Расположившись в старом кресле,
потягивая крепкий чай,
спросила друга я: "А есть ли
такое средство, чтоб печаль
меня покинула, когда
я средство внутрь употреблю?"
Он засмеялся: "Ерунда!
За что я все-таки люблю
тебя? Так это - за печали
и детские твои мечты!".
И замолчал. А пальцы мяли -
из пластилина возникали
фигурки дивной красоты
То птица в лёгком опереньи,
то тощий и угрюмый кот,
то чей-то лик, открытый рот
и глаз косой на этом лике -
как будто весь зашёлся в крике
тот человек! Ещё мгновенье,
и чаша полная плодов,
возникла. Без больших трудов
легко он лепит, словно дышит.
В моём молчании он слышит
все вздохи, ахи-бедолаги,
те самые, что на бумаге
располагаю стройно в ряд.
А на краю стола стоят,
на нас поглядывая сонно,
фигурки мышки и слона,
и пучеглазого питона,
кота, орла и скакуна.
На кухне мы сидим вдвоём.
Какой родной и тёплый дом
у друга моего! Светает.
Лишь сигаретный дым витает
под потолком. Тихонько тает
ночной мираж. Приходит утро.
"Тебе пора" - мне шепчет утварь
кухонная, зевая сладко.
За ночь исписана тетрадка.
С двенадцатого этажа
смотрю в окно, маршрут рисуя.
С собой отсюда унесу я
улыбку. Шинами шурша,
внизу Алтуфьевка гудит,
переливается огнями!
А со стены в картонной раме
портрет мой на меня глядит.