Наконец, Boeing 937 оторвался от бетонной площадки. Набирая высоту, он устремился к облакам, оставляя внизу земную жизнь: маленький самолёт, именовавшийся кукурузником, на котором некогда был доставлен в госпиталь восьмимесячный ребёнок, находившийся ещё в животе своей мамы, едва оставшейся живым для счастливой женщины Марии. На земле оставалась большая жизнь, даже не одна, а много, много жизней, которыми жил родившийся малыш, рождающийся заново и заново в разных уголках земного шара. На земле оставался Кишинёв, где первые годы проживал мальчишка со своими родителями, потом оставались другие города, страны со своими реками, морями, океанами, со своими вокзалами. Много чего оставалось на земле: высотные здания, университеты, большие стадионы, первоклассные автомагистрали и разбитые дороги, кладбища, хижины и землянки, деревянные бараки, угольные терриконы, нищие и богатые, глупые и умные, смелые мужчины и красивые женщины, успехи и утраты, радости и боли.
В полдень Boeing 937 приземлился в аэропорту Алания. Вместе с другими пассажирами по трапу сошёл и Александр. Он много раз прилетал в этот небольшой аэропорт. На одном его плече свисал рюкзак, как и у многих авиапассажиров. Пройдя регистрацию прибытия, мужчина вышел из здания аэропорта, сёл в автобус и поехал по хорошо знакомой ему дороге D-400, направляясь в Силифке. Что заставляло его неоднократно посещать этот древний город? Пребывая в этом замечательном месте, пробивалась новая - прежняя жизнь. На этот раз Александр пожелал не только окунуться в далёкое время, в котором встречался и общался с древнеримскими легионерами, которых хорошо знал, потому что и сам был когда-то в их рядах, но и найти места поселений людей, живших четыре тысячелетия назад на территории Силифке. На первый взгляд, это может показаться странным, мягко говоря, для посторонних. Но это лишь надо было первый взгляд. Жители этих поселений не были римлянами, не были сельджуками, не были армянами, не были турками, не были евреями, не были выходцами из Самарканда. Они не были даже греками. Это были ликикийцы, керийцы, лидийцы, фригийцев и другие малочисленные племена, бог знает какого ещё происхождения. Они не оставили после себя заметных следов своего пребывания, каких-то крепостей, замков. Лишь можно было натолкнуться, если повезёт, на осколки глиняной посуды, на стрелы с наконечниками, на каменные статуи и наскальные гробницы. Каждый раз, находясь в Силифке, Александр, больше похожий на итальянца, грека, турка, чем на китайца или же на японца, открывал для себя фрагменты из своих прежних жизней. Вот и сейчас, спустившись с крутого берега реки, усевшись в густых кустарниках, он ощутил себя пришельцем из другого, далёкого времени. Он ничего не помнил, не помнил, что жил в двадцатом - двадцать первом веках, что ездил на каких-то поездах, летал на самолётах, ходил в каких-то джинсах, носил широкополые шляпы, не знал, что работал глубоко под землёй, не помнил, что учился в каких-то университетах, он не знал, что земля круглая, он не знал ничего о капитализме, о социализме, о неолите, о палеолите. Он знал только, что живёт в Римской империи, что послан наместником Октавиусом строить каменный мост в честь императора Веспасиана, он знал только чёрноволосую красавицу, которой обещал золотые горы. Это ощущение внезапно исчезло, как и появилось, исчезло в бурных потоках небесной реки. Александр встал и пошёл, немного закатив джинсы, вдоль реки. Через час дойдя до места, где река впадала в Средиземное море, присел около пальмы, раскрыл рюкзак и начал пить небольшими глотками крепкий чай, радуясь, что снова оказался в дорогих своих местах. Ему, едва прикрывшему глаза, почудилось, что кто-то находится рядом с ним. Открыв глаза, он неожиданно увидел одетого в тунику своего отца, который обнял и поцеловал сына, сказав ему:
- Я всегда с тобой. В моих венах, как и в твоих, течёт кровь наших предков. Всех нас, так или иначе, тянет в их прошлую жизнь.
Александр закрыл глаза и снова открыл их. Отца перед ним не было.
Может быть, я перемещаюсь в разном времени-пространстве, что его не пугало, а наоборот, его это радовало, потому что хоть на миг он встречал отца, и не только его, о чём никому не рассказывал, ибо это было его тайной, с которой не только ни с кем не делился, но и тщательно охранял её, особенно от чрезмерно любопытных лиц. Чем старше Александр становился старше, тем больше был скрытным. Хотя для многих окружающих его людей он казался весьма коммуникабельной, открытой личностью.
Немного ещё посидев под пальмой, он встал и увидел, что вдали мужчины, раздетые по пояс, загорелые, разгружали две лодки с каким-то мешками, тюками, баулами, ящиками, бочками, неся их к повозкам. Как и два-четыре тысячи лет назад жизнь шла своим чередом. Александр не пошёл вдоль морского берега в сторону Кум, где стояли одноэтажные домики, а двинулся за обозом с повозками к Силифке, над которым на высокой горе возвышалась крепость Македонского, после неоднократного посещения которой он понял, что и до начала возведения её римлянами, а затем по каким-то причинам прекратившим её строительство и закончившееся лишь сельджуками, на этом месте жили многочисленные племена со своими родовыми поселениями. Попав под власть Македонского, они вынуждены были подчиниться этому полководству: принимали участие в строительстве крепости, каменного моста, акведуков, невольно осваивая греческий язык и основы эллинского образа жизни, несмотря на то, что эти народности жили на территории Силифке ещё две тысячи лет до этого. Интересно, что привлекало разные народы прибывать в эти местах, задавал себе вопрос Александр? Разумеется, это хороший климат, море и возможность жить свободными. Но имперские ненасытные аппетиты Древнего Рима заставляли аборигенов подчиняться его владычеству. Однако проходит время... И любой империи приходит конец, после которой Силифке претерпел большие изменения: он стал интернациональным городом с государственным турецким языком. Жители Силифке были спокойными людьми. В городе царила атмосфера ненавязчивой приветливости. Александру никогда не хотелось покидать это чудесное местечко, вдыхая в себя непередаваемый аромат умиротворения, чувствуемый столетиями, двумя, без всякого преувеличения, тысячелетиями, что тоже невозможно было передать кому-то словами. И, как он считал, не следует пытаться это делать, как и рассказывать подробно о красивой и умной женщине. Разве можно передать словами её красоту и природный ум? Разве можно передать её запах, как и запах родительского дома, запах родного материнского платка, голос матери? Разве можно передать дыхание пещеры, где жила Святая Текла (Фёкла)?! Что уж говорить о святой Текле, если никогда, никогда не забывается бледноватое лицо простой современной турчанки, с правильными чертами лица и с красивыми глазами, хотя и не столько с волевым взглядом, как у Теклы, но притягивающими своим мягким, ласковым взглядом, женщину которую хочется на виду у всех обнять и неудержимо целовать, как и свою мать. Каждый раз, приезжая в Силифке, находясь у скамьи, где Александр впервые увидел и общался с этой неотразимой женщиной, примерно, его возраста, всматриваясь в мимо проходящих женщин, ему хотелось снова увидеть её, которую, к большому сожалению, он так больше и не встретил. Но она осталась навсегда в его памяти, навсегда.
Разве можно больше не посещать Силифке, ставший для Александра давно родным местом на земле? Как можно не бывать в нём? Как?! К Силифке невозможно привыкнуть. Он всегда для Александра новый и старый, древний и современный. В этом городе живут потомки ликикицев керийцев, лидийцев, фригийцев, хеттов, арабов, османов и других племён, бог знает какого ещё происхождения, потомки древних римских легионеров, сельджуков, армян, сирийцев, евреев, турок, греков. В этом городе живут красивые, мудрые женщины и отважные, приветливые мужчины, общаясь с которыми, Александру казалось, что он знал их всегда. А как же иначе? Ведь он был знаком с ними в разных своих жизнях, Вполне возможно, что и образ неотразимой турчанки в чёрном одеянии и с ласковым взглядом красивых глаз, сейчас, с которой он разговаривал на скамейке, напоминал ему женщину из далёких, далёких времён.
Силифке ты мой Силифке. Если быть точнее, то тебя следует называть не Силифке, а Селевке. Впрочем, ты так раньше и назывался, в честь одного из полководцев Македонского, основавшего город. Это будет правильнее. Тебя, мой дорогой, невозможно покинуть навсегда. Ты согреваешь душу и радуешь сердце. Не грусти, Селевке, что я на некоторое время исчезаю, улетаю. Так складываются обстоятельства. Помни, что я всегда с тобой, я никогда не забываю тебя, как и не забываю свою мать, своего отца, своих предков, - произнёс Александр, находясь на вершине крепости Македонского, глядя на петлящую, разделяющую город надвое, реку Гёксу, первональное название которой Каликаднус. Да, именно Каликаднус. - Странные люди, присвающивые себе то, что им не принадлежит, желающие присвоить себе, исказить историю жизни более ранних племён, живших на реке, впадающую в Средиземное море, - продолжал говорить вслух Александр сам себе, осознающий, наконец, что имя его в далёкие времена было тоже иное. Какое же оно? Он не знает, не знает, потому что густая пелена времени, истории жизни его предков покрыла подлинное имя его бесконечной таинственностью, осознающий, что является её частицей, стоящий сейчас на вершине горы в синих, потёртых, рваных на коленях джинсах, в клетчатой рубашке с короткими рукавами и в песочного цвета старых башмаках. Нет, он не оборванец: дома у него висит очень дорогой французский костюм фирмы "Biderman", ставший уникальной редкостью сейчас, в котором некогда ходил по университетским аудиториям, влюблённый в польскую красавицу...., а она в него. О, Господи, подумал "Александр", разве это было с ним когда-то? Хотя, может быть, и было, а может быть, и нет. О, Господи, как же это было давно, тысячи лет назад, тысячи лет назад.