но более длинные и украшенные резьбой по гладкому, как бамбук, дереву, те же гигантские шкуры, будто бы снятые с пещерного медведя или саблезуба, однако недлинным мехом наружу, а внутри, куда нас почти сразу же завели - чистый жар, тихий свет и вкрадчивая мягкость. Нас разоблачили, покормили чем-то куда более вкусным, чем походный печеный овощ, и повалили спать на крытую мехами лежанку.
(И избавьте меня от физиологических подробностей! Довольно будет с вас знать, что вместо кхондского сосуда с выразительной эмблематикой был тут удивительных свойств поглощающий камень, как в моей любимой фантазке о Планете Ксанаду.)
Когда же поутру мы проснулись - причем Артханг проспал, а Бэс-Эмманюэль воспрял не намного меня раньше, - та, к которой мы стремились, сидела у постели и грелась в лучах Бэсова обожания. Ноги ее были скрещены, а у губ дымилась зеленоватая полупрозрачная пиала с черным чаем.
Иньянна. Исходя из мифического ореола, что возникал вокруг всех снежнаков, и многозначности ее прозвища (причем одновременно вспоминались даосский дуализм Инь и Ян, богиня шумеров и моя любимая героиня из "Хроник Маджипура"), из истории ее андрского бытия и существования, а также из характера обоих ее сыновей, - логично было бы ожидать статную и величественную сивиллу в пышных, объемных, ярких, блистающих и развевающихся (выберите эпитет сами и не морочьте мне голову) одеяниях, плотно расшитых серебряными звездами и золотыми арабесками.
А она оказалась чуть меня выше. Правду сказать, когда мы обе выпрямились, вначале отвесив друг другу энное число поклонов сидячих и стоячих (она солировала), разница увеличилась: госпожа Иньянна была мальчишески длиннонога. И, право, не по-вдовьи хороша собой, куда там Эрмине моей милой. Узкое, чуть скуластое лицо, не белое и не исчерна-смуглое, а нормально загорелое. Прямая, изящная линия носа, чуть загнутая книзу, крутые дуги бровей, изысканный очерк темно-розовых губ; в глазах, таких же неописуемых, как у мужчин-снежнаков и... и у ее родного сына, смесь настроений, переливчатость эмоций - от почти гневного спокойствия до нежной, ободряющей насмешки. А уж этот цвет! Тюльпан в туманном лесном урочище; солнце посреди исся-черных грозовых туч; огонь в изумрудной морской пучине. Волосы ее - белые, сияющие и так преизобильны, что пришлось собрать их в четыре косы: две сзади падают до пояса, две на висках покрывают грудь, - и соединить их попарно тонкой цепочкой. От этого лицо и шея будто в серебряной раме: этот вид и цвет только и служит приметой немалого возраста, да вдобавок чуть впалые щеки и тончайшие морщины у глаз и поперек горделивой шеи.
И одета госпожа Иньянна - или все-таки София? - без особых претензий: свитер, суконные шаровары в заправку и низкие сапожки на тонкой подошве, все голубовато-серое, уютно-домашнее.
-- Вам не душно показалось спать на меху и посреди мехов? Раскидались и пот на коже. Я, признаться, отчитала кое-кого, что не досмотрели, - она прервала мое разглядывание, и вовремя: оно становилось излишне бесцеремонным.
-- Пар костей не ломит, зато сладкие сны наводит, - бросил мой Бэс ответную реплику.
-- О-о. И какой сон увидели вы, ваше собачество?
-- О женщинах, известное дело. Но не таких авантажных, как Ваше Горное Преосвященство.
-- За лесть спасибо.
-- Да, разрешите сразу и навсегда мое недоумение: откуда вы берете органику для всех этих теплых покрышек? - спросила я, также не называя нашу собеседницу по имени. Не подумайте, что то была нечаянная неучтивость: нет, нарочитая. Для нас, лесных, после взаимных приветствий и представлений неизбежен серьезный разговор, а мы к нему не были готовы, на что, кстати, намекнула и сама хозяйка. Вот и не довели ритуала до конца.
-- Как все материальное, выращиваем из клочка, причем довольно взять образец однажды. Мы умеем побудить все живое к росту, так что не бойтесь увидеть на своем блюде настоящее мясо - я ваши триадные комплексы, между прочим, кое-где видела. Имеется в виду, видала отнюдь не в Триаде, а в поместилище куда менее благословенном... Право, почему-то все думают, что идя в нашу страну, попадут к дикарям.
-- Все, однако не мы. Но кхонды вегетарианцы исключительно по причине благоговения перед жизнью, как сказал бы доктор Швейцер, - объяснила я.
Подтекст был понятен нам обеим: уточнялось, надо ли нам троим бояться за нашу личную сохранность или нас, проявив то самое благоговение, примут в дипломатическом качестве... ну, скажем, невоенных атташе или помощников госсекретаря безопасности. Попутно разъяснилось, что такого, знаете, с глазами или кишочками, нам не смогут приготовить и при всем желании. Настоящая плоть - но не истинное тело: утешительно.
После такого приятного вступления мы поначалу не обратили внимания на обстановку, иначе я только и смотрела бы на игольчатую пыль, что витала поблизости от потолка, где сходились ребра вигвама и где в любом порядочном жилище было бы отверстие для дыма. Но там, в переливающемся радужном тумане, вращались в струях невидимого тепла, поднимались и опускались пестрые фигурки на незримых нитях, персонажи замечательной игры в куклы. Танцовщица в тончайшем шафрановом шелке. Худой старик в растянутом на коленях свитере и с трубкой во рту. Широкоплечий генерал, весь в орденах от горла до колен. Седой юноша с пленительно-янтарными, рысьими глазами и шпагой под коротким алым плащом. Худенькая очкастая барышня со змеиной головкой, помесь Ирины Хакамады и... Эрмины. Красивый восточный человек, лысый и узкоглазый. Важный старик в парчовом дэли и батистовой чалме. Губастая старуха, одетая и причесанная по последнему слову земной моды. Некто в хорошо обношенной английской паре, невидный из себя, сероволосый и сероглазый, снаружи все серо, да золотое нутро - нет, не король Анри Четвертый в описании Кола Брюньона, но тем не менее как нельзя более царствен. Медик в лазурном халате и маске. Монах-францисканец: белая сутана, вервие и почему-то книжица, откуда торчит полная икебана из гвоздик, вереска и терновника. Язвительный, аки змея или овод, представитель СМИ с ноутбуком в одной руке и фамильным дарранским мечом - в другой. И неестественно прямая женщина в белой кожаной рясе, пурпурной накидке с капюшоном, расшитым золотыми листьями и гранатами, с саблей на бедре: саблю звали так же, как и ее саму.
Медлительно я перевела вопросительный взгляд с них со всех на мою собеседницу.
-- Да, здесь мой дом, и движущиеся скульптуры, мобили, как сказала бы великая Урсула ле Гуин, тоже мои, для памяти, - кивнула она. - Собственно, мобили - это вроде бы из проволоки и шариков, как планетарная система, но ведь и каждый из нас - нечто подобное космосу... Вам, однако, понадобилось совсем мало времени, чтобы понять и вспомнить; что же до меня - творение никогда не забывает создателя.
-- Слишком велика честь для меня, госпожа Тергата, слышать от вас такие речи, - отозвалась я. - Мы, писаки и графоманы, всего лишь проявляем, выводим наружу то, что уже существует; думаем, что творим, а на деле только подчиняемся программе, полагаем, что бьем, не ведая, кто держит наш чекан.
-- На такое способны воистину немногие из Живущих, Татиана.
-- Моя способность ограниченна: иные - фонтан, водопад, гейзер, а я испускаю из себя жалкую струйку...
Тут я сообразила, что мое самоуничижение в древнекитайской манере, вполне, однако, чистосердечное, может быть ею принято на свой счет (в качестве "благодарного творения") и вообще - эта "струйка" звучит как-то двусмысленно. Перебила саму себя каким-то неописуемым звуком, опять же сконфузилась и заалела до глубины ушей.
-- Ну и что? Пустое! Каждому дано лишь то, что дано, самая красивая девушка может подарить кавалеру не более того, чем сама обладает, и с реб Зуси не спросят на том свете, был ли он Моисеем: сделался бы он реб Зусей по-настоящему, - перефразировала она "Трех мушкетеров", смешав с моей любимой талмудической притчей. - Скажите лучше, что это у вас за кольцо на руке. Камень точно наш, а само оно? Мункского дела?
-- Да. Малых мунков-ювелиров.
-- И Малые, и Великие посоветовались с нами, как резать золото и гранить самоцвет, - кивнула Тергата, - кто прямо, кто косвенно. Это не первый случай, когда они выпускают наши талисманы в широкую землю.
-- А что означают эти камни для вас самих?
-- Да просто монокль, а если их два - то контактные линзы. Огранку мы ставим самую простую, это уж потом мунки наводят лоск и решают, из чего получится кабошон или розочка, из чего маркиза, а какому александриту и бриллиантовую грань дать не стыдно.
-- Мертвые глаза. Вторые глаза, - повторила я. - Вы непременно должны носить их, отдать им часть себя, правда?
-- Не так романтично, ина Татиана. Ало-зеленые камни усиливают наше истинное зрение, помогают, так сказать, отделить зерно от плевел - ради этого мы их подгоняем к себе. Поэтому приобретенное свойство сохраняется и впоследствии. Что приписали обезьянки моим бывшим серьгам - я не знаю. Почему серьги? На глазах или переносице таскать такие большие кабошоны было неудобно; к тому же я слыхала, что проколы в ушах лечат близорукость и недальновидность, а носимая в этих дырках тяжесть способствует любовному тяготению. Так сказать, на лексическом и генетическом обосновании.
-- Да уж. Недаром вас величали колдуньей, госпожа, - проговорила я. - Носите как цацку, а потом от них падают города и рушатся империи. Эта прекрасная парочка сережек много чего понаделала у нас внизу.
-- Знаю, - ответила она кратко. - И еще скажу: вы любите выражаться фигурально, а по вашему слову сбывается в масштабе один к одному. Так что "колдунью" возвращаю.
Собачьи дети почтительно и в недоумении следили за нашей беседой. Когда проснулся Арт, я не заметила, пока он не ткнулся носом в мою ладонь, желая вставить какую-то реплику.
-- Вы не любите серег, госпожа Терр-Хатта, - с некоторым трудом повторил он ее истинное имя. - Вам по душе тяжесть не у лица, а на руке.
Это означало признание над собой ее власти и ума в большей мере, чем женственности. (Впрочем, буквализм был отчасти нарушен: кхондский символ мудрости - перевязь и брошь поперек груди, кольца для них вообще неудобны, женская же власть обозначается обручем или браслетом-змейкой. Уши и в самом деле нередко прокалывались, тут я ничего не имею против образа, но более удобной для кхондиц была фероньера или повязка. Экая я зануда, право!)
В самом деле, самый малый из длинных пальцев Иньянны был увенчан редкостной красоты опалом: молочно-зеленым с яркой рыжей искрой, которая то и дело охватывала всю поверхность кабошона. В одном мизинце больше величия, чем во всем Мартиновом дворе, подумалось мне, - и не удивительно, что она там ко двору не пришлась!
На этом сомнительном каламбурении нас прервали. У полога типи кто-то шумно и с явной демонстрацией завозился, отряхая с себя снег: так в точности Арташка в детстве сопел, вздыхал и топал у порожка, когда я утром перележивала время, положенное ему для завтрака.
-- Уже проснулись, и мы с ними беседуем, - сказала хозяйка, оборотившись через плечо.
Тотчас же с азартным шумом, какой обычно производят юные существа, вошли две девушки, одетые примерно так же, как она сама, но побогаче украшенные, в бусах и накосниках, и стали класть известные мне поклоны: и тут я успела увидеть, как от порога отлетели два светящихся белых облака, будто из снежинок, и взмыли кверху.
-- Войдя в тепло, Горные Псы и Псицы так же снимают одежду, как и вы, - улыбаясь, молвила Тергата. - Из удобства и из приличия: так восточная женщина сбрасывает во дверях свое черное покрывало, чтобы не занести с улицы дурной глаз, так сказать, духовную заразу. Что с того, что эти наши одежды белы? Познакомьтесь, это мои дочери, Хрейя и Цехийя. Слегка невоспитанны - сразу видно, что их отец не мог полностью выполнить свои обязанности. Ведь в нашем краю это его дело - возиться с малышами.
Тут меня осенило, и Тергата прочла это в моих глазах.
-- Ну да, мы все трое - истинно Белые, - пояснила она.
Интересное дело! Огласовка двух девичьих имен была моя, вымышленная; на самом деле то были слова, подобные кхондским, а еще вернее, мункским, сплетенные из звуков, запахов и мыслей. Девушки были похожи на мать, очень похожи, но тоньше в кости: белокурые, белокожие и почти совсем синеглазые. Их естество было, видимо, по молодости, более однородным, не умело играть внешними оттенками. Еще надо заметить, что Хрейя была, на мой взгляд, истинной красавицей, а ее сестра - только хорошенькой: и носик-то с конопушками, и талия потолще, и движения не так степенны.
-- Они близнецы? Погодки? - спросила я полушепотом.
-- Погодки: Хрейя старшая, Цехийя младше. Королевский приз. Святой Грааль.
-- Значит, и верно...
-- Да. Старый король вынужден был отпустить меня по андрскому закону, а вот по инсанскому и не мог, и не хотел. Владетель и мой брат нехорошо бы его понял, - лицо ее выражало странную смесь юмора и печали. - А дорогу в некую горную обитель, скромное подобие Телемской, мой кунг Филандр знал прекрасно.
Тем временем девушки, опять же соблюдая обкатанный ритуал, поднесли нам умыться и ополоснуться - к великому счастью, из кувшина, а не из лохани - и обтереться огромным пушистым полотенцем. Действовали они с заученной ловкостью: я так думаю, многие из Белых Волчиц не желали выходить из образа ради всяких там пришельцев, и тяжесть странноприимства ложилась на самых высокородных. Потом мы уселись пить из крошечных пиал какой-то травяной настой и щепотью брали с общего блюда нечто вроде рассыпчатого творога с ягодами, холодного, пенного и легкого, как мороженое. О мечта моего детства - край, где взбитую и холодную сливочную пену можно есть круглый год!
Излишне говорить, что мои кхонды получали пищу из нежных девичьих ручек, стараясь потише чавкать, поедали обеих сестер глазами вместе с пищей и таяли побыстрее "сладкого льда". "Они тут если и мясоеды, - думала я, - то по крайней мере, сейчас этого не демонстрируют. Собственно, без высокоэнергетической пищи, как и без шкур, здесь и в самом деле не обойдешься, но кхондские стереотипы на первой поре нам бы помешали."
-- О нас любили говорить, что мы поедаем своих врагов, чтобы воспринять их силу, - говорила Иньянна в такт моим мыслям. - Но так делала в старину и лесная Триада. У вас было поверье, что сердце и печень противника делают тебя неуязвимым. Никакого поругания врагу в том не было, напротив; но вот из тех, кто придерживался обычая, слишком часто получались берсерки. Теперь это в прошлом, да и Белые Волки научились жить не за чужой счет и сражаться, не убивая тела.
-- Как - вы пока не скажете, прекрасная госпожа, - отозвалась я.
-- А говорить и рано, и нет смысла. Лучше раз увидеть.
Артханг во время еды, пития и обмена репликами молчал, только восторженно крутился на подстилке кольцом и ляскал зубами, как будто ловил у себя в хвосте блоху повышенной вредности. Бэсик глазел по сторонам, как привороженный, и с легкой дрожью притирался к моему бедру. Но в целом оба моих спутника ассимилировались на удивление быстро и куда легче моего.
-- Госпожа Старшая. Мы трое хотели бы осмотреть ваше селение подробней.
-- Вы достаточно наелись? Уж извините, выбор блюд был сильно урезанный; здесь же у нас вроде фактории, а не города. Снежные Волки вообще кучно не живут: каждая семья вбивает, так сказать, шест в землю и кочует вокруг него по всей горной земле. А где шест, там и шатра иногда не случается: сундук ставим или кладем большой камень.
Снежначки вышли первыми, мои псы - вторыми, а я, конечно, завозилась с ними и с собой. Наружи наши хозяйки сразу оборотились волчицами, и я изумилась: были они крупнее самцов ровно вдвое, и пух был в самом деле белоснежный и на вид необыкновенно легкий. Чем-то они напомнили мне самоедсих лаек, а Хрейя, с ее перегибом в талии, - еще и борзую.
-- Ина Тергата, а ведь те персонажи под куполом дома не на нитках висят, а сами по себе - я видела, когда ваш одежный туман развеялся, - шепнула я.
-- Да. Это вовсе не марионетки, - ответила она в том же стиле. - Странниками никак не дозволено манипулировать.
Здесь чувствовалось начало дня. "Полярная ночь" слегка развиднелась, и в густо-синем свете неба перед нами открылась чарующая картина. Снег был голубым и лиловым, шатры светились изнутри золотисто-желтым, как фонарь из вощеной бумаги, а заходящая луна походила на круглое, румяное яблоко. И кругом протекала неторопливая жизнь: входили и выходили женатые мужи, белые дамы, слегка раскосые, как песец, и величавые в движениях, лежали прямо в снегу и любовались небом сквозь заснеженные лапчатые ветви, в некотором рассеянье здороваясь со всеми проходящими - и с нами. Кишмя-кишело детишек, пухлых, беленьких и не очень, их глазенки вспыхивали всеми цветами радуги.
-- Что, не так уж мы страшны с виду? - спросила меня моя дама.
-- Для меня - пожалуй. Только ведь не напрасно вас и боятся, правда?
Впереди мои песики возились в снегу со снежнацкими щенками и снежнацкими юными барышнями, как обыкновенные веселые дворняги, и тонкая искристая пудра висела над ними столбом. По всему видно было, какая радость для моего сына и его товарища - впервые чувствовать снег не как препону, а как радостное поле для игр.
-- Страшиться незнаемого - это общая болезнь. Но это не объясняет почти ничего. Наше колдовство: "умножать хлеба", то есть растить ткани из микросреза, превращать самоцветы в психический лазер, угадывать мысли - строго говоря, на фоне лесных и прочих умений вещь достаточно заурядная. Что мы живем в краю вечной зимы и вечной ночи - так у моих родичей нэсин еще и не так чудно и чудодейственно.
-- Они отчасти знают, отчасти угадывают вашу вторую природу, причем инстинктивно, ничего почти о ней не зная, - предположила тут я.
-- Ну конечно. А выразить этот подсознательный, я бы сказала - шкурный страх в чем-то конкретном не могут. Вот и придумывают чепуху, - ее пышная белая морда чуть отвернулась в сторону, изобразив презрение к роду аниму. Когда видишь собаку так близко с твоей рукой, последняя так и тянется почесать за ухом; мудрейшие кхонды, включая Арккху, поддавались на мою ласку, даже голову на грудь клали - но тут я поостереглась.
-- Вас боятся и нэсин, и андры, потому что перед вашим зовом... перед зовом ваших женщин не может устоять никто, - я отчасти вспомнила, отчасти сфантазировала на тему.
-- Вы правы.
"Но говорить о том не время", - прозвучало в ее голосе. В самом деле, зачем же так, с ходу, не осмотревшись, брать быка за рога, а Волка за клыки? Захотят - скажут сами. В Лесу снежнаков опасались; в Андрии делали вид, будто их нет вовсе - по крайней мере, я вроде бы не слышала ни слова о них, кроме того Бэсова вопля о волчьем перевертне. А вот нэсин, пожалуй, относились к Белым Волкам не просто с опаской, но и благоговейно, не как к простым псам. Все-таки женщина-оборотень стала женой Владетеля и сводной сестрой другого, да и старый король андрский знал наверняка, кого получил в жены, знал и любил. И сын его от этой женщины... И дочери... Все это нерасчлененным комком мыслей промелькнуло в моей голове и опустилось в солнечное сплетение, "второй мозг" тяжелым грузом, емкой гирькой, от которой заныло и съежилось внутри. И какой невеждой в здешней подспудной, тайной жизни я себе показалась! Ладно, думала я, переведем разговор на другое, авось удачнее выйдет.
-- У вас в самом деле всегда стоит такая ночь, Иньянна?
-- Строго говоря, то не ночь, а мгла, которая изредка расходится, излучение в виде пыли - право, я не физик, хотя мы здесь вовсю пользуемся законами того, что греки называли фюзис. Как говорится, чтобы уметь включить мотор, не обязательно участвовать в его сборке.
-- И вы можете развеять это своей магической силой?
-- Без вуали будет куда холоднее - так холодно, что жить не захочешь. А впервые - и страшно. Это как волевая остановка дыхания, понимаете? Когда непривычно - боишься, но когда это происходит с полным твоим осознанием - это праздник, - ответила она, переводя мои слова в иной план: ведь как ни удивительна была эта малая вселенная, мы вошли в нее не для пустых вопросов.
-- Вы - другая сторона. А та сторона - Земля Нэсин, что за горами, - вслух подумала я. - Истинная, а не Приграничье. Там может быть сопряженный с вами горный мир - и постоянный день? Вечное лето? Вы и они - две стороны листа Мебиуса? Ну конечно...
-- Вы умная женщина, Татиана, - сказала Тергата едва ли не с упреком. - Погодите, дайте вашим мыслям созреть. Вечером я представлю вас троих племени, без этого вы - не полноправные гости; мои, но не всеобщие. Тогда мы сможем говорить с вами о том, что касается не одной меня. И...
-- Спрашивайте. Вы же хотели спросить?
-- Этот Артханг - он ваш приемыш?
-- Молочный сын.
Я помедлила и добавила почему-то:
-- Конечно.
-- Приемный сын и вскормленный у нас считаются по-разному, потому что различна их природа, - медленно сказала Иньянна. - Для вас это, может быть, ново. Однако через молоко передается некая информация наподобие генетической.
-- У нас говорят, что общая кровь - не большее препятствие для брака, чем общее молоко, - возразила я.
Что разноплеменность - самое тяжкое препятствие, я не упомянула: к слову как-то не пришлось.
-- Вот как. Нет, славный юноша, право. Так до вечера, ладно?
Она кивнула дочерям, и они вежливо удалились, чтобы мы без помех осмотрелись, и пообещав нам в скором времени выдать гида - поистине замечательного! Артханг поглядел им вслед, повздыхал ... И вдруг выдал:
-- Мама Тати, ты заметила? Она, Хрейя, - совсем как Серена. Клянусь, сестренка кое-что знала об этом еще тогда, когда в первый раз обмолвилась!
А ведь и правда... Только сходство - не наружное, не напоказ. Серена и Хрейя - из разного теста, даже если забыть про вторую волчью природу снежначки. Моя дочь низкого роста, и тело у нее как литое. Дочь Иньянны - гибкая трость, рапира, которую кажется таким легким переломить о колено, если бы не ее толедская сталь. Серена порывиста, у Хрейи - едва не томность в каждом жесте. Первая чуть грубовата, вторая горделива. Но обе родственны тем, что кхонды именуют ароматом души: гордостью и стойкостью, тем непередаваемым, что составляет ядро характера, лейтмотив поступков, причину всех решений. У обеих к женской части естества примешано нечто терпкое. "Прекраснейшая женственность - та, на которую положен блик самца", - говаривали малые мунки, а я только теперь поняла, что это сказано вовсе не о запаховом или ином овладении самкой. Да, конечно, один и тот же штамп по-разному ложится на сталь и платину. И почему бы Серене не иметь аналога в здешней перевернутой вселенной?

...Наверное, в том только и состоял ритуал нашей инициации - сидеть в полутьме, у разожженного свежим огнем очага. Рдели в тихом костре уголья, как ночные глаза Белых Волков, на серебряном подносе стояли чашечки с душистым напитком - подобие кофе с ромом, только не хмельным, хотя и пьянящим, как полуденная поляна в лесу. Раскачивались в восходящей струе фигурки, веяли, точно знамена, тонкие узкие полотнища с вытканными переплетениями. Прялся обряд, ссучивались нити...
То и дело приоткрывался полог, кверху взлетала новая горсть белого свечения, и новый гость принимал из моих трепетных рук чашечку. Я была хозяйка, потому что все они были мужчины, и в их двуногом обличье они казались мне представителями разных рас - блондины и брюнеты, широколицые или узкокостные. Только вот смуглы они были одинаково - будто пеклись в одной печи и не подгорели, как мунки, не стали андрским пережженным углем, а дошли в меру. Одеты они были так, чтобы подчеркнуть племенное родство и отчеркнуть индивидуальное различие: в куртки и шаровары с сапожками мягких тонов. Поселите их в каком-нибудь интернациональном городке вблизи кордона, каких было немало в Андрии после войны и наверняка стало еще больше, подумала я, и они сольются с беженцами и прочим местным населением.
Женщины явились под самый конец, когда уж и шагу негде было ступить, и было из всего три, включая Иньянну: белокожие и рыжеволосые, они куда более походили друг на друга, чем на свой "противоположный пол". Я, наученная заранее, не стала тянуть руку к тем трем чашкам, которые оставались еще на медной грелке поблизости очага. Они взяли их сами, отпили по глотку и по очереди подали мне, повернув той стороной, на которой остался матовый след их губ.
На этом официальная часть закончилась.
Я так думаю, относились к еде у них прагматически, потому что народ начал расходиться тотчас же, не дожидаясь пира. И вот они переступали через порог в обратном направлении, унося с собой каждый свое белое облачко, пока у пустого блюда с немытой посудой и другого - с пирамидой из крученой медовой гаты, едва тронутой с краешку, не остался один: в рясе наподобие капуцинской и распахнутом меховом балахоне поверх нее. Сияния наверху от него не было ни капли: оно все сосредоточилось в его физиономии и голубых глазах.
-- Шушанк! - заорала я, наконец-то вглядевшись и уразумев.
-- Ага, - произнес он. - Меня ведь неподалеку отсюда сослали. Как поет наша прекрасная госпожа, уверяя, что это старинная рутенская песенка: "Ах Колыма, ах Колыма, прекрасная планета! Двенадцать месяцев зима, остальное лето!" Считалось, что снежнаки меня вмиг слопают, но они всего-навсего попробовали меня оженить. Только я им фиг дался - не нашел подходящей княгинюшки. От их дам ведь холодом веет, как от мраморных статуй. Разве что Цехийя другая... Да куда уж мне, сморчку старообразному! Пусть ваши герои за нею ухлестывают в раздетом виде да по сугробам. Видел сие издали и на своего сукина дурня порадовался.
-- Так это вас ко мне приставили, монашек? - догадалась я. - Очки зарабатывать?
-- Ну да. Им тут недосуг, они иным добродеянием заняты. Понимаете, пока мужчина не отличится - он холостяк, у него и окрас пониже, и шерсть пожиже. Когда совершит подвиг и сговорится с дамою - а они тут ого-го как себя ценят, даже вам, Высокая-Госпожа-Ось-Мира, не все показались - тогда уже рангом выше: муж и мужчина. А женатики - те уж полные снежнаки. Однако второго сорта.
-- Погодите трещать и дайте опомниться. Я же вас кофием обнесла.
-- Мне и не было по чину положено. Я ведь вечный эмигрант беспаспортный и в ихние игры не играю.
-- Без чина берите, вон сколько в этом кофейнике осталось, только подогреть еще придется. И сладкое тоже, а то я на него облизывалась, а схватить и в рот - некогда было... Вот над тем я и бьюсь, выходит. Совсем-совсем полных Белых Мужчин тут что, и не бывает?
-- В том-то и штука. Перевертышами рождаются одни женщины. Был один, только и он соединил в себе подобосущую двойню... - Шушанк поперхнулся, но я уже поняла, про кого он. - Остальные - обыкновенные белокожие аниму. Цвет шкурки вообще-то у них дело наживное, все мы рождаемся грязненькими и красненькими от первородной смазки, только наш брат андр от своего солнца чернеет, инсан желтеет, как самшитовая палочка, а горные люди отмываются под луною.
Он сам здесь тоже слегка потускнел - до уровня молочного шоколада.
-- Когда мальчик становится во всех смыслах мужем, только тогда он уравнивается с женщинами в правах и свойствах: и не раньше.
-- Угм. Почти как у нилотов: пока не убьешь своего льва... - пробормотала я. - А львов на всех катастрофически не хватает...
-- Вот-вот, - Шушанк кивнул, бестрепетно запихивая поперек рта самое длинное печенье. - Я и предпочел остаться вечным мальчиком да вечным студентом.
-- Хозяин! - возопил кстати вернувшийся Бэс. И как был, в сосульках на жидком усе и прочих мало подходящих местах, влупился ему в объятия.
Что последовало далее, вербальному описанию не поддается.

-- А теперь давайте посмотрим мою собственную берлогу, - сказал Шушанк.
Я ее и раньше приметила на окраине села, только полагала, что здешние детишки соорудили наглядное пособие для урока о неандертальском человеке. Редкие бревешки стен, плоская крыша из трухлявого корья, волоковые оконца то ли есть, то ли нету, зато дверь и порожек сплочены как для переправы через пороги, хотя и неошкурены.
-- Вот. Сам соорудил из отходов лесопильной и деревообрабатывающей промышленности, - с гордостью сказал он.
-- А снег вовнутрь не задувает? И холодно же, - усомнилась я.
-- Ничего подобного. Во-первых, там внутри кокон. Ну, это еще объяснять, мое личное колдовство, вроде силового поля - вот вам аналог, хотя абсолютно неверный. Все, что попадает внутрь, преобразуется в нечто с обратным знаком. Холод - в жару, снег - в воду и пар. А во-вторых, я занимаюсь выработкой животного тепла на манер отшельников, неподалеку их видимо-невидимо.
-- Телемский Монастырь, - подтвердила я. - Госпожа Иньянна была в женском, а вы, будем надеяться, навещаете мужской.
Переступив порог, я заподозрила, что его "кокон" работает не столько в сторону тепла, сколько в сторону жидкости. Ибо чувствовала я себя очень прохладно и очень сыро. Ни инея, ни льда здесь и вправду не наблюдалось, под потолком даже слегка парило, как в позавчерашней бане. Меблировка была условная - с типичной для Странников выемкой подмерзлого грунта. Кстати, как это лично я не побоялась превратиться в свою противоположность?
-- Одному дивлюсь, - сказала я, - что вы не взяли от Белых того, что вам наверняка предлагали. Имеется в виду, кроме девушки.
-- Если бы я был склонен брать то, что мне предлагают, я бы вообще не оказался в Горах, - Шушанк скорчил забавную гримасу. - Будь свидетелем, песик! Разве не было у нас там, в Андрии, двух крепких особняков с садом, городской квартиры в высотной стекляшке и банковского счета, а также дипломатской и депутатской неприкосновенности и по ту, и по эту сторону границы? В обмен на самую что ни на есть элементарную лояльность?
-- Счет и по сю пору существует, - буркнул Бэсик. - Я на себя перевел по вашей доверенности. Еще и квартиру в одночасье продал, хотя с пригородами управиться не успел. Надо вам будет - поделюсь.
-- Нет, госпожа Тати, вы что, до сих пор думаете, что меня из-за вас одной поперли и из дипломатического корпуса, и из первых депутатских помощников?
-- Бэс так сказал.
-- Для простоты. Много там чего за мной было диссидентского, и не путайте повод с причиной. Это я напоследок вас в Храм свозил, чтобы хорошенький сюрпризец кое-кому поднести, а заодно и самому на красоту порадоваться.
Шушанк скорчил торжественную мину и закрутил фигурную дулю напоказ кому-то здесь не присутствующему :
-- Никакого гарантированного корма - вот мой девиз! Снежные волчицы - единственные, кто меня пока понял. Ручаюсь, и вы не вполне.
-- Меня в Рутении приучили, что надо радоваться долгу перед матерним государством, сия мысль надо мной и довлеет, - чуть виновато объяснила я. - Поэма была о том знаменитая... этого, Евтушенка. В целом хороший был стихотворец, без дураков говорю. Пафос робинзонады мне не так уже и понятен - я имею в виду, добывать и строить одному и на пустом месте.
-- Один и не может, ясное дело. Но попробовать, превозмочь себя - о, это пьяней вина и слаще меда!
-- А родная Андрия к себе не тянет?
-- Скажите еще - родимое инсанское посольство, которое факт уже прикрыли, - ответил Шушанк. - Не удивляйтесь, самое главное из политики до нас доходит по испытанному каналу сарафанного радио. Нет, знаете, даже удивительно! Я понял: не та земля родная, которая выносила. Чрево, из которого ты вышел, пуповина, которую ты перервал, - это необходимо оставить. Вспоминать с благодарностью - это завсегда, без этого горный подъем тебе под ноги не ляжет. А настоящая твоя земля - та, где ты себя сделал. Земля надежд и свершений. Круг.
Он обозрел окрестность с порога хижины и снова повернулся к нам:
-- Вы еще от сей почвы и крупинки не попробовали. О, этот снег, которому даны девяносто девять имен, как и Сотворившему его! Сыпучий, легкий, влажный и мягкий, корка и пыль, крупа и нож, узор и причуда, могильный камень и веки любимой. Деревья под его покровом вечно зелены и пахнут праздником. А дома среди них - каждый незнаком и одновременно твой...
-- А Высокие Хребты! Я хаживал через Мглу, это опасно, и очень, но опасность тут какая-то... ну, несмертельная вроде. Ничего не боишься, и меньше всего - погибнуть под лавиной или в ущелье без вести пропасть. Ментальная или чувственная связь сохраняется всегда, а помереть - это факт биографии и для других прискорбие, не для тебя...
-- Ну вот, когда я первый раз преодолел... Карабкался по склонам аки червяк, перешагивал через трещины, и бледные солнца стояли по трое зараз, а между ними висели завесы из апофиллита - такие розовато-изумрудные, и их складки извивались, как лента в руках гимнастки. А потом это остается у твоих ног, и наверху - жерла гор с пурпурным дыханием и из жерл выходят прямые столбы позлащенного, червонного дыма с металлическим отблеском. Раскаленный диск ростом в полнеба, на который можно смотреть не щурясь! А небо там - оно же как половинка спелого абрикоса! И ни одной мрачной ноты, ни одного диссонанса, сплошное ликование!
-- Вот только на вершине никак не удержаться долгое время, - промолвил он грустно после очередной паузы, - такой там воздух. Одним снежнакам доступен.
-- И что, нет никакого иного способа превратиться в тутошнего полноправного гражданина, кроме как жениться на местной даме? - спросила я.
-- Есть, - ответил он. - Родиться.

Запись двадцать восьмая

Церковь делает лодку из ореховой скорлупы. Посвященный в Тайну выжимает масло из ядра ореха.

-- Решить свой уход, - ответил Владетель Эрбис. - Решить - то же самое, что сделать.
Вдруг все изменилось внезапно и резко. Вместо покатых андрских холмов явились древлие горы в богатом меховом одеянии, наполовину стиравшем их контур. За ними вдали прорывались к небу юные, дикие, необузданные, их острые пики и хребты были подобием ножа, изнутри пробившего бархат. Вывернутые, обнажившиеся изломы скал перемежались впадинами, руслами текучих туманов, фирнового снега, застывших ледников; а надо льдом, туманом и снегом дымились облака. Небо в просветах было ярко-синее, как ранним утром, когда еще не ушли месяц и звезды, однако гладкость этой синевы была ничем не тронута. От этого места исходил всевечный покой.
-- Вот это и есть мой махр. Принимаешь? - спросил Владетель. - Там вдали - настоящая Страна Людей, куда никто из андров не может проникнуть. Они просто не такие.
Серена поняла: "андр" в устах Эрбиса не означало просто человека, аниму какого бы то ни было происхождения , но низменную его природу.
-- Андра поставь посреди - перепугается и бросится назад в свою часть мироздания. Андр ведь в упор не видит и не принимает того, к чему не привык. Для него время и пространство - уютная комната, где можно без хлопот существовать.
-- Значит, они и своей земли не видят такой, как надо? - догадалась Серена. - Мы ведь сейчас никуда не уходили, то есть ушли, но не куда-то, потому что такое может быть сказано лишь о протяженности, и не сейчас, ибо час и миг - это время. Просто решили увидеть иную сторону.
-- Разумеется. Ведь мир андров - это оболочка земли нэсин, ее изнанка; или скорее наоборот, всё равно. Путь к нам пролегает повсюду, - кивнул Вард.
Так говоря, они трое незаметно для себя достигли гор - либо горы напрыгнули на них, как снежный барс. Пышные складки земной мантии расступились, по дну широкого ущелья, плоскому каменистому ложу текла река, и вода в ней была более певуча и более прозрачна, чем воздух, а цветом напоминала янтарь. Раскидистые деревья укоренились на склонах, редкие кусты, прихотливо изогнутые, произрастали из базальтовых глыб - мягкой почвы для них как бы не существовало, оттого стволы и ветви напоминали ископаемую кость, а листва - нефритовые пластинки. Чуть подальше, там, где сквозь облака пробивалось жемчужное сияние, из воды пробивались разноцветные искры.
-- Дно прямо-таки выстлано самоцветами, - вкрадчиво мурлыкнул некто над правым плечом Серены. - Есть реки золотые, как колхидское руно, и серебряные, и одетые в малахитовую шубу с медными блестками. Великолепные игрушки для твоих будущих малышей, не правда ли?
Серена оглянулась. На ветке сидел огромный, толстый манкатт с шерстью гагатового оттенка и ухмылялся от уха до уха.
-- Вот новости... Ты кто?
-- Кот, - с гордостью ответило существо. - Сказочный.
-- Понятно, - улыбнулась она. - А ты сам как - и внутри каменный или только шерсть из минерализованного древесного угля?
-- Догадайся, - он перебрался повыше, поводя хвостом перед ее глазами.
-- Вард, Эрбис, я ведь всегда умела читать внутри камня! Угадывать свернутый микрокосм, что записан внутри символом, иконой, руническими знаками или иероглифами. И я вижу, что тут все камни живые; только вот этот Живущий подвижен наподобие нас троих, а в глуби неподвижных записан шифр целого нового мира. И они же все теплые, Эрбис, хотя тут нет солнца!
-- Обиталище, где нет ни солнца, ни м-мороза, - процитировал Зверь-На-Ветке.
-- Какой ученый кот, прямо улем! - восхитился Эрбис. - Ну да, госпожа моя, здесь вся низшая природа живая, не то что наверху, где она способна лишь на то, чтобы своим прахом поддерживать чужое существование.
-- Низ. Глубоко. Глубина, - пробормотала Серена. - Что значат эти слова?
-- Узнай, - повторил кот. - Вот тебе еще один сопряженный лексический ряд: знак, познать, познание.
Повернулся вокруг своей усатой морды и исчез. Осталась одна улыбка, но и она постепенно растворилась в изумленном воздухе.
-- Дружок Алисы, - с презрением фыркнул Вард. - В том переплете, куда его засадил некто Доджсон или как там бишь еще, не так уж и весело, вот он у нас и развлекается понемногу.
-- Развлекается? Право, в этом мире надо и вправду быть не мягкой плотью, а диамантом, чтобы так развлечься и не поистратиться, - ответила Серена.
Конь вел их берегом реки. Щебень и в самом деле был усыпан мелкими золотыми самородками и менее заметным горным хрусталем, аметистом и топазом. Река, закручиваясь пенным водоворотом, вливалась в озеро: вокруг него не стояло даже и тех застывших растительных декораций, только сланцевая крошка, бурая и теплая по тону, и нагие, пологие склоны. Девушка запрокинула голову кверху: небосвод над тихой водой был чист и имел все признаки шатра, хрустальной крыши мира, прозрачной полусферы. Однако теперь в его бирюзовой синеве едва видимыми символами была записана мировая беспредельность: тонкий облачный туман змеился, подобно белому дракону, небесный пастух покачивал своей изогнутой наверху серебряной герлыгой, а рядом смирно паслись лохматые звезды.
-- Змея, звезды и посох тоже живые? - спросила Серена.
-- Конечно. Ты позвала их в душе - они и явились ради небесного украшения, - ответил Эрбис.
-- Ради одной меня?
-- Не только: им самим радость.
-- Тогда пойдем дальше.
Пологие скаты, что держали озерную воду наподобие чаши, перетекли в долину, одетую яркой жизнью. То была страна изобильных трав, благоуханных цветников, тучной земли, которая не отягощала подошв, не обращалась в трясину от дождя и не струилась пылью от зноя: ее покрывал плотный ворсистый ковер растительности. Деревья раскидывали свои ветви далеко вширь, не сбиваясь в рощи, но смыкаясь концами листвы. Среди лугов бродили овцы и козы, буйволы и верблюды, но никто не выпасал этих стад; гривастые львы катались на спине, играя с темнокожими ребятишками, но никто не испытывал страха; повсюду сквозь зелень просвечивали шатры и кибитки, однако не было поселений.
-- Они обладают разумом, здешние четвероногие и четырехлапые Живущие? Таким, как наши в Триаде? - спросила Владетеля Серена тихо, чтобы случаем кого не обидеть.
-- Да, но не вполне таким, как ты привыкла. Они открыты миру, как дети, и мысль их картинна. Когда они сравнивают и обобщают, к ним не приходит ни слов, ни цифр - они просто накладывают один рисунок на другой, как будто оба сделаны из прозрачной бумаги, мнут их и формируют, как глину. Вот еще почему люди нэсин не любят изображать животных - сами животные делают это лучше.
-- Как - держа кисть в лапе или копыте?
-- Нет, - отозвался на этот раз конь. - Мы научили их впечатывать в ткань или пергамент саму мысль. Конечно, это лишь часть того, что происходит у них внутри, но даже и это прекрасно. Я еще добавлю: когда Живущие переводят в красочный образ то, что по природе образа не имеет, - мало кто из аниму может их понять и никто из андров не любит подобной беспредметности.
-- Абстрактное искусство - чудесное развлечение вечных юнцов и творческих одиночек... Смотри, Владетель, они все вместе, но всяк сам по себе.
-- Чем более Живущие продвигаются в понимании самих себя, тем меньше у них желания сбиться в стадо, - резюмировал Эрбис. - И зачем? То, что их всех связывает, куда больше зрения и слуха, тела и души. Мы все в нем покоимся, и оно оберегает нас, как бы широко мы ни рассеивались. Разве ты не чувствуешь себя внутри огромной ладони, которая смыкается вокруг тебя своими горами и своим небом?
-- Да. И это как рай. Лев лежит рядом с ягненком...
-- И текут реки, и парчовые ложа стоят в тени деревьев, а в раскинутых шатрах - юные ровесницы и подруги чистые... - лукаво шепнул Вард.
-- Рай, Джанна. Разве ты не слышала о том, что их всегда было два, хотя и один по сути? Истинная земля, которая осталась за огненным мечом ангела - и обитель за крышей из небесной бирюзы? Дальний мир, куда изо всех ближних обителей попадают по пути кривизны, что есть на самом деле прямота - ибо наш привычный мир сам крив?
-- Тут и живут нэсин в самом деле? Не на Земле Вечной Изменчивости?
-- И там, и здесь одновременно. Они же обыкновенные люди, только ойкумена под ногами у них зыблется, как палуба в бурю. А обыкновенный человек не умеет схватить мыслью и душой всеобщего, вот оно и разбивается на капли подобно ртути.
-- Горний мир - Горный мир. Познать высшее - то же, что познать свою глубину. Мир на Горе - одно с Миром Пещеры.
-- Да, ты поняла верно. И все они одно, потому что одна Вселенная переворачивается, превращается в другую.

Шушанк был куда лучшим собеседником, чем советником и гидом - и то, и другое, и третье для одной меня. Верный Бэс-Эмманюэль и мой сынок Арт получали визуальную и словесную информацию из других источников, еще более приятных, чем мой восторженный монашек, от которого и попахивало уже по-монашьи: жирной похлебкой и не вполне мытым телом... А, кхондские придирки пора бы оставить!
Обиняками я выяснила от него и приняла к сведению кое-какие достаточно для меня важные вещи. Хотя женщины так высоко ценятся в этом мире, происходит это исключительно по причине их собственных качеств. Как в любой популяции, готовящейся и отчасти уже осуществляющей экологический прорыв, женщин рождается тут больше, чем мужчин. Именно поэтому они привечают народ со стороны - в равной степени андров, инсанов и каурангов. Любой из этих трех имеет шанс заработать вторую ипостась и сделаться полноправным членом социума, но не любой превозмогает.
-- А Большие Мунки что? Неужели неподдающиеся?
-- Просто иные. Иного предназначения.
Иначе говоря, благородные, но обезьяны. С таким же успехом я могла бы спросить о фриссах.
-- Вторая ступень, - вспомнил Шушанк. - Я слышал от кого-то фразу... Следующая ступень изменчивости.
-- Ладно, оставим это. Через местных мужчин сия изменчивость передается?
-- Нет. Ни через тех, кто от жены, ни через обычно порожденных.
-- А через порожденных девочек от смешанных браков?
-- Ну...
-- Видно, приятнее было бы нам с вами пейзажи словесно расписывать. Там вы речисты.
-- А почему вы ныне о такой скукоте спрашиваете?
-- Имею свой резон. Вас, кстати, ко мне приставили, чтобы удовлетворять самое разнообразное мое любопытство.
-- Отвечу "да" и на том успокоюсь.
-- И я отвечу, Шушанк. Мне еще рано объяснять вам, почему да зачем, ибо такое значит - сделать обобщение. К обобщениям же я не готова.

Вот, значит, как. Накапливается женский потенциал, символ мирного завоевания. Причем весьма сильный - и дети, и возлюбленные, "услышавшие зов", получаются такими, как сами горные колдуньи и перевертыши. Если бы на этой экспансии стоял и мужской знак, сбивчиво и невнятно размышляла я, этос бы имел право замкнуться на себе, притянуть избранных аниму обоего пола, и силу расширить свою территорию, так сказать, физически.
Но женщины не пойдут воевать, это не в их натуре, и их так много...
Старшая госпожа о трех именах ушла за всем этим на второй план: как мне говорили, уехала в город, куда меня обещали свозить попозже, когда освоюсь. Подозреваю, что их знание кхондского и мои догадки относительно их диалекта не очень хорошо сопрягаются: так и кажется, что под городом снежнаки имеют в виду далеко не местное подобие Шиле-Браззы. Их Город созвучен горам, а не хрустальным пирамидам. Во всяком случае, напрашиваться туда лишь для того, чтобы задать госпоже Иньянне пару-тройку невнятных вопросов по существу, значило, по кхондским понятиям, "потерять тень", то есть лицо. Как и прежде, снежнаки-мужчины выполняли каждое мое желание раньше, чем оно возникало; и из того, что ни один из них не предлагал мне похода к Высоким Хребтам, воспетым Шушанком, я вывела, что не хочу здешних красот - более того, после всего пережитого боюсь. Извлечь сие из подсознания оказалось тем более трудным, что я вовсе не психоаналитик.
И вот когда я это прочувствовала, ко мне пришел сон.
Сны редко посещали меня в здешних жизнях, которые сами казались родом из моего детского утреннего морока. Целые пласты здешней действительности, как-то: путешествие Серены и Арта к Большим Мункам, разговор с Мартином в Библиотеке Вавилона, картина неправого суда, финал битвы народов при Сухайме, - находились как бы вне причинно-следственного обоснования. Оно, собственно, играло роль крючка-зажима, на который мой папочка некогда, во времена моего детства вешал для просушки фотопленку, обработанную проявителем и закрепителем и растянутую во всю длину. Вот, дано то-то, и следует из этого развернутое полотно.
Нынешнее видение было Сном Силы, особенным, управляющим сном и в то же время - моим личным хождением в Город. Так часто бывало: стоило мне задать вопрос, не словесный, а душевный, в виде некоего устремления, как я входила в сон, может быть, не ночной, а с открытыми глазами и вне обычного времени, а выйдя - приносила ответ, также никак не оформленный внешне.
...Вулканы стояли как жертвенники, и вершины их курились - гриновский Арвентур, примысленный писательской фантазией, но одновременно и тот, что видел своими очами Шушанк, и некий третий, мой личный. Ребристые склоны гор были высвечены огромным тихим солнцем, тонкие облака шествовали поверху, а внизу полупрозрачным полотнищем колыхалась черная мгла. Внезапно я поняла, на что она похожа: на длинную палатку кочевника из козьей шерсти, распростертую по земле. Черный - цвет жизни и творения. Цвет чернил в той чернильнице, куда Творец окунал свое Перо, чтобы писать на Скрижали знаки ближнего мира. Цвет защиты от самума, пристанища для скитальцев, крова для Странников. Полог колыбели. Защита от Иного.
И еще я поняла в одно-единственное уплотненное мгновение, что тот, кто увидел - может видеть - эту темную пелену, уже сам стал иным.
"Это сказка Черной Палатки, - говорил мне голос, - начинается она почти как твоя любимая новелла Вальтер Скотта, чтобы тебе легко было войти под ее кровлю. Горы и долы, Хайлэнд и Лоулэнд - это ведь так похоже на твои две страны и связанную с ними проблематику, не правда ли? Вот и слушай..."

"На пограничье Инсании и Андрии, там, где пастухи выпасают отары, а инсанские гуртовщики перегоняют бойких тонкорунных овец и молочных коз с тяжелым выменем для продажи низинным андрам, многим приходится туго. И не только из-за того, что не слишком разумные твари, вверенные их пастырскому попечению, как-то по-особенному строптивы. Гуртовщик доверяет их своему альфарису, чаще всего низкорослому и непородному, но очень сообразительному и со сноровкой, зачастую большей, чем у его двуногого сотоварища, а также каурангу. В отношениях человека и пса тут не заметно той легкой неприязни и чистоплюйства, от которых нелегко избавиться большинству обыкновенных нэсин. Впрочем, и кауранг здешний так мелок ростом, так лохмат и так непритязателен в еде и общении, что трудно заподозрить в нем хоть мизерную каплю снежнацкой крови.
Нет, не в том вовсе беда. И не в том даже, что заблудшую овцу в пустыне можно отыскать только нюхом, а не глазом - и та, и другая одинаково пыльного цвета. И не в том вовсе, что оазисы с высокими, как опахало, финиковыми пальмами и водой крайне редки, а во вкусе мелкой травки преобладает та же повседневная и ежечасная пыль. А в том, что держаться той дороги, которая выведет тебя к месту, где таможня дает добро на проход отары, и своему человеку крайне трудно, а чужаку в этих краях - так и вовсе невозможно.
Да что там дорога! Здесь нередко, ложась спать, не ведаешь, в каком месте откроешь глаза, а уж будет это твое место рядом или вдали от стада - поистине воля Того, Кто надо всем! Ибо по всей окраинной Земле Нэсин движутся песчаные горы - и достаточно малейшего колебания воздуха, легчайшего ветерка, чтобы небо мигом заволокло желтой пеленой, через которую солнце светит тускло, будто чужая планета, и чтобы гигантский полумесяц сыпучего праха погрёб под собой твою малую Вселенную. Реки меняют русла; дюны колышутся и ложатся волной, как расчесанная шерсть; зыблются холмы, поросшие цепким плаунником, зияют бездонные щели, а скала, стоящая на монолитной платформе, может, по слухам, вывернуться из гнезда, показав базальтовое свое днище, все в сплошных сколах и зазубринах.
Не оттого ли у "прикровенных" инсанов пограничья, с их обмотами по всему лицу и телу, и кожа бледней, чем у их собратьев из земли изобилия, и характер резче: ведь ветер степей и пустынь сдирает с тела и души все излишнее, всю суету...
Только природный инсан может учуять глубинную воду в сухом и звонком песке, угадать, какой полузасыпанный лаз приведет всадника и стадо в тело черного хребта, в подземный зал с высоким сводом, стены которого таинственно светятся, а со дна ключом бьет чистая и прохладная вода, обращаясь в реку. Но куда выведет ее течение - в поднебесное озеро или на великанские ступени водопада, семью кругами ведущие в Безвозвратный Океан - этого не знает и он. Лишь одно ему ведомо: что возврата к прежнему месту нет, даже если станет он пятиться из пещеры вместе со стадом, как хитрый Гермес. И позади, и впереди будет другое, может быть, благое, быть может - погибельное. Однако судьба ждет лишь там, куда повернуто твое лицо, и нельзя идти вспять тому, кто желает истинного возвращения... Эта постоянная непредсказуемость окружающей жизни по-своему чарует коренного жителя; она издавна вписана в обычаи, что от века в век заповедают благородную нищету, необремененность житейским скарбом, щедрость руки и сердца, верность семье, родичам, племени и племенному вождю...
(И не оттого ли тут так высоко ставятся драгоценность людской общности, бирюза дружбы, изумруд верности слуги господину, что на ближний мир никак нельзя опереться?)
...вплетена в сам язык, гортанный, звенящий и мерный, как удары молота по резцу; язык этот не пытается следовать действительности, но желает ее формировать, высекать из нее некую идею, высвобождая из косности материального, однако не подчиняя бытие себе, а лишь без жалости отбивая наносное, выдувая из его складок мертвую пыль.
Ибо как обходится с инсанами этот мир, так и они с ним обходятся.
В поисках воды инсан разрывает песок, как его скотина, и укрепляет небольшими булыжниками стенки вертикальной шахты - или попросту ямы -которая запросто может стать его могилой; а потом кладет сверху тяжелую глыбу со своей меткой. С этой поры колодец - его неприкосновенная собственность. Нет, он не жаден, он просто хочет иметь гарантию, что скот и он сам будут живы. Все знают, что перебить хозяину дорогу и иссушить ему запас воды - в песках преступление, а посреди богатой земли оазиса означает по меньшей мере неуважение к владельцу.
Хорошо устроенные водоемы - с гладкими каменными стенками, крышкой на петлях и замках и иногда с воротом - такая же редкость в этом краю, как на родине Ибраима, Исмаила и Исхака, Ребекки и Ракели. Такие инсан держит в уме все до единого и с закрытыми глазами может угадать, из какого взята вода.
Еще он укрепляет пески этого зыбкого мира цепкой колючкой, что стелется поверху наподобие сети - это он делает не для всего человечества, а лишь для племени. Однако слабо заботится о ней потом. Он фаталист - где суждено укорениться траве и человеку, они вырастут, где не суждено - завянут. Только укореняются они чаще, чем можно предположить. "Упрям, как инсан" - любят говорить о таких андры. А если знать, что о самих себе жители осенней земли сложили присловье: "Как втемяшится в голову блажь, так и колом по ней с маху не дашь", - то такое признание кой-чего стоит.
Скотовод, а тем более торговец скотом в приграничье облечен в кожаный доспех, обшитый бронзовыми, а то и стальными пластинками, и такую же шапку, а за поясом его покоится не сабля, а длинный прямой палаш. Имя палаша похоже на имя зверя: Крылатый, Чуткий, Острозуб. Прозвище снаряженного человека то же, что и древнего панцирного воина: гоакчи, латник. Нередко ему самому приходится быть своим войском, конем и собакой, поэтому меч его остер, широк, но легок и легко же выходит из обтерханных ножен. Гоакчи - каста, верная своему племени, своему народу нэсин и своей земле, как здесь говорят, "земле двух господ: песка и ветра".
Каста - символ замкнутости, однако ветер и песок суть стихии изменчивые, а потому не так уж и странно, что к одной группе инсанских пастухов-латников однажды прибился самый всамделишный андр из тех, кого сородичи в глаза называют "забубенная головушка", а за спиной - "оторви да брось". Такие вечно ходят под хмельком и трунят над уныло трезвым инсаном, распевают рискованные куплетцы и носят осененный тощим пером, подбитый ветром и сталью берет набекрень, а куртку из бычьей кожи - нараспашку, как душу. Их бесцеремонность составляет им репутацию рубахи-парня, друга-свиньи и никчемушника. А у этого Ротберта была к тому же своя особая манера так шумно выражать радость от каждой вечерней встречи со своим пожилым каурангом, который обычно двигался замыкающим, когда сам Ротберт шагал в авангарде, размахивая тяжеленной палкой, заменившей ему обычный пастуший посох с крюком на конце, - что это казалось нарочитым и как будто в пику нэсин. Подобное слюнтяйство вызывало у них брезгливость, а брезгливость вырастала во сдержанное, полное достоинства презрение ко всему собачьему, а заодно и андрскому роду. Инсан даже со своими нежно и преданно любимыми родителями обращается грубовато, а жену называет попросту "женщина", чтобы злые духи не завладели ее именем. Ротберт смеялся над таким суеверием: у храброго-де что на душе, то и на языке. У него никогда не одалживались, отчего он считал нэсин гордецами. Вначале кое-кто пробовал намекнуть - обиняком, дабы не потерять своего лица; но экивоки до него не доходили. Или - не совсем так: ведь он посмеивался, что церемонные инсаны и ржавый гвоздь просят с тысячей ужимок... Сам Ротберт вполне мог, не спросясь, отрезать кус от одного на всех плоского хлеба, пальцами вытащить из чужого варева шмат баранины или вытряхнуть в костер вонючий мусор из своей торбы. За эти ухватки его сторонились, а он того не понимал: ведь сам он ни на что не обижался и щедро предлагал свои редкие достатки всем и вся, в наивности полагая, что одно покрывает другое.
-- Нос воротят - их дело. Без меня обо мне толкуют - тоже. Вслушиваться мне, что ли, о чем они базарят? А уж язык их - и хвалят, а все одно как будто матом кроют! - смеялся он.
Проблема заключалась в том, что для андра высокая идея братства всех Живущих перед Богом обычно как-то заслоняет простую мысль о том, что на сей грешной земле стоит начать с обыкновеннейшей справедливости: не хапать чужого, не унижать труженика милостыней, не разбрасывать свое добро так, будто оно совсем не имеет для тебя цены, ибо невелика тогда цена и твоей щедрости; не наносить оскорбления хлебу, котлу и огню и оберегать достояние твоего соседа - как физическое, так и духовное - более ревностно, чем собственное.
Во всем этом третий человек увидел бы ту бездну непонимания, которая в Рутении выливалась во взаимную ненависть кошки и собаки. Здешние-то манкатты и кауранги были куда умней, чем их люди, и умели переводить одну систему знаков в другую.
Если все-таки говорить вполне искренно, Ротберт за вычетом своего неизбывного андрства был парень куда лучше многих - веселый, добродушный и ради общества никогда не чинился, даже если не попросят прямо. На стоянке притаскивал целое беремя хвороста для костра и крошил в артельную похлебку мясо и коренья узким и острым "мужским" кинжалом, как заправская повариха. Его инсанские сотоварищи любили дорогу - он был неутомимый ходок и, что еще лучше, отличный наездник: соломенные волосы андра торчали во все стороны и лезли в глаза, когда он бойко трусил впереди овец на попавшем под руку альфарисе, а неразлучный посох с утолщением на конце лежал поперек седла. Инсаны были привязаны к тем, кого упасали, - Ротберт видел в своих жвачных вечных детей, пускай туповатых, но ценных для него уж тем, что он проявлял к ним заботу. Ему зачастую не хватало духа прирезать калечное животное или хилого детеныша от умершей родами матери - так и нянчил до почти неизбежной и пустой их смерти. (Потому и своего мяса у него почти не было, чтобы угостить, а на ярмарках он стоял во главе большого и разнокалиберного стада.) В этих привязанностях была известная доля сентиментальности и своеобразной корысти - но кто, скажите, в этом мире совсем бескорыстен и кто сумеет отдать, не требуя ничего взамен, хотя бы свою любовь и благодарность? Ведь даже самое лучшее, что есть у человека, его вера - и та больше всего похожа на торг.
Нет, Ротберт все-таки не был прост, как две копейки. Мало того, что вот он решил - и прибился к чужакам. Мало, что по-своему неплохо с ними уживался. Так он еще и побратима себе нашел!
Этого инсана, что преломил с Ротбертом хлеб, густо посыпанный крупной серой солью, и с той поры ходил с ним одной дорогой, звали Джамол. По своей молодости - между ним и андром было пять лет разницы, а на глаз все десять - он не так застыл в своей форме, как прочие нэсин. Голос его был негромок, движения изящны и даже руки, слегка загрубевшие от постоянной возни с шерстью, деревом и металлом, казались ухожены. Был он хорош собой прямо по-женски. Больше сказать пока об нем нечего, кроме того, что при Джамоле состояли два молодых задиристых кауранга и старый опытный альфарис. Эта компания хорошо дополняла друг друга; то же можно было сказать, присоединив к ним и андра. И более того: постепенно между Ротбертом и его побратимом возникли узы сродни тем, какие у мужчины и женщины служат залогом крепкого супружества, переживающего саму любовь. Ротберт был открыт, Джамол - закрыт; андр выплескивал свое раздражение сразу - Джамол копил боль. Андр был отходчив - Джамол... не то чтобы злопамятен, однако память у него поневоле была крепкая. И этим своим различным уделом они - единственно друг с другом - умели делиться и обмениваться.
Поневоле крепка - это сказано о памяти инсана, потому что он был сиротой. У таких родни бывает много, но, как говорят, не для сердца, а для глаз, перед которыми снуют всякие личины, и ушей, которые слышат сплошное нравоучение. Андр же полушутя утверждал, что папы-мамы не имел вообще: когда он первый раз заорал, рядом оказалась детдомовская нянька в обмоченном белом халате. Учили его, по счастью, не так обильно, как Джамола.
Однако больше и того, чем они разнились, и того, в чем сходились, единила их любовь к песням, протяжным и монотонным, на два голоса, которые то сплетаются, то расходятся. Такие требуют большой тренировки и редкой слаженности, а ее, коль скоро она достигнута, терять неохота: вот они оба и не теряли.
Однажды с андром договорились о переправке через таможню "ходячих сосудов" для козьего сыра, самого в ту пору модного и дорогого андрского лакомства, а Джамолу повезло еще больше: старик пастух, дальний родич по матери, передал ему право на два десятка так называемых среброрунных овец с приплодом. Из шерсти, которую они дают от рождения почти до самой дряхлости, выходит ткань тоньше батиста, мягче шелка, что греет осенью и слегка холодит в зной; поэтому те нэсин, что живут в Андрии, готовы выложить за элитную отару немалые деньги. Естественно, побратимы оберегали каждый свое малое стадо и слегка ревновали друг к другу.
Был самый разгар дня. Ротберт и Джамол шли рядом впереди своих овец, коз и каурангов, когда увидели небольшой колодец с кожаным ведром и грубым подобием поильной колоды. Оба убыстрили шаг.
-- Чур, я первый! - крикнул Ротберт шутейно, в один мах отвалив камень.
-- Это мой личный колодец, - холодно ответил Джамол. - Спасибо тебе за услугу, но я должен первый напоить.
-- Я что, зря карячился? У моих рогатых вместо крови тягучий сироп, а в вымени, поди, вместо молока сливки томленые. А твоим овечкам ништо, они под своей шубой, как чабан под ягмурлуком. Ну ладно, твоя очередь, не спорю. Так чего ж ты меня тогда вперед пустил?
-- Если ты потрудился - на то была твоя воля.
-- Там же воды на самую большую отару, посмотри!
-- Да, я старался работать над ним как следует и навещать пореже, чтобы не тратить сладкую воду.
Тут кауранги Джамола, в усердии своем и задоре пожелав решить дело сразу, стали с лаем и руганью отбивать коз от воды, те с жалобным мемеканьем сбились в кучу, и одна упала оттого, что копыто запнулось о камешек. Ротберт ахнул, тоже выругался и внезапно перетянул чужого пса своей дубиной поперек почек. Тот взвизгнул и отскочил в сторону.
-- Собаки тоже не твои, - заметил Джамол.
-- Зато козы мои собственноличные и лакать с твоими баранами и твоими шавками из одной колоды в очередь не будут.
-- Вот ты и вспомнил, наконец, что мы с тобой пока не хлебали пойло из одного корыта. Твоего, - сказал Джамол пока еще спокойно.
Тот, кто узнал его близко, мог бы догадаться по одной этой невозмутимости, как он взбешен - ибо умение инсанов держать себя в руках плавно возрастает по мере необходимости в этом. Ротберт понял все как есть, а среагировал еще быстрее, чем понял: круто развернулся и занес свой литой дубовый посох над юношей. Его спутник молниеносно выхватил палаш и отпарировал, перерубивши дерево как тростинку. Руки, привычные к заточенной стали, делают свое дело раньше головы: меч, не запнувшись ни на миг, описал окружность и рухнул на голову андра. Ротберт споткнулся и упал, заливаясь кровью. Шапка с перерубленным пером свалилась наземь, и стало видно, что это простая тряпка - даже без кожаной подкладки внутри.
-- Ты убил его, - сказал старый кауранг. - Убил моего хозяина.
-- Разве я от этого отказываюсь? - ответил инсан.
Подоспел альфарис: годы не позволяли ему идти ни карьером, ни галопом, а ссора вспыхнула и отгорела, как сухая ветка. Джамол взгромоздил тело побратима на седло, кое-как, на всякий случай, перетянул ему голову своим утиральником, и они вернулись назад в то становище нэсин, откуда начали путь утром.
В самом селении убитый кое-как пришел в себя. Рана была страшная, но опытный врач, который, на счастье, нашелся в одной из палаток, уверил собравшихся на майдане, что сумеет вытянуть раненого с того света.
Инсанский судья через три недели судил обоих.
-- Почему ты хотел убить друга ради чести? - спросил судья.
-- Потому что я дурак и сделал дурость, чтобы остаться самим собой. Завтра я, наверное, изменюсь и поумнею, а тогда пойму, что прошлого дня сотворил не то, что надо бы. Только для того, чтобы дожить до завтра, надо, пожалуй, быть собой уже сейчас.
-- А ты так уверен, что ты сегодняшний равен тебе истинному? - спросил судья и не получил вразумительного ответа. И дал им обоим по десять лет "затвора".
-- Ему-то за что? - только и спросил Джамол.
-- Он же хотел убить тебя, - объяснил судья. - Не палкой, а еще раньше, словами.
-- Слов было чересчур много. Это мое оскорбление породило его ответ.
-- А его действие - твое действие. Так открываются врата ада.

...Конвой их состоял из людей нэсин и альфарисов. Двое коней везли носилки с Ротбертом, Джамол двигался пешком рядом с ним. Оба если и не подружились заново, то хотя бы восстановили подобие былого согласия - говорить уже говорили, а задирать друг друга еще опасались. Предмет их забот был самый близкий: как распорядятся имуществом обоих дальние родичи Джамола и сумеют ли переслать деньги, вырученные от продажи стад, им в тюрьму. Кауранги и лошадь имущества не составляли и намеревались сами собой распорядиться.
Чем дальше углублялся в пески маленький караван, тем гуще становилась пелена трав, которая сковала барханы, тем более пологими - их склоны и тем голубее и чище небо: из бледной бирюзы оно стало густым сапфиром.
На седьмой день пути перед ними открылся большой населенный оазис с пальмами. Земля была суха, как везде вокруг, но темная зелень кустарника и лиан, хмеля и винограда карабкалась на стены величественной крепости, целого города, гирляндами цеплялась за крепостные зубцы, малахитовым руном перекатывалась поверх широкого гребня и заполняла все расщелины и ниши.
-- Сюда мы и едем, - сказал один из охранных нэсин.
Ротберт присвистнул:
-- Джамол, мальчик мой, ты знал, что у ваших такое узилище?
-- Мы называем ее, эту тюрьму, "Города За Стенами", потому что ее замки стоят в нескольких местах, а всю эту землю, что взята на откуп неким племенем каурангов, - "Страна Городов", - сухо ответил Джамол.
-- Вот-вот, и не больно-то радуйтесь, - подтвердил их собеседник. - Ограда - она и есть ограда, хоть и вся в цветах. "Нет счастья в том, что живешь в крепких стенах", - слышали, наверное, пословицу?
Внутри обоих осужденных передали с рук на лап... словом, на попечение мускулистых тонкошкурых псов с горделивой осанкой.
-- Слушайте внимательно, потому что второй раз мы не повторяем, - произнес один из каурангов. - Единственное наказание ваше - жить без свободы, поэтому другие будут решать, что нужно вам и что бесполезно или вредно, а вам я не советую этому противиться. Мы обязаны по истечении срока вернуть вас Великой Пустыне такими же точно, как взяли, и это нелегкая задача, уж поверьте! Вы приходите сюда обремененными пороками и дурными привычками, злобой, которая старит, гневом, что разрывает сердце, и леностью, от которой становятся дряблыми мускулы и разжижается мозг.
-- Да ради такой будущности мы ото всего очистимся и будем паиньками, - хмыкнул Ротберт, который вспомнил и еще кой-какие намеки и разговоры. - Надо же - в пятьдесят моих лет остаться по виду сорокалетним, каков я есть нынче. Ты не шуткуешь часом? Я понял верно?
Кауранг не ответил, только презрительно осклабился.
И точно, здесь тюрьма была не такая, как в Андрии, и Ротберт, пожалуй, мог не огорчаться тем, что его не выдали родине - по своему закону он и не был, пожалуй, виновен, да на длительного невозвращенца посмотрели бы ох как косо. Предание говорит, что у каждого из заключенных "в стенах" с самого начала мог быть такой прекрасный дом, какой он только мог помыслить, а вольнонаемные строители - соорудить, но большинство из тех, кто прибывал сюда, не умело сочинить ничего краше высокой каменной кибитки. Потом к первому куполу подбирались иные помещения, они поднимались выше, перестраивались, и возникало просторное жилище. Тот, кто выходил на волю, искал себе преемника и вдобавок иногда обучал его началам каменного мастерства - чтобы не портил не им сотворенного. Раз они жили так широко, наверное, мало кто из нэсин переступал через дозволенное и прибегал в запрещенному, спросите вы? Наверное, так, а почему - думайте сами.
Еда была здесь сытной, многое выращивали на своих огородах и плантациях, с насельниками занимались хорошие учителя, за их здоровьем следили лучшие врачи - почти все из людей. Были здесь ремесленные мастерские и библиотека, умные собеседники и мудрые книги. Никто не хотел проводить время, тычась носом в стену, а кто пытался - того умели и заставить, однако хитроумно и без обиды. Ибо тоскует, мечется и грызет себя душа, не занятая ничем, и тянется к людям и за людьми, чтобы выплыть из стремнины.
А женщины здесь были? Разумеется. Разве они безгрешнее мужчин? Им ограничивали свободу, но никого ни из первых, ни из вторых нельзя было ограничить в том, что от века считалось у нэсин корнем физического здоровья и душевной цельности.
Нужно ли говорить, что Ротберт на глазах ожил и окреп. Теперь он все время проводил в гимнастических залах и слесарных мастерских, мышцы его стали железом, кожа - каленым орехом, тело - стрелой баллисты. А Джамол? Его заставляли холить тело, возможно, он и сам себя заставлял, чтобы не потерять былой сноровки воина и пастыря. Неудержимо и безрассудно тянуло его в хранилища книг; полки там были почти той же вышины, что и стены их крепости, и спиральная лестница шла вдоль стеллажей, поднимаясь к светящемуся потолку. Книги - ничего подобного им не было в его прежнем существовании. Библиотека в былые времена казалась ему тем, чем для пустынника и степняка лес: ни неба не видать, ни земли, зачем идти, если не для того, чтобы тебя поймали и полонили? А нынче она вдруг открылась перед ним, словно раковина большой жемчужницы; Джамол, придя с воли полуграмотным, шутя овладевал языками книг и вливал в свой пустой кувшин их мудрость, смешивал хмельные напитки, но не терял рассудка. Он стал суше телом, чем был, и взгляд его изострился.
Еще Джамол нашел в пухлых томах много старинных стихов, но еще не умел положить их на музыку, а прежние песни петь не хотелось.
...Близился срок, когда Джамол и Ротберт, уже давным-давно примирившиеся и снова полюбившие спорить, только на совсем иной лад, должны были покинуть это место.
-- И тебе не жаль будет оставлять свои книжки? - подшучивал над другом Ротберт.
-- Они сохранятся во мне. Я их унесу в себе, как и ты - свою гибкую силу.
-- А я, знаешь, подумываю, чтобы, так сказать, не выносить эту силу за стены. Короче, о том, как остаться. Здесь же не одни срочники живут и не одни кауранги, а кое-кто из учителей, кому неохота все время шляться то из стен, то в стены. И ведь я так усовершенствовался, что меня с охотой возьмут инструктором ножной борьбы или еще чего-нибудь такого. А знаешь, твой ум и твои знания тоже хвалят напропалую.
-- Ну и что?
-- Вот и не расставались бы с тобой, приятель. Деньги будем получать, чести и славы тоже навалом, захотим - поженимся, на меня тут одна молодая вольняшка ох как поглядывает. А за оградой одна жарища и животины твои, да и здоровье вмиг увянет, потому что никто соблюдать не наймется.
-- Это неважно.
-- А что тогда для тебя важно?
-- Жить и самому принимать решения. Быть свободным.
-- Жить? Да ты же с непривычки в год загнешься. Быть свободным? Клянусь, я никогда и не замечал, что у меня нет какой-то там свободы, так было здорово и весело.
-- Я замечал.
-- Ну и что такое твоя дурацкая свобода? Объясни мне.
-- Воля принимать решения и отвечать за них.
-- А я думал - воля иметь желания и воля их исполнять.
-- Здесь выполняют твои желания за тебя, Ротберт.

Когда настало утро его дня, Джамол сказал каурангам:
-- Выведите меня.
-- Сам выйди, - ответили ему.
-- Как? Ворота заперты.
-- Тот, кто уходит навсегда, уходит не воротами.
-- Так покажите мне.
-- Это просто, - ответили ему. - Ступай вслед за травой и лозами. Стены ведь совсем выветрившиеся и пологие от старости.
-- Значит, мы в любой момент могли отсюда убежать? Покинуть это место?
-- Нет, - рассмеялся тот кауранг, который наставлял их вначале. - Ты удивишься, узнав, как мало таких, как ты. Большинство предназначено нам. Мы их не оставляем здесь, чтобы избежать досужих разговоров, а расселяем по другим таким же местам, которые числятся обыкновенными. Пойми: тот, кто хочет выйти, - выходит, тот, кто уговорил себя остаться, - остается. Есть прирожденные пленники и есть те, кого не стеснят никакие преграды. Истый заключенный везде заключен; желающий свободы - уже свободен. Свобода начинается внутри: вот главный урок стен. Истинный человек - тот, кто делает верный выбор. Каков твой?
-- Я ухожу. Сейчас.
И Джамол вскарабкался наверх по висячим мостам лиан и цепям лоз. Строго говоря, и высокие двери могли бы торжественно отвориться перед ним, если бы он захотел - но он был далек от присвоения своему действию каких-либо внешних знаков. На гребне он постоял немного, отыскивая между выкрошенных зубцов место пониже, потом взмахнул руками, как птица крыльями, и скользнул вниз, в пружинящую зеленую путаницу гибких стеблей.
Почти сразу за стеной начинались редкие финиковые пальмы и пески; он слегка удивился этому, ведь десять лет назад окрестности не казались ему такими неухоженными. Какая-то старуха из тех, кто одинаково привечал и местную обслугу, и вышедших на волю пленников, наспех собрала и сунула ему в руку мешок с нехитрым съестным припасом и скарбом, торопливо произнеся формулу благословения.

Джамол двигался по изрезанной выветрившимися известняковыми скалами пустыне уже часа два, неторопливо - как владелец - оглядывая нехоженые пространства, где не было видно ничьего следа, но неоспоримо присутствовал запах кочевой жизни. Полудикие газели поднимали голову, увенчанную рогатым грузом, и без страха смотрели ему вслед. Некоторые были с детьми, он прикидывал, удастся или нет в нужде подоить одну такую мамашу. Ящерица робко высовывала чешуйчатую мордочку из тени своего булыжника: то ли ей показалось, что уже вечер, то ли просто любопытство одолело, человек, как-никак. Не очень вдалеке трусил по своим делам наголо обритый кауранг с вываленным на сторону языком, капая на песок слюной; пес нехотя шевельнул хвостовым обрубком, инсан - концом головного обмота. Джамол решил, что заговорит с ним попозже, когда спадет жара, и узнает, есть ли у того хозяин или, может быть, подопечное стадо. На то место, которое он покинул утром, Джамол не оглядывался, он и так знал, что тюрьма, из которой он вырос, маячит вдали низким темным облаком. Только однажды его словно дернуло - повернул голову и увидел на фоне сияния песков и неба крошечную двуногую фигурку, которая приближалась почти бегом.
Тогда он остановился в некоем подобии тени от нависшей скалы и разложил костер из сушняка, чтобы напечь лепешек из муки, что дала старуха, а также попытаться раскопать воду, которую почуяли его ноздри.
Уже вечером, когда жара стремительно покидала пустыню, Ротберт дошел и грузно плюхнулся задницей на тряпку рядом с Джамолом.
-- Кружку взял? Чая налью. А не то через край котелка пить будешь, - сказал Джамол с обыденной интонацией. - Что ж ты не остался - в холе, в почете и еще с той вольняшкой на мягких перинах?
-- А, - отмахнулся Ротберт, потея и отдуваясь, - на хрен это нужно. Добивался - всё путем, а добился - и на кой ляд? Здесь веселее: не знаешь, что завтра с тобой стрясется. Может, песком засыплет, может, клад найдешь в такой норе, как эта, - он махнул рукой в сторону, - а может быть, снова с тобой поссоримся только ради того, чтобы снова помириться.
-- Поклажи у тебя много, вот и не отойдешь никак от жары, атлетист недопеченный, - заметил Джамол.
-- Это днем жара, а ночью-то зубами ляскаешь, - возразил Ротберт. - Вот я и тащил полог и два суконных одеяла, да кофейник, да миски с кружками, да ложки, ну и кое-что из толстой жратвы впридачу. Книжек, извини, не захватил: вечернее небо читать будешь и к своему нутру приглядываться.
Внезапно он подмигнул:
-- Знаешь, ходил я в свое время с нэсин - ходил, а самого главного не понял. Буду учиться всему заново. Это ведь самое интересное, брат, - учиться видеть широкую степь и слышать ночные звезды.
"Что там говорил наш кауранг? - думал в это время Джамол. - Про какие-то иные стены... Так ведь вся Андрия в них, все страны укрепленных городов - собрания темниц, куда пожизненно заключило себя человечество."
Но своему побратиму андру он этого не сказал.
"Вот жук, - говорил себе Ротберт, - перемахнул через ограду, будто за ним все тюремные кауранги погнались, а мне ни словечка, не попрощался даже. Ну, так ведь то и нужно: каждому решать за себя одного. И опять же хитрец: ушел налегке, всё свое унес с собой, как говорят. Набил в себя столько стихов и песенок, что у души завязки лопаются, а молчит."
Но своему брату инсану ничего этого не сказал тоже. Оба они поистине стали старше на десять лет, и оба знали, что всему на земле настает свое время: и любовным поэмам, и песне у огня, и скитаниям по раздольной земле."

Запись двадцать девятая

Тюрьма стоит, пока в ней остается хоть один узник.
Тюрьма существует, пока хоть один чувствует себя узником.
Тюрьма перестает существовать, если человек открывает для себя свободу.
Но если последнее происходит внутри нее - она выворачивается наизнанку.

-- Тут и живут инсаны в самом деле? - спросила Серена. - Не на Земле Изменчивости? Или тут живут истинные нэсин?
-- Это всё - одно и то же, - ответил Владетель. - Просто обыкновенный Живущий не умеет охватить мыслью и душой всеобщего, и в его восприятии оно разбивается на капли, подобно ртути.
-- Так, стало быть, и твой шахский дворец здесь?
-- У меня нет дворца: я же Странник, Владетель летучего песка, зыбучего камня и Кота-Скитальца. Хотя с другой стороны - вот он, мой дворец: пещера с хрустальным или сапфировым куполом, под которым горит свет.
То и в самом деле оказалась огромная пещера, своды которой спустились донизу, а высоко вверху, там, где иногда делают световой колодец, стоял клубок золотого света. Он и был тот ключ-камень, который замыкает и держит свод. Серена вспомнила свой сон о Троих: все здесь было непохожим, но тем же самым, что в том сне.
-- Оборотная сторона, - сказала она вслух. - Только чего - Храма в Шиле, мира андров или вообще всех ближних сотворенных миров?
-- Если встать в том месте Шатра Мира, которое прилегло тебе к сердцу, - негромко говорил Эрбис, - и вымыслить Дом, Дом для тебя одной или тебя и того, кого ты выберешь; просто вымыслить, не вдаваясь в мелкие подробности, позволить твоей сокровенной идее нести тебя. Тогда он встанет во всей красе, такой, какую ты только и могла пожелать, потому что малое рождается из великого, а не великое из малого. И он будет прочнее любого андрского, даром что они потеют над своими домами десятилетия, а над соборами - сотни лет. Ведь в раю камни живые, а значит - нерушимые.
-- Так мне говорить, мой Владетель? Ты хочешь?
-- Главное, чтобы хотела ты, королева...
-- Королева мыльных пузырей, которые прочнее гранита.
-- Но ты помнишь, как однажды писанное на бумаге оказалось прочнее скрижалей?
-- Кому и помнить о Бродяжнике, как не мне. И о Мартине...
-- Как ты не поймешь: ты одна стоишь вровень с миром дальней жизни, потому что в тебе слились разумная душа Живущих и живая сила земли. Твоя мысль есть само воплощение, ибо твоя сила входит в медленно живущее и указывает путь металлу и камню. Говори!
-- Я хочу... Я хочу Открытый Дворец, вокруг которого станет лес, поближе к стенам перетекший в парк. Вначале стены будут стоять без крыши, как терраса или, лучше, колоннада, и парк станет вливаться внутрь их. Затем проемы пусть затянет стекло, и это будут комнаты для жаркого времени: цветы будут жить там в круглых вазонах, а вазы время от времени станут выносить наружу. А для прохладного времени я придумаю толстые стены, широкие двойные окна, ковры на полу и изразцовые печи, лазурные, как воспоминание о небе. Ведь тепло, сделанное людьми, также должно найти здесь пристанище, правда? А в самой сокровенной середине, сердцевине дворца будет круглая комната без окон, с шатровым стеклянным потолком, и ничего не будет в ней, кроме толстого ковра, подобного изумрудному лугу, и раскрытой навстречу небу книги на резной деревянной подставке, - книги, в которой будет записано то, что удерживает Дом в равновесии и порождает его красоту. В моем Дворце... В нашем доме я хочу иметь мозаики из камня, в котором скрыты плоские и в то же время выпуклые, стоящие над поверхностью рисунки, и мебель с говорящими узорами, хитроумным сплетением волокон, чтобы медитировать, размышлять над их смыслами. Камни иных времен, иных планет и вселенных, растения чуждых мирозданий. И наши гости - а у нас будет их много - пускай делают то же; а кто-нибудь принесет свой любимый камень, свой кусок древесины, отшлифованный ветром, и обменяет на иной знак судьбы. Много Странников будет посещать наш Дом и селиться в нем на время, и оттого он будет широко распространен по земле; почему это со времен многоинсульного Древнего Рима люди так пылко желают сесть друг другу на голову? Однако чтобы Дом стремился к небу, мы возведем и верхние этажи - отдадим их под залы собраний, залы звучащих книг и бегущих картин, галереи звонов. Через мраморные потолки, полупрозрачный белый мрамор с голубоватыми прожилками, подобными чистой крови, - ты видел такой? - будут просвечивать широколистые ветви, колеблемые ветром, и тени, которые они отбросят, помешают мрамору застыть в своем постоянстве.
-- Пусть каждое окно будет рамой для ожившей картины, - продолжала Серена, - через которую цветы и лозы будут переливаться внутрь, на легкие жардиньерки и в большие яшмовые вазы, и так же будет входить в него пространство. Дом наш будет закручивать его вокруг себя, как вуаль, и набрасывать на плечо, как герой свой романтический плащ.. И не надо отягощать его лишней утварью, чтобы это не помешало ему взлететь!
-- И книг не надо ставить на полки, - говорила она, чувствуя затылком и плечами теплоту и чистое дыхание тех, кто пришел слушать ее речи. - Пускай те, кто придет к нам, назовут свой любимый томик поэм, или свиток робайат, или мемуары былых героев, пухлый философский трактат с волнистыми на срезе листами. Так будет составляться библиотека. Но не нужно брать залог с того, кто захочет взять книгу Дома с собой в дорогу! Разве что - пусть оставит он собственноручную запись или какую-нибудь мелочь из тех, что милы сердцу. Так образуется пестрота и смешение стилей и настроений, видов и форм - и пусть! Дом, как история человечества, все и вся примирит в своем лоне.
-- Поистине, только хозяйка пространства может построить Дворец Радуги, - сказал Эрбис, - только обладательница силы посмеет его вымыслить.
-- Он должен быть подобен чаше тихого фонтана, откуда проливается ровно столько воды, сколько ниспадает. А посреди него, как в центре такого фонтана, будет колонна, подпирающая свод главной залы, внутри колонны - комната, в которой заключена бесконечность, а в комнате колодец, куда я брошу ключ.
-- Зачем?
-- Ведь тот, кто уходит, должен же где-то оставить ключ от дома?
-- Так ты хочешь уйти.
-- Уйти только для того, чтобы, доведя свое творение до предела совершенства, отдать его, с его открытыми оконными створками и сквозными галереями, - на произвол ветра и времен года. Чтобы весна засыпала его паркеты и мозаики цветочной пыльцой, лето - опавшей завязью, осень - прелым листом. И чтобы зима станцевала в нем финал большого вальса снежинок, уронив ледяную сосульку в конце слова "Finis", одновременно точку и завершающий штрих.
-- Я понял - я видел капель в горах. Так снова начнется время.
-- Да, потому что весенний науруз и осенний мухаррам - два дня, на которых держится год, и две оси, на которых поворачивается вселенная.
-- Почему ты захотела построить ради того только, чтобы оставить?
-- Ты слышал о том, Эрбис, что многие великие хотели создать свое пристанище для поэтов, актеров и бродяг? Джек Лондон соорудил "Дом Волка", Дюма-отец - "Замок Монте-Кристо", Федор Шаляпин - другой замок, на скале Суук-Су. Они искренне хотели сделать добро для странствующих и путешествующих, но их мечта пошла прахом. Дом американца сгорел, едва быв построен, дом русского - неправедно отнят и заброшен, дворец француза вверг хозяина в разорение... Все это произошло сверх обычного хода вещей. И знаешь, почему?
-- Они строили для себя.
-- Да! Все трое хотели приюта прежде всего своему сердцу. Как и все люди рху-тин, они были нищими пространства, а не его хозяевами, и душа их собирала вместо того, чтобы расточать. Истинный Странник расточает не боясь, потому что бездонен; не боится одиночества - он отроду состоит в великом братстве влюбленных. Только Странник знает, как сотворить настоящую Обитель Странников: он строит дом ради того, чтобы разрушить его и выскользнуть из стен, умеет в один день погубить Храм Сиона и в три дня восставить.
-- Две силы, центробежная и центростремительная, разрушительная и созидающая, рвут на клочки то, что должно служить вечным обиталищем людей, - кивнул Эрбис и положил руку на плечо девушке. - Мир сходит с ума, пытаясь примирить их и осмыслить.
-- Зачем? Если нужно однажды пойти наперекор течению.
-- И уйти лишь ради того, чтобы вернуться.
-- Какой смысл в возвращении?
-- Тот, что, возвращаясь, ты никогда не застаешь старого - только новое, - усмехнулся Эрбис. - Ведь отказавшись от своего, ты уходишь вперед и вперед же возвращаешься. Помнишь, я загадывал тебе загадку? Ты близка к ее решению.
-- Значит, каждое правильное возвращение обновляет сущее? И возвращение бесконечное...
-- Пока с нас хватит и одного раза. Оглянись: ты хорошо видишь то, что у тебя получилось?
На какой-то миг, одновременно краткий и длящийся, все Истинные Люди Нэсин увидели прекраснейший город из зданий, соединенных между собой крытыми переходами и разделенных двориками, которые перетекали в окрестный парк так же плавно, как парк - в лес. Балюстрады были ажурны, сады и газоны - многоцветны. Арки взлетали над куполами, колонны пели арфой. Весь спектр белого, пропущенный через бриллиантовую призму, переливался подобно снегу в полдень или солнцу в дождевом облаке, пахнул фиалкой и розой, щелкал соловьем, свиристел иволгой. Потом это скользнуло вбок и исчезло.

...Черная Палатка, создание дивных мастеров, стояла внутри Города Вулканов, который образовало кольцо остывших и заснеженных башен. Замиренное тепло стояло внутри них, и золотистые крупные цветы солнца вырастали из плодородной земли, которая чернела изо всех щелей в ледяном панцире. Самый большой цветок поднялся в небо. Женщина пригнулась и повела рукой над шляпками малых подсолнечников, потом обернулась ко мне; я узнала Иньянну. Куда я проснулась - в явь или в другой сон, внешний по отношению к видению о Шатре Семерых? Или нет, только что я увидела притчу о Городе-В-Стенах, и она как-то подвинула или подвигла мою дочь на верное возвращение. Спрашивать об этом мою Даму не имело смысла. Меня, однако, удивило, как она радуется своим цветам: разве ей не сказали о смерти первенца?
-- Жизнь и смерть - две стороны монеты, - ответила Иньянна, - и человечество постоянно подбрасывает ее, играя в орла и решку. Таково устроение. Вы, аниму, не перевертыши и видите только одну сторону, вот вам и кажется, что жизнь разворачивается во времени, а потом ее пресекает смерть. Образы: ножницы Парки, скелет на часах, который выводит за собой шеренгу человечков и все такое прочее. Но на самом деле жизнь не длится, а стоит, как вода в тихом и глубоком озере, которое питают подземные родники, а смерть не подстерегает ее, аки тать в засаде, но стискивает в себе, подобно берегам. Можно и так сказать: смерть неподвижна на фоне бьющей ключом жизни. Какая из двух сестер-близнецов овладела живущими? Как узнать, где пребываем мы сейчас? Разве можно объяснить смерть тому, кто не понимает существа жизни...
-- Если жизнь и смерть - одно, - почти перебила я эти неясные речи, - почему бы тебе не вернуть этому миру Даниля, ведь ты уже однажды родила его.
Иньянна рассмеялась - необидно, как над ребенком.
-- Два раза из одного корня не исходят и от одной матери не рождаются. И ведь мой сын не погиб, а ушел в иное странствие. Огонь в силах сжечь только то, что подлежит и принадлежит огню. Как можно воскресить того, кто не умирал?
-- Тогда хотя бы покажи тот мир, где он живой.
-- Никак не могу понять, почему такие естественные явления, как жизнь и смерть, рождение и уход из одной неисчерпаемости в другую настолько волнуют плоских аниму. Естественное не нуждается в насильственном. Если ваша сиюминутная реальность не выносит кого-то - это ваши проблемы, а не мои. Два мира всякий раз соединяются в той точке, которую представляет собой Живущий, а потом что же: миры разошлись, и он остался лишь в одном из них. Напрасно он силится снова пришить их друг к другу - ведь они какими были, такими и остались, это он сам изменился. Он нес в себе смерть, вот она и возобладала, превозмогла его.
-- Значит, не миру Даниля надо измениться и не Данилю воскреснуть, а мне самой стать вне смерти. Как?
-- Чтобы стать, как ты говоришь, вне смерти, есть один путь: пройти через нее. Вечное существование на вашей стороне бытия, как она ни цветуща и ни многообразна, равносильно смерти. Вечно живой труп, - тут она издала легкий смешок, - ты ведь знавала таких, и ходячих, и лежачих, кукол-живулек и чучело в гранитном саркофаге.
-- Ты можешь войти к твоему сыну, Женщина Девяти Имен. Ты ведь однажды прошла через смерть и сохранила память и разум.
Иньянна кивнула:
-- Войти-то могу; вот привести сюда и я не в силах. Понимаешь, почему?
Я понимала: ведь это я создала ее, вызвала из глубин своего колодца; поначалу как литературный образ, хотя по тому же замыслу она куда мощнее меня самой. Так Бог в некоем средневековом силлогизме творит камень, который сам не может поднять, и закон, которому подчинен. Таково правило Его игры, а мы полагаем - бытия. На самом деле для Него нет в бытии законов, ибо Он сам - закон и сам - Бытие.
Иньянна вгляделась в мои глаза:
-- Ты догадалась о причине, и ты куда яснее видишь ее, чем я сама.
-- Да. Ты, какая ты есть передо мной, - виртуальная игрушка внутри этого виртуального мира. Я думаю о себе так же, но ни я, ни ты, ни Даниль не такие. Я выдумываю тебя, себя, твоего сына, однако мы истинные - вне вымысла и вымышленных миров. Трехмерный человечек вращается посреди множества плоских паззлов. Я умею проходить через миры, но я ни разу этого не делала! Как мне найти тот, где ты по-прежнему сильна, а Даниль жив? Покончить с собой, что ли?
-- Ты ведь понимаешь, как это бессмысленно, - ее глаза расширились на пол-лица и сделались морскими. - Вспоминай - я за тебя не могу. Неужели для тебя это внове - и вспоминать, и делать?
-- Да, ведь в моей жизни были случай, когда я ощущала смыкание миров во мне, и один... одни привел меня сюда. А здесь я стала вычитывать мир Леса и Андрии, Болот и Гор, пока не уткнулась в его оборотную сторону. Не внове, ты права; потому что вся моя жизнь состоит из таких точек касания, поворотных узелков. Сад расходящихся тропок Борхеса. Но какой из узлов нужен мне сейчас, я не знаю.
-- Я тоже. Постарайся нащупать интуитивно. Это риск...
-- Если иначе нельзя - пусть будет риск.
-- И ты не боишься потерять сына и дочь, Лес и Степь, друзей и врагов, себя и меня - а Даниля не обрести?
-- Каждый Живущий теряет одно и находит другое. Но теряются имена и облики, находится же суть.
-- Ты понимаешь, что остается постоянным при всех потерях?
-- Святые. Те люди, кто прорастает собой через Вселенные.
-- Да. А теперь я стану говорить, ты слушай, но на голос не оборачивайся. И не отвечай.
Под ногами были камни, камешки морены, обточенные ледником, круглые гальки, темная и жирная земля сквозила в просветах, ее сменил бледный и крупитчатый, как манка, песок. Мгла ритмично колыхалась, то накатывая на голыши и почти касаясь моих ног, то отступая.
-- Не всегда человек встречается с наилучшим из своих снов; ты знаешь это. Помнишь твои детские кошмары, от которых ты во сне билась головой о любую твердь? Помнишь, как ты искала меня в нечаянных снах и не могла найти - разве что тусклое подобие? И сразу просыпалась, - тихо говорили за моей спиной. - Ты много раз придумывала меня, воссоздавала мой образ, пока он не набрал такую силу, что смог победить твои ужасы и показаться тебе во всеоружии. На это есть причина, думай над ней, покуда смотришь. Вы боитесь встретить иной свой сон лицом к лицу - вот в чем секрет.

...Песок и грязноватая серая галька с пятнышками смолы: это Черное море в бухте наплескивает на нее, оставляя следы идущих по нему грузных кораблей. Волнёшки окатывают гальку, потом отходят назад, и на кромке прибоя она обретает цвет и звучность. Тот, кому повезет, отыщет кусочек ракушки, панцирь крабика, обкатанный яичком осколок бутылочного стекла, "куриного бога" или "маму с младенцем", а то и сердолик. Но лучше всех - безымянные камушки с прожилками или искрой, пластинками слюды или выпуклой жилкой твердой породы. На них не навесишь ярлык: каждый из них, пускай и самый невзрачный, живет сам по себе и неповторим.
Мне шесть лет, я только что научилась держаться на воде и ужасно горжусь этим перед всем светом, а перед отцом и дедом, бывалыми пловцами, - на особицу.
Море здесь мелкое, тихое, едва плещется посреди взлохмаченных бурых водорослей, которые нанесло сюда штормом. Он бушует за волнорезом, который отгораживает пляж от бухты - там, как говорят, все двенадцать баллов, хотя врут, поди, - и вольная вода гулко бьет в жесткую спину мола.
Отец и дед быстро раздеваются на отвоеванном пятачке - одеяло расстелено посередине копошащегося человеческого мяса - и заходят в воду, где все-таки посвободнее. Я мигом скидываю платьишко - и за ними.
Вначале я счастливо, как собачонка, плюхалась в том борще, что варился внутри бухточки. Но когда по мне заехали тяжелым, в пупырышках, водяным мячом, а мои мужчины кролем пошли к волнорезу и переплыли через его бетонный верх, не выдержала. Да, там был еще человек, в алой, как буек, шапочке, он плыл впереди всех, поворачивая лицо из стороны в сторону и угловато взмахивая рукой, как будто подзывал всех нас троих, и первое время я видела его совсем отчетливо. Это пока меня не утянуло за мол. Вышло это легко - по воде, которая то и дело заливала поверх него. Воду я любила и доверяла ей - ее солености и горечи, честности и чистоте, и не уставала, не насыщалась ею. Она и за преградой показалась мне такой же моей, едва ли не ручной - волны разбивались не доходя мола и были невысоки. Только почему-то они начали захлестывать меня с головкой, чаще и чаще, и я никак не успевала хлебнуть в промежутке воздуха, а отец и дед не видели меня в упор. Крикнуть я не то что не догадывалась - не было времени ни на то, чтобы открыть рот, ни на то, чтобы как следует испугаться. А тот пловец все шел вперед, обгоняя их, и резиновая шапочка раскачивалась на волнах спасательной шлюпкой, но тут мое лицо наискосок затянуло серым, влажным, с пузырьками...
Мужчины вернулись, наконец, приподняли меня над водой, как дельфиненка, и потащили. Обратный путь оказался потруднее - волны стаскивали нас с волнореза, и впечатанные в бетон ракушки наждаком обцарапали мне коленку, а деду бок.
Но это как раз ничего. Самое потрясающее совершилось на берегу, когда мама и бабушка захватили меня в огромное пляжное полотенце и стали растирать.
-- Чего ж ты в воду полезла! Мы только ахнули - а ты уже плывешь, и так шибко, что мы тебя уже после мола завернули, - ругалась бабуля. - Совсем спятила. Кто же в такой шторм в открытом море купается?
-- Человек в алом капюшоне, - возразила я. - И деда с папой.
-- Танюшка, да тебе с перепугу померещилось, когда тонуть начала, - с уверенностью сказал отец. - Тот мужик - не знаю, а мы следом за тобой в воду бросились.
-- Мама, и ты видела? Мам, так разве ж я полезла бы вперед взрослых? - спрашивала я, твердо зная, что и она подтвердит. Дед, однако, в спор со мной не вступал, да на то он и был вечный молчальник.
Вот и уверили меня, что мне примерещилось, попритчилось и вообще я на выдумки горазда. То же были взрослые, и сколько их было на меня одну!
А все-таки я жила с глубинным сомнением. Ведь я бы не сумела плыть быстро. Во время того приключения я не боялась ничего и никого, мое сознание оставалось ясным и незамутненным, как та самая "вольная вода". И я была очень-очень рассудительным ребенком, надо мной даже смеялись из-за этого! Мои вечные фантазии в пределах лобной кости - одно, а вот перекроить на свой лад свидетельства чувств и их органов - другое.
Так в логически выверенной развертке картинок из моей жизни вышел сбой, произошла накладка: должно быть, дедушка крутил свой самодельный бумажный диафильм на календарном корешке не с той скоростью, какая требовалась. Возможно, в том варианте, который я запомнила, моим спасением занимался таинственный пловец? А, может быть, и никто - однако в итоге Тому, Кто играет всеми нами, показалось расточительным сбрасывать со стола столько шахматных фигурок зараз: ведь дедусь, с его чуткой совестью, мог не пережить меня, бабушка - того, кто так исправно служил ее норову громоотводом... и далее по возрастающей. Все мы друг с другом повязаны...А возможно, Делатель Игры попросту сохраняет в целости все варианты, вплоть до самых неудачных - ведь у него логика иная, чем у нас.
И в таком случае, кто мешает мне повторить сначала?

Вот я стою в одних трусиках на кромке соленой воды. Сверху палит светило, небесный циклоп: внизу кишит кишмя рутенский пляж, будто колония живчиков в окуляре микроскопа. Гвалт, чавканье фруктов в пальцах и во рту, шлепки по мячу, грохотанье булыжников - все это схватывает меня со спины и выталкивает в море, такое чистое, что даже песок, взбаламученный ногами, тотчас оседает на дно кристаллической пылью. Вода стеклисто плещется у щиколоток, туго обтягивает коленки и бедра; я побаиваюсь холода, что идет из глубины, поэтому тороплюсь с размаху плюхнуться на нее животом и поплыть, суча руками под грудью. А море так славно приподнимает тебя, оно такое живое и надежное - с волн, самых крупных, легко скатиться, как с горки, если уловить момент, когда тебя вроде как подмоет, и броском перевернуться на спину. На спине хорошо, так я и отдохнуть могу, если руки устанут, только сильно отнесет в сторону. Но пока я плыву, стараясь во всем подражать моим взрослым, - на левом боку, окуная лицо в воду на выдохе и выхватывая из моря правую ладошку, - и мое маленькое тело режет его как нож.
Свое полновзрослое существование я знаю, но смутно, как давнишний запах. Поэтому нисколько не боюсь той нижней бездны, которая подступает к моим открытым глазам. Там колышутся юбочки медуз и ленты ламинарии, снуют мелкие рыбешки со смешным названием: барабулька и бычок. Через мол я попросту перемахиваю - его вроде бы и нет вовсе, так, аквариумная безделушка. С той стороны волнореза волны загодя пригибаются и становятся мелкими - это самая опасная толчея; надо суметь поднырнуть под них и плыть, долго, докуда хватит твоего легочного кислорода, а потом угадать точно в промежуток между двумя водными холмами. Так я и делаю, только вдруг исчезают и водоросли, и рыбы, и даже медузы. Ничего, кроме камня и бледной мути. Сероводород, на дне моря, где совсем глубоко, он стоит, как туча, как серая смерть, а я скольжу туда, будто на лыжах, и могучая сила чего-то иного скручивает меня в воронку... А вверху тот пловец в алой шапочке ждет меня, сам не зная... Или - зная?
Потому что в самом низу, когда мочи нет терпеть, какая-то новая сила поддает меня снизу, белесое в мгновение ока сменяется чернильным, потом темно-зеленым, и я ракетой взмываю на самый гребень крутой волны: светлая крупинка, малая малость посередине мирового океана. А он берет меня в теплую горсть и протягивает светилу, что цветет аж на полнеба огромным подсолнухом с голубоватыми семечками внутри.
Так я прошла через мглу покрова.

-- Окунулась в Чернильницу, да? - смеется Иньянна, и глаза ее переливчаты. - Только не делись со мной тем, что отыскала на ее дне, - растеряешь еще.
-- Я прошла поворот, Танеис, - губами и душой назвала я ее подобосущное имя. - Может быть, то, чего я хотела, вернулось в наш мир, а может быть, сам мир изменился?

Запись тридцатая

Истинная жизнь не нуждается в искусственной поддержке. Смерть же, напротив, даже в нынешнем мире по большей части требует известных ненатуральных и даже попросту насильственных действий. Словом, если тебе приходится прилагать усилия, чтобы поддержать существование - себя ли, своей земли или своей идеи, - ты вместе со своими помыслами и замыслами существуешь в смерти. Настоящая жизнь воистину неистребима и поистине пребывает в Правде.

-- Закон пишется для того, чтобы только смелые могли его нарушить, - вместо Иньянны-Танеис-Тергаты отвечает мне Шушанк, помешивая можжевеловой палочкой в котелке со здешним высокогорным кофе; и я понимаю, о чем он.
-- И принести в мир новое возможно лишь нарушив некий фундаментальный запрет, хранящийся на уровне... - я замялась, подыскивая андрский термин для архетипов коллективного бессознательного, - нутряной соборной иконографии?
-- Ну конечно, - он протянул мне, почему-то лежащей на подстилке его жуткой конуры, чашку довольно приличного вида, на донце которой плескалось нечто пахнущее то ли мускусом, то ли чистой амброй - словом, весьма резко. - Хлебните, как раз мозги прочистит. Ну, а восстают против запретов в первую очередь женщины. Тем более, тутошние дамы - они ведь сами знаете, какие: перед их красотою и нравом ни один песик не устоит и ни один аниму. Молчальниковы дети, по правде говоря, все больше недоноски, так что дело выходит генетически наполовину бесперспективное. Вот андровы и нэсинские хороши как на подбор, выше ростом, милей обликом, чем отцы, и нрава самого неукротимого.
-- А от каурангов и... (я замялась) моих кхондов?
-- Вы же видели.
-- Я имею в виду - за пределами Горной Страны. Наши оборотни ведь или скрываются, и тогда очень искусно, либо их вообще не существует.
-- Да нет, рождаются все они волкопсами либо аниму - в зависимости от отца, а иная натура если и проявляется, то позже. Природа бережет свои создания. Кстати, сколько здесь живу, ни одного вашего кхонда в лицо... в морду не видел: только помесей.
-- Как говорят, Снежные Королевы производят себе подобных тоже двояко: через соитие и через рождение.
-- И самой отважной из них была мать Иньянны, которая сошла с гор прямо в объятия инсанского короля.
-- Значит, правду мне говорили.
Я пыталась переварить всю эту информацию, которая сбилась в комок, и запить Шушанковым кофе, которым он меня угостил после той отравы. Кофе он варить насобачился - или уместней сказать, наснежначился?
-- Но тогда Владетель Кота Багира тоже, пожалуй, снежнак в душе!
-- От другой жены. Они с Иньянной сводные брат и сестра.
-- Молочком-то одним, наверное, вспоены... Ладно, вот уж покойный Филандр - точно Белый Волк, по жене. Его сын и дочери - слов нет. И... послушайте, ведь и Мартин Флориан! От молока госпожи Софии. Он что, сам себя не знал?
-- Да откуда вам втемяшилось?
-- Иньянна усердно выспрашивала об Арте, приняла я его на колени или еще и молоком выкормила. По ее словам, наследственное вещество передается не одним и не двумя способами.
-- Генетическая зараза, выходит. Слушайте, со здешними мужиками тоже как-то не вполне ясно - их семя никогда, так сказать, не выходит за пределы материнской формы. От женки аниму - так всегда аниму, а от псицы - пес; но перекрестные союзы между помесными детишками могут и усилить импульс.
-- То-то и оно. Погодите, Шушанк: а как с теми детьми, кто себя проявил по нечаянности или вообще осознал? Успешную охоту на оборотней в старинных преданиях часто описывали?
-- Куда чаще, чем это бывало в действительности. Снежное племя владеет собой будь здоров и своим страстям потакать не склонно.
-- Рутены частенько описывают, как вервульф похищает деток и перегрызает горло взрослым. А убить его можно только серебряной пулей. Ну, стрелой с таковым же наконечником.
-- Хм. Понимаете, Белые Волчата инстинктивно тянутся к своим, а уж если дальнего родича встретят или четкую легенду о себе услышат - ну, тут в принципе они могут и проводника себе найти из больших снежнаков, и загрызть какого-нибудь притеснителя малолетних. Самих же Волков убить так же нелегко, как и любого мощного зверя.
Шушанк помолчал, отхлебывая кофе из своей чашки. Я села, потянув на себя драную покрышку, - комфорта мне тут явно недоставало.
-- Знаете, как говорят в Андрии? - продолжил он. - У Белых Волков единственное постоянное свойство - их изменчивость. Я бы добавил - и скрытность. Много ли вы знали о них, живя в Лесу и в Городе?
И снова я вспомнила о Бродяге по имени Даниль- Даниэль...
...Вскоре вернулась Иньянна. По сравнению с той, которую я видела в Городе, она показалась более простой и домашней, да и лет ей было явно побольше. Я сразу же приступила к ней со своими планами, угадав наступление своего часа.
-- Госпожа Старшая, так вашей горной крови много в крови всех племен Высокоживущих?
-- Достаточно, чтобы нас боялись.
-- И эта кровь весьма сильна.
-- Да, она сохраняется и побеждает в любом поколении, достаточно ей слиться с родственной кровью, а иногда и сама по себе. Но в целом скрыта: как почти не случается в Горах человеческих существ, так и Снежнаков в низинах не бывает.
-- Как пробудить сознание Меняющегося в таких аниму или Псах?
-- Праведным гневом или яростью, страстью любви или творчества. Можно и научить, как любой медитации, но ради этого нам, умеющим обучать, приходится выходить из своего места. А нас немного, Татиана.
-- Когда Меняющийся встретится с самим собой - это и откровение, и защита, - сказала я полуутверждающе. - Так, как бывает у людей с пророками и святыми.
-- А самые лучшие наши дети - потомки разных племен. В них признаки инсанов и андров, аниму, Волков и каурангов не сливаются, не переплавлены, а сменяют друг друга подобно льющейся воде, как цвета в том камне, что у вас на руке, - вдруг сказала Иньянна. Я поняла: ее мысли, как и мои, то и дело замыкались на сыне.
-- Иньянна, - решилась я. - Мне и моему Лесу нужны ваши снежные невесты, чтобы взорвать племя андров изнутри. Мы имеем опыт в подобных войнах, и вы тоже. Единственно достойное оружие против андров - наши дети, сами они - и то скрытое, что через посредство ваших желаний рассеялось по всей Андрии.
-- Вы хотите отомстить андрам за моего Дана?
-- Нет. Только завершить то, что им начато. Андры варятся в своем котле: охраняют кровь, землю и веру. Пусть отмщение для них будет в том самом деле, которое они сотворили, - а мы только приоткроем пошире дверь от нас и вас к ним. Нельзя отгородиться безнаказанно.
-- Что же: если предоставить все естественному течению, они и так получат у себя смешение кровей и разноголосицу мнений, потому что с наследственностью изменяется и стереотип, как ты ни воспитывай полукровку андром-националистом, - усмехнулась Иньянна. - Только неужели вы думаете, что любой Белый Волк будет принимать сторону Леса и Гор, так сказать, по факту своего рождения?
-- Мне ведь не союзников нужно. Пусть будут иными, новыми аниму - и только. Это моя стратегия. А тактика почти такая, что помогла мне одолеть Андрию в первый раз.
-- Я много о том слышала. Бомба замедленного действия, замаскированная так, что сам диверсант не знает.
-- Только на сей раз я не удовлетворюсь номинальной угрозой, о Тергата, моя женщина-меч, - наша беседа происходила в ее шатре с теми самыми фигурками под сводом. - И не буду угрожать вообще, а просто поставлю перед фактом. Подожду, пока плод созреет на ветке, - а для того, похоже, не понадобится долго ждать.
-- Уже само появление на свет новых людей станет победой нашего дела, - подтвердила она. - А это результат даже не рождений, но просто браков.
Дальше она говорила не как Иньянна, а как Странник Во Временах:
-- Живущие без усложненного разума имеют и психику, и то, что Петр Кропоткин называл взаимопомощью, а Виктор Дольник моралью, но это встроено в них, как в автомат. Звери запрограммированы - не обижай маленьких, не убивай лежачего, подставь тому, кто дал тебе заушение, еще и другую ланиту, обезоружь его своей беспомощностью или дурачеством. Да-да, так ведется в поединках из-за невесты или старшинства. Но люди вынуждены быть осознанно моральными, а потому отошли от зверя, но не пришли к своему собственному пределу. Они еще не сотворены, они ищут ответа во лживом зеркале ближнего мира. Снежнаки - звери, они отлиты в такую форму, но форма еще не застыла. Нравственность их спонтанна, но не инстинктивна. И еще они люди, которые могут размышлять о добре и зле, но уже переступили через эту ступень рефлексии. То, что обыкновенные люди считают нравственностью, у них сокровенный закон - однако и символ горнего, того, что так же сходно со здешней моралью и так же отлично от нее, как человеческая любовь - с любовью Бога.
-- Того я и хочу от вас, Тергата. Не сторонников, но таких Живущих, что изо всех четырех стихий возьмут наилучшее. Вы ведь тоже видели Храм с его надвратными фигурами? Они помогут этому миру: моя Триада не так безошибочно выбирает добро, как это получится у них. Они никогда не сотворят подлости и не покривят душой, не впадут в неумеренность и не дадут напыщенной клятвы - ибо такова их природа. Самим своим бытием они ниспровергнут ту Андрию, которая нуждается в ниспровержении. И Рутению вдобавок.
-- Рутения - это ваша страна, планета или ваш всепланетный менталитет?
-- Скорее худшее, что в них во всех трех есть. Когда человек мнит свою страну великой и мечтает о ее приращении, автоматически считая это благом и для окрестных стран. Когда он уверен в ее духовном мессианстве, не замечая, что такое устремление характерно и для соседа, или хвалит ее, не понимая, что на такое имеют право лишь иноземцы. Во всей истории видит лишь те страницы, где с красной буквы написано имя его нации, и слышит только те слова, что похожи на его родную речь. Связывает себя с родной землей, боясь порвать свою пуповину, будто от того он истечет кровью, как одинокий младенец. Это всё симптомы болезни, от которой я бы хотела излечить мир: все мои сопланетники сначала рутены, а потом люди, и очень немногие - наоборот.
Я замолчала.
-- Что же, - сказала Иньянна погодя, - своих невест Лес получит. Я скажу об этом, и те, кто захочет выйти с вами, - выйдут.
-- Решения Совета, правительства, хотя бы старейших женщин - не нужно?
-- Да нет. Каждая из нас решит для себя и ради себя, а вместе получится то, чему надлежит быть. Это надежнее того, что приходит сверху.

...И вот, выпустив Андрии кровь из жил той нашей отчасти спонтанной акцией, когда от нее ушли "малые друзья", мы вознамерились устроить так, чтобы и самих андров, их рода, чистоты их крови не осталось на этой земле.
Мы прошьем все царство андров снежнацкой нитью. Укрепим его изнутри той связью, что будет нам угодна. Нужно ли тогда нам ниспровергать правительство, когда оно и так будет подспудно состоять из наших? Только подуть в манок, разбудить в нарожденном и повязанном любовью поколении его дремлющую суть... То будет идеальный переворот, чисто духовный, без борьбы и без убийства. Скрытый, медленный - и тем паче верный.
А к тому же Владетелю Эрбису, где бы он ни находился (а находился он в некоем поистине странном, странническом месте) и сейчас достаточно воззвать к родне "по сестринской линии", которая служила ему по праву, что выше любого писаного указа, как совершится и какой угодно материальный переворот: государственный, экономический и, пожалуй, даже религиозный.
Но пока мы ждали. Когда поспеет яблоко на ветке и сорвется вниз? Когда ореол, возникший тогда над костром, сгустится не в зверя - в человека? Когда - в который по счету раз - город Шиле-Бразза войдет, окруженный парадом планет и скоплением светил, - в точку Суда уже не по касательной, а прямо и всецело? И Суд будет Судом, а не символической аналогией? Во всей своей сокрушительной и прекрасной мощи?

Теперь - как мы готовились.
Девушки Белых Волков и раньше приходили в Андрию по-партизански и жили в малых торговых селениях, приглядываясь к холостым парням и подманивая их. Вопреки распространенному мнению, в городах было опасней: полиция нравов блюла чистоту расы, да и доехать и выехать чего-то стоило. Появляться им на Мункских Болотах было делом бесперспективным и нелояльным. Теперь же, когда мы договорились о транзитном проходе с коваши и о всяческом содействии с теми агентами леса, что оставались в Андрии, операция приобрела размах и масштабность. Мы могли устроить так, чтобы девушка поселилась со своим каурангом (не мужем, ибо, как уже говорили, зачем тащить в Тулу самовар, а в Шиле...), с котом, приятелем или подружкой, которых ради такого случая отпустил от себя Лес, - в доме старого хозяина, покинутом четвероногими во время Великого Исхода домашних любимцев. Зверюги служили визитной карточкой и символом прощения. Что происходило в стенах дома потом, с каким стыдом и облегчением принимали там "возвращенцев" заодно с "новопоселенцами" - можно было только догадываться. Всеобщее озлобление к этому времени перегорело, а бдительность хотя и усилилась, но стала вполне казенной. Бэс и Шушанк утрясали паспортную проблему, не такую и сложную в стране беженцев и рабов. Ради этого они восстановили прежние связи и выгребли все Бэсовы денежки из банков. Они - но по большей части Бэс, потому что его хозяин вошел во вкус высотного отшельничества.
Было ли нам стыдно - мне, моей Триаде и снежнакам? Нет. Андрского доверия мы вовсе не обманывали, да и не было оно абсолютным с самого начала. Теми, кто решался открыть душу и сердце нашим вестникам, истина овладевала быстро и захватывала их полностью. Они принимали ее, а приняв - подчинялись: в том-то и была главная прелесть нашего плана, что он обеспечивал постепенную и поступенчатую селекцию единомышленников. Все те, кто делал первый шаг навстречу - радовались своему псу, коню, кошке - были сочувствующими, те, кто дружил с красавицей снежначкой (по паспорту белокожей инсанкой) - укрывателями. Тех же, кто подпадал под обаяние ее доброты и чистоты, мы спокойно числили в союзниках. Предать они могли, разумеется, такова уж натура андрская двуногая - но случалось это на удивление редко и без особых последствий. Ну, а мужья и возлюбленные - те становились нашими по крови и плоти, и моральное их состояние вообще переставало быть для нас проблемой. Главное - они были, наша безопасность по сравнению с достижением цели не стоила почти ничего.
Мы взламывали клетку всеобщей трусости, соскребали кору заблуждения - и ставили андров лицом к лицу с их давешним кошмаром. Каждого по отдельности: так мы истребляли стадо. Потом мы показывали каждому, как много подобных ему смельчаков и как они сильны - так образовывалась новая общность. Мы вели бескровную войну и добивались бескровной победы.
Я разъезжала с Бэсом по всей стране, кроме Леса (наверное, боясь, что вторично не смогу его покинуть), возвращалась в Горы, где у меня были мой сын и мой Шушанк. В стране, где после объявления независимости все кипело, можно было, как здесь говорят, спрятать и льва, переодевши кошкой; тем не менее, что-то останавливало меня рисковать Артхангом, а, может быть, он и сам дожидался оказии, которая сделала бы из него кое-что получше разъездного чиновника при "царственной матери". Во всяком случае, он не настаивал, а напротив, глаз почти не казал во время моих наездов - видимо, обделывал свои делишки.
И вот как-то мой блудный сынок объявился с клеймом полного торжества на дурацкой морде.
-- Мама, я хочу спеть Хрейе кхондскую песню, - объявил он с порога.
-- И какого жанра, - спросила я, видя, что он еле поздоровался, и то небрежно. - Эпиталамного?
Он кивнул.
-- Экий ты скорый за моей спиной. Принципиальное согласие получено или еще нет? Если окажется, что ты спятил в одиночку?
-- Ну... без решения матери она не захочет, это я понял.
-- Чьей матери, твоей или ее?
-- Обеих.
-- Примерная какая дочка, даже удивительно.
-- Мама, она же вторая Серена, а третьей мне не отыскать.
-- Н-да. Время, конечно, вас подпирает. Молодость прошла, жар сердца отгорел...

...И вот я выступаю в роли свахи. О Господи!
Надо сказать, что те мои кхонды, что тайно проживали в Андрии, не заключали с Белыми Волчицами ни браков, ни даже любовных союзов: слишком ошеломительной казалась им их стать. Кауранги были вроде как понахальнее - это в прежнее время их скорее умыкали, чем добивались доброго согласия. Лишнее говорить, что и смирение, и дерзость мужчины проявлялись не в самом более или менее ясном предложении дамы, а в ответе на него. Да и направлены подобные старания Белых Волчиц казались более на двуногих.
Когда мы с Бэсиком расписали госпоже Иньянне обстоятельства и выгоды первого официального кхондско-снежнацкого союза, она ответила согласием. Однако дело оказалось вовсе не простое. Детки ведь хотели не только размножиться с приятностью, но предварить это "священным" , или "царским" , согласием.
-- По нашему закону, я могу отдать Хрейю за вашего сына, только если он захочет сразиться - хотя бы вничью. Он это понимает? - сказала Иньянна.
-- В пробных играх я побеждал всех кхондских молодцов, хотя в настоящем гоне ни разу не участвовал, - скромно высказался Арт. Дескать, смотрите, каков я - и храбрец, и девственник, ё-моё! - Что же, померяюсь со Снежными Псами. Не сильнее же они меня, в самом деле. Лишь бы в андра не перекидывались.
-- Ты меня не понял, - покачала головой Иньянна, - а моя дочка высказаться постеснялась. Тебе предстоит играть с невестой.
-- Неужели такой обычай существует здесь взаправду? - спросила я. - Как у амазонок, монголов, половцев...
-- Наши мужчины всегда мельче, слабее своим звериным телом, чем женщины, хотя как люди им не уступают. Поэтому женщина всегда может отстоять свой выбор, - с очаровательной усмешкой пояснила Иньянна. - А к тому же они узнают друг о друге такое, чего не покажут и долгие месяцы ухаживаний. Внутреннюю гармонию, сыгранность. Согласие в споре. Испытывается и выводится наружу не сама их сердечная склонность - выявляется та внутренняя запись, что подавлена и преображена разумом и воспитанием, заповедями смирения, прохладной и безличной любви к ближним, то есть подобным себе... И если то, что извлечено со дна души, согласно у обоих, если не восстает гонор против самолюбия или кротость против алчного напора, но свойства обоих дополняют друг друга полно и счастливо - такой брак считается предначертанным, и от него родятся наилучшие дети. Иначе пара всю жизнь только и делает, что с боем притирается друг ко другу, упражняется в терпении, но не в эросе; а дети их мало того, что присутствуют при этом обоюдном душевном труде, должны практически в одиночку овладевать двойственностью своей собственной натуры.
-- Боролся ли с тобой покойный король андрский, о Иньянна? - вмешался Артханг.
-- Да, юноша, но не по здешнему обычаю, а по закону приграничных нэсин. Я ведь не хотела показывать при людях, какова моя истинная стать. А на альфарисе я в свое время держалась и клинком владела нисколько не хуже твоей сестры Серены, уж поверь мне!
-- Что же, придется соглашаться, Арташа, - вполголоса высказалась я. - Обычай давний и, как могу судить, мудрый. Уж, во всяком случае, веселей, чем крутиться с невестой вокруг ракитова куста. Так что положись на свою удачу и сердечную склонность прелестной Хрейи - авось в запале уха не отгрызет, такая дуэль вообще не до смерти положена.
-- Дуэль? - повторил Бэсик с какой-то двусмысленной интонацией. (Надо сказать, что он от меня последнее время вообще не отлипал, разве что когда почивала, и когда сумел обстряпать собственное дельце - так и осталось не вполне выясненным.) - Значит, любовный поединок в квадрате.
Затем он тихо облизнулся и произнес:
-- Хорошей дуэли не бывает без секундантов, а по-старинному и им положено было драться. Можно, Хрейя свою младшую сестренку пригласит против меня стать?
Над ним посмеялись, однако разрешили.

Еще один урок здешних мест: самое торжественное кажется самым же и обыденным. Просто собрались все Белые Волчицы, включая Иньянну, а также меня как потенциальную женихову мать, и расселись кругом на обширной поляне. Такие поляны в этих местах, где уважают каждое Древесное Существо, - редкость, и один их вид навевает сакральное настроение . И вот наши кандидаты на брак начали свой танец, чуть напоминающий своими па и пируэтами кадриль, но еще больше - кружение и всматривание друг в друга, что предваряет серьезную волчью схватку. То Цехийя шла навстречу Хрейе между обоими псами, длинновязым кхондом и крошкой каурангом, а та как будто оценивала обоих; то двое мужчин двигались по часовой стрелке, пламенно озирая своих пушистых, светло-сияющих дев, которые дефилировали против хода часов. То безостановочно двигались два малых круга, будто шестерни, которые вот-вот сцепятся зубцами, а потом восьмерка оборачивалась окружностью... Одного только не было: не соединялись в пару те, кто более всего этого хотел.
Хождение и рокировки тянулись долго - так долго, что прискучили и едва меня не убаюкали, и я уже почти не воспринимала того напряжения, которое прямо-таки излучали тела моих соседок.
Вдруг во время одной из фигур, когда Псы и Волчицы оказались на самых отдаленных краях того круга, что вытанцовывался, они метнулись навстречу: два белых вихря и в ответ две темные молнии, одна побольше, другая поменее. И почти сомкнулись, соприкоснулись боками. Упали на снег, взвихрив холодную пыль и тут же, в падении, разворачиваясь, будто рыцари в конном состязании. Снова полетели навстречу друг другу и снова уклонились в последнее мгновение, обдав нас снегом. Танец атак и избежаний, дерзостей и уступок - он творился так же напоказ, как и турнирный, но был и становился чем-то гораздо большим. Заклиналось - этими рискованными движениями - нечто высшее, бросался вызов, вынимался жребий. Дерзновение... Я начинала понимать - и мне помогал не столько мой кхондский опыт, не столько давнее знание звериных повадок, сколько интуиция, - что эти четверо многим таки рискуют. Их сила превосходила человеческую во много раз: это можно было сравнить с битвой маленьких, как подростки, каратистов, что способны ударом ладони проломить стену. Скользящие касания боков, морд и когтей казались легче крыла бабочки, но будучи прямее направлены, могли провести борозду в теле противника или смять его в лепешку. В том, что этого, однако, не происходило, все более виделось чудо.
Снова бесконечность кружения - но такая напряженная, что меня бросило в пот. Они начали разгон с мерного шага, что все ускорялся и расширял себе поле, вынуждая зрителей тесниться. И вдруг бросились как-то иначе прежнего, разведя лапы - и грудь в грудь! Я тихо (надеюсь, что тихо) ахнула. Взлетело искристое облако...
В один-единственный краткий миг пред нами явились четыре тонких силуэта: высокая девушка опиралась на руку худощавого юнца, оба нагие, - и другая полусидела на корточках, а на ее колени оперся небольшой, слегка похожий на малого мунка рыжий кауранг, вытянувши себя в струну и обратив к ее лицу нежную морду. Потом все вернулось назад: четыре Пса стояли перед нами, и дамы внаклон прижимались к плечу своих избранников. Зрелище трогательное и по некоей причине вовсе не комичное.
-- Добрые будут браки, - сказала пожилая снежначка, и мы все удовлетворенно закивали в ответ. - Но младшая дочь Иньянны рискует остаться на всю жизнь бездетной, если не захочет разорвать союз. Ладно, это пустое дело - предсказывать. Ведь все четверо изменятся с годами, да так, как никто из нас, Старших, не угадает.
-- Про таких, как я с золотинкой моей, в Андрии говорят: сошелся щипец с мордашкой, так и щенки без хвоста, - ответствовал Бэс. - Ничего, главное, чтобы хоть что-то и когда-то появилось.
После того мы вышли из Горной Страны навсегда, сопровождаемые всяческими напутствиями. Шушанк особенно горевал, расставаясь с верным другом так надолго, если не навсегда: чувствовал, что семейный - не то, что холостой. Однако спуститься в Андрию самому и помыслить не хотел: от добра добра не ищут.
Мы могли бы без труда проникнуть в Лес через земли Болотников, но решили, что невзрачная старуха, две женщины и две собаки - зрелище для андров неудивительное. Хотя тот же Шушанк советовал задержаться в Горах на столько, сколько понадобится, чтобы Бэсу-Эмманюэлю дозреть и оснежначиться до конца - ибо нас предупредили, что в Стране Кхондов, не говоря об Андрии, этот процесс может долго блокироваться на уровне подсознания, - мне непременно хотелось пройти Землю Вечной Осени насквозь. Вот только времени для этого, по моим ощущениям, почти не оставалось: столько наших отяготило ее собой, что каждое мгновение могло начаться новое и непонятное.
Пока насторожились не обыватели, а всего лишь войска внутренней службы. На наше счастье, Андрия как никогда была переполнена рабочими-сезонниками, дела у дворников хватало по завязку, а за драгоценные камушки вполне можно было раздобыть абсолютно натуральные паспорта у человеческих бродяг, не говоря уже о любой местной одежде - как женской, так и мужской. Шустрил, как всегда, Бэсик, используя своих знакомцев из числа тех благонадежных "немтырей", которые натурализовались еще до Великого Переселения Кошек, инсанских полукровок-финансистов и андров из окультуренной мафии. Однако ему помогал и Арт, который стал к этому времени завзятым подпольщиком. Я обучала моих невесток: лучше не мазаться, если ты можешь выдать себя за инсанку, и незачем носить плотную вуаль, если ты бедно одета. Красота - штука в Андрии очень условная, под нею имеется в виду исключительно упаковка или, как говорят, прикид. Вообще-то не они меня могли демаскировать, а скорее я - привлечь к ним внимание: все из-за того, что я, оказывается, в свое отсутствие и нежданно-негаданно для себя приобрела статус вождя оппозиции. Это благодаря моей шпионской сети и кое-каким связям с аристо, носящим личный характер. Н-да... Вот она, изнанка мирской власти! Еще спасибо, что мои духовные похождения в Горах пока держались на уровне не слишком внятной мифологемы. И все равно: порой доходило до того, что на еле уловимый, нечаянный знак нашего тайного алфавита привставала с мест половина здешней конки или - как его там? - мальпоста.
Зольная граница с Триадой, как меня и предупреждали, была заброшена по причине куда более насущных и болезненных пертурбаций внутри андрской страны.
Но... О Лес! Как сладко обнаружить, что он стоит по-прежнему, что за время твоего отсутствия он разросся, посвежел и звенит голосами неисчислимого множества Живущих. О том, что никаких вертушек-вертячек над ним не шастает, пепелища заровнялись, а мусор окончательно истлел и похоронен, нам даже не говорили - так это было очевидно. Сообщали более о домашнем: Серенины молочные братцы попереженились, а сестры вышли замуж, Хнорк развелся и со своими старшими (чистейшая формальность), и со своей юницей - сам нашел ей молодого, потому что вечно пропадает в соседнем родовище "пегих" сукков по каким-то особенным делам, Раух помер, бедняга, ну да совсем старик был. После Арккхи и меня никакого вождя у кхондов не заводили - ждали меня, чтобы посоветоваться. Все понимали, что в Лесу я свое отыграла, но вот проблема: следует ли из ненаследственного характера кхондской власти, что сына вождя вообще нельзя выбрать на его место? Ибо такого, что принес в Запредельный Лес Артханг волею своей чудесной матери, не приносил никто из кхондов: он заключил первый истинный брак с Меняющейся, притом высокородной.
-- Я сдержала свое слово, мой Лес, - сказала я, когда меня не слышал никто , кроме него. - Я принесла изменение.
Ибо мы насытили эту землю смешанными браками и детьми этих браков и любовей. На сей раз они рождались повсюду, даже у Болотников, как доносили мне; их зрелость могла прийти к ним так же быстро, как к Серене, и были они - как те, кто считал себя четвероногим, так и те, кто считал себя прямоходящим, - крепкими, ловкими и на редкость смышлеными. А сильные мужи... Они вынуждены были скрывать свою изменчивость, и это была нелегкая задача - нелегкая скорее психологически. Потому что надо было ждать. Терпеливо ждать.
И мы ждали.
Тем временем андры - по крайней мере, среднее и старшее поколение - все глубже погрязали в суеверии и дурной мистике. Даниэля (Даниила Святого и Трисветлого) большинство считало невинной жертвой чьего-то абстрактного окаянства, сыном гневного Солнца, который возвратился к Отцу; но - вот парадокс - числя за родом андрским сакральную вину, реальную всяко пытались переложить то ли на сатанистов-кошатников, поклонников Большого Черного Пантера (!), то ли на мунков и нэсин. Не хватало, чтобы они обоготворили в качестве третьей ипостаси Шар, образ, который сами же и сотворили. Хотя именно это почти что произошло.
В общем, когда андры почуяли дыхание снежнаков за своей спиной, они со страху превознесли Самого Главного Оборотня так, как никто и ожидать не мог!
А вот его полуприятелей, поклонников господина Сифра, можно сказать, заклевали. Это были и вовсе высокородные, пифагорейцы, поклонники магии больших чисел. Кот у них был символом мудрости и знания. Одним чохом их причислили к номинальным сатанистам, особам совершенно иного толка: то были неудовлетворенные андрским бытием и андрскими идеалами юнцы и подростки, которые сперва, исключительно из чувства противоречия, зациклились на кошках, а потом и из того же чувства, и по неосторожности слегка подсели на психотропные поганки - те самые, о которых Лес тщетно пытался предупредить Андрию через каурангов. В результате эти юнцы стали легкой добычей не столько наркоторговцев, уголовников и психиатров, сколько здешних рясофорных шаманов. Последние успешно изгоняли беса наложением рук и потому даже малость инициировали поглощение зелий. Я вспоминала отшельников Фиваиды, что, по слухам, потребляли наркотический корень балиниты во время христианских медитаций.
Сатанисты были по существу ребятки славные, в большинстве своем из интеллигентных и полуинтеллигентских семейств. Достаточно было оградить их от влияний - а дальше уже работали наши лесные медиаторы, противоядия и тоники, настой из которых отвязывал их не хуже Слова Божьего. Слово у нас тоже имелось - вы не забыли, я думаю, той книги с маргиналиями? - куда более полное, чем у жрецов, и очень апокрифичное. То есть не купированное и не пропущенное через мелкое сито.
Тут возникла проблема. Отсутствие наркоты обнаруживает некую дыру в душе, которую обычно бывает нечем заполнить. Поэтому мы догадались: а - свести сатанистов с числецами, б - навести математиков на след воплощенных образов этого культа. Иначе говоря, тот же хитрый и вездесущий Бэс напал на след Серениного пребывания в Сухайме и, к моей радости, обнаружил процветающую ферму, обвенчанных Айзакью и Сорри (премилая вышла парочка) и моих прекраснейших кис - Багира и Киэно - в окружении котят самого разного возраста! Деток мой Кот-Скиталец, Кот-Подвижник отлил в себя, даже тех, кто мастью попал в его грозную супругу, и они уже давно пользовались в кругах истых котолюбов особой популярностью, как бы подпольной.
Итак, в деревенской усадьбе был заложен первый чистый храм котопоклонников. Киэно и Мой Любимый Кот навестили меня в моем лесном доме и порадовались на всех нас. От них я, кстати, услышала о Серене и Эрбисе нечто совсем уж непонятное для моих прозаических мозгов: будто бы они ждут "с изнанки времени" урочного часа, того же, что и я, - когда совсем новое и в то же время старое придет в этот мир и перевернет его весь, начиная с того места в Храме, где принял на себя корону Мартин Флориан Первый и, надеюсь, Последний.

Я постепенно свыкалась с ролью домохозяйки и будущей бабки: удивительно бывает устроена жизнь! Сын мой все чаще и привычнее входил в человеческий образ: похоже, кхондам такое будет скорей по плечу, чем другим Живущим. Был он сильно похож на меня молодую, всем, кроме карих глаз, которые так никогда и не стали у него снежнацкими: худощавый и чуть скуластый, нос носатый, как у семита, и хорошей формы, рот длинен и улыбчат, а волевой подбородок хоть и не как у супермена, зато с милой ямочкой посредине. На голову меня выше и едва ли не по плечо своей жене. Но какая уйма обаяния, какое лукавство во взоре, какое чувство такта - ох, я понимала свою невестку!
Бэс был не так удачлив: никак не мог преодолеть тот барьер, который так просто было переступить кхонду. (Потому что вскоре после почина Артханга Горы стали посылать своих невест прямо нам, и их мужья легко и охотно превращались в людей, более похожих на нэсин, чем на андров - из чего, кстати, можно было заключить, что инсаны - более древний тип, не подвергшийся радиационной мутации. Но я забегаю вперед.) Его Цехийя как была, так и оставалась милой простушкой: около нее было уютно, как дождливым вечером у ручного зарешеченного огня, когда на каминной плите поет чайник, а за печкой подпевает ему сверчок. Притом была она вовсе не глупа и неплохо научена всяким андрским и инсанским премудростям, но образованна как-то ненавязчиво. Ученая детка, которую знание пока не достало до сердцевины и не нарушило ее покоя. Да что там - она даже не волчицей казалась, а большим плюшевым мишкой из тех, что продавались в постперестроечном "Детском Мире" за половинку лимона. Когда Цехийя не возилась по хозяйству, до чего была великая охотница, и не пребывала в соломенных вдовах, то сидела на порожке складного домика или на низкой скамейке, обхватив Бэс-Эмманюэля поперек толстенькой талии. А женственна была до того, что не такой тертый калач, как он, давно бы сдох от любовного томления. Любились-то они больше по ночам - так и ей было привычнее, и он не стеснялся своего не очень взрачного андрского обличья, которое ненароком вылезало из него в моменты страсти и самозабвения. Потому что - вылезало-таки, и это был скромный, но прогресс.
Но вот Хрейя... Если моя Серена казалась выкованной из бронзы, то она - из дерева, тисового, какое шло на английский "длинный лук", long bow. Стройная, узкобедрая, с небольшой грудью, для андрского простого народа она стала бы воплощением его затаенной эротической мечты. Однако повадки у нее оказались аристократические: лаконизм движений, отточенность мимики в сочетании с тяжелым, драпирующим фигуру плащом, длинная рубашка, перехваченная поясом богатой работы, и круглая, вся в монетках шапочка-оберег снежнацкой работы придавали ей вид воина. К тому же Хрейя, как и ее матушка, соединяла свои четыре светлых косы рядами цепочек, пропущенных чуть ниже подмышек, на талии и вокруг бедер. К этому добавлялись, по мере ее фантазии и настроения, нагрудные и нашейные ожерелья, плоские подвески, кольца на все десять пальцев и длинные серьги из крошечных, в каплю, серебряных колокольчиков. Вся эта горная и мункская работа сверкала и звякала, точно кольчуга: а ведь в архаическом, приторможенном мире андров, где доспех носили на полном серьезе, он был символом верховной власти. Так ее и прочитывали, мою невестку, те торгаши и агентурные личности, кто прибывал для тихой разведки Леса. Снежначкой она ни им, ни кому другому показываться не любила - прекраснее Волчицы, положим, не видел Лес, но подавляло это всех поголовно.
Характер у Хрейи был соответственный: непокладистый и скрытный. Может быть, именно поэтому мы с ней и ладили: я уже давно потеряла вкус к сентиментальности и изо всех плодов земли ценила те, что с жесткой кожурой, ибо сок их бывал много слаще. Мне доставляло истинное наслаждение ловить ее улыбку, озорную нежность во взгляде, обращенном на мужа. Она с ним советовалась нередко, однако в тайне даже от меня - чтобы не портить его свежевылупленного авторитета.
А вот ее многообразная ученость, в общем естественная и для воспитанницы Женской Хижины Белых Волков, и для дочери андрского короля, озадачивала меня то и дело.
-- Вот посмотри, какую тебе на осень войлочную накидку смастерили. И то: куда ты свои украсы денешь, если обернешься зверем? Тяжелые они и изнутри колются, - пошутила я однажды.
-- Никуда, мама Татиана, - ответила она без улыбки. - Та линия, что разделила Черную Мглу и вершины огненных гор Истинной Земли Нэсин, пролегает сквозь плоть, сердце и существо каждого из нас. Вы видите одну лишь ту половину, что находится здесь, но это не значит, что другая умерла.
Хотя, как я упоминала, через некоторое время ко мне явились четыре незамужних снежначки, было это более ради прощупывания атмосферы и установления дипломатических отношений. Гордые, независимые кхондки могли посмотреть на потенциальных соперниц косо, да и они сами понимали, что с нас довольно нашего собственного матриархата. Поэтому, хотя безработных юношей у нас было порядочно, Белые Волчицы обратили свой взор на зрелых и даже пожилых холостяков. Мы не мешали: эти дамы были достаточно прозорливы для того, чтобы выбрать себе подходящую пару, и достаточно властны, чтобы их выбору все подчинились. В конце концов три из них создали себе гнездо в нашем поселке, а одна отправилась к соседям. Хотя в конце концов и в этих делах побеждала женская солидарность, однако мелких споров было много: в сети едва не попал один кхонд-женатик, на другого кое-кто из местных дам уже давно точил зубки. Мне приходилось распутывать узлы, разрешать коллизии, уговаривать на компромисс во имя общей цели.
Теперь я неожиданно для себя замечаю, что подсознательно подогревала эту борьбу и соперничество - они возникли на месте былого страха и неприязни, и было это для Триады распрекрасно.

Запись тридцать первая
В чем конкретная польза от ортодоксии?
Все мы учимся писать по прописям.
Большинство может писать только на линованной бумаге.
И только считанные единицы умеют превратить себя в чистый лист.

Осень пришла в Лес на сей раз настоящая. Не обычный для нас период долгих дождей и не стабильная желтая сушь, как в соседней Андрии, а истинное многоводье. Почва жадно поглощала воду, захлебываясь и пуская пузыри; серое небо опустилось к верхушкам кедров и сосен. Резкие штормовые ветры раскачивали деревья так, что кроны мотались из стороны в сторону; свинцовые капли обивали скорченную листву, осыпали вниз иглы. Крыша нашего мира устояла чудом - градины были размером и остротой как осколок андрского ветрового стекла. Мунки, съежившись, сидели внутри гнезд на оголенных ветвях, многие забирались погостить в хижины кхондов - там хотя тоже досочка на досочке играла, но было тепло и уютно; а кое-кто вообще зарывался в свинячью нору. В моем особняке свирепо разило обезьянником и мокрой псиной: запах снежначек был иной, суховатый и едкий, будто зола или порох.
До осени ни одна из пришелиц не забеременела, хотя их мужья хотели этого куда больше, чем своей двуликости. Первой понесла Хрейя. Беременность ее не испортила, только заставила окончательно сменить звонкий доспех на легкие, широкие и теплые одежды изо льна и пуха. Стан ее оставался прямым, формы округлились, но мягко; и безо всех этих ювелирных вещиц, в одной лишь тафье и накидке поверх струящейся ткани она показалась всем самой очаровательной из женщин Триады. Та же кровь, что в Дане, та же тройственная суть, та же тайна, думала я.
Разумеется, думала я еще. Вот они передо мной, новые люди. Конечная цель нашей Триады - воссоздать былое единство Живущих, так же как Владетеля Эрбиса - покорить, отработать идею нового пространства их жизни. И есть еще одна цель: одному из нас стать на перекрестке времен. Триединство пространства, времени и человека, погруженного в них, но не в них имеющего свое основание...
А мой сын Артханг вообще, вроде бы, ни о чем таком не думал. Носился по долинам и по взгорьям жутко гордый и в то же время обескураженный: шутка ли -создавать прецедент! Совсем иное дело, чем в двуногую общипанную курицу перекидываться. Что похожие снежнацкие детки уж не раз являлись миру, он то ли подзабыл, то ли не учитывал, и я понимала его: твой ребенок - всегда новый Адам или новая Ева, где бы и когда бы он ни явился.
У Багира с семейством дела пошли совсем неплохо, и первым признаком этого были дружные и слаженные вопли церковных деятелей о расцвете нового сатанизма, инсанизма и черного гносиса, которые проникли через открытые границы. А виной не такая, как надо, победа над нэсин, известное дело. Нет чтобы в порошок стереть, так вместо этого инсанскую гниль к себе еще пуще затаскиваем... Аристократы умело парировали, через СМИ напомнив своим приверженцам, что Киэно - неразлучная спутница БД; а кто БД в официальной конфессии, а? И не катите на нас бочку, что мы верим не по вашей правде. Экая утвержденность в своей собственной непогрешимости - да тот, кто об оной кричит, уже самим этим фактом становится неправ, вы вот лучше дождитесь, чтобы сие кто-нибудь из иноверцев за вами признал.
Именно от котовистов и непосредственно от моего выкормленника, из его штабов в сердце врага исходили самые дерзновенные планы, рассылались копии и списки гимнов и речений, которые скрупулезно собирала и хранила в складках своих одежд страна Нэсин, - как раз на таких воспитывался в юности Король-Монах. В один из этих корпунктов ниспосылал Шушанк любовно упрятанные в памяти афоризмы и остроты своего друга, которые тотчас же издавались карманным тиражом, в прочном и гибком переплете. И сюда же, в храмы Братьев Чистоты, как они теперь называли себя, стекалось наисовременнейшее холодное оружие. Большие Мунки отковали нового Отца Мечей в своем болотном анклаве. Предназначался он для одухотворения стремительных и легких, как утренний пассат, мечей, стилетов и кинжалов, арбалетных стрел и дротиков. Вообще-то говоря, мы рассчитывали не на нападение, а на устрашение потенциального противника. Косить целые армии будущих собратьев нам было совсем невыгодно. К тому же оружие придает тому, кто им владеет, больше уверенности, чем панцирь, как бы ни был он надежен, - и почему бы не дополнить одно другим? Таков урок шлемоносной Жанны Д'Арк, чей поржавевший меч, отысканный под алтарем, не покидал двойных ножен, однако был грозен и свят.
В Андрии, как и у нас, царила непогода, но что вытворялось там волей тамошней небесной канцелярии - с нами было несравнимо. "Осенняя осень" в Андрии нежней и мягче нашего волчье-индейского лета, и жители привыкли к этому: благородная медь листвы, шорох на торных дорогах, потускневший смирнский ковер на газоне, иногда тончайшая водяная морось - вот то, что постоянно воспевают их поэты и поэзы. А мы невольно обрушили им на головы эсхатологический потоп, что превращал поля в рисовые чеки, яблони - в голый скелет и шоссейные трассы - в русла рек. Андров расквасило и вбило назад в ту глину, откуда они произошли и куда, по-моему, все время инстинктивно пытались вернуться.
Так протекли десять лунных месяцев, которые догола раздели всех Долго-Медленно Живущих, сгноили на земле лист и выгнали из-под него юные, крепкие ростки нови, уже закаленные несколькими крепкими ночными заморозками, а из хвойных почек - едва заметные мягкие иглы.
И тогда, незадолго до рассвета, у Хрейи начались роды. Мне наблюдать не позволили: акушерка я никакая, рожать и то позабыла. В отдаленный сборный домик, который неделю коптили в специальном дыму, чтобы предохранить мою невестку от родильной горячки, вслед за роженицей вошли три самых опытных мункских повитухи и одна суккская "мастерица воскурений" - на случай, если кроме антисептика понадобится еще и наркоз.
Но последнее опасение не оправдалось, ибо проклятие плоти на Хрейю не распространялось, как, впрочем, и на почти всех женщин Триады. Трудилась она часов семь, что правда, то правда, но облик и голос почти не изменились: как была подобием Лунной Богини, так и осталась.
И пока это длилось, понемногу затихал докучливый ветер, что донимал нас похуже черноморского норд-оста, дождь застыл в высоких тучах, и на Лес пала тишина. Лужи стянуло ледком, кое-где, там, где он не касался воды, ярко белым; гусиные лапки пошли по гулкой земле; иней обвел нимбом всякую травинку, превратив ее в нож из лучшей многослойной стали. Озимь зеленела буйно и весело, без страха глядя в зиму.

-- Потому что теперь придет зима, - сказала я вслух и выступила из дверей моего дома.
Тело мое двигалось легко, несмотря на немалые мои годы, - побеги, засмейся, и оторвешься от тропы, что вся в узоре, который выплели резные листья трав и крупные снежинки, совсем такие, как я резала на Рождество из мягких бумажных салфеток, чтобы приклеить на оконное стекло, влажное от внутреннего тепла. А тепло дарила нашему дому голландка. Туда, в ее узкую дверцу, накануне Святой Ночи набивали особенно много дров - чтобы плясали языки пламени, малиновым звоном наливалась духовка и жар катился по всем комнатам...
Тепло доставалось нам наглядно. Наш уютный домашний божок был привередлив: купленных для него дров не то чтобы не хватало, но они были тяжелы, и огонь с трудом их схватывал. Еще как-то дед раздобыл прессованного торфа в бурых кирпичах, формой похожих на галошу. Горели они трудно и невесело, тепло исходило от них тяжкое, земляное, утробное. А вот древесная мелочь, особенно та, что с опушки леса, вспыхивала мгновенно, сгорала пылко и радостно - только ее стоило слегка просушить. Но еще лучше было раздобыть смолистый обрубок хвойного дерева, что остался после работы нашего лесника...

...Мы тянули за собой добычу неслыханной красоты и ценности: два еловых стволика с ветвями, таким разлапистыми, что они заметали за нами след, как за ступой Бабы-Яги. Один тянула бабушка, за другой, потоньше и покороче, взялась я.
-- Это не наш поселок, Татьяна, - неожиданно сказала она, когда мы почти добрались до цели. Полным, взрослым именем меня называли, когда сердились. - И дом чужой. Посмотри, и ворота иначе крашены; фальшивка.
-- Нет, настоящее. Вон дедушка на крыльце стоит.
-- Выдумываешь - зачем ему тут быть, когда хозяйство не наше.
-- Не наше, так одной меня будет, - возразила я со всей решительностью своих долгих восьми лет. Выпряглась из лесозаготовки и побежала к пограничному овражку, спотыкаясь и проваливаясь на ходу в неприбитый снег.
Мои корабельные сосны... Они обе росли здесь, только с ними случилось что-то, и это "что-то" вызолотило рыжие чешуйки на стволах, уподобив кору парадному воинскому одеянию. Овраг показался мне глубже, чем я помнила: бабушка кричала мне с того берега, и голос ее смертельно и стремительно удалялся. И вот что еще непонятно: в декабре солнечных дней не бывает, а сейчас все высокое бледное небо зажглось перламутром.
Дом был заново покрашен светло-зеленым, рамы - белой "слоновой костью"; крыша была опять же зеленая, но потемнее, не весеннего, а летнего оттенка. Из трубы, которую заботливо перебрали по кирпичику и для красоты каждый обвели суриком, валил стройный столб дыма. Деда на крыльце и верно не было, да и зачем? Он растопил печку и ждал нас всех, сидя у открытого зева и скармливая веселому пламени полешко за полешком. Время от времени он закрывал дверцу с прорезями и любовался игрой рыжих бликов на обоях - причудливой, как будто там, внутри, вращался зеркальный глобус.
Дед обернулся, когда я прошагала по веранде и отогнула старую кошму с внутренней стороны тугой двери:
-- Это ты, Танюшка? Раздевайся поскорей, сейчас я протоплю, закрою трубу - и совсем жарко станет.
-- А не угорим?
-- Нет. Гляди, синие огоньки уже не пляшут. Помнишь, я тебя учил ловить момент?
-- Помню. Самую верхушку тепла поймать и запереть. Ох, как пахнет вкусно! Дед, а ты что, кашу сварил?
-- Пшенку на молоке, твою любимую. С корочкой вышла, получше, чем в русской печке.
Он ухватил тряпкой длинный, без ручек, кастрюлеподобный сосуд и водрузил на клеенку. Я все хотела спросить: как же так - ведь и ты умер, и дача сгорела? Но постеснялась. Они оба выглядели такими всамделишными, какими никогда не бывали на моей памяти их земные прототипы. Вместо этого я проговорила сквозь зубы, вовсю наворачивая кашу из эмалированной миски - горячую, под слоем ледяных сливок из подпола:
-- Из тебя получился хороший повар, хоть ты и флегматик-математик. Помнишь, мы с тобой пели? "На горе стоит флегматик, эх тим-ля-ля, ах тим-ля-ля. Это, верно, математик" и, кстати, преподает ее в школе.
Дед смотрел на меня чуть раскосыми, темно-карими своими глазами и тихо улыбался. Теперь, я уже знала, как мы будем отныне чаевничать вдвоем; по утрам он будет раскочегаривать печь и провожать меня в школу (не ту прежнюю, куда меня палкой загоняли, уж это я почувствовала в том, как он это произнес - наша школа), а сам на обратном пути зайдет в магазинчик за хлебом, что лошадь по имени Ариша привезла в синем фургончике, поставленном на полозья, и за молоком, которое толстуха- татарка Зоя будет черпать из большой фляги с тугим засовом на крышке. Из подпола дедусь нагребет картошки - она тут не будет пахнуть сырой земляной пылью - и испечет прямо в кожуре.
Я вернусь из школы. Держу пари, уж там не скрипят разномастные парты, и на переменке нас не построят шеренгой, и в физкультурном зале не будет пахнуть безводным клозетом! Мы с дедом поедим и будем вместе повторять уроки совсем других учителей, добрых и властных: мнимые величины в геометрии, историософию, метаэкологию и умозрение в красках и буквах, поэтику и версификацию, сравнительное богословие и гиперэкуменику. А потом снова выйдем на двор и построим из снега крепость, поднимем над нею зеленый флаг и водрузим на флагштоке ледяную колядную звезду. И поздно вечером, когда снова придет черед топить нашу голландку, а дом со всех сторон обступит мохнатая темнота, будем тихими голосами вспоминать о Господине Рассвета.
Но только...
-- Дедусь, погоди. А лыжи мои где - на чердаке? Красные такие, подростковые.
-- На веранде, я еще в начале зимы обе пары перенес. Ты возьми лучше мои, вон какая вытянулась - почти с меня ростом. Что-то случилось?
-- Боюсь, что я пришла на это разветвление слишком рано. Где-то я-девушка разошлась со мной-старухой, и нам надо снова сойтись. Чтобы отыскать один след...
-- Или, напротив, все верно сделалось, - ответил он глуховато. - Тебе просто очень захотелось кое-что увидеть перед тем, как доработать то твое странствие.
-- Но я вернусь, - говорю я, - куда мне деться. Только не знаю, как скоро.
Впрочем, говорить это не имело особого смысла: что им всем до времени и времени до них, тут иные категории. Сама вечность стоит здесь, как вода в тихом озере - так могла бы сказать Иньянна, так говорю я, девочка в зимнем лесу. Зачем мне беспокоиться? Лес у нас ручной, домашний, на другой стороне улицы, поэтому и номера домов нечетные, будто среди тамошних сосен поселились невидимки. Наверное, так оно и есть, потому что они то и дело себя обнаруживают: сгребают и жгут мусор, брошенный посюсторонними (или потусторонними? Запуталась) детишками, засыпают помойки, тишком обирают кусты лесной малины росистым утром. Кто-то из них подбросил мне, в моем раннем детстве, забавного медвежонка, с мордочки похожего на мышь. Загадочный, поворотный лес: в нем то и дело возникали места, которые никто раньше не видел, и тотчас же исчезали, стоило отвернуться.

Лыжи вначале скользили по насту шибко, как во время гонки, потом притормозились: снег был влажный и лепкий, снег конца осени, на каждой лыже налипло с добрый фунт, и пришлось остановиться и счистить, чтобы не чувствовать себя как на качели. Широкие снегоступы, похожие на теннисную ракетку из прутьев, оказались бы куда более кстати. Я изменила ухватку и не столько скользила, сколько притаптывала снег, как в снежнацких горах, благо лыжи оказались доброй мункской работы: наверное, из самого горного приграничья привезли вдогонку нам с Артом и прочими снежнаками.
А снег ниспадал на истерзанную дождями землю, как прощение, окутывал спящие ветви и спящие луговины покровом, торжественным и траурным одновременно, и огромные снежинки падали в подкрахмаленную озимь, творя волшебство.

"На дремлющих полянах - дремучие снега,
И над лесной тропинкой клен выставил рога..."

Так пелись мне стихи после долгого немого перерыва, и это были мои собственные стихи, которые я повторяла точно заклинание.

Перед тем как мне уйти, кхондки сказали, что Бэс-Эмманюэль исчез из лагеря еще утром. А поскольку он обожал совать свой длинный усатый нос во все новости, здесь же налицо была самая потрясательная, - было очевидно, что унюхал он нечто вообще замечательное и из ряда вон выходящее. И вот я отыскала его след, который четко прорисовывался на снегу извилистой полосой из пятилепестковых цветочков: Бэсик двигался от ствола к стволу, обнюхивая их аж до верхних веток - когти оставляли на коре легкие царапины - и по обеим сторонам его трассы пролегали полосы от вислых ушей.
...Костер я заметила издали: кудреватый, рыже-алый, хитро подмигивающий. Горел он уже давно, и от кольца седой золы наносило снежнацким запахом. А еще прямо на золе и угольях стоял котелок, и из него пахло самой вкусной в мире едой...
Бэс подбежал ко мне на рысях, разбрызгивая с усов бледно-желтые хлопья:
-- Госпожа Тати! Госпожа, это ведь он вернулся!
"Он" мог быть и его Шушанк... Но то, конечно, был Бродяга Даниль, Бомж-Доброволец. Самый простой и необыкновенный Странник Даниэль, который, улыбаясь, обернулся ко мне. Одет он был, как всегда, небрежно, однако по-зимнему, в кожушок и теплые штаны с ботинками, и в устало брошенной наземь руке держал поварешку. Ею он только что орудовал в высокой солдатской манерке.
-- Вот, обучили меня варить просо на молоке. Искусство, сказать по правде, довольно затейливое, - сказал он вместо приветствия.
-- Не просо - пшено, - ответила я в том же духе. - Что там пшенная каша, и еще с топлеными пенками, по одному запаху видать. А почему не с рыбой? Вы ведь с рыбаками дружите. Ловец... как его...
-- Если ты принесла мне рыбу, госпожа Тати, - ответил он весело, - ее лучше на углях запечь, когда поостынут. Но до той поры мы трое тоже совсем продрогнем.
-- Шуточки у вас, - загодя поежился Бэс. - Рыбы ведь тоже Живущие.
Ни назорейской символики, ни известной сцены из Книги Доброй Вести он, понятное дело, не помнил и не понимал, а о том, что "рыба" и "улов" могут прилагаться к двуногому, не посмел и догадаться. Впрочем, мы сами не стремились выстроить логическую картину. Довольно мне было того, что Даниль знал о моих новообращенных кошелюбах, которые легко пойдут под его руку, но пока не хотел торопить события.
-- Не пойму, где ж ты был, Монах? - продолжал бассет. - В каком-таком Лесу, если не в нашем?
-- Ина Тати знает. Не таком, но тоже волшебном, - ответил Даниль полушутя. - Она пришла за мной следом, а я уже ушел в другой...
-- Параллельный мир, - продолжил Бэс с умным видом. - Где не мы все, а наши прототипы.
-- Ну, не совсем так. Киэно там не было ни под каким видом.
-- Разумеется, - кивнула я, - у них с Багиром и тут дел по уши. Работают, можно сказать, живыми богами. Но в более умственных кругах, а простой народ и иереи только косятся...
-- Они зато тебя обоготворили, Монах, - песик снова влез в чужую фразу. - Как символ этой... неувядаемой и вечной славы.
-- Плохо и еще хуже. Пропади она, такая слава, ради которой надо человека истребить! - ответил Даниль в сердцах. - Да ведь любая хорошая вещь и впрямь гибнет, когда занадобливаются ее символы. Если из таких глубинных и почти невербальных понятий, как "почитание родителей", "корни", "патриотизм", "великая нация", "любовь к отечеству", "вера отцов" и "Третий Рим" формируются внешние ярлыки, навешивать их, как правило, приходится уже на пустое место.
-- Об этом хорошо сказано в "Дао Дэ Цзин", - кивнула я.
Он понял. Странники очень многому учатся и без большого труда узнают обо всем, что их может интересовать в любом из миров.
-- Именно так. То, что есть, не ощущается, как воздух для дыхания. Поэтому мне не надобно того, что осталось в моих тылах: ни славы мученика, ни чести победившего и поправшего смерть. Мы ведь все ее побеждаем, кому знать это, как не вам, Татианна! Смерть и жизнь и вправду одно. Я хотел положить себя первым камнем в основании нового мира, иного миропонимания. Вот и все.
И дальше он говорил, сидя рядом с нами у пригасшего костра, а зимний Лес его слушал:
-- Андры замкнули истину которая должна по сути своей вечно обновляться, в скорлупу, желая сохранить. Отсюда и шар, замкнутая сфера. Но скорлупа, храня жизнь, мешает ей родиться; она срастается с зерном, семенем, и гнилостные токи начинают идти к нему от стен его темницы, разлагая и умерщвляя. Зерно борется за себя и взламывает, взрезает оболочку острием своего ростка; находит обычно неожиданный выход. Господствующая церковь всегда принимает это за катастрофу и нечестие, и для нее, для ее конкретного существования это так и есть.
-- Оболочку зачастую путают с содержимым, ларец для чая - с самим чаем, - вспомнила я суфийскую притчу. - Поклоняются Ковчегу Закона вместо самого Закона.
-- А чай надо заваривать и делать напиток, хотя при этом гибнет форма травы, - подхватил он, - и пить его, пока горячий. Ой, а каша-то остынет! Ешьте скорей: мы с Бэсом уже приложились.
-- Вместо чая бьют поклоны ларцу и философствуют на тему его узоров, - продолжал он немного погодя. - Упираются в видимость помимо сути. А ведь листовой чай выдыхается, если его не заваривать, жемчуг мертвеет, бирюза тускнеет, если их не носить.
-- Но и снова нет смерти: как зерно беременно колосом, так и чай - силой, жемчуг - сиянием, бирюза - небом. Это можно добыть из них или из памяти о них: никто и ничто не погибает навсегда.

Мы еще посидели совсем молча. "Они заключили короля внутри солнца, - думала я, - знак жизни тем сделали знаком смерти и позора, а испохабив, начали ему поклоняться.." Еще я хотела спросить, больно ли ему было тогда, но удержалась: на запястьях и шее под воротником рубахи виднелись темные следы ожогов, а ведь он мог бы убрать их, как убрал с лица и кистей рук. Стало быть, не захотел. И незачем было лишний раз напоминать ему о том, что он и так хорошо помнил...
А потом Даниль поднялся, потрепал Бэса по голове, взял меня под руку, и мы начали свое возвращение к Живущим.

В поселке уже прочувствовали наш уход и посему ждали нас - двуногие и четвероногие, жены и мужья, дети и старцы. И Хрейя стояла перед братом с двумя пушистыми белоснежными младенцами на руках - еще двоих держали у ее колен мункские мамушки. Девочек и мальчиков родилось поровну, и будущие мужчины были чуть крупнее и плотней своих сестренок - так, как это всегда бывает у кхондов.
Новые существа по рождению своему. Великий соблазн - стать иным не ценою грандиозных моральных усилий, а по одному рождению...
Когда ты стал новым - это как взрыв, как толчок изнутри, как свет в загроможденной тьмою комнате. Отсюда и парадокс внезапных, обвальных обращений грешника в святого: ведь следуют по пути к совершенству всегда медленно. И отсюда же парадоксальное признание святого, что он был и остается великим мерзавцем, а спасен чудом. Ты сразу мыслишь иначе - это идет от внутреннего знания, подобия той инстинктивной морали, которая признается за животными. Люди моей земли то видели эту нравственность, то нет, и часто видели в звере автомат нравственности, как Декарт - просто автомат. На самом деле в любого Живущего мораль встроена как путь, она, собственно, и есть Путь, программа, прочитанная нами в наиболее привычных символах добра и зла, и это самое в ней главное. Все мы, от человека до камня, отроду несем в себе свое предназначение, которое по большому счету увязано с Путем всей Вселенной...

Запись тридцать вторая
Божество жаждет не нашего морального совершенства, а нашей любви. Все ортодоксии склонны путать симптомы болезни с нею самой - Высокой Болезнью Любви. Бог жаждет не благоговения, не нашего к нему обращения, а нашей свободы - вплоть даже до богохульства. Потому что благоговение зачастую порождено боязнью подойти близко, Он же жаждет близости любой ценой. Потому что обращение от страха налагает на душу рабские путы, а раб не умеет любить. Потому что любовь утесняемая и безответная легко обращается в хулу, но такая хула угоднее Ему, чем равнодушие - ибо ортодоксия создает барьеры, а пленная страсть их рвет.

Так говорил мне Даниль, и такова была запись в его книге. Да уж, теперь я начинала понимать, почему андры - и в своем обожании, и в своей ненависти - так опасались этого сосуда благости и стремились подбить под свой ранжир. Он был живым воплощением Правильного Пути, Пути по обращающемуся кольцу Мебиуса; сам оборотень и перевертыш, многоликий и непредсказуемый, как многолика и непредсказуема Вселенная, что на инсанский манер выскальзывает из-под ног, едва ты возомнишь себя утвержденным в ней. Бессмысленно было бы следовать его поступкам, вообще опираться на установленные факты: это означало бы сотворить себе еще один лишний кумир. Только в себе самом человек может найти опору, не в чужих трудах и заемных мнениях, а в своем собственном Верном Пути - вот чему хотел научить Белый Король-Монах своих людей.
И эта возможность у него появилась.
Наши потенциальные сторонники, прознав о том, что Даниэль вернулся в наши края вместе с зимой и снегом, начали тихо стекаться на окраины Леса. Прекрасные снежнянки давних времен, которые порой существовали на правах и под видом замурзанных, но свободомыслящих пастушеских дворняжек, оборачивались красавицами едва ли не под стать Иньянне Бесподобной и Несравненной, а взрослые и полувзрослые дети, которых они приводили, были неизменно хороши собой, как все те, кто рожден от сердечной теплоты и приязни. Было таких семей куда больше, чем догадывалась и сама Иньянна, а их отпрыски полностью осознавали себя в тот час, когда Весть о Короле проносилась мимо них подобно метеору. Дети в своем обличье аниму почти не отличались от андров-полукровок, и нужно было собрать их вместе так, как они были собраны, чтобы уловить родовое сходство: тонкие черты лица, зеленую бирюзу взгляда, в котором алого блеска не появлялось ни днем, ни ночью, но виделась как бы мерцающая сетка лиловато-пурпурных прожилок. Ростом и осанкой они забивали любого андра, кроме... О Март, некстати я тебя вспомнила! Их отцы и мужья были попроще и даже собаками не любили перекидываться, не то что волками; однако народ был отборный и душевно, и телесно. И верно: не от духа же одного Горные Волчицы замыслили себе потомство!
Появилась фрисса Иола - наш ценнейший агент в тылу противника. Прибыли мои друзья коваши, Перигор и Каландар. Они посылали для нас оружие, а нынче сами принесли нечто особенное: наконечники для стрел, в самое острие которых были вправлены крошечные "снежнацкие глаза". Сами стрелы заранее сделали их братья лесные мунки: короткие, почти как для арбалета, и длинные, тонкие. И оперяли каждую тремя перьями, даром птиц: белым лебяжьим, черным - ворона и серым с черно-белой каймой - от горного орла. По слову БД мы вложили их в два колчана и отдали ему: тут снова чувствовалось некое белое, снежное колдовство и некий сговор, в который меня не посвятили.
Прискакали Багир и Киэно, сошедши с пьедесталов и оставив семейство на попечение Айзакьи; бросились в объятия БД. Привели они и кое-кого из подмандатных парнишек и девчат, тех самых, кого вывели из-под обаяния наркоты и квазирелигиозной психотропии: рожи последних, подкрашенные на манер Киэно, были, впрочем, очень даже славные, а дикобразно и дикообразно торчащая полудлинная стрижка добавляла изюминку в исконно андрский антропологический тип. Использовать эту гвардию нами предполагалось для расшатывания стереотипов и авторитетов, а также организации бескровных провокаций (к примеру, того типа, когда детки кладут на тропинку кошель на веревочке и отдергивают перед твоим обалдевшим носом; меня лично такой фокус еще в Рутении раз и навсегда отучил зариться на чужое). Вообще человечки оказались на поверку головастыми: именно таким всегда бесприютно под опекой государства, именно они стремятся к необычному, не умея найти своего, слабо ценят жизнь и сильно - приключение, а потому скорее прочих попадают на крючок авантюристов и преступников. Айзакья и Ко отчищали их от грязи и мрази и приваживали к настоящей работе с землей, деревом и железом, коты и большие мунки учили трудиться головой и думать руками, и из строптивых подростков вылуплялись классные электронщики, программисты и водители поднебесных машин.
Но вот что любо-дорого и абсолютно никем не ожидалось: коты привезли Эрмину! Уж с помощью какой сатанинской проделки вытащили они ее и из какого именно монастырского погреба - то нам не объяснялось. Надзор за ней, по ее словам, последнее время ослаб, и парламент разрешил ей паломничество, а дальше - дело техники. Она покрылась сединой, заметно усохла, клинок ее души еле вмещался в тонких ножнах тела, но зато блистал куда ярче. Очков и фасонной стрижки она лишилась, парчовых риз - еще, по-видимому раньше, но это ее даже молодило каким-то загадочным образом. Избавлению сына она возрадовалась, но не с тем накалом, с каким полагается встречать выходца с того света. И то сказать: ведь истинным плодом ее чрева был вовсе не он, а тот, другой, пускай презренный, но и обожаемый. Ее чувства к БД были теплы и нежны, а через любовь к Марту просвечивал жар едва ли не адский.
Прибыли избранные альфарисы и неисчислимое количество лесных коников под седло малым мункам: последнее, как мне объясняли, - плод политики Хнорка Мудрейшего. Он принимал в нас большое участие, возможно, из-за фриссы Иоланты, с которой крепко задружил, и тем отличался от прочих наших сукков: они же по натуре народ мирный и к манифестациям не склонный. Лечить, говорили, станут, буде кто-нибудь из нас поранится или наглотается андрской отравы, а больше ничего не ждите. Впрочем, при виде Даниля кабаны, да и коники как-то особенно оживились: ну конечно, с кем он в Лесу не важивался!
Да-да, а Бэс-Эмманюэль с той поры так возгордился, что потребовал от нас делать акцент на втором его, благом имени: ведь именно он был провозвестником и тэ дэ...

...Шла зима, запутавшись в меху истинных Белых Невест; их все больше входило в Лес, и они несли нам новые знания Гор.
Андрия знала о настоящем снеге и льде только из легенд - мало кто из здешних уроженцев поднимал взоры к горам. Теперь наш чаемый исход предваряли звонкая чистота морозных утренников, кристальная ясность неба, вечерний холод и пронзительная нежность его касания. Почему-то андрские деревья никак не могли расстаться со своим убором. Холод делал листву подобием металла, а когда отпускал среди дня - она висла вялой тряпицей. Хрусткий иней пригибал газоны; поля, дороги и открытую воду оковало скользкой броней, снег с которой мгновенно сдувало ветром, а где этого не было, насквозь промороженная почва гудела как чугунная. Однако дикие цветы ничто не брало, а ягоды - калина, куманица и куржавник - делались даже слаще. Все естественное отделилось от искусственно культивируемого, созданное человеком - от сотворенного Богом. Только вот то, что было для нас радостью, наполняло андров несказанным ужасом.
И вот мы выступили сразу по всему фронту, надвигаясь вместе с метелью и холодом, на крыльях паники, которую сеяли наши всадники в бурках, кони в живых манкаттовых попонах, наши скользящие платформы, где восседали горбатые фигуры больших мунков, наши вертолеты, что барражировали над головами - их пилотировали сыновья андрских отцов. Псы и Волки двигались понизу во всем великолепии зимнего меха, который нашел, наконец, себе применение. Хрейя ехала в седле рядом с мужем и мною - дети остались на ее сестру и кормилиц. Мы трое, Даниль и Эрмина были одновременно ядром войска, его знаменем и полководцами: ехали мы в авангарде, по старинным правилам ведения войны, и лучшим стальным зерцалом был для нас всеобщий страх. Новые люди, те, кто собирался в кошачьих храмах и посылал нам помощь, первыми преклоняли колено перед королем, который спустился с гор и изошел из леса, а за ними и весь пуганый и трепетный народ.
Слухи о Снежных Волках валом катились перед нами: их видели в каждом кхонде и кауранге, в любом аниму. Однако мы были милостивы - да и не могли быть иными - и подавляли силой только прямое сопротивление. Чужие вертолеты не могли преодолеть психическую защиту, которую соорудили Молчальники и Белые, и их пилоты опасались сойти с ума. Автомобили с мотороллерами буксовали на льду и не могли пройти по полузамерзшему болоту - колесо снова пасовало перед копытом.
Так мы вошли в святой город Шиле. Этим утром он расстилался перед нами темно-серой массой, которую кое-где взрывали золотые купола и маковки, что, однако, были пониже прежних "сахарных голов" и стеклянных игол (или иглу). Город был здесь, на окраине, почти пустынен - народ андрский отхлынул или был оттиснут из фавел к центру, и Храм стоял в своей низине во всем великолепии, такой, каким я его и запомнила. Только исчезла грубая внешняя колоннада, освободив доступ толпам, прямая дорога к Воротам Быка была размечена бронзовой клепкой, а место костра было выложено чистым золотом - прямая Аллея Звезд в моем родимом городе... Плоский солнечный диск: на него все наши робели ступить.
И тут изо всех четырех арочных входов Храма навстречу выступило войско: белые одеяния людей, стройные, поджарые альфарисы... Нэсин!
-- Дочка...
Я не выкрикнула это слово, скорее прошептала, однако все его услышали.
Да, они с Владетелем ехали впереди своих людей, он на Варде, она, чуть отступя, - на незнакомом жеребце очень светлой золотой масти.
Эрбис подъехал к нам и протянул Данилю лук. Их было у него два: один тонкий, как трость, прямой, точно суть Монаха-Бродяги, как натура Серены и Хрейи. Такой нужно сгибать, чтобы он послал стрелу в цель. Этот он вручил нашему духовному предводителю. Другой висел на его собственном плече, заботливо вложенный в горит, чехол, инкрустированный серебряной проволокой: намертво склеенный из могучих козлиных рогов, покрытый кольцеобразными выступами - натяжение тетивы должно было распрямлять его ради каждого выстрела. Такие луки во много раз увеличивают природную силу человека: должно быть, и Серена спела над ними одну из мункских заклинательных песен, чтобы они нащупали в земле и вкоренились в силу живого камня.
-- Твой колчан пусть остается у тебя, Бродяжник, - сказал Эрбис. - А стрелы для моего лука дай мне - те, что короче и бьют более резко. Нет, смотри, как много золота в городе, а? Ты такого, наверное, не ожидал.
-- Налепили, навтыкали где ни попадя; теперь их птицы небесные норовят обсидеть, - тихонько вздохнул БД.
-- Они ведь не знали, что ты живой, родич.
-- Добро бы не знали. В вероучении их так и записано, я же читал: "Пройдя путем смерти, смерть попрал и в вечной жизни воцарился, стяг свой белый подъяв". Стяг - это, должно быть, о пуховом покрове, который не был виден, пока я притворялся обычным аниму, а потом взошел на небо... В память того и меня чтут. Только вся эта сусальная позолота - не я и со мной не имеет ничего общего.
Даниль усмехнулся:
-- Лучше изваяли бы в бронзе и меди мою гитару, да башмаки, да бандану. Даже мою верную кису и то не они, а их антиподы почтили. Ну, к делу!
Он наложил на тетиву одну из длинных стрел.
-- Мои стрелы зрячие, ты знаешь. Они отделяют правду от неправды - хочешь увидеть, как?
Воздух над Собором разорвался с шелковым посвистом и сомкнулся. Высоко наверху послышался густой звон, позолоченный шар скатился по куполу, ударился оземь и покатился по плитам, рассыпая длинную трель.
-- Хорошо, - одобрил Эрбис. - Твой почин, Бродяжник, но не твое дело, даже если тебе этого хочется. Ты ведь не воин, и если воин, то мира. А стрелы и у меня такие же глазастые.
Он натянул тетиву перстнем и распрямил двурогий лук. Стрела пошла вдаль, грозно прошелестев, и там ей ответил как бы колокольный гуд, оборвавшийся ударом. И еще раз... Звуки слились в мелодию с необычным ритмом, скачущим, неровным, тревожным.
Население всполошилось: артобстрел, атаки с воздуха, цокот копыт и боевые клики были ожидаемы и не могли бы выкурить их из подземных нор, но на неведомое они повысыпали, откуда ни возьмись - такие же лишенные цвета в предутренней полутьме, как и в злосчастный день ухода Короля. И было их многое множество.
Снова шелест и звон, и еще одна круглая штуковина покатилась с обезглавленного храмика средней руки. Удивительно - те пропорции, которые так восхитили меня в первые андрские дни, не нарушились, абрисы церквей становились только мягче.
-- Эй! Из драгоценных металлов, из блеска плоти вы отлили орудия пытки, причину смерти, - пели свою песню короткие стрелы. - Вы презрели живого и поклонились мертвому. Но он снова жив, он снова здесь и он - победитель! Вы предпочли вассала сюзерену; но, смотрите, сам Эрбис едет рука об руку, стремя в стремя с тем, кто обманул смерть, - с королем и братом короля!
Катились шары, как в кегельбане. Стройно, как никогда, пели вездесущие люди в желто-алом и бело-золотом: "Смотрите, пришел День Гнева, и Властелин Жатвы шагает по облакам!"
"Мы пришли не с гневом, и копыта наших коней выступают по земле стройно и мягко, как ножки красавиц. Гнев Владыки не в нас, а в ваших душах, - резко свистя, смеялись длинные стрелы, уносясь за облака. - Каково вам приходится - выносить их тяжесть? Я, Бродяга и Странник, освобождаю вас от ваших идолов. Я хочу, чтобы вы брали свой крест и свой путь, а не мой, чтобы вы были свободны в выборе - а вы страшитесь свободы! Вы не верите в нее, вы не верите в то, что на том самовольном пути - прощение: так оставайтесь при вашей вере, как мы - при нашей!"
Внезапно все стихло - свист, звон и грохот. Певуны, привыкнув к шумовому аккомпанементу, споткнулись на ноте. Из толпы на нашу армию глядели тысячи непроснувшихся глаз.
-- Ну, мир вам, граждане, - сказал король Даниэль, чуть кашлянув.
И тут они опомнились и побежали!
-- Хоть бы не раздавили друг друга в панике, - тихонько сказал мне Бэс-Эмманюэль, который ехал в моей переметной суме - по причине относительно малых размеров, ну и вообще. - У них это в моде - чуть что, ходынку сотворять.
Так он сказал, ибо "устроить ходынку" было моей личной идиомой, удачно пущенной в повсеместный оборот. Французы позаимствовали у рутенов "бистро", немцы - "нитшево", а вот андры - это самое, соответствующее их натуре...
В полдень столица выкинула фигуральный белый флаг. Да что там - страна была, как ни крутись, наша и без демонстрации силы, которая послужила только дополнительной оплеухой противнику, поставив последнюю точку над i. Всё, что было в городе стоящего, или тут же перешло на нашу сторону, или и так на ней всегда находилось. А что до прочих неуравновешенных особей, мы не особо страшились провокаций: снежнаки были куда как сильны в парапсихологии.
Кунг Мартин и обе ихние палаты, верхняя и нижняя, окончательно покинули столицу где-то в середине последней ночи, кто, говорили, на вертолетах, а кто и пешим ходом. Кто первые, кто вторые - понятно: аристократы "верха" в большинстве так и жили в ближней провинции или пригородах, это голытьба "низа" отгрохала себе шикарные городские квартирки. Ну, так мы же и не собирались ни держать осаду, ни отлавливать противника поштучно. Разумеется, всем было любопытно посмотреть изнутри те строения, где размещалось правительство и законодательство - в прошлую бытность ни мне, ни Серене как частным лицам сделать это было невозможно.
Оба полукруглых, низких здания окольцовывали широкую площадь, в центре, на высоком подстаменте, два огромных чугунных быка сцепились рогами и копытами. Как язвили в городе, этот памятник былому имперскому величию символизировал чувства, которые обе палаты испытывали друг к другу.
Внутри были крытые ярким ковром ступени и паркеты, алые сиденья и пурпурные занавеси, фойе, столовые и ретирады - и снова везде позолота.
-- Не угодно ли подзакусить или позаседать? - учтиво осведомился Даниль.
-- Благодарствую, - ответила я за всех, - от этого сочетания цветов как бы у меня патриотический запор не приключился. Или верноподданнический понос.
Мой убойный скепсис имел под собой вполне определенные основания: в тот момент я искоса гляделась в высокое, от потолка до полу, зеркало в резной раме. Дело в том, что по пути из Лесу меня слегка продуло, и в этом царственном стекле мой левый глаз, на нижнем веке которого вспух небольшой, однако весьма выразительный ячмень, походил на поле боя. Очки темные завтра надеть, что ли, или от ушной серы само пройдет?
-- Не думайте слишком, - БД понял. - Здесь все зеркала кривые.
-- А ведь тебе, Монах, пожалуй, не миновать того самого: торжухи, парадных обедов, представлений и прессинга... то есть наката независимой прессы, - мудро заметил Бэсик.
-- А, где сядут, там и слезут. Я существо не сценогеничное: хотя в президиуме сидеть или с трибуны выступать - иное дело. Там от тебя сразу отсекают нижнюю половину тела и сотворяют прелестный бюстовый монумент. Бюстье, так сказать; по аналогии с пресс-папье.
-- Словом, придется всем нам делать ноги побыстрей, - шумно вздохнул Бэс-Эмманюэль.

Поселились мы, вождистская верхушка, конечно, не тут и даже не в Замке, который стоял по видимости пустой - мало ли какие сомнительной прелести сюрпризы таило это место. Стоило бы освоить его заново, да сердце не лежало. Поэтому мы связались с Фиолеттой, которая оказалась также и отличным квартирмейстером, и она присмотрела для нас роскошный старинный особняк типа городской усадьбы. Хозяин, друг моего знакомого Ильберта Ха Райн Ашья, почти такой же дряхлый, как и его жилище, был влюблен в котов-сфинксов, хрупких и ушастых, в былые времена держал у себя целую семью и после того, как они из чистого принципа и общекошачьей солидарности с ним расстались, не переставал тихо грустить.
-- Может быть, теперь, когда никому из их народа не будет опасно в Шиле, они вернутся, - говорил он Багиру.
Также он заверил нас, что в доме нет ни потайных ходов, ни портретов с пустыми глазницами, ни современной жучковой электроники - и верно, кому из андров было дело до его стариковских тайн? - а мои кисы, мунки и Хрейя подтвердили, что так оно и есть. Вообще-то высоколобая знать относилась к нам куда более лояльно, чем народ: во всяком случае всегда было ясно, чего от нее ожидать. Грабить первых в пользу последних и делать последних первыми мы, во всяком случае, не нанимались.
Итак, мы заняли вереницу отапливаемых смежных комнат, которые выходили в общий коридор и смыкались боковыми, внутренними дверьми: Даниль, Эрбис, Эрмина, Хрейя, Серена, Артханг, Хнорк, Бэс-Эмманюэль, коваши Перигор, Вард, Багир, Киэно - и я. Как вы можете легко пересчитать, было нас двенадцать; фрисса Иоланта, которая подавала нам ценные советы и глубокомысленные указания, так что я привыкла числить ее в моей сердечной чертовой дюжине, отлучилась еще на подступах к столице. (А когда приходила она, кого-то из наших непременно уносило по делам. Так что, собственно, наша дюжина была простая, нормальная, каждой твари по паре и всякого племени по штучке, но какая-то зыбкая и неустоявшаяся.)
Намеревались мы поболтаться в столице недели две, от силы месячишко, пока теневой кабинет, который здесь факт возник, - об этом нам доносили тоже - не выплывет на ясный солнечный свет и малость не укрепится. Пачкаться в конкретной политике и экономике нам не было к лицу, довольно было привнесенного нами стимула к перемене, вируса изменчивости. Вокруг дома, в палатках, службах, просто в кустах и на деревьях пребывала наша гвардия, элита. Армию мы расквартировали по близлежащим домам: пускай местное население приучается! Эрмина поначалу затосковала по реальному делу - черта явно не королевская, ну да она всегда была не как все прочие венценосцы, кроме разве ее покойного мужа. Однако дня через два у нее наладились кое-какие старые связи с не совсем популярными в прежние времена дипломатами, юристами и хозяйственниками. Прочие мои собратья тоже шустрили потихоньку; одна я была пуста, как ступица снятого колеса.

И вот в одно чудесное, по-настоящему зимнее утро, когда мы с сыном и Хрейей уже подумывали, как бы удобнее податься в Лес, наблюдатели донесли, что к дому приближается некий всадник. А именно тот, кто был побежден нами в бескровном сражении и тихом штурме.
Мартин Флориан Первый. Король без придворных, без войска, без славы. Пришел-таки и его день! Один, без охраны и свиты, но вооруженный той великолепной дерзостью, которой всегда встречал то, что посылала ему судьба. Он восседал на коне, как триумфатор; Иоланта (конечно, для того она и уходила) гнула шею точно лебедь. Да! Мы все - и особенно Серена - полагали, что и в бою, и в любви, и в любой игре он одержим мыслью о победе, что именно это питает его дух: но оказалось иначе. Его твердость была замешана не на том вовсе - но на осмыслении и принятии неизбежного. И на принятии своей особой королевской роли: идти навстречу судьбе в головном ряду - и в одиночку.
Он неторопливо сошел с седла, бросил повод на шею Иоланте. Та двинулась за ним. Казалось мне (и, наверное, так и было), что, пока он ехал городом, и те, кто числился в его противниках, и те, кто любил его несмотря ни на что, и наши сторонники - нет четких границ между этими тремя группами - были одинаково повергнуты в изумление.
Мы высыпали навстречу кто в чем был, образуя живописную группу: все, кроме БД. Он просто вышел, никуда не торопясь.
...Осанка царя царей, темное, в неглубоких морщинах, лицо, бесстрашные, почти белые глаза под светлыми бровями, белокурые - или совсем белые? - волосы расплетены и распущены по плечам, стекают из-под широкого головного обруча. Протекшее время отразилось в нем куда больше, чем во всех нас.
-- Я явился, чтобы Двенадцать судили меня по моим делам. Меня, но не мой народ.
-- Никто не покушался на твой народ, - возразили ему в один голос.
-- Избавляя вас от необходимости рыскать по моим следам и мостить болотные гати костями, я, видимо, заслужил благодарность, но ее не требую.
-- Почему ты решил, Мартин, что мы собирались тебя искать? И зачем, по-твоему, - чтобы расквитаться? - спокойно спросил БД.
-- Или просто потому, что такое в обыкновении всех завоевателей и победителей, - добавил коваши Перигор. - Верно?
-- Нет; в душе я знал, каковы мои противники. Я просто надеялся, что кто-нибудь из вас догадается снять с меня мое бремя, - ответил Мартин. - Смотрите сами! Я победил Владетеля Эрбиса и задержал его на моей земле, а он протек через пальцы и вернулся с иной стороны и с иным оружием, чем я знаю. И все-таки, думаю, даже сейчас он еще не разбил меня, а только оттеснил на поле. Я победил брата, в котором видели врага истинной веры и претендента на престол, а он, придя оттуда, откуда никто не возвращается, уничтожил ложную и внешнюю религию своих сторонников и также тех, кто был вначале его врагами, но потом устыдился; и тем увенчал мое же дело. Ибо я всегда мечтал, чтобы ложное стало правдой, внешнее - прошло внутрь. Да, смотри, я же не ношу золоченой буллы на цепочке, Даниэль, как носили все, и никогда не выставлял наружу то, что внутри меня! - Мартин рванул ворот.
-- Я заключил союз приязни с прекрасной Сереной, - продолжал он в тишине, - не думая ни пленить ее, ни неволить; нашелся тот, кто решился и на то, и на другое. От этого удара в ней пробудилось то, что я хотел разбудить нежностью. Но скажи, Обладательница Силы, разве Эрбис пытался забрать у меня твое кольцо? Разве он посмел до него дотронуться, когда я сам кинул его вам под ноги?
Мои инсанские неразлучники резко и почти незаметно переглянулись, не повернув головы: не будь я сама кхондкой, не обратила бы никакого внимания.
-- Я хотел настоящей победы, чистой религии и истинной любви - и добыл их. И вот, дважды и многажды победившему стало невмочь нести бремя одинокого торжества. Выигравший не может жить без расплаты. Я в конечном счете одолел вас всех, настоял на своем, - а теперь хочу пожать плоды этого.
-- Чтобы настоять на своем еще раз.
Не знаю, что имел в виду Даниль, однако Серена, поясняя, шепнула Эрбису:
-- Помнишь, я рассказывала сон о тебе и близнецах?
-- Побежденные вернулись, чтобы судить победителя - вот парадокс, достойный твоего пера, брат!
-- Не называй так Даниля. Брата ты предал, - сухо мурлыкнула Киэно.
-- Это сделал король с претендентом, но не брат с братом и не человек во мне с человеком в нем. И если теперь вы не признаёте меня ни за короля, ни за брата, - отвечает просто человек, целостный человек, ибо я больше не хочу делить себя натрое!
-- Как думаешь, отчего мы отказались ловить тебя, как, впрочем, и всех твоих приспешников? - вмешался Эрбис. - Мы вовсе не судьи и не хотим ими быть. Это ты нас вынуждаешь.
-- Но тогда уж мы предъявим к оплате накопленное, - сказала Эрмина. - У нас всех счеты с тобой, и немалые. Теперь, коль скоро нет ни государя, ни родича, один голый человек на голой земле, забыть о них, этих счетах, было бы для нас облегчением. Ты наваливаешь на нас тяжесть. Ну конечно, только о себе самом и суть твои помыслы.
-- Ты ловко перенял мою манеру рассуждать о победе и поражении, - добавила Серена с неясной усмешкой. - И, наверное, хитришь. Ведь если победивший по существу проиграл, то и тот, кто судит, - сам осужден. Брось. Проиграл ведь ты, так нам еще тебя и наказывать лишний раз, что ли?
-- В общем, коли уж приехал и еще Иолу нам привел, устраивайся поблизости, как знаешь, - подытожил БД. - Сегодня проще палатку тебе поставить, чем найти сговорчивого альфариса или конька - назад уехать. Народ вокруг подобрался, видишь ли, не такой, как мы, всепрощающий. Стражу поэтому приставим и объявим, что ты есть наша, командиров, совокупная священная собственность. Вокруг так и снуют всякие юные кабанчики и кхонды, а также свежеперекинутые снежнаки, которым охота хоть чем ни на то отличиться, а в твои отношения с подданными и поддатыми и вовсе никто не вдавался, натянуты они или не очень. Так что не обессудь. Проголодаешься - дай знак конвою.
-- Да не будет он питаться, в таком расстройстве чувств! - заметил практичный Бэс-Эмманюэль.
-- Его дело. Можно сухим пайком выдать, а воду, чтобы размочить, в пластиковых флягах, - ответил ему Хнорк. - Полевую кухню развернули шикарную, сам курировал. Обидно, если напоследок пренебрежет.
Мартин встретился с моими архаическими солнцезащитными очками взглядом, в котором сквозило отчаяние:
-- Они вышучивают меня, дама Тацианна. Вы, хотя бы раньше, ценили меня по достоинству.
-- Это не самое плохое, Мартин, когда вышучивают. Относиться так к кумирам - нормальное дело. Расцени как черный юмор и успокойся, - ответила я. - Отойди с миром и постарайся хотя бы выспаться, а завтра посмотрим, что делать с твоей добровольной сдачей. На торжественную церемонию можешь не рассчитывать: мы народ простой, лесники, болотники и пустынники, и ни в чем таком не смыслим. А вот на рассмотрение по существу рассчитывать можешь. Если решим тебя судить, отнесемся к этому так же серьезно и основательно, как ко всему, что делаем на этом свете. Так что не беспокойся. Да, и не вздумай рук на себя накладывать - в этом, поверь, не более смысла, чем сойти с транспорта не на своей остановке и в незнакомом месте.
И, представьте, он послушно вытащил из-под плаща вершковый кинжал и протянул мне, будто сдаваясь на мою милость!

На следующее утро мы, заранее не сговариваясь, выпендрились в самое свое лучшее; опять-таки не считая БД, который ходил зимою и летом одним цветом. Получилась некоторая разноголосица, потому что, конечно, у нас в багаже случились вещи неплохие и даже прямо-таки роскошные, но не совпадающие по стилю. У Серены - газовый шарф, затканный снежинками; у меня, помимо того самого александритового колечка на пальце и футляра от очков в руке, - оплечье из золотного кружева; Владетель надел поверх чапана кирасу с серебряной чеканкой, а Артханг имел для своего человеческого образа непробиваемый жилет андрского образца, безразмерный, но зато с вышивкой: у него с юности была слабость к полицейской амуниции. Хнорк с помощью дам нацепил ошейник из самоцветов, а на передних копытах самолично выжег довольно изящную татуировку. Мунк заплел гриву аж в две смежных косицы и перенизал их для вящей крепости кольцами вплоть до висков; кстати, поверх своей личной нагрудной и наплечной шерсти на нем были толстые штаны и куртка с металлическими накладками. Варда только два дня назад завили крутым штопором и подровняли хвост и гриву, а теперь еще и челку начесали на самые глаза. Попона у него была из многоцветной архиерейской парчи. Бэс-Эмманюэль перепоясал пузцо орденской лентой, зелено-бело-сиреневой, а на ошейнике имел щиток с изображением то ли скалки для теста, то ли намотанного на трость бумажного рулона; как он пояснил, то были цвета и герб дома Арья. Хрейя решила вопрос о нарядах легко - предстала горделивой Белой Волчицей. Серена одолжила ей по браслету на каждую лапу: спереди были платиновые с халцедоном, сзади орихалковые с черным жемчугом. Даже Эрмина, хоть и говорила, что ставит на себе крест (или все-таки шар?), отыскала в гардеробе нашего хозяина лиловое муаровое платье его бабки, которое только самую малость посеклось по шву.
И хотя возились мы не слишком долго, Мартин Флориан вытребовал нас к себе так рано, что никто не успел с чувством позавтракать.
-- Нечистая совесть - что шило в кармане и блоха на аркане, - с чувством произнес Бэсик-Эмманюэль, - вволю колет и кусает. Хоть бы клочок ржаной коврижки дал перехватить: на зубах пищит, в животе сиротливо, а коврижка, между прочим, с корицей, жженым сахаром и тертыми орехами.
И вот Мартин стоит перед нами, держась за спинку своего кресла, - в столовой особняка, самом большом и удобном помещении, которое почти полностью занял кипарисовый стол овальной формы.
-- У вас есть какие-либо пожелания к составу суда и ходу следствия? - спросила я. За неимением желающих роль распорядителя взяла на себя я, оттуда и официальность моего обращения; тем не менее, в процессуальной стороне и я почти ничего не смыслила. Знала только, что в мою обязанность входит связывать воедино вопросы и ответы.
-- Да. Пусть говорят все, кому есть что сказать, но окончательное решение примете вы - как старшая.
Невелика честь. Он что, посчитал, что даже Владетель Эрбис моложе меня годами?
-- Принято. Теперь мы говорим по очереди, начиная с моей правой стороны, а я подвожу итог сказанному. Король-монах?
-- Я его прощаю без натуги: нельзя наказывать за добросовестную ошибку. Я был в его, Мартина, глазах разрушитель Храма, и иного решения он принять не мог. Даже в том смысле, что тогда всецело положился на чужое мнение и отказался от королевского права меня помиловать. Ну и, конечно, - как можно судить за мою смерть, если я живой?
-- Еще как можно, - буркнула я. - Бывали многие прецеденты. Для суда важен не факт, а намерение.
-- Как можно вообще судить брата? - спросила нас Серена.
-- В твоем вопросе два смысла, - ответил ей БД. - Он смог - я не смогу.
-- Мне он не брат, Даниль. И у тебя с ним было то, что называют сговор: он позволил тебе принять на себя чужую вину. Экий маркиз Поза! Или - смиренный назорей.
-- Ты читала Шиллера? - быстро спросила я.
-- Учитель показал, как ее играют на сцене. Смысл в том, что такая жертва как бумеранг. Вот Мартин и вернулся - принять на себя тяжесть своей уступки. Это почти рок; что мы можем предпринять, кроме как согласиться на это? Я не знаю: у меня мало опыта в подобных делах.
-- Брата он не убивал, он всего-навсего его предал, если толковать расширительно. Предал суду других, когда мог решить сам. Но это не мое дело! Мне важно, что мой раб нарушил вассальную присягу. Ну, положим, он этого хотел и даже заложил в основание клятвы, - заговорил Эрбис. - Схитрил. Ради чего - я понимаю и уважаю. Только из его первенца свободы пока не вышло ничего путного и, боюсь, не выйдет, разве что наши кровные союзники перевернут эту страну на свой снежнацкий лад, сделав ее верх ее низом и ее лицо - ее изнанкой. Метанойя, положим, у них получится недурная, однако за неуправство мятежному вассалу раньше и впрямь голову рубили. Не за самоуправство и не за мятеж, подчеркну, а за их последствия. Потому что по плодам узнается дерево, и удачный привой - повод к тому, чтобы сохранить дичку жизнь.
Он хищно погладил саблю.
-- Такая смерть - чистая; в ней есть что-то окончательное и успокоительное. Уж не воскреснет, как кое-кто из присутствующих. Хотя как сказать: поговаривают, что головы после усекновения мигали, гримасничали, даже молитвы шептали беззвучно... некто по имени Денис вообще ходил с головою подмышкой. Впрочем, то был вали, друг Бога и святой, а перед нами иной случай.
-- Он храбр, Владетель, - вступился Вард. - И великодушен: при Сухайме пощадил нас всех и даже не утеснил нашу свободу.
Они с Иолой были единственные, кто даже не пытался взгромоздиться в кресло. Хнорк и то подвинул сиденье к стене и положил на стол свою авторскую копытную инкрустацию.
-- Да, не утеснил; но лишь ради женщины, - кивнул Эрбис. - То не заслуга, а гордыня; а если кого и заслуга, то луноликой госпожи Серены, которая тогда прекрасно торговалась. Мои воины ведь были не менее кунга храбры и велики душой, оттого и пошли в рай. Что же, Джанна вместит всех праведников, и там, я полагаю, недурное обиталище.
-- Отчего замолчали: больше нечего вам ему напомнить? - сладко проговорила Киэно. - Как его прихвостни с кошками расправились. Не он прямо, так кто же такое прямо прикажет, ответьте мне? На поверхности души такие желания не проступают, а в глубине еще как сидят, будто гвоздь! Вот в память о поджоге дома я бы... нет, не убила, но глаза ему выцарапала точно. По закону древних персов, чтобы на трон более не претендовал. Вот это было бы окончательным решением вопроса.
-- А в память о давней охоте я бы его клыком забодал, - в том же стиле выразился Хнорк. - Ополчиться на главу семейства... мужа семи жен и отца по меньшей мере семидесяти двух поросяток... А еще говорят - по свину и свинство. Эх, упустил я свой звездный час, и бесталанно! Верно говорят, дважды в одну речку на зайдешь.
-- Я так понимаю, сукк согласен со мной, что обвиняемого жизни лишать не стоит? - спросила Киэно. - Или так мне кажется из-за того, что им употреблено сослагательное наклонение?
-- Хватит филологии, - перебила я. - Артханг, говори ты.
-- За штучки с сестрой я бы ему раньше на поединке глотку перегрыз, как предателю, - ответил Арт с полной невозмутимостью, - только надоело в волках гулять, а саблей я плоховато работаю. Ах, мама, то есть уважаемый председатель, вы и не застали таких обычаев, и слыхом о них не слыхивали? И тому, как он Серену всячески склонял поддержать свою аферу, тоже не были свидетелем? Возомнил свое право исключительным и в самом деле исключил из него всех, кого мог, даже Владетеля. Кольцо у него, видите ли...
Кольцо. Я скосила глаза - оно было на руке Мартина по-прежнему, и густо-алый цвет широко горел на всех его гранях.
-- Словом, за чем явился, то пусть и получит, - кивнул Багир. - Негоже его разочаровывать. Верно, Бэс-Эмманюэль?
-- Мне-то не за что мстить, - кротко сказал наш вечный молодожен. - Разве что ногой разок пнул, когда в гости к хозяйке шлялся. Хозяина тоже вон сослал - так господин Шушанк ведь не против, отшельничает в свое удовольствие. С почтенным Бродягой подлое сотворил... Но за это где уж нам, кобелям необлизанным, счеты сводить, коли сам БД не хочет. Так что я вроде как устраняюсь из обличителей. Самоотвод.
Дух гаерства неистребимо витал над нашей компанией, и я слегка поморщилась: это становилось почти недостойным.
-- А ты, Иоланта, что скажешь? - спросила я далее по кругу.
-- Я вообще высказываться не буду. Тут перешли на личные обиды, а я ничего, кроме добра, от кунга не видела. И ведь я его сюда привезла по его воле и настоянию, не для того, чтобы с ним случилось худое, понимаете?
-- Поверь, никто из нас не хочет ему зла, - коваши погладил ей гладко расчесанную гриву. - Вот я. После смерти короля Филандра Мартин запретил своей матери даже издали видеться с мной. Он, мол, простолюдин, грубая кость и обезьянье рыло. Конечно, так; но на Железных Болотах я один из головных вождей племени, а само наше племя некогда стояло на острие Лесной Триады. И юная Мали Эрмен играла и дружила с коваши из прославленного рода, пока король андрский не взял от нас своего.
-- Мой сын высоко ставил мою честь, - бесстрастно подтвердила Эрменхильда. - Но свою - куда как выше. Я не желаю говорить ни за, ни против моего сына по крови, хотя после всего, что он сотворил - не со мной, но с другими, - можно и то позабыть, что носила его во чреве.
Да уж. Изящная фарфоровая статуэтка обернулась Нанкинской фарфоровой башней, которую разве только порох и возьмет. Фарфоровая "железная дама". А ведь про ее собственное то ли заточение, то ли пострижение, кой ляд там разберет, даже не упомянуто: обошлась афоризмами и ледяным презрением.
-- Ты, Хрейя?
-- Я откладываю свои слова на время, пока вы не скажете своих, инэни Татиана, госпожа моей матери.
Последние слова были переданы мысленно и так быстро, что и коваши ничего не заподозрил, а я - я вспомнила. О Иньянна! Тебя судили и ты судила нелицеприятно, но никто не имел что возразить против твой защиты и твоих обвинений. Ты ценила свое достоинство, щадила достоинство другого человека прежде его и твоей жизни. Теперь это должно возвратиться ко мне...
-- Друзья! Вы заметили, что никто из вас не пытался оправдать Мартина Флориана: вы либо обвиняли, либо уклонялись от обвинения? Разве что Даниль - но на то он и есть Даниль, и еще Вард робко попытался применить аргумент ad hominem, то есть похвалить самого человека, тогда как судят его поступки. На таких условиях я его оправдать, по всей видимости, не смогу. Вы здесь не только присяжные, но в одно и то же время и обвинители, и защитники. Скверно, что у защиты нет никаких слов.
И еще одно, подумала я про себя: почти все они не приняли во внимание, как именно будет исполняться приговор, будто сие само собой сотворится...
-- По второму заходу пойдем? - робко предложил Бэс-Эмманюэль. - Может, проклюнется кой-какая мыслишка.
-- Нет. То, что вы можете придумать, о том я догадаюсь и сама. Но сначала я хочу узнать, кого вы поставите сюзереном над Андрией. Да, мы не политики, знаю-знаю, но ведь и роль короля не политическая, а совсем иная.
-- Повенчаем Владетеля с королевой-матерью, - предложил Хнорк. - А что? Прекрасный династический брак, соответствует и древнему уставу, и современному законоуложению. Наследники, правда, вряд ли появятся...
-- Как знать, - ответила Эрмина. - В жизни есть место и чуду...
Эрбис ухмыльнулся:
-- И без чуда сделаем. Я усыновлю короля Даниля и оженю его на прекрасной Лани Лесов и Газели Пустынь. Хоть я вроде как числюсь при ней в мужьях, но могу отпустить ее, не давая выкупа - она ведь несверленая жемчужина и капля светлейшей росы. И ты ее всегда любил, Дан, - или, скажешь, неправда? Ну вот, тогда обе половинки сердца соединятся, и оно будет способно провидеть через столетия. А ваши дети унаследуют это свойство, если Великий захочет.
-- Нет, так нельзя, - покачал головой БД. - Есть что-то подлое в том, чтобы распоряжаться царством и любовью даже того, кто повинен смерти, - и еще прямо при нем. Погодим. И Андрия как стояла, так и стоит на месте, и Серена не кидается бродить по свету в одиночестве...
Он был прав, как всегда бывает прав самый чистый. Только еще подлее было бы не определить судьбу Мартина тотчас же и заставить его ждать в отдалении, пока мы сторгуемся. И БД прочел это в моих глазах, на которых нынче не было черных стекол, понял меня и согласился.
-- Погодите совсем немного, мать моей Серены, - повторил он. - Здесь решили всё гладко, как за меня, так и за других, и вроде бы удовлетворили всех: дали нам всем и то, чего мы хотели, и многое сверх этого хотения. Всем, включая моего брата Марта... Нет, поверьте, мы не жестоки, мы просто в тупике, нарочно загнали себя туда, а это подчас приносит лучшие плоды, чем ничем не связанная воля - возникает стремление вырваться.
-- Вырывайтесь. А вы пойдемте со мной, мама, - внезапно прервала его Хрейя. - Суд и подсудимый могут подождать час или менее, ничуть не понеся урона ни в чести, ни в душевном неравновесии, о котором так печется мой брат Даниль. И одевайтесь потеплее.
Она уже стояла в женском облике, и старый аристо, чуть отворотясь, галантно протягивал ей тяжелый плащ, а мне взятое из какой-то кладовой - нет, как вы думаете? - то самое бордовое пальто, чудом уцелевшее во всех передрягах!
-- Ты что-то услышала или наш хозяин тебе сказал? - спросила я, пока мы шли знакомым путем к Замку.
-- И то, и другое. Вы ведь знали, что это знакомый того человека, который стоял с вами на пожаре усадьбы? Он сказал удивительное про Мартина, а потом я услышала голос, который издалека повторял то же имя.
Ступени искрошились, ворота были глухо закрыты. Не доходя их, мы торопливо поднялись к стене в том месте, где было меньше всего окон.
-- Говорят, самый лучший способ выйти из тюрьмы - это вывернуть ее наизнанку, - сказала моя невестка. - Помните?
-- Нам же надо войти, - возразила я.
-- Не беда, потом все равно выходить придется.
После такого невразумительного вступления она стиснула мне руку... и вот мы в парке, которому ничего ровным счетом не нанесло урона - вся его краса как была, так и осталась в полудикости. Посреди него, как и тогда, стояла высокая, тонкая башня, похожая на декоративную руину: только на нее навесили дверь и заново покрыли черепицей. Внутри было чисто и почти светло, узкие окна были прорезаны так, чтобы рассекать холодный ветер и пропускать одну лишь его свежесть, и по этому одному я догадалась, что строение застало самые древние холода. Оборонное значение его пропало, скорее всего, еще до того, как внутри Замка развели рощу, а теперь тут поселилась цивилизация. Даже на нижнем этаже пол был чисто выметен, а щербатые и неровные известняковые плиты были, вместо камыша, покрыты циновкой с густым, как щетка, ворсом. Оттуда впритирку ко внешней стене поднималась винтовая лестница с ажурными чугунными перильцами, а с нее открывались проходы внутрь, на каждый этаж внутреннего барабана: сплошные дубовые двери, где запертые, где, очевидно впопыхах, брошенные нараспашку. Изнутри на меня глядело нечто пышное, разноцветное и блестящее; жардиньерка с редкими растениями или сундучок дорогого дерева с медными оковками были выставлены поближе, может быть, в наивном желании похвалиться, а может - отвлечь внимание вора или случайного посетителя от того, что внутри. Здесь чувствовалось царство женщин - не свободных и высокородных, нет: наложниц, почетных пленниц, подобных Эрмине последнего пятилетия. На самом верху башни непосредственный выход с лестницы перегораживала решетка того же изящного и крепкого литья, что и перила. Внутри виделся солидного вида засов.
Обошлось почти без волшебства: Хрейя слегка тряхнула решетку, и засов пал.
Здесь далее не было массивных дверей, как на нижних этажах, возможно, потому, что до самого ценного в доме никто бы не сумел добраться через несколько застав, состоящих из вышколенных мункских амазонок. Только висели в арках занавески-погремушки из пестрых палочек и шаров. Пол повсеместно шел какими-то мягкими и упругими ступенями, крытыми бархатом, стекла были из мелких цветных кругляшек в частом переплете, что слагались в наивный и забавный витраж. Нам с Хрейей попались две-три женщины-простолюдинки, которые глядели на обеих с туповатым изумлением, будто мы подняли их от крепкого сна. Я второпях пробормотала приветствие и представилась, чем повергла их, кажется, в еще большее оцепенение. Впрочем, они что-то произнесли в ответ - без звука и почти без мысли.
-- Няньки, - пояснила моя невестка, - простые няньки и поварихи.
И оборвала их бормотанье:
-- Показывайте, где ребенок.
Это оказалось уже под самой что ни на есть крышей. В крошечном, как капля, аметистовом покое на окнах были нежно-сиреневые занавеси, снаружи от подоконника выступали широкие сетки-карманы из стальной проволоки. И посреди него стояла широкая колыбель, плетеная и округлая, с полозьями и сиреневым, как и занавеси, пологом из кисеи, который был прикреплен шатром к высокому своду. Служанка, красивая чернокожая и темноволосая девушка с отличной выправкой, явная смесь всех трех главных рас, стояла рядом держа руку внутри, на подушках и то ли покачивая зыбку, то ли оберегая дитя. Увидя нас, она отошла, с удовлетворением кивнув.
Хрейя отдернула полог.
Внутри, на атласных пурпурно-лиловых, кардинальских подушках спал хрупкий меховой котенок, молоденькая манкатта серебристо-лунной масти. Мордочка, похожая на астру, - темная точка курносого носика, еле заметные на светлом усы и брови - повернулась к нам, почти нехотя: киса зевнула, показав маленькие клычки, и открыла глаза. Они оказались необыкновенными: темно-синие с прозеленью, как глубокая морская вода, и искристые. Существо потянулось стрункой и игриво простерло к нам свою мягкую лапку:
-- О, две новые андр-ры. Или нэсини? Вы кр-расивые, хотя от вас каурангами тянет. Я люблю кау. Я всех люблю. Маули Элисса, они кто?
-- Друзья. Я их позвала, чтобы они тоже знали о тебе. Видишь, как нас тут мало осталось?
-- Я тоже хор-рошо звала, правда? Только папы снова нету. Уезжает, пр-риезжает...
Она говорила по-андрски так же, как все здешние маленькие котята - слегка раскатывая "р" и подмяукивая.
-- Такая жизнь пошла, - деловито объяснила ей Элисса. - Может быть, теперь долго не увидишь.
-- И сколько вас таких? - осведомилась я.
-- По одной на каждом этаже - вот и считайте. Мы вольнонаемные, и когда к городу приблизилась наша родня, хозяин не стал никого удерживать. Понимаете, ей не вы страшны, а столичные уроженцы.
-- Понимаю.
-- Как вас зовут? - перебила кошечка.
-- Я Татиана, хм... баба Тати, а она Хрейя.
-- Тати и Хрийи, - повторила она, мягко прыгая на подушке.
-- Кушать будешь? - спросила ее Элисса. - На ручки пойдешь?
-- Ничего не хочу, - сказала та чуть нервно. - Хочу вырасти как ты, чтобы охранять папу.
-- Вот так, от одного хотения, и выросла, - с легким упреком ответила Элисса. - Легка, точно перышко, косточки птичьи; себя сохранить не можешь, куда уж обоих?
-- Непр-равду говорит Элиссабет, - хихикнула детка по-кошачьи. - Я всё могу.
И вспрыгнула прямо мне на плечо, вонзив коготки в отворот пальто и распластавшись по груди трепетным горячим тельцем. Мордочка уткнулась мне в шею, усы щекотали ухо, а шершавый язычишко раза два прошелся по щеке. Ни внутренне говорить, ни читать мысли она по малолетству не умела, даже так, как измельчавшие андрские манкатты, но вот печаль и смятение наше уловила безошибочно.
-- Ты сладкая, ты хор-рошая, андра Тати, и Белая Кхонда хорошая. Я нарочно не назвала себя - угадайте, кто я и как меня зовут.
Я вгляделась. Что-то невероятно знакомое, лежащее под самой поверхностью, ему мешают мелкие подробности, иные цвета, грудничковый акцент... Да, и она все-таки сумела позвать, хотя этого почти никто не уловил...
-- Анюся, - вдруг произнесла я.
-- Нет, Анесси. Но так, как ты, тоже можно.
-- Агнесса она, - пояснила ее охранница.
-- Ее король взял от той манкатты, что принадлежала кузену вашего аристо, - пояснила Хрейя. - И видите, в какой холе содержит.
-- Сколько же Агнессе теперь? Года три-четыре? Какое удивительное здесь время и какая странная стала у меня память! Так это ты, Анюся, только маленькая? - говорила я бессвязно и смутным голосом.
-- Я - это я. О чем ты, новая андра? Белокожая андра с кольцом, как у папы?
Она - это она. Знак. Тот самый знак. Ищи одного, и трех, и девять, и двенадцать и смыкай круг, вяжи цепь. Мое животное, твое животное, многие иные символы будут тебе вехами, говорил Одиночный Турист.
-- Спасибо, Элизабет, спасибо, Хрейя. Анесси, хочешь пойти с мной?
Я ухватила ее обеими руками и сунула за пазуху, покрепче запахнув полы.
-- Пойдем, Хрейя. Теперь я твердо знаю решение.

...Я бежала назад сквозь слои времен, непрерывно меняясь, и менялись декорации, и Хрейя обретала все новые лики, только Анюся под защитой моего пальто... капы... плаща... дэли... ферендже... куртки... пальто меняла оттенки, но оставалась той же. И даже, по-моему, не переставая спала.

...Наши, кажется, так и ждали меня в том зале, никуда не отлучаясь - только Мартина усадили-таки в кресло и тихо о чем-то с ним совещались.
-- Мы раздобыли для суда одно вещественное доказательство - не знаю хорошенько, за или против, - сказала я вполголоса, не желая разбудить ребенка. - Вот ее.
И, раздвинув тяжелый ворот, показала Анюсино личико. Глаза ее были закрыты или прищурены, и я надеялась, что она не узнает Мартина до поры до времени или вообще.
-- Знаете, кто это? Маленькая манкаттская ведьма, как говорит о них простонародье, - и приемная дочь кунга Мартина Флориана Первого.
("Вы тут уже решились убить его, хотя и с нелегкой душой, - могла бы я сказать, - потому что не знаете, что еще делать с честным и искренним предателем: это слово пустил в ход Эрбис, и оно с тех пор стояло за кулисами всех ваших рассуждений. Дела Мартина - это он сам, и предательство - он сам, вот что должны были вы сказать, иначе он не мог, нам не дано переменить или переиграть ни один свой шаг... Он был искренен, когда считал своего брата еретиком, инсанским лазутчиком, перевертышем, - всем тем, что хотел истребить в себе самом. Но колебался - и, главное, никогда не решился бы предать суду и церкви, если бы сам БД не разрешил Мартину оправдаться смертью брата. Так это было или сходно? И не делаем ли мы теперь то же, что Мартин сделал тогда - не оправдываем ли себя за чужой счет?")
-- Вы все высказались по поводу? - говорю я. - Новых гениальных мыслей в ум не пришло?
Кривоватая улыбка Марта: Дюжина - или Десятка - и впрямь без вас обеих расхрабрилась, и я уломал их выполнить мое заветное желание. Всех, кроме брата моего Даниля, хотя с ним был уговор. Считаете, вот он - он меня не предал?
И снова я говорю:
-- Только тот, кто однажды изменил, знает истинную глубину верности. Лишь пав, можно подняться к высотам. Лишь разуверившись во всем и вся, постигаешь истинный своей путь и истинное свое предназначение. Вот оно, Мартин, - спит у меня в объятиях комочком теплой жизни. А ты и не догадывался о таком, верно? Просто отдал дань нетерпению сердца?
Анюся начала просыпаться, но мало что соображала: повернула головку на мой голос - глаза ее вспыхнули янтарем и золотом, потом поискали среди застолья и, наконец, устало закрылись, так не дойдя до конца и никого не признав.
-- Ты захотел для себя наилегчайшего, Мартин Флориан, - продолжаю я. - А Двенадцать согласились помочь тебе в этом: поспособствовать тебе, запятнанному, отмыть грехи. Я правду говорю?
Коваши кивнул, остальные промолчали.
-- Так ведь это легче легкого - устраниться! Знаешь, я думаю так: чтобы снять корону, вовсе не обязательно рубить венценосную голову. Когда древний кунг хотел остаться в живых после урочного года правления, убивали его двойника, калифа-на-час, и настоящий владыка мог продолжать свое царствование. Когда старый король чувствовал упадок сил, он постригался в монахи, и ему оставляли все возможные почести - однако без власти. К слову, и тебя никто не принимает за абсолютного монарха, но что там уточнять... Главное, можно обойти, обвести вокруг пальца и смерть, и несытый жертвенный камень, если отправить тебя в одинокое странствие, дитя же по имени Агнесса - его знамение и знак. И я это тебе присуждаю.
На том мы покинули места за столом, но не комнату. В комнате мы столпились.
-- Даниль не так легко отделался, - возражала Киэно. - Смерть принял тяжкую.
-- Мартин того не понимал, - тихо ответил ей Бродяга, - поняв - ужаснулся, а ужаснувшись - попытался смягчить и ускорить. Это ему удалось.
-- Тут прозвучали слова об обстоятельствах, с которыми Мартин сообразовался, - уточнял Багир. - Это его оправдывает или наоборот? Я не понял.
-- Скорее нет, чем да, - пожал плечами Эрбис. - Обстоятельства могут быть лживы, как иллюзорны мои родные инсанские пейзажи рядом с границей. Действовать приходится согласно внутреннему представлению.
-- Значит, мы принимаем истинные решения независимо от внешних причин?
-- Мы не игралище для них, мы сами в них играем, кот. И не только инсанская Триада - вообще все Живущие.
-- БД, - спросила я, - ты понимал, что Март Флориан хотел именно того, о чем говорят Владетель Багира с самим Багиром? Стать вовне того, что его породило, выйти из Дома... вывернуться из крови и плоти... разные есть для этого символы, но подсознательное побуждение одно.
-- Разумеется: только я полагал, что ему в жизнь не понять, какая колючка его изнутри язвит. Он и сейчас прозрел едва на десятую долю, верно, братец?
-- Прекрасно, - сказал Бэс-Эмманюэль, - что суд так благополучно завершился. Однако вопрос снова стоит ребром, и очень костлявым. Мы отправляем Мартина Флориана куда Макар своих тельцов не гонял, а трон пустой и королевство бесхозное. Эрменхильда - дама всевластная, но вряд ли ей охота на себя хомут вздевать, как кореннику в упряжке.
-- Так говорено же: пусть к ней Владетель посватается, - пояснил Артханг. - Самый испытанный здесь метод усмирить вражду государств - объединить их под одной короной и на одном ложе.
-- Ох, вижу я, придется мне твою сестренку отпустить, - полушутливо вздохнул Эрбис. - Ты, племянник, старший мужчина в семье, так что позаботься о ней, пожалуйста. Сколько мне махра дать ей в приданое, посчитай. Мужа найди хорошего - хоть бы и себя самого...
-- Погодите решать за нас... за меня, - с лица Эрмины будто сошло некое облако, и оно оказалось совсем молодым. - Я ведь не кобыла, чтобы меня в упряжку прочить. Я вдова, как здесь говорят, с порфирным шлейфом. В том смысле, что шлейф должен кто-то носить. Муж или возлюбленный, а лучше - и то, и другое в одном лице.
Нанкинская крепостная башня... Нанкинская башня взорвалась, как фейерверк, и повисла в небе букетом сияющих звезд, благоуханных хризантем.
-- Да, - впервые по-настоящему улыбнулся Мартин. - Я запрещал матери, а больше того сама она себе запрещала выходить замуж за любимого, чтобы не погубить мою репутацию: а теперь моя репутация, слава Богу, и без того пропала начисто.
Коваши приблизился к Эрменхильде, обхватил ручищами за талию и спину. Удивительно! Смотрелись они оба, по контрасту, великолепно. Он был от рождения некрасив, но более так, как несообразны и несопоставимы с обликом андров и инсанов все чистокровные Большие Мунки. За вычетом общих родовых черт в нем оставались пластическая мужская мощь, ярость и ум, мягкость и проницательность темных глаз; чудесен был ореховый цвет его вьющихся волос, который оттенялся старинным серебром и бронзой. Он был статен и властен... И не так уж стар. Рядом с ним королева показалась мне не матерью взрослых сыновей, а невестой. В ней было все, чего ему не хватало до полноты.
-- Не знаю, родятся ли у нас красивые дети, любовь моя, - говорил тем временем мунк, - однако ты мало способна на то по самому своему возрасту, ибо слишком поздно случилась между нами радость.
-- Погоди: много ли ты знаешь об андрских женщинах? Ведь если уж придет чудо, почему бы ему не стать двойным - и тогда дитя будет живым слепком с нашей прекрасной любви.
-- И новым живым залогом союза Страны Городов с Лесом. Ведь именно мы, Болотники и Молчуны, по призванию своему должны возглавлять Триаду.
-- Тогда земли андров и нэсин, - продолжил Эрбис, - так и будут вечно противостоять друг другу и соперничать: это хорошо, иначе заглохнут в них живые соки. Только пусть будет это соперничество при тебе, царственной женщине, при твоих кротких детях, родных ли, приемных ли, и при детях их детей - мирным.
-- Слушай, Владетель, я так и не пойму, чего ради все эти намеки и ради чего ты задумал меня к Данилю прогонять? - то моя дочь Серена дождалась, наконец, перерыва в их речах. - Не из-за голой же политики. Ты всерьез этого хочешь?
-- Нет; я подумал, что ты пожелаешь уйти сама. Ведь не один он - ты тоже любишь Воскресшего.
-- Люблю. И Мартина сейчас люблю так же. Только это любовь к красоте и гордости, жертвенности и благородству духа - любовь к чему-то, а настоящая любовь живет сама по себе и невзирая ни на что: ни на красу, ни на силу, ни на годы... Я никогда не рассказывала тебе, как мужчины-кхонды учат юношей нравиться будущим невестам? Они говорят: "Стань воздухом, которым она дышит, травой, которую она приминает, деревом, в тени которого она встречает знойный полдень - но ничем сверх этого. Остальное придет само." Так вышло и у нас с тобой, Эрбис. Возьми меня в жены по-взаправдашнему и никому на свете больше не уступай!
-- Ну что же, - облегченно вздохнул БД. - Я остаюсь неженатым, свободным от обязательств и смогу, как и прежде, свободно ходить по мирам и зажигать звезды концом своего посоха. И слагать стихи, песни и сказки. Я снова есть то, что есть: человек-перешеек, наместник перед лицом грядущего Наследника.
-- Так, наверное, ни я, ни кто-либо из нашего рода тебе больше не понадобится, мой король? - спросил его Хнорк. - Странники По Звездам ведь все как есть пешие.
Даниль заулыбался и кивнул.
-- Эх, Иоланта, и нам бы тогда сотворить союз на этой всеобщей волне! - воскликнул сукк. - Я хоть не юн, да с недавней поры молодой холостяк вроде Эрбиса: дети повырастали, супруги отъехали и сам давно не в Лесу...
-- Послушай, приятель, - я исподтишка толкнула его в бок коленкой. - Ты через край случайно не хватил? Она лошадь... а ты ведь в некотором роде свинья. В смысле - иное племя.
Я употребила рутенское название в надежде, что Хнорк воспримет адекватно.
-- Иное племя? Что ты, Татхи-Йони. Мы ведь сегодня как раз рвем сословные перегородки и племенные стереотипы, это и есть высший смысл того, что здесь происходит!
-- И детей у вас, похоже, не получится.
-- Почему ты так думаешь, госпожа Татхи? Если б никогда не получалось -зачем браки запрещать?
Конечно, я имела перед глазами уйму примеров, удачных и не слишком, и все они, действительно, каким-то боком касались именно сословного деления - одно племя Живущих принадлежала к расе господ, другое к расе слуг или вассалов. Но это было изменчиво, и конкретное содержание стереотипов - также, хотя сами стереотипы оставались и тяготели над сознанием. Андры главенствовали над инсанами, нэсин над андрами, фриссы и альфарисы были то врагами, то союзниками, мунки - царями и париями одновременно... Вдруг я поняла, что и эволюция в здешних краях наверняка шла не по Дарвину и даже не по Ламарку.
Зыбкое свечение в воздухе... Я буквально протираю глаза, как от пыли: Хнорк -нет, он вовсе не кабан и, пожалуй, никогда им и не был. Я, говоря "сукк", понимала и, следовательно, видела иное, чем все прочие Живущие. А он был - лесной конь, толстомордый, длинноухий и грубовато-изящный. Его малое триадное племя было не совсем такое, как прочие коники. Клыки, что выпирали из нижней челюсти, выглядели устрашающе, но с некоторой долей комизма; подвижный розовый нос, чуть приплюснутый, сейчас был вздернут кверху в улыбке, челка скрутилась на лбу и поднялась дыбом, как рог у риноцероса, не костяной, а из грубого волоса. Но то все же был не носорог, а единорог, единорожек, он был почти несовместим с великолепной фриссой...
Но зато это был конь мира, тот самый почетный конь, что тогда привез БД в Шиле-Браззу. Те же клише и штампы не допустили меня увидеть чаемого Короля верхом на... ну, вы поняли... и я единственный раз увидела Хнорка правильно.
Я что, в самом деле так слепа? Нет-нет, было и нечто иное: пластическая природа всех Живущих под этим солнцем. Кони не прячутся в норы - разве что в пещеру, в те ясли, где, по преданию, родился Иешуа. И на той королевской охоте совмещение, мерцание обеих личин, клыкастого коня и рогатого кабана, должно быть, производило на андров страшноватое впечатление, завораживало почти до смерти. Я начала по-иному воспринимать ту живую картину первой встречи с Мартом, которую знала от Серены. Не погоня за довольно-таки беззащитным травоядным, а рыцарское состязание с неким исчадием: гороподобной лошадью-оборотнем. Если уж говорить о символе этого, тут скорее бы подошел темный жеребец Лесного Владыки из марийских сказок, блестящий, зловещий и налитой телом; художник на картинке изобразил у него во лбу костяной кинжал. А еще один символ - дважды и убийственно меняющийся Снарк Льюиса Кэролла. Недаром именно в таком роде я подсознательно прочитывала удивительное имя моего суккского друга.
Да уж, фриссе Иоле понадобилась вся отвага, чтобы ответить на приязнь такого чудища. Не меньшая, подумала я, чем Бэсу-Эмманюэлю - чтобы предложить лапу и сердце Снежной Псице, едва ли не всемеро большей себя.
И Эрмине - вернуться к запретному истоку своей извечной и извечно детской любви.
И Серене... И Артхангу... И Мартину...
Отчего я снова вернулась к Мартину? Почему он никак не идет у меня из головы - только потому, что не ушел пока из глаз? В его ревности к Данилю, в самом его предательстве было столько страсти и горения, столько ревности, вывернутой наизнанку братней любви, что любая женщина могла бы ей позавидовать. И стрелы ее - стрелы поражающие и неумолимые...
-- Только бы детки не вышли рогатые и клыкастые, а так ничего, - говорила тем временем Иоланта, пригнувшись к уху суженого.
Мартин и Даниль стояли, держась за руки.
-- Можно, я пойду вместе с тобой, брат? - говорил Март. - Я все время боялся того, как я похож на тебя, пыжился и отграничивал себя, желая провести разницу меж нами, но теперь я понял, как это страшно и как чудесно - быть двойником.
-- Но ты все-таки не я. У тебя свои пути, как и у любого из Живущих, и эти пути пролегли по земле.
-- Тогда все было напрасно, и дороги наши не пересекутся?
-- Как знать! Мы идем вперед, не оглядываясь, и каждый наш уход из дома несет в себе зачаток возвращения, каждая разлука - залог свидания. Разве не пересекаются параллельные прямые, если провести их по небу, как по земле?
-- Ну вот, - сказал Мартин всем, - я тоже есть я и никто иной: так же точно, как брат мой Даниэль. От этой печки приходится танцевать и из этой низины восходить. Ибо кто осмелится принять человека таким, как он есть, - во всей его низости и во всем величии - кто, помимо его самого или Бога? И кто, помимо Бога, знает, каков человек на самом деле?
-- Только в один страшный день, - продолжал он, - эталон приблизится к человеку настолько, что тварь воочию убедится в своем несоответствии и несовершенстве; и ужаснется, когда ужасаться будет поздно для многих. Дряхлая позолота сотрется с кожи, но и сама кожа обветшает, а в прорывы воссияет Истинная Земля. Кто тогда устоит перед ее красотой и величием?
-- Я знаю это, брат, - тихо подтвердил БД. - Я так давно это знаю - наверное, с начала мира!
-- И нельзя удержать любовь рядом с собой. Миг любви - это такой же момент истины и прозрения о самом себе. Не обратить его ни в дружбу, ни в основание семьи, не воплотить в потомстве. За попытку - заплатишь самой любовью. Теперь ты лучше понимаешь меня, Серена? Я хотел извлечь пользу из своего желания к тебе; а ты... наверное, ты хотела успокоения души? И вот мы разрушили то, что еле начиналось. Возблагодарим судьбу, если в конце концов это выйдет к добру, а не к худу. Ты уже получила Урок Оставленного Дома, да? Я же, уйдя, вернусь в точку новой любви, более высокой, чему ты была лишь отражением, но которая сама отразит в себе еще большую вышину. Да, вы верно решили, дама Тацианна, лучше, чем я надеялся!
Он принял из моих протянутых рук котенка: наши кольца на мгновение соприкоснулись. Агнесса открыла глазенки и, наконец, узнала отца, но, наверное, решила, что он часть ее сна. Бережно опустил за пазуху, где она рефлекторно за что-то там уцепилась.
-- А теперь я буду прощаться с дамой Тати, - внезапно Мартин подвинулся ко мне так близко, как мог, и глянул прямо в лицо, так что я не успела, по всегдашней учтивой манере Живущих, отвести глаза, а потом и не смогла. - В первый и последний раз я назову ее "ты", потому что она для меня одна такая на свете; поэтому пусть не обижается...
-- Дама, ты говорила мне, что истые кхонды не любят смотреться в зеркало, но только в глаза друг другу? Я бы сказал: посмотри в мои зрачки, но ты в них перевернута. В них ты увидишь себя седой: но ведомо ли тебе, что седина, подобная этой, означает не старость, а лишь умудренность жизнью?
-- Еще я знаю от тебя, - продолжил он, - что кхонды любят смотреться в воду, но вода текуча, она смывает с себя отметки времени. Ты увидишь себя молодой, но подумаешь - морок; и не поймешь, какая сила влечет меня к тебе такой, как ты стала. Но посмотри в серебряное зеркало луны, в золотое зеркало солнца: в серебре отразится красота твоих черт, в золоте - тепло твоей души. Я хочу, чтобы ты узнала в себе ту, о ком ведаю я: прекраснейшую и достойную любого чуда. И поверила мне, что я не лгу. Ибо какая мне в том ныне выгода?
Мартин уже завладел и моими руками, и всеобщим вниманием. А я - я плакала, почти того не замечая, первый раз в этой жизни не думая ни о своем достоинстве, ни о том, к лицу ли мне эта влага и это гримасничанье. Вообще ни о чем не думая... Как я, такая всеведущая, не понимала: что иное тянуло его к Серене, что привлекало, если не отблеск моего естества? Что заставляло искать моего общества, что подсознательно раскалывало династический союз с младшей и притягивало к старшей... все время, вплоть до дня сегодняшнего суда?
-- Круг замкнулся, кольца встретились вплотную, и ударил гром, - произнес коваши Перигор. - Молнию не всегда видно, когда двоякие камни смыкаются, и когда их разводят в стороны - тоже. Потому что судьба им разомкнуться: вы же сходитесь еще и в том, что оба скитальцы. Ты ведь, Татхи-Йони, слишком наполнилась, чтобы снова возвратиться в свою исходную точку - Лес.
-- Но я знаю, что мы снова встретимся, когда закончатся наши пути, потому что я снова нашла тебя, Одиночный Турист, и снова не так, как надо... - говорила я бессвязно. - Когда-нибудь мы окончательно найдем друг друга, правда? И уж это будет удачей.
-- Встретимся, - подтвердил Март. - Я буду терпелив, моя возлюбленная. Я буду терпелив, брат мой Даниэль: моя боль со мной, она - кремень, что изострит мою душу и высечет из нее искры.
И он ушел ото всех нас, впервые напевая свою, а не братнину песню, полупрозаическую и нескладную, богохульную и благоговейную, перегруженную никому, кроме разве что меня, не понятными аллюзиями и реминисценциями, взятыми изо всех времен, включая мое родное. Вот она:

"Ты, разумеется, не заслуживаешь ненависти

И куда как выше прощения моего.

Просто я хочу возненавидеть Тебя ради того, что простить.

Ведь Ты все в мире бросил на наше попечение -

И беззащитность зверья, и хрупкость небесных преград,

И нежную зелень дерев, и стоянье морей,

И трясение гор, и звезд путеводную нить -

А Ты подумал, как на таких драконовских условиях

Нам станет рай заслужить?

Просто я зубоскалю над Тобой, Господи,

Просто потому, что надо всем Твоя власть,

Просто иногда случается и над заветным смеяться,

Чтобы на колени пред кумиром не пасть.

Ты, безусловно, потусторонен и недоступен общению

И куда как выше простецкой моей любви,

Только я Тебя вырастил и заключил Тебя накрепко

В глубине цветка с пульсирующими мясистыми лепестками,

На пестике крошечной алой раффлезии моего имени,

На престоле огненной лилии - орифламмы сердца моего -

И мистической каббалистикой окружил, записал в крови.

Вот и сиди внутри, маленький, как Дюймовочка,

А я буду Тебя крепко стеречь и охранять, шляясь по земле налегке,

Как та босоногая кармелитская монахиня,

Что таскала повсюду с собой восковую куколку Христа

В своем заплечном мешке.

И я смогу говорить Тебе все, что мне ни захочется,

Потому что Ты будешь ближе ко мне, чем мой штопаный плед,

Чем биение крови в висках, чем яремная вена, -

Как тайное тайных подсознания, что открыл

Безумный святой - иудей по имени Фрейд.

Просто я парадоксален, как и Ты, Господи,

Просто все мы подряд носим Твои цвета,

Просто наша жизнь - такая бестолковая,

Как на гнилом болоте комариная суета.

Ты не беспокойся: я понесу тебя бережно, будто хрустальную капельку,

Которая, стоит обломить кончик, взрывается, как миньятюрный снаряд;

Только больно я велик, а Ты такой маленький,

И разношерстные беды в сердце мое толкаются и стучат.

Только и Ты помоги мне, чем только сможешь, Боже Святый,

Ведь ты всеобъемлющ, а я, непутевый, так слаб:

Кони необъезжены, сбруя в латках, ямщики пьяноваты,

И кибитка жизни ныряет с сугроба да на ухаб.

Однако ж не волнуйся за итог. Просто положись на меня,
как на фундамент каменный;

Просто мне назначено, хоть судьба гнет в дугу,

Быть с Тобой, нянчить тебя, терпеть от Тебя, Боже Праведный!

В общем, можешь не беспокоиться: уж как-нибудь сберегу."

...Они все переженились, мои апостолы, все, кроме Всевечного Бездомника Даниля-Даниэля, который вообще оказался вытеснен из этой оперы наверх; даже я, хотя и не вхожу в их неопределенное и зыбкое число, можно сказать, сговорена... за Иуду раскаявшегося и прощенного - впрочем, кто знает, каким был тот легендарный уроженец Кариота. Так или иначе, все мы сотворили необычное.
И Мартин? Так спросила себя я. Да, и Мартин первый из нас.
Я все отладила, послужив химическим катализатором необходимых реакций, и сей мир нашел свою предначертанную судьбу. Будут появляться существа, чьим кардинальным признаком будет постоянная изменчивость форм, и в этой пульсации, этом вечном биении и вечном бою высокий разум не потеряется - напротив, обогатится, выучившись отделять субстанцию от акциденции, оболочку от сущности. И определит себя.

Запись тридцать третья

Я покупаю чепуху. За кинтар тяжеловесных золотых монет - семьдесят семь аршин кисеи, сотканной из лунного света. Эй, приказчик, измеряй ее бережнее и тщательней! Что, хотел бы я знать, дашь ты мне в обмен на наиболее весомое во мне и более всего меня тяготящее - мое драгоценное эго? О азарт настоящего торга - бросить на твой прилавок свою драгоценную самость!

-- Всем нам приходит пора разлучаться, - говорила мне Серена.
Вечером мы только и расхаживали из одной комнаты в другую, прикидывая маршрут. Одни Эрмина с Перигором четко знали, что им конкретно предстоит, и то лишь на ближайшее будущее. Ну что же, вся наша жизнь - это встречи и расставания, скрещение и расхождение путей.
-- Завтра вы начнете отламываться от нашего монолита, как крошки от пирога, кто по двое, как ты с Эрбисом и Хрейя с Артом, а кто и один. Пока я снова не останусь в одиночестве, - ответила я.
-- Почему? - спросила моя невестка. Она тоже пришла ко мне ночью. - Вы ведь тоже исчезнете, только я не вижу, когда и как.
-- Когда - ясно. Весной. Самое твое любимое время, Серена.
-- А когда здесь будет истинная весна?
-- Думаю, когда все нынешние снежные детки вырастут, - полушутливо ответила я.
-- Ты дождешься этого, мама?
-- Вот уж чего не знаю, того не знаю. Просто хочется, но мало ли чего мне хочется?
-- А как вы уйдете? - настойчиво повторила моя невестка.
-- Что меня привело - то пусть и уведет, - сказала я.
-- Сон? Вы мастерица их видеть.
-- Может быть. И нечто в этом сне.
Говоря так, я будто стремительно плыла против течения моей жизненной реки, со стороны наблюдая притоки и разветвления, - на сей раз почти к самому истоку. Та теплая и темная вселенная с камином, где находились обе мои молодые, вначале виделась параллельно со зрелищем дороги, но потом рассеялась.

...Я оказалась на поляне моего Леса. Зима уже кончилась, снег почти весь стаял, и влажные травы выкуклились из-под темного и рыхлого льда. Я их узнавала, повторяя детские слова и имена: жемчужница, тысячелистник, подорожник, богородичная травка, заячья капуста, калачики, фиалка... Наклонилась, и между моих рук оказалась лунка, что курилась чистым, дурманящим дыханием земли.

...Уперлась в траву ладонями, сидя в позе лягушонка. Вокруг толпились мои приятели, мальчишки и девчонки, и подначивали:
-- Как, слабо тебе, Татьянка, через голову кувыркнуться?
Я и сама знала, что слабо. Надо сделать какое-то трудноуловимое движение в самом начале кувырка, сразу после того, как оттолкнешься от земли; в контексте моих физкультурных способностей это было все равно как энергично шевельнуть ушами разок-другой. Строго говоря, вертеться-то я вертелась, но с чувством, что качусь не так и вообще не туда: сядешь, глаза откроешь - и копытца отброшены куда-то вбок, и место прежнее, неизменное. Шею, наверное, боялась свихнуть.
Еще я накрепко запомнила, как однажды сверзилась с чердачной лестницы. На площадке тамошней двери я любила стоять, как на капитанском мостике или наблюдательной вышке: то была моя личная башня слоновой кости, откуда особенно хороши казались остроконечные жестяные своды поселковых дач, купы светло-зеленых яблонь и лип, а вокруг - темная оторочка леса. Ступеньки на лестнице были широкие, в две ладони, перила крепкие - и как меня угораздило поскользнуться! Тогда я совершила добрый десяток идеальных кувырков, но вместо аплодисментов и похвал получила солидную порцию бабкиной ругани: зачем оступилась? Почто под ноги не глядела?
Но сегодня меня окончательно достали. Я оттолкнулась обеими ногами, уперлась лбом и макушкой - и пошла, будто колесо или ежик, на этот раз почувствовав, что получается именно то, что надо... быстрее и быстрее.
Наконец я остановилась, развернулась и села, скрестив ноги.

ГЛАВА VI. НОВОРУТЕНСКАЯ

Книгу писал всю жизнь,
не написал и знака.
"Истинный путь" пытался постичь,
но остался безумцем.

Ли Паньлун

Ворон-скиталец, взгляни!
Где гнездо твое старое?
Всюду вишни в цвету.

Мацуо Басё

Вокруг стояла вовсе не зеленая Детская Страна, не Истинная и Неподдельная Земля моей мечты, но ровная пустыня под ослепительным изжелта-белым небом, которое было, тем не менее, едва ли темней песка. Ни кустика, ни ветерка, хотя песок лежит пологими ступенями или волной вокруг скальных обломков разной формы и цвета: черных как уголь и бурых со вкраплениями желтого стекла или янтаря, розовато-рыжих с прозеленью, благородно-серых, белых с желтизной, тона выцветшей бирюзы. Это были живые камни, о таких рассказывала мне Серена, они принимали в себя излучения своего светила и обращали в свою силу - медленно, день за днем, год за годом, столетие за столетием; очищали воздух от скверны и выдыхали чистым; готовили этот мир к принятию новой жизни. Метеоритная и звездная пыль оседала на них, чтобы стать плодородной почвой. Это был сад камней, подобный тому, что у храма Рёандзи, и камней было сто. Я совершенно точно знала об этом, хотя сразу было видать только девяносто девять: ибо один, как всегда в таких садах, оставался скрытым, а имя его - неизвестным.
Свет здешнего солнца был невыносим и сладостен.
-- Только кажется, что здесь нет никакой жизни, - говорил внутри меня голос, похожий на тот, которым Эрбис читал урок моей дочери. - Напротив, сама пустыня - это и есть жизнь. Сад ста камней. Сад тысячи расходящихся дорожек. Лес тьмы возможностей. Неисчерпаемость мириада свершений.
-- Там, откуда я пришла, такие сады были у храма, - спросила я, повторяя абсолютно неизвестный, однако кем-то во мне записанный ритуал. - Где же храм?
Невидимый смех.
-- Слушай.
"На горе У-Дай облака - дымящийся рис.
Перед древним храмом Будды собаки
Орошают небесный свод."

Эти стихи тоже оттуда, откуда ты явилась. Поняла теперь?
-- Поняла. Ты ответил на мой вопрос, только не знаю, чем именно. Кто ты, Говорящий?
-- Я тот, кто остается, когда все без изъятия вещи исчерпывают себя до конца.
-- Значит, здесь ты снова скрыт за образами? Ведь даже пустыня много больше, чем ничто.
-- Разве тебе нужно ничто? Я думал, твоей жажде и всего не хватит!
-- Ты прав - и не прав. Помнишь, как ты спросил святого Фому, чем его вознаградить за труд по приспособлению Философа и Комментатора для средневековых римских мозгов? "Чего ты хочешь?" - разве не так ты спросил его? И он ответил: "Тебя". Потом, наверное, посопел-посопел - Фома ведь был дядюшка тучный, за то и прозвали его еще в студенчестве Быком - и подчеркнул: "Только тебя".
-- Ну, замахиваться на такое тебе рановато. Не выдюжишь.
-- Сама распрекрасно знаю. Я только объяснить хочу. Впрочем, ты и без того понял: мне даже не объяснять - поговорить охота.
-- Тогда говори.
-- Скажи, ведь наш мир... наш уютный домашний мирок, что пригнан к нам, как уверяют ученые, всеми своими константами... он тоже записан внутри этих камней, в этом песке и сиянии?
-- Ты и права, и не права: потому что свой мир каждый из живущих творит сам. Но никто не бывает один, даже если б он смог, распевает твой любимый поэт, и Миры Живых сплетаются в целостную картину, почти всегда наивную, изредка причудливую, но всегда претендующую на связность, соразмерность и логичность. Однако ни один из таких миров не обладает подлинной достоверностью: все они даны вам в оправе ваших ощущений, проходят через призму вашего телесного несовершенства, и вы, люди, не столько воспринимаете реальность, сколько создаете ее в качестве квазиреальности. Стоило одному нищему английскому епископу в качестве гипотезы допустить субъективность существования мира, как едкая кислота мысли начала все больше разъедать ткань бытия. Она ведь такая тонкая даже здесь, в Месте Бытования Свернутых Сущностей.
-- Выходит, если я хочу подсмотреть отсюда некие события - нужно выдумать ту вселенную, где они происходят, наметить в ней точку... и раскрыть, как детскую книжку с картинками?
-- Не спрашивай. Ты уже ее раскрываешь.

...И раскинулось над поляной зрелое осеннее древо всех мировых религий, и листья его были для всех народов: зеленые, как золото, золотистые, как янтарь, алые, точно медь, и бурые, словно железная руда. Под ним, в его трепещущей тени, навзничь лежал седой Странник, а Кот-Скиталец стерег его дыхание.
-- Сколько ж это я не успел, Господи, - говорил Странник, еле шевеля немеющими губами. - Озеро Байкал почистить. Арал обводнить. Укротить мирный атом. Хоть с краешку позасадить амазонские леса. Озонные дырки заштопать... Ну ладно, от твоего приглашения грех отказываться; а что надо, то другие Странники доделают. Хотя, сказать правду, самому охота.
-- Ты полагаешь, там, куда ты зван, у тебя это так хорошо не получится? - с нежным лукавством спросил его уже знакомый мне голос.
-- Получится, наверное. Конечно, своими руками глину месить куда удобней и нагляднее, чем сверху на нее поплевывать. Да только там, в царевом верхе, говорят, и вовсе иные проблемы. Мы ведь привыкли по мелочи работать, я и здешние мои коллеги, а Вселенные рождать - это не бисероплетением заниматься, тут дерзновение надобно. Сумею ли?
Сверху снова донесся ласковый смешок.
-- Эх, вот и мечтал я так упокоиться, чтобы - дай Бог - не в своей потной постели да не в душном отцовском доме. Чтобы дикие звери мною пообедали, и густая трава через мои кости проросла, и пыль, что останется, вольным ветром по всему свету развеяло. Чтобы никто не знал, в каком месте меня гранитным монументом на память потомству придавить или вечный огонь возжечь надо мной из газоотводной трубки...
Кот (то был не Багир, но безусловный его отпрыск) облизал холодеющее лицо, мягкой лапой закрыл светлые глаза, которые, не мигая, вперились в небо и солнце, вздохнул поглубже - заглотнуть свои кошачьи слезы - и отправился искать себе нового человека.

-- Смотри и думай. Твой друг говорил: побеждают только мертвые. Только те живы, кто не боится переступить через отягощенность землей. Видишь ручей, который течет у самых твоих ног?

-- Я боюсь ступить в пустыню, - плакала прохладная вода, - она меня расточит по капле.
-- Доверься мне! - просил ее бродяжий ветер, что стоял рядом с нею у порога Сада Ста Камней, от нетерпения завиваясь в тихий смерч. - Я возьму тебя на свои крылья, ты станешь небесной рекой, и мы перелетим вместе.
-- Но ты так горяч: я растаю и обращусь паром, стану облаком.
-- Жар мой - тепло моей души. Я обхвачу тебя своими кольцами, нежно-нежно, развернусь в полете стрелой и понесу тебя в себе, как свое сердце, а на зеленую землю опущу серебристым туманом.
-- И ты обещаешь мне, что я снова стану тем, чем была?
Смеется ветер:
-- Кто же это век остается таким, как был? Каждый следующий миг привносит в тебя отличие. Кто и когда переставал при этом быть собой? Полно тебе бояться: ты вода - водой и останешься. Самая наимельчайшая частица твоя - уже ты. Как ты ухитришься стать не-водой? Ты только изменишь форму, а это ведь не смерть.
-- Тогда ничто не смерть, даже раскаленная Равнина Ста Камней?
-- Конечно. Только давай все-таки одолеем ее вместе. Ведь я люблю тебя, Вода.

...И вот мы взлетели кверху, и я стала влажной пылью на ветру... А он нес меня и нес, пока не окунул в чистую лужицу, на дне которой рос подорожник. Лужица натекла из-под крана ручной водокачки, вода здесь была вкусная, хоть и припахивала ржавью. Ржавчина от тли иногда появлялась и на листьях тополиной рощицы, которая отделяла полосу отчуждения от железнодорожной платформы, но пока было для того рановато или вообще лето попалось удачное для деревьев и птиц. Ласточки гнездились под крышей платформы, их птенцы то и дело показывали ждущим и жаждущим дачникам либо разинутый клювик, либо хвост. Впрочем, кроме продукта их жизнедеятельности, образующего аккуратные кучки, - в зале ожидания, на перроне и вокруг них не было никакого сора и беспорядка, даже стекла были вставлены вместо обычных фанерных щитов, а перила ограждения покрашены голубой эмалью.
Через десять минут чистенький поезд, зеленый с белой опояской, мчит меня через все лето прямо к Курскому вокзалу: тепловозик пыхтит и урчит, как маленький лесной единорог, в окно задувает жаркий подмосковный ветер, играя эмпээсовскими клеймеными занавесками и лихо насвистывая Великую Железнодорожную Симфонию Бориса Гребенщикова, и се - душа моя плещет крылышками от восторга. С какой стати я еду не на пригородной электричке, а на "дальнем следовании", мне так и не пришло в голову: захотелось оседлать - и все дела.
А тепловоз, точно такой, какие в мою молодость бегали между Каунасом и Тракаем, уже притормозил, и не под дальнобойной крышей, куда пристают западные и южные маршруты, а в тупике совсем рядом со зданием Курского вокзала, как любая добропорядочная пригородность. И сам Курский - не монументальная стекляшка времен моей взрослости, с электронным табло снаружи и эскалаторами внутри, а уютное, все в гребнях, завитушках и резьбе, строение, бело-розово-помадное и золотисто-медовое: в нем страховеликая идея Третьего Рима оказалась низведена до фигурного пряника. Не то Кремль, памятник устарелой итальянской фортификации, в котором усмотрели ту же сакраментальную пряничность Булгаков и Воланд, Кремль с пирамидозным кенотафом и пирамидами голубых елей, седых и снежных от рождения, у переднего фасада, обращенного к торговым рядам Мюра-Мерилиза. Он был торжественен до дрожи, как союзный гимн, и этим его царственным елям пришлось оправдывать в моих глазах многое, пока их, наконец, не срубили - больно уж разрослись, выше и стены, и того, что при стене - и не насадили взамен такие же, но поменьше и поскромней. Те так по сю пору и не выросли...
По перрону течет ручеек поливальной машины, и блестит в нем небесная синева. А по сини первых осенних дней прямо ко мне бегут встречающие: моя дочь в белом брючном костюме, кстати приправленном обширным головным шарфом, что еще одним ручьем стелется по воздуху, и ее не весьма молодой муженек, двумя главными особенностями которого являются величавый нос, доминирующий надо всей внешностью, и умение в совершенстве разговаривать руками по ходу звуковой речи. Он был крепко оседлан: на правом плече Багир, на левом - Киэно. Чудо, что семейным Странникам досталась такая же семейка их классических животных, подумала я, а где, интересно... Но тут же увидала, где. Ардан, овчар могучий и верный, Хранитель Прекрасной Двойни, несся ко мне семимильными скачками, разум сиял в его глазах потаенно и лукаво, чтобы не заподозрили его наличия те, кому по чину не положено. И поспевала за ним Дашенька, в чьих жилах, как и в его, от роду бурлит мятежная кавказская кровь, и каждый из псов тут же отвесил мне крепкий, добротный поцелуй весом более чем в полцентнера, так что я еле удержалась на ногах. В каком состоянии теперь мои лучшие бифокальные очки, ими обоими облизанные, - даже и не спрашивайте!
Тут же меня накрыла новая волна встречающих: мои старики, мои друзья и подруги, мужнино родство и свойство из далеких южных стран, цивилизованный западный рынок и щедрый восточный базар...
-- Внуки-то где, - спрашиваю я. - Не приболели часом?
-- Здоровехоньки, но кто же их в такую суету берет, - ответил зять. - Садовое кольцо начисто запрудили эти... Как там у вас поется - шел под красным знаменем командир полка, да?
Мне с готовностью объяснили, что оппозиция догадалась отпраздновать начало осады столицы главным рутенским друго-врагом, решивши повторить завершающий эпизод оной осады: шествие по главной садово-бубличной магистрали во всю ее ширь. Только тогда подобным образом провели пленников из числа побежденных, в парадной форме, при начищенных орденах и сапогах, а теперь шла под яркими стягами скромненько одетая народная масса. Движение она перекрыла и создала пробку; последняя, однако, сама продвигалась вперед со скоростью, несколько превышающей среднепешеходную. В моей семье сие называли "продрысь" и считали наивернейшим для приобретения такого аллюра средством - выкушать кислого молочка с малосольным огурцом. Мельком я увидела белые лозунги на алом фоне: "Хороший атом - мирный атом!" (и невидимая глазу подпись: "Верная Рука - друг индейцев"), "Россия, Россия прежде всего!" (без комментариев), "Дайте зарплату, а то начнется". Последнее всё никак до меня не доходило - современные мне левые газеты, как я вспомнила, дотрепали этот слоган до полной невосприимчивости. Но тут моя дочка шепнула мне на ухо известный анекдот про нищего, который под угрозой этой фразки заставлял официантов приносить себе кушанья. Официанты полагали, что скандал или побоище "начнутся" им, а он справедливо полагал, что началом таковых будет обращенная к нему просьба показать свои деньги.
Из-за всего этого мне почудилось, что один мой кстати воскресший приятель уж посетил сию обитель и успел слегка и еле заметно набедокурить - как много раньше с названиями метровских станций.
По счастью, шествие истекало, боевой кураж и азарт ослабевал. Корреспонденты пытались взять интервью у простых граждан, те привычно матюгались и плевали в микрофоны и объектив кинокамеры.
-- Вот животные, - сказал один из моих родичей.
Зять заступился:
-- Хуже. Животные не умеют ходить строем.
Пожалуй, он не подозревал о наличии походного порядка у павианов. Ну и ладно!
Осень стояла теплая, на платье с кофточкой, как у нас в доме говорили. Поэтому все, кроме нашей малой семьи, решились кто идти пешком, кто ехать подземкой. Мы были дальние и сильно особаченные, в метро нам ходу не было: с бою взяли такси и тихо пошли в фарватере, за поливальными машинами, которые двигались разомкнутым строем по диагонали, смывая к бортам мостовой шнурки от ботинок и воздушных шариков, пестрые фантики и красные бантики, обрывки газет и прочую злободневную дребедень.
Шофер почти сразу отпросился за сигаретами. Машина пристала к тротуару - толпа там была неорганизованная и разношерстная, оппозиционеры смешались с реакцией, поэтому и те, и другие вели себя миролюбиво. Идущие обтекали нечто рядом со стеной: я услышала высокий, нечеловеческой красоты голос и тоже вышла.
На асфальте тоненькая белобрысая девушка в синей рубахе и таких же джинсах, аккуратно располосованных под коленкой, сидя на корточках, пиликала смычком по скрипке и испускала из себя тихий речитатив. Инструмент был поставлен стоймя, а смычок юная певица держала, вывернув запястье, как Ростропович - всё для того, чтобы можно было делать два дела одновременно. Громкий голос был, разумеется, скрипочный, мотив представлял собой контаминацию "Песни о Москве" с дореволюционным романсом "Кокаина серебряной пылью...". Рядом с девушкой стоял смуглый и тощий парень с ассирийскими кудрями и бородой. Он тоже исполнял - обе половины песни сосуществовали параллельно.

"Наступила кристальная осень,
Клены по ветру сыплют листву,
И любимый, наверное, спросит,
Для чего я на свете живу,"
- пела девушка.
"Вмиг поникли багряные стяги,
И Нескучный скукожился Сад,
И лохмотьями ржавой бумаги
По асфальту листы шелестят.

Все мы пашем воздушную ниву,
Семя с крыльями сеем на дно.
Суждены нам благие порывы,
Но свершим мы - лишь что суждено".

Парень вторил:

"А над площадью - Айей-Софией
Опрокинутый парус плывет,
И горят изразцы голубые,
И нетронуто чист небосвод.

Ослепляющим солнцем согреты,
На великом межзвездном пути
Словно мачты, стоят минареты
И готовятся парус нести.

И внизу, горизонт исковеркав,
Уж не веря ни в Бога, ни в Мать,
Напряглась Вознесения церковь,
Чтобы землю с изножья сорвать."

Я протиснулась поближе к отверстому скрипичному футляру, но монету подала в руку юноше.
-- Она не ходит, но не бойтесь, серебро чистое, ювелирное. На аверсе буквы, на реверсе волчий фас. Считайте, антикварная медаль. Песня-то чья?
-- Бэ Гэ, - отозвался он из своей бороды.
Прозаический голос у него был глуховат, и я услышала "Бэ Дэ". Но и то, и другое было сомнительным: уж очень домодельная и самострочная была песенка.
Что бы ни происходило в святой земле Рутинии, кто бы железною уздою ни вздернул Россию на дыбы в миллиметре от края пропасти, думалось мне, - эти двое, что зашифрованно поют теперь о том небе, куда грозится кануть здешняя вселенная, - эти двое останутся такими, как они есть. В этом все наше оправдание и все спасение. Как и в том, что одиозная аббревиатура, в которую однажды превратилось название главного правительственного дома, благодаря моему странствию получила совершенно иную, лучшую расшифровку.
Снова мы загрузились в авто и поехали уже быстрей. Городская осень показалась мне не совсем правильной - березы выгорали целыми прядями, листва была не желтой, а бурой, заржавевшей, как в той песне про Парк Культуры и Октябрьскую площадь - места оппозиционных сборищ, - куда не совсем кстати затесалось село Коломенское с его русской готикой и густейшим национальным колоритом. Мы повернули по магистральному кольцу на юг: в нашем благословенном Сукове и весна случается раньше, и лето проходит быстрей.
Дом был как будто прежний: сплошная беленая облупленность, то ли двенадцать этажей и тринадцать с чердаком и подвалом, то ли тринадцать и бельэтажный андерграунд четырнадцатый. Только почему-то к нему был приложен идеально утрамбованный иссиня-черный асфальт, что его заметно освежало. Моросил легкий "слепой дождик", яркие зонтики плыли над влажной мостовой, как эскадра в ожидании адмирала, чье-то многодетное семейство каталось прямо по газону верхом на огромном чалом иноходце с мощным крупом. Решетка вокруг футбольного поля - непременной принадлежности всех дворовых участков - пала наземь и насквозь проржавела, зато посредине восседала целая кошачья коллегия вперемежку с ребятишками; совершенно фантазийной масти и абсолютно безумного прикида. Да, поистине земля эта сдвинулась с места, обрела изменчивость, и все знаки указывали на его пребывание; даже былые старушки вперемежку с непременными пьяницами сидели на свежесрубленных скамейках из бревна (американские клены так, видать, не прижились на участке или просто свет им застили) и потребляли нечто из необыкновенно нарядных пакетов и бутылок. Ель, которой в малолетстве спилили верхушку на уровне снежного покрова - тогда как раз был канун новогодия - вымахала в два человеческих роста, но сверху кончалась двузубыми вилами. И вот под нею, под зеленой...
Ждал он. Со своими дредками, гитарой, косынкой, сам тощ и с тощим, как шкурка от сардельки, рюкзаком. Из рюкзачной надстройки боязливо выглядывала Агния, косясь на неторопливо подбегающего Ардана: она в очередной раз сменила наряд, и теперь золотые глаза сияли на полудетском личике, заросшем шерсткой цвета ряженки. Наш пес подошел совсем близко и выразительно на нее облизнулся, чем поверг в еще большее смущение.
...Проявленный негатив. Конечно! Мне бы стоило догадаться еще в Андрии и с первого раза...
Я тоже иду следом за собакой. Бегу под укоризненными взглядами... И вот, вопреки всем осколкам минувшей эры, мы бросаемся друг другу в объятия.
-- Ох. Ты изменился, однако. Занедужил, что ли?
-- Все время чувствовал фантомную боль в том квадрате души, где ты раньше пребывала.
-- И долго ж тебя не было, говорят, в рутенских местах. Надоели?
-- Пропади они все пропадом! Лишь одно бы оставил - где тебе приземлиться.
-- А стихи, небось, всё такие же путаные сочиняешь?
-- Естественно. Хочешь, выдам последний шедёвр? - произносит он со средневековым прононсом.
-- Давай.
-- Вот:

"Горит колючая звезда на бледном небосклоне,

И в мире слышится тогда хлопок одной ладони.

Полупрозрачная луна среди ветвей повисла -

Кусочек булки в молоке, жемчужина в короне.

Течет бездонная река, дробит на искры месяц:

Беззвучно плещется века, хоть рыбы нет в затоне.

Ее ты вброд переплыви: следи, чтоб не заметил

Пирамидально-хвойный лес, стоящий в обороне.

Там в стрежень втиснуты следы дорожкою тончайшей,

Хоть Архимед и позабыл про то в своем законе.

Их стежка молнией дотла испепелила тучи,

Связавши сторону стекла с краснокирпичной зоной.

Те, кто прошел ее путем, приносят в горсти солнце;

След в след по цепи той пройдем, чтоб не было погони.

И поселишься навсегда на изумрудном склоне,

Где розлит светлый, как вода, хлопок одной ладони."

-- Н-да. В самом деле, сложено яснее ясного. Одно могу сказать: нечто буддийское, про святых, соединяющих небо и землю, и тут же про Главную Площадь Страны, откуда необходимо вовремя смыться.
-- Вот это последнее уж так и есть.
-- Слушай, у меня здесь еще и от дочери внуки появились. Два мальчика. Человекообразные и, похоже, разумные. Зайдем посмотрим?
-- Некогда. Я ж тебе по всем правилам выездную визу выправил.
Теперь я вижу у него на безымянном пальце то прежнее кольцо-виноград и вспоминаю до конца... О боги морских глубин и речных стремнин с их рыбами и рыбешками! Неужели моя личная змейка во время водных метаморфоз куда-то смылась?
Так и есть. Одиночный Турист раскалывает булавку с одного из джинсовых кармашков и демонстративно преподносит ее мне.
-- Дай на руку надену. Обручальное-таки вышло колечко.
-- И теперь нам обоим приспел срок?
-- Ну не совсем теперь. Вот дождемся, пока подъезд опустеет, шмыгнем за ту самую трансформаторную будку имени Багира, чтобы совбабусь не смущать, и...
-- Кстати, кошек с собой возьмем?
-- Хотелось бы. Да твой опознавательный персонаж совсем одомашнился, а Кийи при нем и при твоей дочке. Ничего, отыщешь нового кота-передвижника. Или он тебя отыщет.
Наша компания тем временем грузилась в подъезд, и по лицам моих молодых я поняла, что наш нынешний исход для них вовсе не сюрприз, по крайней мере - не печальный. Подстроили его они, как пить дать, сами.
Артханг-Ардан вильнул хвостом в нашу сторону и побежал догонять жену.
-- И он, Брут, - вздохнула я. - Думаешь, возьмут меня в Странники?
-- А ты и есть Странник.
-- Я не умею учить.
-- И слава Богу. Учителей мы не держим - все до единого сплошные ученики.
-- И всё-то как-то так сразу... Квартира без меня опустеет, - шутливо сокрушилась я. - Страна осиротится.
-- А-а. На то и скорлупа, чтобы разбить ее изнутри и замести в угол осколки.
-- Слышать такое от тебя - ну, в самом деле конец света! Ты ж такой пылкий андрский патриот был в оную пору.
И тут он подвел конец моему роману и моей последней главе:
-- Я так долго страдал, мучился и болел Родиной, что она у меня отболела.

Комментарии: 22, последний от 17/12/2010. © Copyright Мудрая Татьяна Алексеевна (Cardinena@yandex.ru) Размещен: 22/04/2010, изменен: 08/09/2013. 1203k. Статистика. Роман: Фэнтези Люди и Звери Иллюстрации/приложения: 2 шт. Скачать:		Ваша оценка:
Аннотация:

Мудрая Татьяна Алексеевна Кот-Скиталец

Мудрая Татьяна Алексеевна
Кот-Скиталец