На вопрос Бориса Панкина: почему сейчас не пишет стихи, Симонов ответил: - Стихи, вы, наверное, имеете в виду лирические стихи, точнее сказать, интимные, пишутся, знаете ли, тогда, когда жив нерв любви, а когда он умирает, - тут я в ужасе покосился на Ларису Алексеевну. Она сидела как ни в чем не бывало, и трудно было понять, слышит или нет. - А когда он отмирает, - продолжал Симонов, - то сочинять стихи на эту тему было бы попросту грешно. ...Я просто разлюбил тебя. И это Мне не дает стихов тебе писать...
Иллюстрация
Придет время, когда К. М. возьмет из своего "нижнего" кабинета - однокомнатная квартира на ул. Черняховского, 6 - чемодан с Валиными письмами, поедет на дачу, разожжет там камин, сядет около него и в мрачной задумчивости будет бросать в огонь листок за листком. Он, правда, говорил: я не знаю, как она моими письмами распорядилась. Может быть, и будут еще всплывать В 1975 году Валя ушла в мир иной. С ней, чем ближе было к концу, все тяжелее было, все страшнее. И хотя с тех пор, как в 1956 году расстались с ней в одночасье, и почти не встречался, все о ней знал, тянул ее, ее сына от Серова, Толю, ее мать, актрису в прошлом. Растил дочь Машу. Смерть Вали отпустила что-то в его душе. Странно, чужой уже в сущности человек, совсем-совсем забытый, а ушла - и словно закрыла за собой дверь из одной половины жизни в другую, и оттого та, первая, почти уж нереальная, вдруг потянула к себе. Он окончательно понял, что допишет две повести, которые одновременно просились на свет божий. Собственно, вместе с кое-чем написанным ранее это будет роман в повестях. И назовет он его в соответствии со своими нынешними настроениями "Так называемая личная жизнь" Видно, та, что звал любимою, Не женой - бедой была. Теперь этой своей новой вещью он сжег, чему поклонялся. Но нет, не поклонился тому, что сжигал. Поклонился своему идеалу, который так и остался мечтой. Все его стихи - о противоборстве в любви, о муках ее, сводящих с ума, доводящих до исступления. Как ни сопротивлялся, ни воевал сам с собой, а на первый план в его новой повести все время выходила Ксения, Жена. И поскольку ни у кого не было ни малейших сомнений в том, кто же реально стоит за этим образом, то получалось, что он вроде бы сводит теперь счеты за прошлое: фигура возникала не очень-то привлекательная. "Чем беспощаднее он думал сейчас о своей жизни с Ксенией, тем яснее ощущал, что одно из двух - или безнравственно вспоминать так о женщине, с которой прожил пятнадцать лет, или, раз не можешь вспоминать о ней по-другому, значит, безнравственно было жить с ней - если не с самого начала, то с какого-то дня и часа". Лариса Алексеевна Жадова
Иллюстрация
Эх, Лариса, Лариса, и любил он ее, и ценил. И покорился ей так, как никому еще не покорялся в своей жизни. Но в стихах ее не было, и в прозе вот тоже не вышло. Было, правда, одно стихотворение, положенное на музыку Модестом Табачниковым и исполненное на пятидесятилетнем юбилее Там, где старые пожарища, Видно, счастью не бывать, Как звала тебя товарищем, Так и дальше буду звать
Иллюстрация
Лариса Жадова и Константин Симонов С 1942 года Симонов завел папки по годам под названием 'ВСЕ СДЕЛАННОЕ' Разговор между секретарем Симонова Ниной Павловной Гордон и Борисом Панкиным. Константин Михайлович был бесстрашным и безжалостным к себе человеком. Тут вы все увидите - не только победы и одоления. И слезы, и неудачи, и ошибки, и слабости, и угрызения совести, и раскаянье... Думаете, их не было? И ни разу, я подчеркиваю, ни разу у него не дрогнула рука, когда надо было положить сюда какой-нибудь не так уж украшающий его документ. Ни разу не поддался он порыву что-то изъять, утаить от потомков... Да, от потомков! Симонов и Сталин Просто Симонов был нужен. Проницательности верного и искреннего соратника Сталина как раз было достаточно, чтобы понимать, что со своими очерками, пьесами и даже этими нестандартными стихами... он один способен заменить собой целую армию агитаторов и пропагандистов, которые все находились в его распоряжении - начальника Совинформбюро и Главпура. Симонов о Сталине: Сталин велик, но страшен...' Последние года два до смерти Сталина Суркова, который к тому времени тоже стал заместителем Генерального секретаря союза, довольно регулярно информировали из ЦК об анонимных, а то и подписных доносах, согласно которым К.М. Симонов являлся - ни много, ни мало - агентом сионистского Джойнта, организовал тайный салон из лиц, симпатизировавших Израилю... Этим, да еще еврейским, якобы, происхождением Симонова объяснялась в доносах и направленность 'Литгазеты', особенно та полемика о псевдонимах, в которой главный редактор 'публично сцепился' с Бубенновым, а потом и с Шолоховым. Ссылаясь на рассказ Микояна, он пишет о послевоенной симоновской 'Литературке': 'Острая газета нравилась товарищу Сталину какое-то время, а потом стала его раздражать. Думаю, главного редактора Симонова могли ожидать большие неприятности, если бы Сталин не умер раньше, чем успел дать распоряжение разобраться с газетой...' 'Я считаю, что наше отношение к Сталину в прошлые годы, наше преклонение перед ним в годы войны, а оно было, наверное, примерно одинаковым... это преклонение в прошлом не дает нам права не считаться с тем, что мы знаем теперь, не считаться с фактами...' Говорил, что не видит опасности в том, чтобы отдать должное Сталину там, где он действительно заслуживает этого, а это касается и обороны Москвы. Гораздо опаснее тенденция замалчивать все отрицательное, что связывается с этим именем. И вот с этой тенденцией он будет бороться, сколько хватит сил. Был бы очень самоуверенным тот человек, который сегодня заявил бы, что знает всю правду о Сталине, но, с другой стороны, немыслимо ждать, когда вся эта правда будет известна, а до тех пор молчать. В самом деле, сколько пришлось ему за последние полтора десятка лет услышать тайных и явных издевок и оскорблений, наветов по поводу небескорыстного, мол, увлечения Сталиным, которое-де потом подозрительно быстро сменилось безоговорочным его осуждением. Легко, дескать, да и безопасно пинать мертвого льва. Объективно говоря, канва его биографии дает основания для таких обвинений. Если, конечно, скользить по касательной, не делая попыток заглянуть вовнутрь. Но кому сейчас досуг заглядывать вовнутрь Симонов и Хрущев Подспудно все же жило желание встретиться с Хрущевым, поговорить, объясниться. Но сигналов 'оттуда', таких, которые свидетельствовали бы о встречном желании, не поступало. Ни от 'самого', ни от его помощников. Травля самого Симонова: Кочетов, Стаднюк... Евтушенко разразился стихотворением, а перед этим Симонов проталкивал к печати сборник Евтушенко Самые крайние позиции занимал Солженицын. В его представлении Симонов - эдакий нувориш, пролаза, который-де хочет служить одновременно и Богу, и кесарю.... А ведь Симонов, первым выступил в 'Известиях' в поддержку 'Ивана Денисовича'. Он давно уже приучил себя спокойно относиться к подобным экзерсисам. Нет в мире человека, который судил бы его строже, чем он сам, чем его Ветеран, персонаж все еще не дописанной пьесы При встрече с Хрущевым Симонов ...заговорил о журнале, имеется в виду 'Новый мир', о Ташкенте, и Хрущев, словно бы он именно этого и ожидал, ободряюще кивнул. Тут же спросил, кого Константин Михайлович предлагает на свое место, и, услышав, что Твардовского, снова согласно кивнул, как показалось Симонову, с облегчением....Пришло давненько уже не посещавшее его ощущение согласия с самим собой, при котором ему и море по колено.Ташкент, ташкентец - были для него '..символом перестраховки, тыловой болезни. Теперь он именно там собирался выиграть свой главный бой.