"Чем я, Уж, тебе, Коту,
За работу заплачу?
Дам корец молока
И шматок пирога,
Дам тебе и папы
В мягкие лапы".
III
Всем миром тогда правила Пуща. Посередь пущи простиралась пышная поляна. В самом центре пышной и влажной поляны стоял малый хутор - точнее, дом лесника со службами. Сердцем лесникова дома была спальня хозяев. В центре спальни раскачивалась старинная калыска - колыбель из тех, что сработаны в расчёте на долгую смену поколений. В колыбели сладко спало дитя.
Пани Алеся, когда являлась со службы, заползала ближе к стенке, чтобы не тревожить Василя, который назначил себя бессменной нянькой малышки Лели и дрыхнул отныне вполглаза, положа руку на тёплый животик. На кота она полагалась как на каменную стену и спала, таким образом, меж двух стен, деревянной и вышеупомянутой.
Ну разумеется, влияние и более того "гроши" Ксаверия поспособствовали коту легализоваться в двуногом облике, но он и сам был не промах - насобачился за долгую, почти двухсотлетнюю жизнь рядом с людьми.
Сам Ксаверий сразу же по обнаружении плутни отбыл восвояси со всем почти роскошным скарбом. Понял, видать, что жизнь гладко катится и без него, причём непредсказуемо: дитятко с ходу начало перекидываться в натурального младеня с древней литвинской иконы. Пропорции были явно сходны - тощеватые, по виду квёлые да ледащие, что папашу не весьма радовало. Слуцкий пояс Уж оставил в приданое паненке Леле, одну из карабель вручил куму Василю, а пацерки и бранзалетки сгрёб в пригоршню - и как не бывало их. "Войдёт девчина в возраст - по новой моде приберёшь, - буркнул Лелькиной матери, - не в бедности оставляю".
В самом деле: стоило пани Александре показать златотканый конец пояса сведущим людям, как самый крупный музей города Гродно взял реликвию на хранение, регулярно перечисляя немалую денежку "законной держательнице сертификата". Пояс был второй во всей Беларуси, остальные рассеялись по миру, аки народ иудейский, - и первый по красоте. "А носить его Леля и так и этак не сможет - мужской он, в самую пору за него сабельку затыкать, - утешала себя пани Александра. - Вырастет, в школу пойдёт - адразу и платьев, и украс накупим".
Остались и засохшие лепестки папоротничного цветка. Их пани зашила в ладанку и носила не снимая: оттого и сбывались предсказания Ксаверия одно за другим. Исполнилось самое заветное желание лесничихи: она получила младенца, коего не смог ей устроить погибший муж. Зная звериный язык, она сумела, наконец, понять, что если кто и любит пани Алесю по всей непреложной истине, то кошачий приблуда, а не гонористый шляхтич из непонятных краёв. И верно: какая женщина примет шелапута всерьёз?
Но вот кот, даже если он не очень-то кот, по словам Булгакова, - существо домовитое до крайности. И хозяйство устережёт от мышьей и крысьей потравы, и еду сготовит - хоть вместе с пальцами проглоти, и непутёвую хозяйку тёмной ночкой приголубит, и калыску горячим шерстистым телом согреет, и калыханку милой дитятке пропоёт.
Так со всей искренностью полагал Василь.
В самой же любимой котовой калыханке говорилось, однако, о вещах, кои самой дитятке знать ой как рано...
"Цi магчыма закахацца
В вецер, што нястрымна вее?",
"Сердце, можно ли влюбиться
В ветер, что по воле веет?",
- мурлыкал Василь себе под нос.
"Цi магчыма закахацца
В ручаiн струмень вужовы?",
"Можно ли влюбиться, бедной,
Мне в ручей, змеёй извитый?",
- продолжал он, неладным словом поминая Ксаверия: взбаламутил и слинял то ли к другим своим дочкам, коих у него рассеяно тысяча с гаком по всему миру, то ли по каким иным смутным делам, жартовать кого или кому жертвовать - одни дзяды ведают. Что ему, Коту, галантно уступили нагретое место - о том не помышлял.
Более того волновало кота другое обстоятельство. После того, как резко прибыло молозиво - именно это то их с Ксаверием и выдало, - питание в грудях шановной пани сгорело. А вот нечего вдоль по лесам скакать с ружьём за плечами, думал Василь, и лелеять старые, ещё мужнины обиды! Что ещё надо этой суматошной бабе, прости Господи прегрешения наши? Земли чисты - недаром же говорят, что как мышам и крысам кошачий дух нестерпим, так и хитникам пущи - ужиный. Раз только и занадобилось Ксаверию их шугануть.
Кот, однако, подозревал, что не в одних женских бразгатливостях дело, а и в реальных страхах, что никак не кончались. Кормясь от Алеси, их девочка имела привычку обвивать матушкины бёдра и талию долгим чешуйчатым хвостом, Чисто удавчик. Разумеется, сама пани умилялась, глядючи, но ведь стресс какой непрестанный! И в младенческую поликлинику, что в Краснолесье, хоть не таскай перевертню, а ведь требуют: вырастить ребёнка тайком от везде сующего свой нос общества никак не получается. Делай как все, если хочешь, чтобы тебя не заметили.
Поначалу боязно было матери, что дочка глухой родилась, как обычные змеи: лет до двух особого голоса не подавала, не плакала, улыбалась только, и не разговаривала по-людски, разве лепетала нечто своё. Докторица успокаивала: медленное развитие, как у хлопчика. Василь уговаривал иначе: да умеет она размовлять куда как прекрасно, только двуногие не понимают, а прочие жители леса как есть сведущи.
- Находка для Мэри Поппинс, - шутила пани Алеся, но в конце концов поверила. В самой пани дар понимания чужих наречий прорезался едва-едва, на уровне подсознательных чувств.
Только-только дитя научилось вести себя "адекватно" и блюсти форму - нагрянул священник, к чьему приходу оба гражданских сожителя приписаны: отчего невенчаны живёте, а уж если живёте, то хоть дитя покрестите от греха подальше. Пришлось пойти и на это. Во время же крещения знай следи, чтобы дитя ненароком не перевернулось, в холодную водицу ныряя. Непокой? Непокой, однозначно! Отец Савватий, на счастье, был с понятием - велел младенца зараз в долгую и плотную сорочку обрядить и блюсти всемерно, чтобы понизу ничего не вывалилось. Нарёк по странному желанию матери Лелией, Лелькой, но девочку не сходя с места начали звать Лелекой. Потому что лишь эта птица, белый аист, может принести ребёнка в дом, где уже не ждут прибавления семьи, пояснил священник. Как не ждала сына старуха Сарра, дочери - святая Анна.
Василь знал иное. Мирское, то есть домашнее имя Лелека восходит к другому "лелека", что означало когда-то "козодой". Козодой - птичка сумрачная, по виду словно сова. По поверью, может, летая в вечернюю пору меж коров и коз, идущих с выгона, выдаивать у них молоко, словно змея. И хоть на самом деле козодой лишь ловит мошек, родители хотели, чтобы их Лелека был своим у великой матери-природы, как бы молочным сыном, и братом всему живому.
Оттого всё живое в благодарность Лелеку и лелеет...
А хлопчиково имя, может, пристало к девчинке оттого, что больше никого у них с Алесей завестись не могло, сынка же хотелось. Оттого котолачень и противился венчанию: расписались в своё время для обычая, и будет с него. Получил законную фамилию для паспорта - Кроткевичи хоть не звучней Гольшанских, однако тоже не из-под плетня вынули.
Опять же - возвращался кот к святым вопросам - какое там сочетание браком, когда и от святой воды у него чесотка, и от самолучшего партесного пения в ушах закладывает, а уж венцы эти пудовые! Что держать над головой, что носить, идя вокруг аналоя. (Василь тут слегка путал или зачем-то наводил тень на тот самый плетень, откуда его... ну, ясно.)
Говоря так, с воздыханием припоминал он тончайшую бандану Ксаверия, сотворённую как бы из сусального золота или золотной нити тончайшего прядения, но много крепче и железа.
"Всё-таки и моя доля есть в воспитании чудовного дитяти,- думал Кот умилённо. - Не одна попова водица - крови и пота моих кропли Лелю покрестили и в самейшую плоть вошли".
Оттого и жаловался чуть позже отец Савва, что не пошло впрок младенцу святое крещение. Три греха от рождения за Лелей как были искони, та и остались.
И первый - упряма и своенравна, как ручей и змеиный след, что вровень камень точат. Никак не предскажешь, что ей в головку стукнет и на чём поставить захочет. А ведь умеет настоять на своём!
Второй. Не знает страха, в том числе и божия - словно кесарница. У них ведь рождение из утробы на свет не запечатлевается ни в дурном, ни в хорошем его образе.
Третий. Стыда первородного не имеет. Бегать бы ей век голышом хоть по жаре, хоть по морозу, как родная маци на свет произвела.
Кот еле сдерживался, чтобы не пояснить попу, в каком именно виде родилось дитятко. Это вылупилось оно - каким в родной матери зачалось, а выродилось - каким неродной бацько подмышкой да в мягкой скорлупе высидел.
И по холоду голяком Леля вовсе не бегает, так, ныряет во двор и обратно: сказывается звериная тёплая кровь. С той крови и не спит зимой, как все змеи, лишь сонная делается и кутается в чужую шерсть. Куда как много в неё вложилось и человеческого. Скажем, в змейку отродясь не перевёртывалась, да и ладно. Страха меньше, что пришибут в тех же яслях.
Насчёт яслей - к красному словцу пришлось. "Не годно мою кровинушку за волы, ослы и прочий скот держать, - воспротивилась пани Алеся, памятуя рождение Спасителя, а не государственную пенитенциарно-воспитательную систему. - Пускай с нами двумя остаётся. Ты ж ни при какой службе не числишься, кроме домашней?
Обход леса и луга Василём считался тоже работой на семью, как и готовка-стирка-уборка. Всё ж достояние рода.
От ясель, садика (на кой ляд нам садик, коли вокруг лес густой да багна непролазные, и всё как есть цветёт) удалось отбояриться. Друзей-приятелей и условных сверстников вокруг Лелеки скопилось видимо-невидимо, как только встала и побежала - причём последние безусловно преобладали над первыми. Вовсе не в христианском смысле: и бегать Леля начала сразу, как перестала ползать, и соблюдала себя она без малейшего укора, и невидимые друзья кишмя кишели вокруг, в отличие от видимых и приглядных, кто то и дело набегал из Краснолесья и ближних хуторов. Все детишки в единый голос любопытствовали: что за змейки такие пригожие, на гадюк непохожие, струятся вдоль дороги, травой шелестят и головки вослед Леле поворачивают, когда по лесу идёт удалая ватага? Василю снова пришлось успокаивать супругу: Ксаверий на то и лесной магнат, чтобы охрану дочери обеспечить и в дремучей гущаре, и в непролазном буреломе, и в болотной погибели. И потом, змеи же мышкуют, без них в пуще бы зараза всякая развелась.
- А ты у меня на что?
- А я крысятничаю, - с важностью поведывал котолачень, дивясь, с чего это супруга всякий раз прыскает в ладонь как безумная.
Крутить-верховодить девочка умела и теми, кто младше себя, и теми, кто старше, и, как легко можно было догадаться, тем народом, кто не показывался людям в открытую. Даром что держала себя не истой королевной, а прямой нищенкой: убегая со двора, напялит на себя тряпьё и ремьё, какое под руку попало, и машет навстречу тем, кто её от заборола-плота выкликает. А потом - один уж знает, чем они там в лесу промышляли: костры из сухостоя жгли на болоте или вигвамы взбадривали из валежника. От всякой беды не открестишься.
Ну да: все, и оголтелые детки, и их родители разумели, с кем имеют дело, но меж собой не обсуждали: чисто заговорщики какие. Вужову дочку обидишь хоть ненароком - весь свой век будешь Богу плакаться. Говорится ведь об этом: "Калi хто пакрыудзiць Вужалку, на таго чалавека абрынуцца усялякiя нашчасцi, якiя загубяць яго самаго i увесь ягоны род".
А кому это надо - зверю ли, человеку ли?
Несмотря на такое о ней суевери, росла девчинка доброй, ласковой да к домашней работе охочей - лишь бы не указывали, что делать. Верховодить над сверстниками не любила, да как-то оно само получалось. Единожды лишь вскипела. Тогда попросились весной в самую глубь пущи охотники - говорили люди, что видели рядом с одной из полян новую стаю волков. Бумагу выправили на "один экземпляр": охота на серых разрешена в любое время. Ружья у них были снаряжены странного вида пулями, псы были огромные, заросшие дикой шерстью - и немые, чтоб незаметно идти по следу. С перерезанными горловыми связками.
- Я держу свою землю, волки - свою часть моей земли, - ответила пани. - Не новая то семья, но часть большой и старой, ибо никакого другого хищника они не пускают туда кормиться. Для такого им нужно быть сильными и хитрыми. Если поклянётесь не переступать через написанное в бумаге - идите, пробуйте. Можете флажковать, если жаждете позабавляться: их старику выйти за границу облавы - что моей дочке аз да буки разобрать. Но не будете честны - пеняйте на себя.
Кот, слыша такое, дивился: голос у его жёнки стал прямо как из стали выкован. Леля едва не плакала: почему ты не запретила, маци моя?
- Пускай на вкус попробуют, - ответила пани. - Разок жгучего перца глотнут - больше не попросят.
"Она знает куда больше, чем мы оба, - подумал Кот. - И не из-за тех сушёных лепесточков, с чем ныне разве что чай заваривать. Из-за чего-то куда более раннего".
Надо сказать, что и у малой, когда она кивнула в ответ на материны слова, лицо стало тык в тык одинаковое: две красавицы белоруски из тех, что охотно идут на экспорт в качестве самых желанных невест. Хоть и добрых тридцать лет меж ними разницы.
В тот день, ещё до того, как послышались выстрелы, Леля исчезла из дому. Вернулась под вечер расхристанная и с таким выражением лица, что у Кота сердце застыло. За пазухой сладко урчал щенок размером с варежку - пригрелся.
- Что тебе? - холодно спросила пани Алеся, вернувшаяся из обхода на годину ранее. - Зачем слепого волчонка в дом притащила: всё равно такого не воспитаешь. Выйдет из детства - скот будет резать.
- А ты не заводи скота, - отрезала Лелека, не поднимая очей от живой добычи. - Держи при себе свободных.
Кот понял, что уж если речь зашла о детстве и воспитании дикой твари, то, значит, её разрешили. Можно было бы подумать, что и размолвки не случилось никакой, но во время кормления найденного младенца молоком из соски Василю объяснили, что стояло за коротким обменом репликами.
Мужики, слишком самонадеянные, чтобы как следует обложить вожака стаи, - его пани отчего-то упорно звала Славутом, - с досады пристрелили его молодую подругу. Уйти от логова, как уходят от более сильного хищника все волчьи матери, она не успела: видимо, в ней оказалось чуть больше человеческого, чем нужно.
"В волке - и человеческое? - мельком подумал про себя Кот. - Странные речи".
За убитого волчонка, продолжала пани, платят как за взрослого, так что охотникам можно было не утруждаться калечить их и приходить позже.
"А не так - кто же бы выкормил выводок, если он весь такой же слепой и беспомощный? - снова прикинул в уме Кот. - Отец или другие щенные самки?"
- Более сильных, что сумели разбежаться и поховаться в кустах, отыскали с собаками и перебили, а вот этот забился вглубь гнезда и так уцелел: лесом меченый, - пани Алеся издали показала Василю пятно на головке: будто перекисью капнули.
- Ты говоришь - меченый? - разлепила дочка губы. - Это он ради меня меченый да удачливый.
Тогда Василь сообразил, что слово "лесом" прозвучало в устах пани с необычным белорусским акцентом: лёсом. Счастливой судьбой то бишь...
Никакой непрухи тогда и вправду не случилось: покормили зверя до осенней поры и выпустили назад в пущу. Пани сказала - отыскал Белославичек своих родичей, а человечий дух, которым пропитался, ему простили.
Снова Кот дивился обстоятельствам - да кто же такого недоросля примет за своего? Не в волчьем это звычае-обычае. Одиночкой сделается - и то спасибо.
Ещё - вскорости после того, как волчик возмужал и отделился от семьи - в дом лесника явилась для беседы милиция в количестве двух прилично одетых штатских особей. Не очень агрессивная, скорее озадаченная.
Вот вкратце эта беседа.
- Пани Кроткевич и пане Кроткевич, вы ходите по участку досмотром. Случайно не в курсе? Наш начальник и двое сотрудников позавчера пропали на границе Красноселья с пущей. Туристами пошли в свой выходной. Видно, что костёр жгли, еду варили, потоптались у огнища очень даже хорошо. Но настоящих следов на снегу нет.
- Чьих? - спросила пани. - Насчёт людских поняла. Так что - там вокруг поле чистое и никаких метин?
- Мы не охотники - след тропить, - проговорил один.
- А начальник отделения им был?
Второй мрачновато кивнул.
- Это он весной выправлял лицензию на охоту? Ладно, давайте в лоб. Волчьи следы там наблюдались?
- Множество, - ответил второй. - Но борьбы не было, это факт. Собралась стая вроде бы в круг, постояла и разбежалась.
- А посчитать по отпечаткам могли? Впрочем, что это я. Когда серые идут гоньбой, лапу в след лапы ставят, словно северные индейцы. Или индейцы - как волки. Не скажешь, сколько было и сколько...
Пани Алеся помедлила и закончила не так громко, как прежде:
- Сколько стало.
На такой мистике и разошлись.
Вот так обучалась Лелека, но долго это продолжаться не могло: школа - не та вещь, которую можно объехать по кривой. Ну да, на прощание Царь-Уж обмолвился, что Великая Пуща сама скажет его дочери, что надо будет знать: какой-никакой лес имеется повсюду, даже на дне морском, и намертво переплетает все корни.
- Но это не то знание, которого требуют закон и власти,- вздыхала Лелекина мать.
- Всеобуч тем и ценен, что стрижёт мозги под общий ранжир, - поддакивал ей Василь. - Можно было бы нанять учителей, да экзамены всё одно держать потребуют не вообще, а по данной свыше программе.
Однако весь первый "Бэ" заселила всё та же дружная ватага, шайка, хевра и чарада. Поэтому ничто не мешало Лелеке получать отличные отметки и блистать самородным знанием наряду с заученным по указке. Её на всё хватало, везде успевала: не в одних ботанических и зоологических премудростях, что напрашивалось, но и в точных, неточных типа истории, а также шкодить повсюду, до чего её хитромудрый ум дотянется.
Прежняя учёба на живых примерах, однако, продолжалось, причём, как постепенно догадался Кот, тайком от него самого.
Однажды в конце ноября, едва на звонкую землю выпал снег, мать и дочь дружно куда-то засобирались.
Василь тайно поспешил вослед: от раздольной жизни звериная шкура от модельера стала ему тесновата, еле втрескался. Не перевёртывались они с юной паненкой так долго, что казалось - вообще всю сознательную жизнь. Можно было, оно конечно, вздеть что-нибудь не столь родное или так, голышом обойтись, но не вышло бы обернуться так ловко и так уютно по зимнему времени.
"К тому же я натуральный литвин-котолак, а не какой-нибудь голимый петербургский сфинкс", - сказал себе Василь и совершил последнее героическое усилие по внедрению.
Его женщины шли не скрываясь и широко - две пары следков, большие и малые. Ему приходилось красться, заметая след хвостом. Впрочем, Кот не особо опасался, что заметят: пускай страшится тот, кто ховается, и ховается тот, кому есть чего бояться.
На опушке обе паненки уселись на пень, подоткнув под себя полы кожухов: на лисьем меху у зябкой Алеси, на рыбьем - у всепогодной Лельки. Кот предусмотрительно укрылся за толстым сосновым стволом. "В случае чего рвану вверх, когти в кору запуская, и ищи-свищи меня..."
"На небе, - добавил ехидный внутренний голос, - вон какой стал огрядный от слова "грянуть" или "грюкнуться". Сам не иначе слезешь, как чугунной ж... о железную землю".
Тем временем на дальней краю поляны уже начало что-то происходить - потянулась нитка, серая на беловато-сером.
- Вот, назирай, - говорила пани Алеся. - Позади той хилой тройки - пятеро молодых и сильных, это авангард. Позади пятёрка матёрых - арьергард. В серёдке - одиннадцать их подруг, все тяжарные... тяжёлые то есть. С приплодом. Чисто боевое построение.
- А сзаду и сбоку, каб глядеть за порядком, - он?
- Да. Сам Славут.
- А те впереди - они?
- Да. Убийцы. Мой бусый долго ждал, пока сил станет зачаровать и перетворить в зверя. Еще дольше - чтобы выследить, а мог это сделать для него лишь верный ему человек. Теперь будут они служить приманкой для нежданной засады, кормом в голодный по их вине год, и самок им не положено: ни старшейшему по людскому чину, ни обоим его подхалимам и прихлебателям. Так и будет, пока не выкупят всей вины. Тогда, может статься, помилует их либо Славут, либо сама свята Доля.
- Это из-за подруги Белого?
- Не только: вины копятся, месть кормят, а сама месть выжидает. Я тебе показывала ту пулю, которой твоего отчима насмерть забили?
Алеся вынула из-за пазухи медальон или ладанку:
- Смотри.
- Никак серебряная куля, - прошелестела девочка, робко трогая ярко пахнущий Коту слиточек металла.
- Не совсем: пуля серебром только облита, оболочка свинцовая, сердечник морёного дуба. Чтобы выпалило мяса и чтоб не гаилася рана, покуль свято древо сэрдца не одшукает.
И оттого, что большая часть слов была на полузабытом местном наречии, Василю стало очень страшно.
"Вупыр или вавкалак он был, что ли?" - подумал он тихонько - чтобы его женщины и шелеста мысли в умной башке не почуяли.
А пани Алеся продолжала:
- Але тых, в ком две жыцци заместа адной, смерци узять няпросто. Человека в нём они сумели вбить - пана Всеслава Кроткевича, мужа моего. И ради обмана уже павшего дубовым стволом придавили. Но волк прянул ввысь. Старый уже - да и был он сед, когда венчал нас поп Савва. Знал тот, что от созданий разного племени и розного пламени детей не получится, но всё же окрутил. Великого ума были они оба.
- А ты? - спросила Леля.
- Про таких, как я, сказал один древний грек, Плутарх, что если шкуры льва недостаёт для победы - надо сшить её со шкурой лисицы. Только это и могу.
- Сшивать?
- Ну да, - усмехнулась пани, пряча ладанку внутрь кожушка. - Как все женщины. Жутко его тогда поранили - зараз в обоих обличьях.
- Мам, а его младший, Белослав, сын Радовиты, - он где-то здесь?
- Глупая. Всех перечли, видишь ведь, что нет. Холостякует.
- Мам.
- Чего тебе ещё?
- Мам, ты Кроткевич, я Кроткевична, даже наш Василь по браку Кроткевич - мы тоже обижены? Мы должны помсту творить за нашу фамилию?
- Месть? Ох, глупая. За тебя иное плату берёт, и в семижды семеро. Старайся уж, дабы тебя не обижали. И уязвлённой себя чувствуй пореже.
Несколько позже Кот заподозрил, что его специально подманили, чтобы сообщить кое-какие необходимые для семьи вещи, но сделать это мимоходом. Чтобы диковинному знанию не так упирался.
Время для юных тянется, для взрослых идёт, для стариков поспешает, для тех, кому перевалило за двести, - летит курьерским.
Несколькими годами позже получилось такое, что хоть в новых "Сумерках" пародируй.
В класс "А" приняли нового подростка, говорили, родом из северных мест. Болеслав был такой пригожий с внешности, прямо актёр Даниэль Ольбрыхски, и такой разумный внутри, что в пришлую нордическую бестию влюбились все параллельные девчонки. А поскольку и во всеобуч проникли новые веяния - то и мальчишки. О его собственной первой букве алфавита и говорить не пришлось. После серии научно спланированных драк со своим полом и одного-двух сеансов утончённой арийской наглости по отношению к противоположному (снопы луговых цветов, груши и яблоки, почти открыто сворованные с лесных делянок хозяйки, самодельные корольки, снизанные из чепухи, крашенной брусничным соком) Болека чётко признали неформальным лидером и "ашки", и "вэшки", и всего прочего урезанного алфавита. Кроме класса "Бэ". Болек - ибо так он просил себя звать, на польский манер - ходил, опять же с подачи новых веяний, в неформальном "строе": белая рубаха с тонкой алой вышивкой по стойке, ноговицы с воротником, застёгнутым на деревянную колодочку, и невысокие ботики. Сверстники несколько путались в старой терминологии и до тех пор пытались назвать строй костюмом, ноговицы - штанами с поясом, а боты - сапогами, пока Болек не вразумил их как мог вежливей.
Натурально, двое владетелей неминуемо встретились на одной из больших перемен, когда деток вывели на свежий воздух спортплощадки. Померялись взглядами: оба сероглазые и белокурые, только у Болека и очи выцвели, и пежина в волосах проглядывала, вилась одной-двумя прядками.
Краткий диалог, что произошёл на виду у всей школы, был с виду простым и понятным. Начала первой Лелека - типа уступи законное место даме:
- Недолеток, а седую волосню носишь. Живёшь не в своей семье, а у неких смутных родичей. Не поплатиться бы тебе за хвальбу, как Сат-Оку. Его, ведаешь ли, мальчишки в холодной воде выкупали - думали, косит под старика.
- Сат-Ок был индеец и поляк. Я совсем иная помесь.
- Мистификация он был, причём вообще крутая. Ладно, байки у него интересные, так что дело простительное. Ты здесь всех обворожил и зачаровал, кроме меня. Ну что же ты? Всем сестрам по серьгам навесил, а мне нет? Валяй пробуй.
- Паненку Лелю держат в чёрном теле, - ответил он. - А стоило бы, чтобы от него на всю пушчу залатое ззянне зыходзило.
- На всю пущу золотое сияние исходило, - перевела паненка. - А ведь ох как приёмно да пригоже на белорусском звучит!
- Это ещё красивее, - хлопец вынул из потайного кармашка ноговиц сборчатый капшук, прицепленный изнутри к поясу, а из этого кисета - височные росны, сплошные цепочки и пластинки. Из самого истинного и взаправдашнего золота, изукрашенного витьём и резьбой.
- Это не подарунок паненке, - сказал Болек. - Гэта яе здабытак.
- Её, то есть моё исконное достояние, - перевела Леля.
- Как бы натуральная часть высокородной паненки, - кивнул Болеслав и втиснул росны ей в руку.
С тех пор, откуда ни возьмись, а выхвалялась наша юная барышня на всех вечерницах и дискотеках в златотканом парчовом платьице и уборах наилучшей ювелирной работы, что, однако, затмевались роснами, носимыми ею в ушах, как обычные серёжки. Всех оделяла вниманием и летучей благосклонностью, кроме Болеслава. Но всё-таки видели все, кто хотел вникнуть: танцуют-то отроковицу все, а водит туда и провожает оттуда по сути не кто иной, как лидер девятого "А". Надзирает на расстоянии. Их даже прозвали, почти по старой польской анимашке, Болек и Лелек.
Кот, который в силу своей хамелеонской природы всюду поспевал и обтирался ушами решительно обо все ноги, докладывал пани Алесе:
- Держится она с ними со всеми строго. От одного того млеют и на задние копыта встают. Кроме малолетка.
- Ты что, про Славута-младшего не понял? - спросила пани, натирая бульбу для колдунов. Колдун - это такая большущая котлета из сырой картошки с мясом внутри, специально чтобы укормить мужика до отвала: самому могутному хватает обычно четырёх.
- Теперь-то да, - горестно кивнул Василь. - Понял до последней капелюшечки. С одной этой фразы и толечко сейчас - ум у меня, видать, короток, як у той бабы. Десятка ему и не более. Но десять волчьих лет - матёрость. Наложи на десять молочных человечьих и раздели - большой хлопец получится.
- Юнак. Молодой шляхтич, - поправила Алеся. - Прибавь имя: что Белослав, что Болеслав - почти едино.
- А серьги - це ж не волчье. Это благородной ужовой дамы. Заместо отцовой короны. Вот оно что...
- Думаешь, я волчьего младеня прямо отцу в зубы отдала? - усмехнулась женщина. - Кому надо, тот своё отыщет. Жёнку Ксаверий котолаченю уступил, зато за приплод от жёнкина законного мужа прямо ухватился, хоть по сути без рук. И уговаривать не пришлось.
- И в побрякушки нарочно дочку не рядила, - догадался Кот. - Чтобы завабиць, приманить - не Волка, так Ужа. Не мужа, так полюбовника от папараць-кветки.
- Родного отца доченьки моей, - поправила пани Алеся, по видимости не рассердившись. - Чтобы этот сплошной гульливый хвост хоть как-то её отметил да оделил.
Что дело было не в одних дорогих побрякушках, отлично понимали оба. Только как собаки: сказать членораздельно не умели.
Леля тоже понимала кое что, да ещё и покруче родителей:
- Ходить Болек пускай ходит. Но чтоб я этого смактунка и штучного выкормленника и далей близ сердца трымала - не бывать тому.
Треугольник, любовный или ещё какой, на двух вершинах не построишь. Чтобы началось и замкнулось в себе движение, нужно кое-что третье. Или кое-кто.
Говорили, что городской интернат для детей с ограниченными возможностями отчасти расформировали из-за нехватки финансирования: в смысле что урезанные в одном месте возможности излишне проросли в нескольких других. И что кое-кто шибко гениальный пожелал сдать за старшую школу экстерном, а ему приказали хоть для виду поступить в выпускной класс.
В общем, между компанией Лелеки и дружиной Болеслава вклинился некто Энджей, девятнадцатилетний юнец в инвалидной коляске. Кресло на колёсах было в импортном приёмистом стиле, имя для-ради щегольства переделано из Андрея на манер героя Сенкевича, но с сильным импортным же акцентом. И то, и другое, и множество всяких третьих способствовали тому, что в прежней, ненормальной школе своенравного Энджея сначала пытались силой удержать, позже - силой же выпихнуть. На его счастье, директорат и родительский совет школы для натуралов состояли из людей умных, старшие классы и учебные кабинеты размещались не выше второго этажа, а лифт был рассчитан человек на десять. На то, что он калека, Энджи обращал внимания не более, чем на цвет своих волос или глаз: первый, кстати, был роскошный, иссиня-чёрный, а сами волосы ниспадали до плеч неукротимым водопадом. В зелёных очах апсары можно было буквально утонуть - правда, при любом раскладе касалось это души, а не тела: как истый денди, наш герой был ещё и напоказ холоден к дамам и девицам. Кое-кто из романтически настроенных девиц класса "Вэ" сравнивал глаза Энджи с озёрами, в которых отражается листва, кто-то упоминал дрягвы или багна - наиболее известные виды белорусских болот с особенно яркой растительностью, маскирующей трясину. Лелека же выразилась попроще:
- Незрелый крыжовник имени Антон Павлыча Чехова. Чтобы получить удовольствие, надо, чтобы это была твоя личная собственность.
Как-то либо она сама, либо с её подначки Энджея подставили. Он вышел из неразлучной своей оболочки - потому что есть места, куда и король пешком ходит, а не на колёсах прикатывает. Держась за стенки узкого коридора, он двигался вполне нормально и даже не без грациозности. Когда же возвратился, оказалось, что коляску откатили от туалета метра на три-четыре, а одноклассники стоят еще дальше и смотрят, что будет.
- Нет чтобы подать экипаж к парадному выходу, - должен был, по логике, заметить юноша. Или попросить помощи - но это по всей невероятности, как говорится. Только Энджи не сделал ни того, ни другого: пал наземь и пополз на руках - так изящно и стремительно, что усилия еле угадывались. Впрочем, руки у тех, кто остался без ног, всегда удивительно сильные. Уже проверено было кое-кем на горьком опыте, а всё равно лезли туда же.
Когда он поднялся в кресло, будто в самом деле на трон, на дорогущем костюме не было ни соринки. Впрочем, школьные уборщицы своё дело знали туго, и мелкие купюры лучше было на пол не ронять.
Также следует прибавить, что на занятиях Энджи занимал как бы отдельное купе; подъезжая к доске ради ответа перед всем коллективом, при помощи специального рычажка поднимался выше обычного ученического роста; в сочинениях на вольную тему, контрольных и лабораторках блистал, иностранных языков знал столько и в таких нюансах, что неясно было, есть ли у него вообще родной. А с обществом контактировал нехотя. Даже на родительские собрания никого не посылал - снимал квартиру, как взрослый. Ну да, разумеется, он ведь и был совершеннолетним.
- Мам, как думаешь, это у него следствие Черноталья? - спросила как-то Лелька.
- Не думаю, - ответила пани Алеся двусмысленно.
- Он даже корсет носит - с рёбрами и планшетными застёжками.
- Аристократы и военные тоже носили, - лаконично сказала пани.
- И очень умный.
- В их магнатском роду другие не выживают, - выразилась пани в том же непререкаемом стиле. - Сильная кровь на сильную кровь.
- Если не мутации, так инцест? - щегольнула её дочка учёным термином. - Его сановитая родня, наверно, внутри себя мешалась, как Габсбурги.
- Кровосмешение вполне допустимо, - согласилась мать, вновь как бы навеяв туману. - По крайней мере, физически. Там такая богатая генетика, что и на норму, и на гениальные отклонения заряда хватит. У них да от них и неплоды рожают.
Что-то явно сквозило на кулисах этого диалога, уловил кот, что, как всегда стремился быть в курсе. Следствием беседы было, во-первых, то, что Лелека подошла к Энджею куда ближе, чем собиралась вначале, и таким путём раскрылась. Вообще-то пришелец много раньше вычислил своего главного идеологического неприятеля. И однажды появился, как и она сама, в серьгах, только маленьких, "гв
оздиках". К каждой серёжке был подвешен необычного вида витой знак.
- Вот видите, юная паненка, не одной вам пристало украшаться, - сказал он, прочитав в её глазах интерес.
- Значок интересный - вроде змейки.
- Руна Зиг, или Сол. Даёт свет и жизнь, молодость и восстановление тканей. Олицетворяет законную гордость и высокое самосознание. Метит человека, наделённого благодатью или находящегося под покровительством высших сил. Вращает вокруг себя пространство, извлекая оттуда вещи, которые кажутся невозможными. Рождает в носящем её способность видеть мир в истинном свете.
- Как высокопарно-то. Себя так возвеличиваешь?
- Боги с тобой, красавица. Я описываю лишь знак. Лично мне больше бы подошёл глубинный змей Ёрмунганд, да на глаза вовремя не попался.
- Интересно, кто это сделал.
- Я сам. Одно из моих хобби - ювелирное.
- А как насчёт других?
- Ну, для примера, вышивание болгарским крестиком, восьмиконечным таким.
- Девчоночье занятие.
- Если я делаю - значит, моё. Хочешь, тебе народный строй вышью? Белорусские орнаменты тоже мне ведомы. Могу солнцем-талантом украсить, или женской пригожестью, или насеньнем - урожаем-плодовитостью, или небесным огнём. Или бесконешником - дальней дорогой. Но всё это у тебя есть или предстоит. Зачем ещё к материалу крепить?
Лелека поняла, что над ней подсмеиваются, но не уловила, с каких пор. И решила, по крайней мере, воспользоваться ситуацией:
- А что? И вышей. Не одной же мне пасаг, приданое себе готовить. Верней получится, если ведьмак и чаровник это сотворит.
- Ты думаешь, что угадала насчёт меня? - спросил юноша серьёзно.
- А я не думаю, - ответила она материнским, пани-Алесиным голосом.
С той поры, что эти двое ни делай, о чём ни говори, а все сплошь понимали, что они друг в друга влюблены, а могутный малолеток - так, для одной пастьбы. Бывало, катит Лелека впереди себя коляску - и тихонько беседуют: она чуть приклонившись, Энджи чуть к ней повернувшись или глядя прямо и следя за дорогой. А пастырь Болек обочь движется и время от времени с хмурым видом вставляет фразу-другую. Несмотря на романтические страсти, учились все трое в преддверии выпускных терзаний как пр
оклятые. Впрочем, кто поручится, что шпацир тот не репетиция по физике там или географии? Бесед ведь никто не слышал, о чём они. Гутарок и размов ведь не слыхал никто, в смысле.
Василь, учуяв, чем пахнет эта история, решил навести профилактику. Сказки, что он поведывал малышке Леле, до сих пор ей нравились - так отчего не сыграть на том?
Улучив момент, когда его любимица маялась от пылкого ночного жара в крови, связанного с завтрашней сдачей экзамена, кот пришёл к ней в светёлку и спросил:
- Разметалась вся и простыню скинула. Фортку не растворить?
- Не спится, няня: здесь так душно. Арапа я за муки полюбила, а он меня - за состраданье к ним.
- Завтра, по-моему, математика, а не зарубежная литература, - резонно заметил Василь. - И этой мать-и-мачехи в тебя набилось столько, что скоро через ушки начнёт вылазить. А цитаты из классики - те уже ползмя ползут.
Надо сказать, что колдовские росны Лелька на ночь снимать-то снимала, словно двойной головной замочек, но клала недалеко: под изголовье. Чтоб и снами управлять заодно с явью.
- Так я чего - убаюкать тебя не прикажешь?
- Калыханку ту грустную расскажешь, что в детстве? Про кота и девочку в заповеднике? "Черноталье, Краснолесье, Жёлтые Пески. Некуда моей Алесе убежать с тоски".
Жёлтые Пески был город неподалёку от запретной зоны, где фонило и ещё больше - добыча урана, радон. Однако люди словно бы того и не замечали.
- Зачем же калыханку? Уж её ты и сама мне переложишь в стихи наилучшим образом.
- Тогда ври что хочешь.
Лелька повернулась на правый бок, закрыла глаза, руку привычным движением запустила под подушку - дотронуться до серёг.
- В самой глубине пущи, там, куда ходят звери и прилетают птицы из ближнего Черноталья, живёт в бездонном омуте посреди заросшего травой болота Царь Уж. Это у жемайтов он морской владыка, ибо там кругом море да пески, а у литвин надобно ему сердце своей земли в кольцах сжимать и биением его полниться. Сам он вечно здесь, а зеркальные отблески его во все концы света летят, и каждый из них равен самому Ужу, а всё, что они делают и узнают, зараз становится ему известно. И так он множится бесконечно, век за веком.
- Компьютерные копии текстов, ага, - сонно проговорила Лелька.
- Однако то лишь он сам, а не другой или другие, и оттого лишь больше хочет иметь адрознае ад яго нашчадство. Настоящее потомство, в котором лишь половина будет Ужова, а прочее - от матери. Оттого жаден Уж до красных девок... пригожих девчат. Но николи не обидит: лишь по доброму согласию сходится, без войны разлучается, а после рождения дитяти одаряет мать от скарба своего несметного. Два облика у Вужалака: змеиный и человечий. И так сложилось, что в человечьем родит он лишь паненок. Во время же весенних свадеб, когда ужи свиваются в любовный клубок, зачинаются от него лишь змеиные хлопчики, простые, без колдовства. Про своих сестёр, разделённых многими годами, ты и сама знаешь: все они могут перевёртываться, одни лучше, другие хуже. Но вот хлопцы... Раз в несколько веков рождается один, какой умеет становиться человеком, и говорят - в том или ином сей змеиный шляхтич бывает непременно ущербен. Однако выросши, должен сын вступить с отцом в бой за наследство, и бой это смертный - кончается гибелью одного из вужалак, чаще всего старого, но, бывает, и молодого... Да ты не слушаешь меня!
- Ага, - сонно пробурчала Лелька. - От одних экзаменов тошно, а тут ещё и твоя история.
Впрочем, экзамены прихлынули и отхлынули, едва не затопив комиссию из райцентра, которой вид и эрудированность злополучной триады показались громом с ясного неба. Хотя школьно-родительский совет предупреждал.
И грянул выпускной вечер!
В рекреационном зале, где из-под толстого слоя индийских и тибетских благовоний привычно шибало физкультурным потом и цигарками, тайно высмоленными в раздевалке.
Расплеснувшись по широким коридорам и буфету, пропахшим давними пирожками с повидлом и сегодняшней сдобой.
Вчерашние девочки и мальчики расфуфырились до невозможности, радостно опустошив родительские карманы. Один Болеслав удовлетворился лишь смазанными дёгтем ботиками и свежестираной рубахой, которую в нарушение стиля прикрыл расшитым гуцульским жилетом. Ну и Энджей сверкал всеми деталями костюма вдвое больше обычного. Замечено было также, что с поручня рядом с ним свисает объёмистый и вроде бы лёгкий пакет.
Что до Лелеки, она - будто знала, говорили потом, хоть отчего ж "будто", - облеклась в светлую безрукавную сорочку до колен, зато сверкали на ней и серьги, и височные кольца, и бусы в сорок рядов, и некое подобие узкого венца, маскирующееся под налобную ленту. Знаете, чтоб волосы в глаза не лезли...
Как положено Золушке и будущей жене наследного принца, явилась она в числе последних. Энджи, который развлекал своей особой стайку хорошеньких выпускниц, мигом вырулил ей навстречу и поплыл через разнообразно шумную толпу, лавируя и меняя галсы, будто фрегат под супротивным ветром.
Протянул ей бумажную сумку и коротко сказал:
- То, что обещано. Можешь даже не уходить - всё поверх сподницы ляжет, только пацерки потом наружу не забудь выправить.
Она только глянула внутрь - и ахнула. Бывалый Болек мигом подхватил её под ручку и потянул в пустующий химический кабинет, который девицы обратили в подобие театральной гримёрки. Там и остался: в нижнем белье всё ж не то, что совсем голяком.
Когда же Лелека явилась миру, у всех разом поотвисали челюсти. Это была не она, это была мечта, лесной дух, сказочный призрак. Одежда её сильно отдавала осенью средневековья: платье, на которое пошло не меньше пятидесяти локтей воршанского атласа с серебристым блеском, поверх него - второе, бархатное, безупречно белое с голубыми и лиловатыми разводами, какие появляются в глазах, когда долго смотришь на снег, и многочисленными разрезами на рукавах и подоле, откуда проглядывал атлас. Туго затянутая талия была перевита тонким шнуром, спадающим почти к земле двумя кистями, волосы забраны в сетку, откуда еле просвечивала прежняя лента, и украшены старинным женским убором, слегка напоминавшим кораблик. С обоих рожков этого кораблика свисала к земле тонкая вуаль.
Но что казалось особенно примечательным - всё это было по самому краю расшито алой нитью, слагающейся в таинственные знаки, где лишь намётанный глаз мог признать милые с детства белорусские орнаменты. Знаки мерцали, слагаясь всякий раз в новую мозаику; ежеминутно создавали новые речения; повисали перед девушкой словно магический щит.
- Угодил? - улыбнулся Энджей. - Пристойно исполнил желание?
- Ещё бы.
- Тогда ты моё в ответ не исполнишь?
- Скажи - посмотрим.
- Пройди со мной круг вальса.
Как бы по мановению его мысли в этот миг некто выбрал на плеере вкрадчивую старинную мелодию.
- Но...
- Ты согласна?
- Да, но...
Однако юноша уже притянул Лелеку к себе, мягко усадил на колени.
- Вот так.
И они закружились - слитно и гибко, как не бывает с людьми. С такой грустью, какую только и может навеять мимолётный вальс, когда война сорвала людей с былых мест и разметала по свету, и не осталось ничего, кроме надежды, но всё-таки их сердца-души-мысли суть одно, пока длится мелодия ... длится...
Вальс оборвался. Люди, обступившие круг, раздвинулись перед парой. Лелека как-то вмиг утвердилась на ногах и, улыбаясь словно спросонья, пошла к главному выходу из зала.
Болеслав, морща лоб, следил за её бывшим партнёром - тот опустил голову, как бы прислушиваясь к музыке, звучащей теперь из-под земли, потом вскинулся боевым скакуном, тряхнул блескучей гривой вороных волос и, не обращая внимания ни на кого, направился к узкой аппарели запасного выхода.
Всё это показалось бы зрителям обычной пантомимой любви и ревности, если бы не какая-то слаженность действий. И не то, что трое актёров разошлись: Лелька отправилась домой в полном параде, держа диковинный чепец в руках, Энджи покатил на съёмную квартиру, а Болек...
Болек, по свидетельству нескольких случайных лиц, пару раз оглянулся, сморщив нос, и направился прямиком на закраину Пущи, туда, где стриженый, как в парке, подлесок перемежался дремучей колючкой.
И уже отгуляли в спортзале, уже истомлённая Лелька досмотрела первый сон, когда снаружи загрохотали дверной клямкой, ритмично поднимая её и опуская.
Василь вскочил в постели, как ошпаренный на один бок. Зашлёпал в сени.
- Котяра, жонку буди. И дачку не забудь, - командным тоном сказал Болеслав, не дожидаясь, когда отопрут.
- Какую-такую дачку?
- Невуком-то не придуривайся. Дочку вашу. Лелеку Змиевну.
- Да я уже чую, - отозвалась та. - Бацько Васыль, мама-Леся ведь тоже не спит.
- Што здарылася? - сказала та, позёвывая.
- Да не упало ничего, - откликнулся Кот. - Это Болек на всю силу дверью клямкает.
- Не тебя, неуча, спрашивают, - ответила она с нежданной суровостью. - Болеслав, говори, что стряслось. Вужовый королевич, никак, на далёкий шлях ступил?
- Да, я со своей лёжки взял след. В том месте Пущи все живые струи в один тесный пучок сходятся, как на итальянской картине с перспективой. В доме вековухи пахло ещё человеком, а недалече от порога уже вовсю змеиным духом тянуло. Полз он ниже травы, а в высоком хмызняке расти начал.
- Кустарник тот без колючек был?
- Да его дублёной шкуре всё одно: силён вядьмак. Помощнее батьки Вужа и ещё силу накопил сиднем сидя.
- Как Илья Муромец на печи. - Пани кивнула: она была сведуща и в русской литературе.
- Это об Энджее? - Лелека поворачивала головку от одного к другой, причём дарёные отцом росны так и сверкали.
- Да, - твёрдо сказала пани. - Как пойдёшь, ведьмачий подарунок не вздевай на себя. Кто его знает, что в нём за морок.
С точки зрения Лельки это значило, что вот наперекор: как ни спешат они трое, а возьмёт и взденет. И вообще, что это значит - "как пойдёшь"? А "
если пойдёшь" сказать - гордыня мамцю душит?
И вот они бежали по тропе подобно лесному палу. Впереди волчий хвост, змеиный выкормыш, носом землю пашет, поленом боронит. За ним струится-поспешает барышня - в атласе и бархате да роснах, лишь кораблик оставила дома, чтоб нижними ветвями не сбило, а туфельки и надеть оказалось не на что. За паненкой-ужом кот в четырехлапом обличье. А позади всех - пани: шевелит траву и сама словно низовой огонь.
"Что-то с жёнкой моей не то, - торопливо думал Кот. - или я не знал её николи?"
"Не простой человек я, а такой же, как ты, Василь мой, - смеются оттуда мыслью, так что в черепушке у него щекотно. - Думаешь, ничего про тебя не ведала, с улицы подбирая? Всё я чуяла. И что Вужа-владыку ищешь и приманиваешь. И что лишь от этого чаровника может лисалачня забеременеть, бо не бывает у волка с лисой приплода и на их человечьих половинах это сказывается".
"Да от этой сволочуги, видать, и швабра понесёт!" - воскликнул Кот в сердцах.
- Он моей отрады батька, - сумела выговорить пани Алеся по-человечьи.
"С того и спасаешь?"
- С того и слежу неусыпно сама и через волковы очи. С того и хочу развести драчунов, чтоб друг друга до смерти не забили. Бежи прытче!
Верно Кот угадывал, что в сердце леса была та Вужова поляна. Чем дальше уходили они четверо, тем шире разливалось сияние, бывшее вначале словно мерцающая звёздочка. Чем дальше - тем легче расступались перед ними травы, рассыпались в дрязг и труху кусты, а дерева склонялись в поклоне.
Наконец, все вырвались из объятий леса и ворвались в холодное пламя.
Два чудовищных змея, один как бы из седого золота, другой - из чернёного серебра, перекатывались по лугу, влажному от ночной росы или смертного пота - кто скажет? Битва эта была похожа на то, как любятся их малые сородичи после весенней спячки, но миновало то время для обоих.
Когда срочно требуется предпринять что-то важное, на язык приходят самые что ни на есть пустяковые слова.
- Эй, погодите! - крикнула пани, одновременно переворачиваясь из лисьего облика.
Ужи разомкнулись, завертелись гигантскими кольцами и стали на ноги. "А постарел наш ясновельможный, - вздохнул про себя Кот. - Седина вон как щедро пробилась".
- Ах, дрога пани, - саркастически ответил звериный владыка. - У пани Алеси, лисы Алисы - Олисавы три мужа: один от венца, другой от ракитова куста, а третий согласно акту гражданского состояния. Не тесно ли живём?
- А ты, - обратилась она через его голову. - Ты, выползок ужачий, недоросль вытончённый, на что да на кого покусился?
Как ни удивительно, конечности вполне слушались молодого пана Анджея.
- Положено драться, когда власть передают от отца к сыну, - вот и дерёмся, - он выразительно улыбнулся и сделал малый шаг из круга. В направлении не пани, но паненки.
- Положено - не поставлено. Мог бы отца и не увечить.
- Куда мне, Вужалаку, без короны? - пожал плечами Ксаверий. - Сам так решил: пускай вон ему не даром достаётся. Кашт
овней покажется.
- Тоже мне ценность. Да у тебя этих золотых венцов с каждой линькой прибавляется, - отозвалась пани. - Будто палый лист на дороге лежат: иные даришь, иные добрый люд подбирает.
- Вот видишь, Базилио? - риторически спросил он. - Всякий божий раз мне тыя бабы кайф ломают.
- Да мне-то что, - Кот незаметно для себя тоже стал двуногим: говорит же не слишком пристойная пословица, что за компанию и жид удавился. - Как решили, так бы и делали: меньше кислороду переведёте на белом свете.
- А если я одного из вас кохаю? - вмешалась Лелека. - Тогда что?
- Истинная любовь делит не стол и постель, а жизнь и смерть, - чуточку высокопарно ответил Анджей. - Вот так, сестрица моя невестушка.
- Это ты правду вещаешь, - ответила паненка, отряхивая складки пышной одежды: от бега по траве бело-красное слегка замаралось зелёным. - Только хоть погодите умирать оба, а то некому меня замуж выдать.
- Фея Мелюзина, - с непонятным восхищением проговорил как бы отставной как бы жених. - Чистая древнеримская ламия. Хоть на нижнюю половину, а змея змеёй.
- За кого выдать? - деловито спросил Ксаверий.
- Да вон за Белослава, - она грациозно извилась в сторону Славутова сына, и тот безотлагательно стал простым человеком. - Мужа ведь не по любви надо брать, а согласно обоюдному теплу. Не по страсти, а по сходным пристрастиям.
- Ты такая разумная, потому что я кровный брат? - с лёгкой горечью спросил Энджи.
- Чт
о брат - в нашем древнем королевском гнезде сие не препона. Это как все люди от одного Адама, - ответила Леля, протягивая руку жениху. Однако сияющие глаза её окутывали восторгом другого, уцелевшего. Любовь всё-таки слияние не одной плоти и даже вовсе не плоти, и не на одну радость, но даже вовсе не радость. Просто вот есть она, и никуда не денешь её и сам от неё не денешься...
- Вось и добра. Вот и хорошо, говорю. Не сына, так хоть внука от своего Волка получу, - удовлетворённо сказала пани Лиса. - А мой Василь ему новую колыханку сочинит и пропоёт. У него голос ради женщин делается отменно звучен - особливо в сакавик на восьмое число.
- Сказано ибо: от мужчин у вашего долговласого рода-племени заводятся морщины да дети. И если первое можно вывести, то второе не очень, - подтвердил не слишком довольный Уж.
- Да ты не больно-то разглагольствуй, - перервала его старшая пани. - Золотой венец на тебе? Ах, незримый до поры до времени? Отлично. Вот его и будешь нести над молодой парой. Или вон пан Анджей понесёт. Или вы оба, как и венцов ваших две штуки. Короли ведь, старшэйший и малодший. Но как-нибудь без драки обойдитесь - миром меж собой решайте.
А кот изумлённо воззрился на всё окрест себя и спросил:
- Пани-паненки и паны-панове! Вы мне одно-единое скажите: там, за пределами Великой Пущи, остался хоть один неповреждённый образ божий или все сплошь такие вот перевертни, как мы пятеро?
...Пакахаць таго, хто здолеу
Знесцi ад вады заслоны?
Полюбить того, кто гребли
Рвёт и рушит переправы?
Адказала сэрца: "Можна!
Толькi так зрабiць павiнна!
И сказало сердце: "Можно!
Только так должна ты сделать!"