Некая "администранция" долго исхитрялась, чтоб уворовать дитя из тёплого, но вовсю "звонящего" дома и подбросить в незаразный и холодный. Улучила минуту, когда ни служилой женщины, ни её безработного сожителя не оказалось рядом.
Что-то заставило кота ринуться следом за убегающей вдаль машиной. Скорость и скрытность у него развились со временем неплохие.
Некое подобие судьбы заставило хитников выбрать крышу неподалёку от той, какую в давнее время облюбовал сам кот. Впрочем, расстояния были ему не столь важны.
Когда мать после смены выбросили на пороге нового пристанища, она увидела внутри жуткую картину: вокруг тельца дочки обвилось чудовищное тулово, обросшее буйной шерстью, и ритмично поуркивало, а сама кроха вовсю гулила.
Так укромно ей не было даже на материнских руках.
В тот день мать убежала и от сугубого расстройства утащила с собой торбу с пожитками, собранными впопыхах. А кот обнаружил, что из подушечек на передних лапах выбрасываются не простые когти, а подобия розоватых пальцев с аккуратными острыми ноготками. Этакий домовой из сказки.
Он понял, что был избран. И вскорости в том утвердился.
Малышку споро перетащил к себе в заказник, держа за кое-как перевитые пелёнки.
И стал жить вдвоём.
Семейные волки приходили и выхаркивали полупереваренное мясо на пороге, в точности как своим щенкам. Когда увидели, что "нянёк" этим пренебрегает, а младенцу суёт в рот ветошку с ягодным соком - дать работу беззубым дёснам, - начали пригонять молочных маток - олених или зубриц. Кот, посмеиваясь в душе, отсасывал из вымен молоко наподобие змеи, сплёвывал в посудину, вместе с тряпьём найденную в одной из развалюх, и бережно переливал в самодельный рожок.
С ним щедро делились орехами, зерном и сушёной ягодой из зимних схронов, хотя пока это и для них с беззубой малышкой был запас на будущее.
Он овладел искусством разжигать печь с помощью кремня и кресала. Дров в окрестностях было в преизбытке.
С чердака он сволок чуть покорёженную дубовую "калыску", источенную памятью множества поколений. Витыми ходами жука были вписаны в её плоть все те баюльные песни, калыханки и причеты, которые сопровождали сон и бодрствование, рост и взросление тех, кто поднялся оттуда на некрепкие ножки, сделал круг по земле и снова улёгся, но в иную колыбель, побольше.
Кот забрался внутрь, покрутился в люльке на счастье и добрую примету: так делали все Блюстители в его роду. А когда бережно устроил в ней закутанную и разомлевшую питомицу, в ум ему вошла колыбельная. Русская: местное отношение к его сородичам казалось ему слегка пренебрежительным.
"У кота-то, у кота
Колыбелька золота.
У дитяти его
Есть дороже того",
- явственно слышалось в кошачьем мурлыканье.
"У кота-то, у кота
Перинушка пухова.
У дитяти его
Есть помягче того".
Вот именно: не из обносков, а из собранного изо всех гнёзд пуха. В том числе и аистиного - бусел вскорости отыскал себе пару и навечно переселился к ним.
Хотя шить нарядные наволоки с поволоками было особо некому. Обходились чем нашли в ближних дворах.
"У кота-то, у кота
Занавесочка чиста.
У дитяти его
Есть почище того".
Это не было правдой: гной из кенотафа протек по всей округе. Но на малой оно, по всей видимости, не сказалось - как и все звери, была чистой, хоть некому было стирать на неё. Поистине чище чистого и светлей светлого.
Вослед чете аистов прилетела растеряха мать - робко и отважно в одно и то же время.
- Отец Илья не захотел идти в крёстные, сказал, у него два десятка по всей округе, зачем ему ещё чернолесские, - объяснила без надежды, что поймут. - А освятить я и одна освящу.
Под пристальным кошачьим взором налила из принесенной скляницы воды в одну из порожних лоханок, облепила посуду по краю свечами, окунула нательный крест. Побрызгала на обоих - кот решил далеко от вскормленницы не отходить.
- Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа... Крещу тебя Лидзия.
Кот не имел ничего возразить: что Лидия, что Лилия - цветов здесь много. Даже орхидеи укоренились на трупах, мужской ятрышник и бабский венерин башмачок.
Когда мать, повздыхав и покачав головой, удалилась, кот подумал:
"Никто из здешнего народа её не тронул и не тронет - а всему причиной наша Ли... Лида, которая материнским лоном пахнет. Поймёт баба почёт - зачастит, других накличет".
"Нет, - отозвались ему шипом и свистом. - Мы охраним".
Кот выступил наружу на всех четырёх, растопырив когтепальцы, подняв хвост саблей-карабелей.
Две огромных змеи протекли ему навстречу из леса.
Серая Царица Медянка с поперечной чертой по каждому веку, от угла до угла - отчего мнилось, что она бесперечь улыбается.
Вороной, как из лучшей стали откован, Царь Уж, Вужалак белорусских лесов, с золотым узорным ободом на голове. Змей-оборотень.
"Белый платок у порога расстели по обычаю, - донеслось до кота, - да чтобы почище был, нестируха ты и непряха".
И Царь всех зверей сронил туда корону с узкой головы. На удачу и охрану вужалке Лилит, родимой крови и плоти.
- Вот, выходит, от кого ты, моя дочи, - проговорил кот на здешнем и своём родном языке, любовно кладя венец на подушку рядом со светлокудрявой головкой. - Погибельных краёв царевна.
На этих словах вужалка тихо рассмеялась и впервые за всё время распахнула глаза.
Травянисто-зелёные с узким продольным разрезом.
Змеиные. Кошачьи. Нечеловеческие.
Ибо отныне человек не смеет ни быть, ни считать себя царём природы.
Ибо рядом с человеком не может существовать никакой иной жизни.
"Чем я, Уж, тебе, Коту,
За работу заплачу?
Дам корец молока
И шматок пирога,
Дам тебе и папы
В мягкие лапы".