Меня зовут Лира Вэнс, я родилась в две тысячи триста сорок втором году в Нео-Лондоне, и до того дня, о котором пойдёт речь, я искренне полагала, что неприятности - это когда синтезатор подаёт тебе кофе на полтора градуса холоднее заказанного.
Это было моё представление о трудностях жизни. Полтора градуса. Я выросла в эпоху стерильной вежливости, безупречно подогретой еды и грави-ботинок, которые сами подстраиваются под форму стопы и никогда - ни единого раза за двадцать лет - не натирают мозоль. Я считала себя человеком закалённым, потому что один семестр в Академии нам урезали порции десерта в столовой.
Потом меня отправили в тысяча семьсот тридцать первый год, на борт испанского берегового сторожевика "Ла Изабела", в Карибское море, под видом юнги.
И я узнала, что такое неприятности.
Но сначала - о задании, потому что задание само по себе было первой из них.
В Академии нас целых четыре года готовили к высокому. Темпоральная механика. Этика вмешательства. Принципы невзаимодействия. Парадоксы причинности и способы их предотвращения. Нам читали лекции люди, прыгавшие сквозь тысячелетия, как мы с подругами прыгали между этажами торгового комплекса. Я слушала, замирая, и воображала себя - ну, не знаю - спасающей Александрийскую библиотеку. Или предотвращающей чью-нибудь судьбоносную гибель. Что-нибудь величественное, со скрипкой в саундтреке.
А потом мне выдали назначение, и в назначении было написано буквально следующее:
"Агент-стажёр Л. Вэнс обеспечивает наступление инцидента членовредительства (частичная ампутация ушной раковины) в отношении объекта "Р. Дженкинс" со стороны объекта "Х. де Леон Фандиньо". Дата: апрель 1731 г. Место: Карибский бассейн. Уровень допуска: базовый. Особые указания: ухо должно быть отрезано".
Я перечитала это трижды. Я думала, что это розыгрыш для новеньких - у нас в Академии любили такое, посылали стажёров "проверить смазку темпорального шлюза" или "принести ведро вакуума с третьего яруса".
Но это был не розыгрыш. Это была настоящая работа Патруля Времени.
Видите ли, история - штука капризная и сцеплена куда теснее, чем кажется. Если капитан испанского берегового охранника Хуан де Леон Фандиньо не отрежет в приступе ярости ухо британскому капитану Роберту Дженкинсу, то это ухо не будет восемь лет мариноваться в банке. А если оно не будет мариноваться в банке, то капитан Дженкинс не предъявит его английскому парламенту в тысяча семьсот тридцать восьмом, потрясая склянкой с засоленным хрящом перед лицами почтенных лордов. А если он его не предъявит, то не вспыхнет общественное негодование, и не начнётся в тысяча семьсот тридцать девятом году война - война, которую историки моего времени без тени иронии называли "Войной за ухо Дженкинса", потому что у истории своеобразное чувство юмора, и она любит, когда судьбы империй болтаются на лоскуте кожи.
А если не будет этой войны - рухнет вся последующая цепочка европейских конфликтов. Сдвинутся колониальные границы. Перетасуются династические браки. И где-то в начале девятнадцатого века не родится один совершенно конкретный человек - невзрачный, ничем не примечательный, проживший серую и короткую жизнь, - чей далёкий потомок через миллион лет окажется одним из предков Данеллиан.
Данеллиане. Те, ради кого всё. Сверхлюди отдалённого будущего, создавшие Патруль, чтобы охранять дорогу, которая к ним ведёт. Мы их никогда не видели. Мы охраняли их право появиться на свет - оберегали тропинку длиной в миллион лет от любого, кто захотел бы её перекопать.
И вот, чтобы эта тропинка не заросла, я, агент-стажёр Лира Вэнс, специалист с отличием по теории темпоральной этики, должна была проследить, чтобы одному вспыльчивому англичанину как следует отхватили ухо.
Ради светлого будущего.
- Это, - сказала я своему отражению в зеркале капсулы, надевая чесучую холщовую рубаху, от которой пахло чужим потом и трюмной сыростью, - определённо не та карьера, которую обещал буклет.
Отражение было мне не очень-то сочувственно.
---
## II
Меня замаскировали под юнгу по имени Педро.
Костюм восемнадцатого века оказался орудием пытки, разработанным, как я подозреваю, специально для унижения людей из будущего. Он чесался в местах, о существовании которых я до того момента не подозревала. Шерсть, грубый лён, швы наружу, и всё это в тропическую жару, когда воздух над палубой стоял такой плотный и горячий, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на сухарь.
А запах.
В две тысячи триста сорок втором году мы, человечество, давно и прочно забыли, как пахнут сорок немытых мужчин, запертых на деревянной посудине под карибским солнцем. Это знание утрачено, как утрачена латынь простонародья или искусство ковки дамасской стали. И вот мне довелось его обрести заново - обрести через нос, который первые сутки на борту находился в состоянии непрерывного потрясения.
Я драила палубу.
Я отскребала её куском пемзы, ползая на четвереньках, как полагалось юнге, и пыталась не думать о том, что нарушаю одновременно не меньше дюжины санитарных предписаний моей эпохи. Вода в ведре, которой я орудовала, была мутной, серой и кишела такой жизнью, что в моём веке за неё немедленно объявили бы карантин трёх городских кварталов.
- Эй, Педро! Шевелись, крысёныш!
Это был боцман. Звали его Гутьеррес, и он состоял, насколько я могла судить, из усов, перегара и неисчерпаемого запаса оскорблений. Он сопроводил своё обращение пинком - несильным, скорее воспитательным, но достаточно ощутимым, чтобы я ткнулась носом в мокрые доски.
Мой универсальный транслятор, вшитый за левым ухом - крохотное чудо инженерии двадцать пятого века, способное переводить любой человеческий язык в реальном времени, - от карибской влажности работал примерно так же надёжно, как обещания политика.
Вместо "Шевелись, крысёныш" он мягким, любезным голосом произнёс мне прямо в слуховой нерв:
"Не соблаговолите ли вы любезно ускорить темп ваших гигиенических процедур, о юный представитель отряда грызунов?"
- Си, сеньор, - пискнула я.
Боцман Гутьеррес посмотрел на меня с подозрением - должно быть, выражение моего лица в этот момент плохо вязалось с почтительным "си, сеньор". Я постаралась изобразить тупую покорность забитого юнги. Кажется, вышло убедительно, потому что он плюнул, выругался ещё раз (транслятор перевёл это как "да ниспошлют тебе небеса прозрение, дитя") и ушёл орать на кого-то другого.
Я перевела дух.
Главной проблемой, впрочем, был не запах, не костюм и даже не боцман.
Главной проблемой был мой нервоз.
Я так панически боялась всё испортить - провалить первое настоящее задание, опозорить Академию, погубить будущее человечества из-за какой-нибудь нелепой оплошности, - что у меня тряслись руки. Руки тряслись, когда я драила палубу. Руки тряслись, когда я подавала матросам солонину. Однажды они затряслись так, что я уронила черпак в котёл с похлёбкой, и кок гонялся за мной полпалубы с поварёшкой.
Я повторяла про себя инструкцию, как молитву. Наблюдать. Не вмешиваться без крайней необходимости. При крайней необходимости - нейтрализовать угрозу при помощи табельного парализатора, замаскированного, по причинам, ведомым только снабженцам Патруля, под деревянную ложку.
Деревянная ложка. Я носила её за поясом и чувствовала себя глупее, чем когда-либо в жизни.
И вот наступило утро инцидента.
---
## III
Мы заметили "Ребекку" вскоре после рассвета.
Это был британский торговый бриг, ладный и довольно нахальный на вид, шедший от берегов Флориды с грузом, в котором капитан Фандиньо немедленно заподозрил контрабанду. И, надо сказать, не без оснований: договор, который мой век называл "асьенто", позволял англичанам строго ограниченную торговлю в испанских колониях, и англичане столь же строго и неизменно эти ограничения нарушали, провозя втрое, вчетверо, вдесятеро больше дозволенного. Береговые сторожевики ловили их, обыскивали, конфисковывали груз - а англичане в ответ кричали о пиратстве и оскорблении флага. Тлеющая взаимная ненависть, копившаяся годами. Сухой хворост, дожидавшийся искры.
Искрой должно было стать ухо.
Капитан Фандиньо приказал лечь в дрейф и дать сигнал к досмотру. "Ребекка", поартачившись для приличия, подчинилась - деваться ей было особо некуда, пушки "Ла Изабелы" смотрели прямо в борт.
Капитан Дженкинс поднялся к нам на палубу собственной персоной.
Я видела его впервые и, признаюсь, была почти разочарована. По спискам Патруля выходило, что этот человек - узел истории, точка, на которой балансирует судьба империй. А поднялся к нам напыщенный краснолицый индюк в парике, который был слишком велик, слишком бел и абсолютно невыносим для здешнего климата - пудра на нём плавилась и стекала Дженкинсу за воротник. Камзол на капитане был дорогой, синего тонкого сукна с золотым позументом, и Дженкинс носил его с видом человека, который твёрдо знает, что он лучше всех вокруг, и не считает нужным это скрывать.
- Передайте этому испанскому разбойнику, - заявил он, едва ступив на палубу, своему переводчику, тощему перепуганному человечку, - что я подданный его британского величества короля Георга и торгую по праву, данному договором. И что я требую немедленно прекратить это возмутительное беззаконие.
Переводчик начал, запинаясь, переводить.
История пошла по учебнику.
Капитан Фандиньо - приземистый, чернобородый, с лицом человека, у которого терпение закончилось ещё на прошлой неделе, - выслушал и побагровел. Он принялся орать. Он кричал про контрабанду, про наглость еретиков, про оскорбление испанской короны, и каждое его слово было на градус горячее предыдущего. Дженкинс надменно фыркал и поглядывал на испанца сверху вниз - что было довольно сложным акробатическим достижением, учитывая, что Дженкинс был выше на полголовы и пользовался этим преимуществом с откровенным удовольствием.
Всё шло как надо. Я стояла поодаль с ведром, наблюдала и думала, что, кажется, мне даже не придётся ничего делать - история сама катится в нужном направлении, как тележка под горку.
А потом я увидела его.
---
## IV
Среди испанских матросов был один новенький.
Я приметила его ещё накануне, но списала тогда смутное беспокойство на собственную нервозность. Теперь, при свете утра, сомнений не оставалось. Слишком чистые зубы - ровные, белые, какими в восемнадцатом веке не могли похвастаться даже короли. Слишком осмысленный, цепкий взгляд, скользивший по палубе с расчётливым вниманием, которого нет у человека, чья единственная забота - не получить линьков от боцмана.
И главное - он не чесался.
Все на этой посудине чесались непрерывно. Вши, блохи, грубая ткань, потница, солёный пот - палуба "Ла Изабелы" представляла собой сорок мужчин, синхронно скребущих разные части тела, это был фоновый ритм корабельной жизни. А этот стоял неподвижно, чистенький, как новенькая монета, и не чесался.
Под его грубой матросской рубахой явно скрывался противоблошиный и терморегулирующий комбинезон. Я узнала бы его где угодно. Я сама носила точно такой же под своими холщовыми обновками - только мой барахлил, а у этого, судя по всему, работал исправно, что было обидно.
Агент Нергала.
"Нергал" - так называла себя организация, само существование которой было ночным кошмаром Патруля. Имя они взяли у древнего месопотамского бога - бога войны, мора и преисподней, и, надо отдать им должное, имя себе они подобрали честное. Это были темпоральные террористы. Фанатики, авантюристы и циники, объединённые одной общей мечтой: переписать историю по собственному усмотрению. Где Патруль охранял дорогу к Данеллианам, Нергал хотел эту дорогу взорвать - и проложить свою, ведущую неведомо куда, к какому-то будущему, которое они считали лучше существующего и в котором, по странному совпадению, всегда отводили себе роль господ.
И вот один из них стоял за спиной капитана Фандиньо, в трёх шагах от точки, на которой балансировала история.
Его задача была очевидна. Он явился, чтобы предотвратить Инцидент с Ухом.
Я смотрела, холодея, и видела, как он действует. Медленно, плавно, не привлекая внимания, он завёл правую руку за обшлаг левого рукава. И вытащил оттуда что-то маленькое, блеснувшее на солнце, - узкую ампулу с тонкой иглой на конце. Инъектор. Он собирался ввести Фандиньо транквилизатор - успокоить капитана в самый разгар ссоры, погасить ярость, остудить кровь. Никакой вспышки гнева. Никакой сабли. Никакого отрезанного уха.
И история летит в тартарары вместе со всеми Данеллианами разом.
Я должна была действовать. Инструкция была ясна: нейтрализовать вражеского агента табельным парализатором. У меня была деревянная ложка с парализующим разрядом за поясом, у меня была подготовка, у меня было, по моим прикидкам, секунды три, прежде чем игла войдёт Фандиньо под лопатку.
Я находилась на другом конце палубы, с ведром грязной воды в руках.
Я набрала в грудь воздуха, поставила - как мне казалось - ведро на палубу, выхватила ложку и рванулась вперёд, на врага.
И вот тут случился Первый Сюжетный Поворот.
Я предпочитаю называть его "Мой Позор".
---
## V
Дело в том, что ведро я на палубу не поставила. Мне это только показалось - в спешке, в панике, в захлёстывающем меня героическом порыве. На самом деле я сжимала его дужку мёртвой хваткой и рванулась вперёд вместе с ним.
А ещё я споткнулась.
В моё оправдание: попробуйте сами хоть раз пробежать по мокрой, кренящейся палубе в башмаках восемнадцатого века. Это не грави-ботинки с адаптивной подошвой. Это два деревянных гроба с пряжками, в которых ступня живёт сама по себе, не считаясь с волей хозяйки. Левый башмак зацепился каблуком за выбоину в доске, нога подвернулась, и я полетела.
Я полетела красиво, надо признать. Стремительно и неотвратимо. Ложка-парализатор вылетела у меня из руки и упала куда-то в шпигат. Ведро вырвалось из пальцев, описало в воздухе изящную, почти балетную дугу - и серая, вонючая, кишащая жизнью вода, в которой я только что отскребала палубу, выплеснулась широким веером.
Прямо на капитана Дженкинса.
Я успела увидеть всё это будто в замедленной съёмке, какую любят показывать в исторических драмах двадцать четвёртого века. Веер мутной воды. Великолепный белый парик, мгновенно намокший, посеревший и сползающий капитану на глаза. Дорогой синий камзол с золотым позументом, по которому потёками стекает помойная жижа с плавающими в ней ошмётками не-будем-уточнять-чего.
И лицо Дженкинса.
Тишина на палубе сделалась оглушительной. Замолчал даже Фандиньо, оборвав ругательство на полуслове. Сорок просоленных матросов застыли, разинув рты. Кажется, перестали кричать чайки. Кажется, само Карибское море на секунду затаило дыхание, не веря в то, что только что произошло.
Капитан Роберт Дженкинс, подданный его британского величества, узел истории, точка опоры империй, медленно стянул с лица сползший мокрый парик. Под париком обнаружилась лысина, по которой стекала струйка серой воды.
Он побагровел.
Он забыл про испанцев. Он забыл про контрабанду, про асьенто, про оскорбление флага и про британскую корону. Из всей вселенной для него остался единственный объект - неуклюжий, перепачканный, обливший его помоями юнга Педро, то есть я.
- ТЫ!!! - взревел Дженкинс, и в этом реве было столько чистой, незамутнённой ярости, что у меня свело живот. - МЕЛКИЙ ГАДЁНЫШ!!!
И он выхватил шпагу.
---
## VI
Я хочу, чтобы вы оценили всю катастрофичность момента.
История не просто сошла с рельсов. Она сошла с рельсов, скатилась под откос, перевернулась и загорелась. Фандиньо не отрезал ухо Дженкинсу - Фандиньо вообще забыл про существование Дженкинса. Зато Дженкинс прекрасно помнил про существование юнги Педро и в данную секунду намеревался проткнуть этого юнгу насквозь своей длинной, узкой, очень острой и абсолютно настоящей шпагой.
А в углу палубы агент Нергала, опустив свой ненужный теперь инъектор, ухмылялся. Он ухмылялся так широко, так искренне, с таким неприкрытым злорадством, что я отчётливо видела все его идеальные, белоснежные зубы из далёкого будущего. Ему даже делать ничего не пришлось. Сумасшедшая девчонка-стажёрка Патруля сама, своими руками - точнее, своим ведром - разрушила ход истории эффективнее, чем он смог бы за месяц подготовки.
Дженкинс сделал выпад.
Я отшатнулась - рефлекс, вбитый в Академии на занятиях по уклонению, единственное, что сработало в этом теле, не желавшем меня слушаться. Клинок прошёл там, где мгновение назад была моя грудная клетка, и со звоном чиркнул по бухте каната.
Что делать?!
Мысли неслись в голове, перебивая друг друга. Драться с Дженкинсом я не могла - какой-то юнга, заморыш Педро, не имеет права уметь драться, это разрушило бы маскировку окончательно и непоправимо. Применить парализатор? Прекрасная мысль, но парализатор валялся в шпигате на другом конце палубы, и добраться до него означало подставить спину под шпагу. Позволить Дженкинсу себя проткнуть? Этот вариант я отверг сразу - он почему-то не вызывал у меня энтузиазма.
Дженкинс наступал, рыча и рубя воздух, и я пятилась, и в голове у меня крутилась одна-единственная отчаянно ясная мысль:
Мне нужно не убежать. Мне нужно, чтобы ярость попала по правильному адресу.
История требовала, чтобы Фандиньо разъярился на Дженкинса. Не Дженкинс на меня - это исторически бесполезно, мало ли кого там хотел проткнуть вспыльчивый англичанин. А именно Фандиньо на Дженкинса. С этого начинается всё: и сабля, и ухо, и банка с рассолом, и парламент, и война, и серенький предок Данеллиан в девятнадцатом веке.
Мне нужно было перенаправить агрессию.
И тут меня осенило.
Я не знаю, что это было - вспышка гениальности, которой нас учили в Академии, или просто животное отчаяние человека, за которым по палубе гоняется краснолицый англичанин со шпагой. Думаю, отчаяние. Гениальность приходит позже, в отчётах, когда уже можно красиво всё переформулировать.
Я метнулась за спину капитана Фандиньо.
Опешивший Фандиньо ещё не успел сообразить, что происходит. Дженкинс, размахивая шпагой и не разбирая дороги, ринулся следом за мной - а это означало, что он ринулся прямо на испанского капитана, наступая, потрясая клинком, с перекошенным от бешенства лицом, мокрый, без парика, страшный.
Со стороны это выглядело так, будто взбесившийся англичанин атакует капитана испанского королевского флота на палубе его собственного корабля.
Лучшего я и придумать не могла.
Но мне требовался ещё один штрих. Контрольный.
- СЕНЬОР КАПИТАН! - заорала я Фандиньо прямо в ухо, перекрикивая весь этот хаос. - Этот британский еретик говорит, что ваша шпага годится только на то, чтобы ковыряться в зубах у его покойной бабушки!
И вот тут мой транслятор в последний раз решил внести свой неоценимый вклад в ход мировой истории.
Я не знаю, что именно он выдал на кастильском наречии тысяча семьсот тридцать первого года. Я знаю испанский своего времени, но это был не он - это был какой-то рык, в котором я разобрала только слово "мать", слово "коза" и интонацию, от которой у стоявшего рядом матроса отвисла челюсть, а старый канонир торопливо перекрестился.
Лицо капитана Фандиньо, и без того напоминавшее закат над вулканом, приобрело оттенок перезрелого помидора, готового лопнуть.
Он услышал - нет, он не услышал, что это говорю я. В его сознании, перегретом яростью, оскорбление слилось воедино с фигурой наступающего на него мокрого, рычащего, размахивающего шпагой Дженкинса. Он услышал чудовищное поношение своей матери, своей бабушки, своей чести и, кажется, всех коз Кастилии разом - и оно исходило, в его представлении, прямо изо рта британского капитана.
- АХ ТЫ, БРИТАНСКАЯ СВИНЬЯ! - взревел Фандиньо.
И выхватил абордажную саблю.
---
## VII
Это было совсем не так аккуратно, как описывали учебники истории.
В учебниках всё всегда чисто, благородно и судьбоносно. "В пылу ссоры испанский капитан отсёк ухо британцу" - одна строчка, сухая, как пыль архива. В жизни это был визг стали, брызги, мат на двух языках и общее ощущение свалки в портовом кабаке.
Фандиньо рубанул сплеча - широко, размашисто, со всей накопившейся за годы ненавистью к контрабандистам, еретикам и наглым островитянам. Дженкинс, который до последнего мгновения был уверен, что это он здесь нападающая сторона, такого поворота не ожидал совершенно. Удар пришёл слева, оттуда, откуда англичанин никак его не ждал. Он дёрнулся, запоздало вскинул шпагу - поздно.
Вжих.
Дженкинс взвыл - высоко, тонко, совсем не по-капитански - и схватился ладонью за левую сторону головы. Между пальцами хлынула кровь, неожиданно яркая на сером утреннем свете, и забрызгала отдраенную мной палубу (отдельно обидно).
Должна заметить, что историческая удача - штука цепкая. Сабля Фандиньо не снесла ухо начисто, как могло бы случиться, и не раскроила Дженкинсу череп, как тоже вполне могло случиться. Она прошла вскользь, и ухо повисло на лоскуте кожи - изувеченное, окровавленное, но, в сущности, целое и пригодное для дальнейшей маринадной карьеры. Идеально для драматического эффекта в парламенте. Достаточно крови, чтобы потрясти лордов, и достаточно сохранности, чтобы было что трясти.
- ВОТ ТЕБЕ, СОБАКА! - орал Фандиньо, потрясая саблей над поверженным англичанином. - Ступай и скажи своему королю, что я сделаю с ним то же самое, если он сунется в эти воды!
![[]](/img/n/nambu/uho/uho.jpg)