Гуляева Наталья Павловна. Материалы для подготовки к семинарам Тор

Гуляева Наталья Павловна
Материалы для подготовки к семинарам Тор

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]

Links

Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками

Комментарии: 4, последний от 12/09/2009. © Copyright Гуляева Наталья Павловна (carnivora@list.ru) Размещен: 01/06/2006, изменен: 17/02/2009. 967k. Статистика. Справочник: Философия Скачать:		Ваша оценка:
Аннотация: Моим студентам. Чтоб им было хорошо

Тема 2. МАРКС, КОНТ, ВЕБЕР.
МАРКС

Маркс (Marx) Карл (05.05.1818, Трир - 14.03.1883, Лондон) - мыслитель и общественный деятель, основоположник марксизма. Родился в г. Трир (Германия) в семье адвоката. В 1835-41 г. учился на юридическом факультете Боннского, затем Берлинского университета. С 1842 г. редактор демократической "Рейнской газеты". В 1843 г. переехал в Париж, где познакомился с представителями социалистического и демократического движения в 1844 г. началась дружба Маркса с Ф. Энгельсом. В 1845 г. Маркс переехал в Брюссель. В период революционных событий в Европе 1848-49 г.г. активно участвовал в работе международной организации "Союз коммунистов" и вместе с Энгельсом написал ее программу "Манифест Коммунистической партии" (1848). В июне 1848 - мае 1849 гг. Маркс и Энгельс издавали в Кельне "Новую Рейнскую газету" (Маркс - главный редактор). После поражения революции Маркс выехал в Париж, а в августе 1849 г. переехал в Лондон, где прожил до конца жизни. Теоретическую и общественную деятельность продолжал благодаря материальной помощи Энгельса. Маркс был организатором и лидером 1-го Интернационала (1864-76 г.г.) В 1867 г. вышел главный труд Маркса - "Капитал" (т. 1); работу над следующими томами Маркс не завершил, их подготовил к изданию Энгельс. В последние годы жизни Маркс активно участвовал в формировании пролетарских партий.
В середине 40-х г.г. произошел переход Маркса от идеализма и революционного демократизма к материализму и коммунизму. Маркс разработал принципы материалистического понимания истории (исторический материализм), теорию прибавочной стоимости, исследовал развитие капитализма и выдвинул положение о неизбежности его гибели и перехода к коммунизму в результате пролетарской революции. Идеи Маркса оказали значительное влияние на социальную мысль и историю общества в конце 19-20 в.в.
Маркс был организатором и вождем основанного 28 сентября 1864 г. в Лондоне 1-го Интернационала. Маркс стремился объединить рабочее движение разных стран, вел решительную борьбу против прудонистов, лассальянцев, бакунистов. В 1867 г. был опубликован 1-й том "Капитала" - основного труда Маркса, в котором дан анализ развития капитализма и его исторических пределов. Работу над 2-м и 3-м томами "Капитала" Маркс не закончил. Их подготовил к изданию Энгельс. В написанной в 1875 "Критике Готской программы" Маркс подверг критике ошибки руководителей германской социал-демократии, разработал вопрос о двух фазах коммунизма. После роспуска 1-го Интернационала (1876) Маркс выдвинул в качестве основной политической задачи создание пролетарских партий в отдельных странах.
Соч.: "Экономическо-философские рукописи" (1844); "К критике гегелевской философии права" (1844); "Святое семейство" (1845), "Немецкая идеология" (1845-46), обе совместно с Ф. Энгельсом; "Нищета философии" (1847); "Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г." (1850); "Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта" (1852); "Гражданская война во Франции" (1871); "Критика Готской программы" (1875).
http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=14

Карл Маркс родился в Трире 15 мая 1818 г. в семье адвоката. Антисемитские законы 1816--1817 гг. поставили адвоката перед выбором: вера или профессия; он выбрал второе. Карл, закончив лицей в Трире, отправился в Бонн изучать юриспруденцию. В Бонне юноша не слишком переутомлялся учебой, поэтому разгневанный отец перевел сына в Берлинский университет, где царили строгие нравы. Не успев поселиться в Берлине (1836), Маркс тайно обручился с аристократкой Женни фон Вестфален. Жениться на ней ему удалось только в 1843 г. (Заметим, что брат Женни, Фердинанд, был министром внутренних дел Пруссии с 1850-го по 1860 г.)
В Берлине Маркс слушал курс лекций Карла фон Савиньи и Эдуарда Ганса, посещал "Докторклуб", где встречались молодые гегельянцы, занимавшие радикальную позицию. Здесь он познакомился, в числе прочих, с профессором истории Фридрихом Кёппеном и теологом Бруно Бауэром. "Различие между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура" -- так называлась первая дипломная работа двадцатитрехлетнего студента, после которой он получил диплом по философии в 1841 г.
Академическая карьера Маркса, не успев начаться, рухнула: в Боннском университете, где его поддерживал Бауэр -- "Робеспьер теологии", начались гонения на радикалов. Так наш философ стал работать в "Рейнской газете", где печатали свои статьи Гервег, Руге, Эдгар и Бруно Бауэры, Моисей Гесс. Маркс стал главным редактором журнала, который вскоре запретили. Под влиянием Фейербаха он пишет "Критику гегелевской философии права" (1843), введение к которой было опубликовано в Париже в 1844 г. в "Немецко-французском ежегоднике", издаваемом Руге. В Париже Маркс познакомился с Прудоном и Бланком, Гейне и Бакуниным и, наконец, с Энгельсом, другом и соратником всей его жизни.
В 1844 г. были написаны "Экономическо-философские рукописи". 11 января 1845 г. философа выслали из Франции за сотрудничество в рабочем журнале "Вперед". Разрыв с Б. Бауэром и другими левыми гегельянцами обозначился в работе "Святое семейство" (1845). В Брюсселе Маркс пишет "Тезисы о Фейербахе" (1845) и "Нищету философии. Ответ на "Философию нищеты" господина Прудона" (1847), которыми атакует "утопический социализм", защищая "социализм научный". В 1848 г. вместе с Энгельсом они создают "Манифест Коммунистической партии". Воодушевленный событиями 1848 г., Маркс вернулся в Кёльн и начал издавать там "Новую рейнскую газету", но неудача вынудила его вновь бежать за границу.
В Англии Маркс поселился в Лондоне, где финансовая поддержка Энгельса, несмотря на трудности, дала ему возможность продолжить экономические, исторические и социальные исследования, ставшие основой "Капитала", первый том которого вышел в 1867 г. (второй и третий -- посмертно в 1885-м, 1894-м), и "Критики политической экономии" (1859). В 1864 г. в Лондоне был основан Первый Интернационал. Последние годы жизни отмечены интенсивной работой над "Критикой Готской программы" (1875) и "Капиталом", над которым Маркс трудился до конца своих дней. 2 декабря 1881 г. умерла жена Маркса Женни. 14 марта 1883 г. умер Карл Маркс.
Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997. С. 121-122

Маркс... создал исторический материализм, или материалистическое понимание истории. Согласно этому пониманию, общественное бытие, то есть процесс реальной жизни, определяет общественное сознание... суть его исторического материализма в том, что он видит в экономике основу общества Все другие элементы социальной жизни, включая философию, религию и культуру, составляют не более чем "надстройку" над этой реальной основой, над "экономическим базисом". Главное в экономическом базисе, согласно Марксу, - "производительные силы", то есть орудия и средства производства. Эти производительные силы определяют отношения людей в процессе производства - производственные отношения. Важнейшие из производственных отношений - отношения собственности. Последние должны соответствовать характеру производительных сил, образуя способ производства: согласно афоризму Маркса, ручная мельница дает нам общество с сюзереном во главе, а паровая - общество с промышленным капиталистом. В ходе развития производства производственные отношения перестают соответствовать новым производительным силам, между ними возникает конфликт, заканчивающийся сменой производственных отношений, а за ними - и преобразованием политической "надстройки". Поэтому история представляет собою закономерную смену общественно-экономических формаций. Последняя из таких формаций, в которой существует отчуждение, в которой невозможно всестороннее развитие человека как личности, существует эксплуатация человека человеком, действуют стихийные силы рынка и анонимная власть денег - это капитализм. Внутренние противоречия капитализма - между общественным характером производства, требующим всеобъемлющего планирования, и частной формой присвоения, ростом богатства немногих собственников и обнищанием наемных рабочих, составляющих огромное большинство населения, в результате конкуренции между собственниками и пр., - приводят в конечном счете к социальному взрыву, к ликвидации частной собственности на орудия и средства производства и открывают дорогу к построению коммунистического общества.
Зотов А.Ф. Современная западная философия: Учебн. - М.: Высш. шк., 2001. С.46-47

Маркс исследовал человека и историю. Он исходил не из идеи, а из действительного (реального) человека, экономических и социальных условий его жизни. Мысль о том, что человека формируют обстоятельства, была не нова... Новым у Маркса оказался детальный анализ этого обстоятельства, который уходил корнями в способ производства и лежащие в его основе производительные силы...
Фундаментальная мысль Маркса в том, что человек сам делает свою историю, он ее творец. Человек творит себя в процессе производства. Здесь Маркс ввел основное понятие своей теории - труд. Труд - это процесс, совершающийся между человеком и природой, в котором человек опосредует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой...
Маркс ввел понятие объективного противоречия, т.е. противоречия, существующего независимо от нашего сознания в материальном мире и являющегося источником развития материального объекта.
Маркс в предисловии ко II изданию 1 тома "Капитала" особо подчеркивал, что его диалектический метод противоположен гегелевскому. Для Гегеля процесс мышления - демиург действительного. Мир представляет собой лишь внешнее проявление идеи. Для Маркса же идеальное есть не что иное как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней... Он имел в виду то, что наше мышление фиксирует реальные противоречия действительности и исследует их. Диалектический метод является отражением объективный динамики самодвижения мира. Это - философский материализм.
Развитие общества, по мнению Маркса, происходит в результате разрешения противоречий между производительными силами и существующей социальной системой: Если социальная система препятствует развитию существующих производительных сил, то общество находится перед угрозой упадка. Противоречие разрешается революционным переходом к новому типу производственных отношений...
Марксова теория насильственной революции лежит в русле буржуазной традиции, опирается на опыт английской, французской, американской буржуазных революций. При этом новизна подхода Маркса состояла в том, что никакая политическая сила не может вызвать к жизни ничего нового, если оно не подготовлено в недрах общественного и политического развития. Следовательно, насилие, если оно вообще необходимо, играет роль последнего толчка в развитии, которое уже состоялось само собой. Насилие - это "повивальная бабка" всякого старого общества, которое обременено новым. При этом Маркс не верил в творческую способность насилия, не брал на вооружение мысль, будто политическое насилие само по себе может обеспечить новый социальный строй.
Новым для философии было введение Марксом понятия практики как специфически человеческого способа отношения к миру. Этот способ включения человека в окружающий природный и социальный мир подразумевает активное преобразование объективно существующих предметов и явлений. Практическая природа человека.
Материалистическое понимание истории является важным завоеванием философской мысли. Маркс выделил две причинно-следственных цепочки в понимании общественной жизни: 1) объективное бытие => объективное сознание; 2) способ производства материальных благ => социальная сфера => политическая сфера => духовная жизнь общества
Это ответ на проблематику основного вопроса философии.
Огромным достижением был переход к системному рассмотрению общества. Маркс, пожалуй, впервые увидел общество как сверхсложную систему, организующуюся вокруг определенных принципов. Системообразующее начало Маркс видел в способе производства...
Для Маркса труд и капитал были не только экономическими категориями. Они были поняты Марксом антропологически и определялись его гуманистическими ценностями. Накопление каптала представляет собой прошлое, т.к. в нем уже овеществлен человеческий труд, труд же, при условии его освобождения, - это выражение настоящего и будущего... Труд, по мнению Маркса, - не только средство достижения цели, но и самоцель осмысленное приложение человеческой энергии. Поэтому труд предъявляет капитализму претензии не только за несправедливое распределение, но и за превращение труда в бессмысленную, принудительную работу, а самого человека - в ущербного калеку, в монстра ["частичный человек", человек-функция"]. Цель развития человека, с точки зрения Маркса, - формирование универсального человека, свободного от уродливой специализации. По его мнению, отчуждение означает, что человек в своем освоении мира не узнает самого себя как первоисточник, как творца, а мир (т.е. другие люди, природа, вещи) кажется ему чужим, посторонним по отношению к нему...
Для Маркса, как и для Гегеля, понятие отчуждения базируется на разнице между сущностью и существованием, на том факте, что человек в действительности представляет собой совсем не то, что он есть в возможности, он есть не то, чем он должен стать и чем может стать. По мнению Маркса, процесс отчуждения происходит в процессе разделения труда. Труд для него - живая связь человека с природой, сотворение нового мира ("второй природы"), включая самого себя. Но с развитием частной собственности труд утрачивает характер выражения человеческих творческих сил. Труд и продукт труда приобретают самостоятельное существование, независимо от воли и планов человека. Это проявляется хотя бы в том, что продукт труда не принадлежит самому рабочему.
Но главное, что волновало Маркса, - освобождение человека от такой формы труда, которая разрушает его личность, превращает его в вещь, делает рабом вещей. Человек должен продать свою рабочую силу на рынке рабочей силы. На конвейерном производстве люди приставлены к единому механизму, как живые винтики. Труд есть деятельная родовая жизнь человека. Отчужденный труд отнимает у человека его родовую жизнь, превращает ее в средство для поддержания индивидуального существования. В то время как цель труда - развертывание неограниченных человеческих возможностей...
Отчуждение ведет к переоценке всех ценностей. Если человек считает высшей целью доход, то он упускает из вида подлинно моральные ценности: богатство чистой совести, добродетели, никого не трогает чужая боль. Чем беднее становится человек как человек, тем выше его потребность в деньгах... Эта потребность все больше становится их главным и единственным мерилом. Человек, подчиненный своим отчужденным потребностям, становится самодеятельным и сознающим себя товаром. Человек-товар знает лишь один способ отношений с миром: он его имеет и потребляет. Потребления и обладания становятся смыслом жизни человека.
Опенков М.Ю. История философии: Авторский курс лекций. Архангельск, 1999

Отчуждением именуется особый вид взаимоотношений, складывающихся между людьми. На поверхности они представляются в форме утраты человеком контроля над какими-то предметами или даже собственными качествами, составляющими (или составлявшими) его собственную сущность. Наиболее отчетливо суть отчуждения проявляется, например, в отношениях собственности и в отношениях рыночного обмена... Маркс в целом ряде своих работ, начиная с "Экономических и философских рукописей 1844 г.", огромное внимание уделяет вопросу отчуждения. Он считал, что основы отношений отчуждения коренятся в самих социальных структурах, которые отказывают людям в их сущностной человеческой природе. Он был убежден, что человеческая сущность реализуется в труде, творческая активность получает логическое завершение в сотрудничестве с другими, посредством чего люди преобразуют мир вне себя. Процесс производства - это одна из "объективаций", посредством которой люди создают материальные объекты, воплощающие в себе человеческое творчество, но при этом стоящие как сущности отдельно от своих создателей. Отчуждение имеет место в тех случаях, когда, объективировавшись, человек не узнает себя в своем продукте, который становится чуждым ему, "не является больше его собственностью" и "противостоит ему как автономная сила".
Маркс выделял четыре особых проявления отчуждения в капиталистическом обществе. (1) Рабочий отчужден от продукта своего труда, поскольку то, что он производит, присваивается другими, и он не контролирует дальнейшую судьбу этого продукта. (2) Рабочий отчужден от акта производства. Работа становится отчужденной активностью, которая не дает внутреннего удовлетворения, давит на рабочего в качестве внешней принудительной силы и перестает быть окончанием в себе и при этом включает в себя труд по цене, предложенной кем-то другим как принудительный труд. Работа становится фактически предметом торговли, который продается, и единственной ценностью которого для рабочего является спрос на него как на агента производства. (3) Рабочий отчуждается от своей человеческой природы или от своего "родового бытия", потому что первые два аспекта лишают его производственную активность тех специфически человеческих качеств, которые отделяют ее от активности животных и таким образом определяют собственно человеческую природу. (4) Рабочий отчуждается от других людей, поскольку капитализм преобразует все его отношения с другими людьми в рыночные отношения, и о людях судят по тому положению, которое они занимают на рынке, в большей степени, нежели по их чисто человеческим качествам. Люди начинают рассматривать друг друга как некие "воплощения" - скажем, скорее как рабочего или капиталиста, начальника или подчиненного - в большей степени, нежели как личности.
Маркс исходит из того, что капитал сам по себе является источником дальнейшего отчуждения в рамках развитой капиталистической экономики. Это происходит вследствие того, что само капиталистическое накопление порождает свои собственные потребности, которые принижают людей до уровня предметов потребления. Рабочие становятся факторами приведения в действие капитала, и над их деятельностью господствуют скорее их способности принести выгоду работодателю, нежели их собственные человеческие потребности и сущности...
К. Маркс выдвинул материалистическую интерпретацию истории, согласно которой социальные, культурные и политические явления в любом обществе определяются способом производства материальных ценностей ("естественноисторическое развитие"). В объяснении исторических процессов эта концепция отдает каузальный приоритет в первую очередь экономике, считая все другие идеи, циркулирующие в общественном сознании, порождением в конечном счете условий экономической жизнедеятельности... С помощью такой модели Маркс устанавливает довольно однозначную и убедительно трактуемую связь между экономической жизнью общества и всеми другими социальными институтами... На основе этой теории выстраивается марксова аналитическая схема социального устройства любого общества, находящая свое выражение в теории базиса и надстройки. Это парные, неразделимые понятия, где первое служит основанием второго.
Базис охватывает практически все взаимоотношения людей в экономической сфере. Ядром этой сферы и наиболее динамичным элементом ее выступают производительные силы. Под этим обобщающим наименованием кроется соединение работников (личностный элемент), обладающих определенными знаниями, умениями и навыками, со средствами производства (вещественный элемент), которые включают в себя как материалы, подлежащие дальнейшей обработке, так и средства, с помощью которых эта работа выполняется... Производственные отношения, т.е. совокупность всех отношений, в которые люди вступают по поводу производства и распределения материальных благ, образуют своеобразную питательную среду для развития производительных сил. В основе ("фундаменте") производственных отношений лежат отношения собственности. В отношениях собственности нетруженик владеет или средствами производства, или трудом, либо и тем и другим и поэтому может присваивать продукт. Надстройка обычно представляет собой остающуюся (за вычетом экономики) необъясняемую категорию, содержащую такие институты, как государство, семью или различные идеологии, существующие в обществе.
Что касается связи между базисом и надстройкой, то главная особенность марксистской позиции покоится на утверждении, что характер надстройки определяется характером базиса. Поскольку сменяется природа базиса, постольку меняется и природа надстройки. Поэтому можно, например, ожидать, что феодальная политическая структура отличается от капиталистической, потому что способы хозяйствования в этих двух формациях отчетливо отличаются друг от друга. Единство производительных сил и производственных отношений образует способ производства. Способы производства могут отличаться один от другого именно характером связи между производительными силами и производственными отношениями. К примеру, при феодальном способе производства помещик не обладает прямым контролем над средствами производства и рабочим временем крестьян, но обладает контролем над распределением производимой ими продукции. С другой стороны, при капиталистическом способе производства капиталист контролирует и производительные силы, и распределение продукта. Многие теоретики утверждали, что в способ производства следует включать и надстройку, поскольку характер производственных отношений тесно связан с господствующими формами идеологии и политики. Например, для феодального способа производства с неизбежностью характерно господство религиозной идеологии.
Переход от одного способа производства к другому определяется тем, что наиболее динамичный элемент этой системы - производительные силы - на определенном уровне своего развития начинает испытывать сдерживающее, стесняющее воздействие со стороны более консервативных производственных отношений. Однако остановить прогрессивно нарастающее развитие производительных сил невозможно, поэтому они разрывают ставшие им тесными рамки, производственные отношения коренным образом меняются, приспосабливаясь к нуждам развития производительных сил. Это означает смену способов производства...
Курс лекций "Теоретическая социология" В.П. Григорьев. Ярославль, 2002

Разделение труда приводит к тому, что люди работают друг для друга, обмениваются результатами своего труда. Внешне труд отдельного человека кажется чем-то сугубо индивидуальным, но по своей сути он является представителем общественного труда, величина которого определяется товарно-денежным механизмом. Реальность общественного труда не бросается в глаза, уже по этой причине его трудно обнаружить. К тому же общественный труд становится по-настоящему значимым лишь при капитализме, ибо здесь совместная трудовая деятельность людей приобретает особую масштабность. Все, что происходит в человеческом обществе, вращается вокруг общественного труда. Поэтому Маркс называет общественный труд солнцем человека...
Согласно Марксу, вопрос об истинности познания - это вопрос практики. На практике человек убеждается в ложности или истинности своих суждений. Из практики он узнает, что менее и что более важно. В теории более значимое ставится на первое место, логика научного рассмотрения реализуется в переходе от общего к частному, от фундаментального к менее фундаментальному. Практика вынуждает отказываться от заблуждений и ведет вперед к истине. Против этих утверждений Маркса трудно что-либо возразить.
В.А.КАНКЕ Электронный учебник "Философия" 2001

Уже в "Критике гегелевской философии права" (1844) Маркс пишет, что юридические и политические институты не могут быть объяснены ни из самих себя, ни из развития духа, ибо они суть следствия материальных условий жизни, которые он, вслед за французскими и английскими просветителями, называет "гражданским обществом". Маркс видит у Гегеля две основные ошибки: во-первых, подчинение гражданского общества государству и, во-вторых, подмену субъекта предикатом. Реальные субъекты становятся у Гегеля предикатами мистической всеобщей субстанции. Но поскольку не религия создает человека, а человек -- религию, то и не конституция создает народ, а народ -- конституцию. Поэтому, когда Гегель считал, что описывает сущность государства, на деле получалось, что он описывает и узаконивает существующую реальность -- Прусское государство...
Маркс акцентирует недостаточность решения, согласно которому от раскола между частным человеком (буржуа) и абстрактным членом государства может спасти политическая эмансипация. Демократия, напротив, лишь углубляет пропасть. Нужна "человеческая эмансипация", "реапроприация сущностных человеческих сил", отчужденных государством. Феномен религиозного отчуждения Фейербаха Маркс распространяет до всемирного масштаба. Молодые гегельянцы, считает Маркс, воюют с "фразами", а не с миром, который они отражают. Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание. "Никому из них не пришла в голову мысль поискать связь между немецкой философией и немецкой действительностью, связь между их критикой и материальной средой... Быть радикалом -- значит дойти до самых корней сущего. Но корень человека -- сам человек". Его нельзя освободить, решая проблемы философии, теологии и "прочего мусора самосознания" и даже покончив с господством этих фраз. Освобождение -- акт исторический, а не идеальный, он определен историческими условиями. Так Маркс ставит проблему соединения теории с практикой...
Для Маркса очевидно, что частная собственность не абсолютная данность... Частная собственность, уверен философ, есть неизбежное следствие экспроприированного труда... объектом сделки становится труд, и человек не принадлежит уже самому себе. Продукт труда становится независимым, чуждым производителю, а процесс жизни -- все дальше от ее носителя. ...Социальные противоречия, таким образом, не решаются выведением одной из сторон, но необходимо довести противоречие до финальной фазы классовой борьбы. Не раздел собственности по законам справедливости, как думал Прудон, а упразднение ее революционным путем. Таков вывод Маркса...
Маркс оттолкнулся от тезиса Фейербаха: "Теология -- это антропология". Фейербаху удалось, по мнению Маркса, вывести сущность религии из сути человека. Но как бы то ни было, Фейербах остановился перед главной проблемой: почему человек создает религию? Отчуждение человека от собственного бытия создает почву для переноса нереализованных его потребностей в сферу воображаемого, Божественного. Отсюда следует, по Марксу: чтобы преодолеть религиозное отчуждение, мало упразднить религию, необходимо изменить условия, порождающие "небесные химеры"... Человек создает религию. Государство и общество порождают религию и тип сознания, воспринимающего мир перевернутым. Поэтому, делает вывод Маркс, борьба против религии есть борьба против того общества, которое одухотворяет (в значении: обслуживает) эта религия. Есть фантастический мир богов, поскольку есть иррациональный и несправедливый земной мир. "Религиозное убожество -- это, в одном смысле, выражение реального убожества, в другом -- протест против реальных бед. Религия -- это стенание подавленного творения, чувство бесчувственного и бессердечного мира, духовность бездуховного мира". "Философы, -- читаем мы в "Тезисах о Фейербахе", -- лишь различным образом объясняли мир, задача же в том, чтобы его изменить". Таким образом, задача философии -- в разоблачении форм религиозного самоотчуждения, в показе их земной основы. Поэтому "критика неба переходит в критику земли, критика религии -- в критику права, критика теологии -- в критику
...в процессе труда реализуется цель производителя, идеальный план, очеловечивающий природу и социальный мир. Социальный труд как антропогенный фактор отделяет человека от животного. Человек трансформирует природу, очеловечивая ее так, что природа становится неорганическим телом человека.
Но на определенном историческом этапе характер труда меняется. Частная собственность, основанная на разделении труда, делает процесс труда принудительным... "предмет, производимый трудом, его продукт, противостоит труду как некое чуждое существо, как сила, не зависящая от производителя. Продукт труда есть труд, закрепленный в некотором предмете, овеществленный в нем, это есть опредмечивание труда... что выступает как выключение рабочего из действительности, опредмечивание выступает как утрата предмета и закабаление предметом, освоение предмета -- как отчуждение, как самоотчуждение... рабочий относится к продукту своего труда как к чужому предмету. Ибо при такой предпосылке ясно: чем больше рабочий выматывает себя на работе, тем могущественнее становится чужой для него предметный мир, создаваемый им самим против самого себя, тем беднее становится он сам".
Анализируя "отчужденный труд" в трех аспектах: 1) отчуждение производителя от продуктов его труда; 2) отчуждение производителя от собственной активности; 3) отчуждение человека от родовой сущности, Маркс приходит к выводу, что "рабочий чувствует себя свободно действующим только при выполнении своих животных функций: при еде, питье, половом акте, у себя в жилище, украшая себя и т. д., а в своих человеческих функциях он чувствует себя животным. То, что присуще животному, становится уделом человека, а человеческое превращается в то, что присуще животному"
После анализа форм отчуждения понятен тезис Маркса: "Не сознание определяет бытие, а социальное бытие определяет сознание" (предисловие к "Критике политической экономии"). Продуцирование идей неотделимо от материальных отношений между людьми. Сами реальные люди неизбежным образом ограничены определенным уровнем развития производительных сил. В производстве условий социальной жизни, подчеркивает философ, люди вступают в необходимые отношения, не зависящие от их воли Эти отношения, взятые вместе, образуют экономическую структуру общества, основу, над которой надстраиваются политические, юридические и идеологические отношения (суперструктура). Способ производства обусловливает социально-политические институты и духовную жизнь. Изменения в базисе провоцируют изменения в надстройке (суперструктуре).
Сущность человека -- в его продуктивной активности. Сначала он создавал средства, удовлетворяющие его жизненые потребности. Одна удовлетворенная потребность рождает другую. Нужды растут, семья перерастает в общество. Растущее население и потребительский спрос ведут к разделению труда. Выделение интеллектуального труда становится социальной основой иллюзии, что сознание, духовное, есть нечто надматериальное и надысторическое. С другой стороны, это основа для возникновения класса людей, живущих трудом других людей. Идеи, доминирующие в определенную эпоху, суть всегда идеи господствующего класса Законы, мораль, философия -- все это образует идеологию (как апологию) существующего порядка.
Поэтому материализм Маркса -- материализм исторический. Как нельзя судить о человеке по тому, что он сам о себе думает, так опрометчиво делать выводы об исторической эпохе по отражению в сознании. Все противоречия философ объясняет конфликтом производительных сил и производственных отношений...
История любого общества, вплоть до настоящего момента, читаем мы в "Манифесте Коммунистической партии", -- это история классов. Свободные и рабы, патриции и плебеи, бароны и крепостные, угнетенные и угнетатели не прекращают внутренней борьбы. Только в новейшее время конфликт упростился, осталась лишь оппозиция -- буржуа и пролетарии. Первые -- владельцы частной собственности, вторые -- те, у кого ее нет, а потому они вынуждены продавать свою рабочую силу. По закону диалектики, если буржуазия составляет внутреннее противоречие феодализма, то пролетариат -- динамит внутри буржуазного общества. В той мере, в какой растет буржуазия и, значит, капитал, пропорционально растет пролетариат и его способность к самоорганизации. Теория становится революционной силой, когда она овладевает массами.
Неизбежность победы пролетариата Маркс обосновывает в "Капитале". У товара есть две стоимости -- потребительская и обменная. Обменная стоимость дает возможность приравнивать совершенно несхожие виды товаров по количеству общественно необходимого времени для производства товарной единицы. Но загвоздка в том, что товарный обмен -- не столько отношение между вещами, сколько отношение между людьми. Классическая экономия здесь бессильна.
Не только вещь, но и труд -- предмет купли-продажи. Капиталист оплачивает рабочему стоимость жизни его самого и семьи. Но труд как товар не просто товар: он создает неучтенную прибавочную стоимость... Постоянно увеличивающаяся прибавочная стоимость, между тем, не "съедается" капиталистом, он вкладывает ее в дело. Так аккумуляция капитала и сосредоточение богатства и роскоши в руках немногих на одном социальном полюсе порождают ужасающую масштабами нищету на другом полюсе... Политическая власть -- не что иное, как организованное насилие одного класса над другим. Поэтому освобождение не мыслимо иначе, как вне государства, и реализовать его не так-то просто. Концентрация власти в руках пролетарского государства должна стать промежуточным звеном при переходе от буржуазного общества с его антагонизмами "к ассоциации свободного развития каждого как условия свободного развития всех"... Энгельс под влиянием позитивизма и эволюционизма применил ее к природе. Диалектика, писал он, дает естествознанию понимание законов природы и ее общих связей. Он говорит о трех законах: 1) законе перехода количества в качество, 2) законе единства и борьбы противоположностей, 3) законе отрицания отрицания, согласно которому, в частности, пролетариат, отрицая буржуазию, порождает новое общество. С.122-130
Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997.

ОГЮСТ КОНТ

Kонт (Comte) Огюст (19.01.1798, Монпелье-05.09.1857, Париж)- французский философ, социолог, методолог и популяризатор науки, основатель школы позитивизма и социальный реформатор, предложивший теократическую утопию на основе `позитивной религии человечества`. Конт ввел в употребление сам термин `социология`, имея в виду научное изучение явлений обществ, жизни в диахроническом и синхроническом аспектах, в отличие от умозрительных конструкций традиционной философии истории, исторической фактографии и разрозненных эмпирических обобщений политико-юридической мысли.
Идея `социальной физики` восходит к 17 в., а в первой четверти 19 в. ее особенно пропагандировал Сен-Симон, секретарем и соавтором которого некоторое время был К. Но никто до Конта не сумел развить эту идею с такой полнотой, систематичностью и обоснованностью. `Социальная физика`, или социология, не предполагает, по Конту, сведения обществ, явлений к физическим; специфика социального учтена им в рамках `позитивного синтеза` - своеобразной энциклопедии научного знания, в основании которой лежит тщательно разработанная классификация наук, сохраняющая известное значение и до настоящего времени.
Система наук, по Конту, представляет собой иерархию, выражающую в логической форме исторический процесс развития знания от простого к сложному, от низшего к высшему, от общего к специфическому. Каждая последующая ступень в развитии знания - наука более высокого порядка - подразумевает предыдущую как свою необходимую предпосылку, которая, однако, недостаточна для объяснения специфического содержания науки более высокого ранга. `Иерархия основных наук` выглядит так: математика-астрономия - физика-химия-биология (тоже термин Конта) - социология. Из общей схемы следует, что социология основывается на законах биологии и без них невозможна, но имеет `сверх того нечто своеобразное, видоизменяющее влияние этих законов и вытекающее из взаимодействия индивидов друг на друга.
Это взаимодействие особенно осложняется в человеческом роде вследствие воздействия каждого поколения на последующее`. Это положение взято из `Курса позитивной философии` Конта, первый том которого вышел в 1830 г. Такая постановка вопроса была новаторской, как и требование к социологии изучать законы наблюдаемых явлений, а не искать трансцендентных причин; основывать достоверность своих выводов на фактах в их связи, а не на философской интерпретации смысла истории. Следовательно, специфика социол. подхода к общественной жизни состоит в том, что он представляет собой теоретическое исследование законов социальных явлений с помощью общенаучного метода, а не философской рефлексии. В своей совокупности общественные явления, по Конту, образуют организм. Эта идея Конта предвосхитила установки методологии структурно-функционального анализа.
Решая проблему личности, Конт подчеркивает существование у человека наряду с `эгоистически-личностным` также `социального` инстинкта и считает, что семья, а не индивидуум образует ту простейшую целостность, сумма которых образует общество. Социальная связь носит в известной степени внешний характер, потому что в ее возникновении главную роль играет материальная необходимость, воплощающаяся в таких институтах, как промышленность, торговля, армия и т. п. В различении семейной и социальной связи намечена позднейшая дихотомия `общины` и `общества` (Теннис), `органической и механической солидарности` (Дюркгейм) и др.
Природа социальной связи есть главный вопрос `социальной статики`, которая имеет своим предметом взаимоотношение сохраняющихся при всех исторических условиях элементов социального организма. Здесь у Конта на передний план выходит понятие `система`, которое до сих пор остается одним из центральных в социологии. У Конта оно органически связано с идеей эволюции. Конт претендовал на то, что открыл `теоретический закон двойной эволюции`, социальной и интеллектуальной одновременно. Речь идет о так называемом `законе трех стадий` исторического развития, согласно которому `...все наши мысли необходимо проходят три сменяющих друг друга состояния: сначала теологическое состояние, где открыто господствуют спонтанно возникающие фикции, не имеющие доказательств; затем метафизическое состояние с привычным преобладанием абстракций или сущностей, принимаемых за реальность; и, наконец, позитивное состояние, неизменно основывающееся на точной оценке внешней реальности`.
Каждое из этих трех состояний образует основу всей социальной организации и пронизывает все стороны обществ. жизни. Так, теологическое состояние умов приводит к военно-авторитарному режиму, поскольку представление о богах ассоциируется с представлением о героях, от которых ведут родословную племенные вожди, а затем и аристократия возникающих государств. Своего завершения теологическая стадия достигает в `католическом и феодальном режиме`. Считая биологию фундаментом социологии, Конт объяснял механизм индивидуальной мотивации `инстинктивными импульсами`, сочетания которых образуют `чувства`.
Помимо уже названных, Конт упоминал еще инстинкты: `военный`, `производительный`, `изобретательский` и т. д. Столь разнообразный строй чувствований, часто противоречивых, нуждается в `гармонизации`, чтобы социальная система не распалась. Эту функцию в истории общества и выполнял `теологический синтез`, последней исторической формой которого был христианский монотеизм. Однако какова бы ни была прочность теологического порядка вещей, его неумолимо расшатывает социальный прогресс, в котором развитие человеческого интеллекта идет рука об руку с ростом технических усовершенствований ремесла, торговли и мореплавания. По мере развития интеллекта пробуждается критицизм, подрывающий религиозные убеждения, образующие жизненный нерв всего социального порядка. Вместе с падением веры начинается распад социальных связей. Это разложение достигает апогея в период революционных кризисов, которые Конт считает совершенно необходимыми для развития общества. Тогда и наступает `метафизическая эпоха`, для которой характерно господство разрушительных воззрений, ибо абстракции метафизического разума противопоставляются исторически сложившейся реальности и приводят к возмущению существующим социальным порядком.
Наследием революции является `анархия умов`, с которой и призван покончить `позитивный синтез` научного знания. Средоточием этого синтеза явл. социология. Она теоретически обосновывает органическую связь `порядка` и `прогресса` и тем самым кладет конец бесплодным препирательствам `анархистов`, не признающих порядка, и `ретроградов`, отвергающих прогресс. В этом же направлении идет весь ход исторической эволюции с 13 в. (Конт принимал во внимание лишь историю ведущих европейских народов, которые именовал `элитой человечества`). Направление этой эволюции определяется неуклонным нарастанием элементов нового `промышленного и мирного общества`. Наиболее характерная черта совр. эпохи - преобладающее влияние промышленности на все общественные процессы. Эти положения Конта систематизировали и дополнили значитительным фактическим материалом идеи Тюрго, Кондорсе, Сен-Симона. В середине 40-х гг. во взглядах Конта происходит перелом. Он решает `расширить` социологию за счет `субъективного метода` и превратить ее в `практическую науку` преобразования общества на основе `социолатрии` - культа человечества как единого `Великого существа`.
Конт утверждает, что взятый сам по себе человек - лишь `зоологический вид`, его `истинная природа раскрывается только в Человечестве` как огромном организме, составленном из совокупности ушедших, ныне живущих и будущих поколений людей. Выход в свет `Системы позитивной политики, или Трактата о социологии, устанавливающего религию Человечества` шокировал многих и вызвал раскол среди последователей Конта. Попытка создать `позитивную религию` свидетельствует о крахе просветительских иллюзий Конта, искавшего и не нашедшего реальной силы для осуществления социального переустройства. По Конту, самое совершенное изложение `системы наук` не способно ничего изменить в реальной жизни, ибо народ не состоит из одних ученых, да и сами ученые не могут прийти к единству. Поэтому необходим `второй теологический синтез` как духовная опора нового общества.
Дальнейшая эволюция социальной мысли показала, что богостроительство Конта не было случайным эпизодом. Его `вторая социология` может служить прообразом так называемой `гуманистической социологии` экзистенциально-феноменологического типа, ныне популярной на Западе.
http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=10&page=3

Огюст Конт (1798--1857) родился в Монпелье в скромной католической семье. Он был учеником и секретарем (а затем решительным оппонентом) Сен-Симона, а также выпускником знаменитой Политехнической школы (бывшей кузницы кадров повстанческих войск, позже преобразованной в Школу инженеров и техников). Увлечение математикой не помешало ему прочесть труды английских эмпириков Дидро, Д'Аламбера, Тюрго и Кондорсе. Конта нередко называют родоначальником французского позитивизма и отцом социологии.
"Уже в четырнадцать лет я почувствовал потребность переделать себя, приветствовал революционный кризис, главная фаза которого предшествовала моему рождению. Знакомство с математикой, начатое в семье, было счастливо продолжено в Политехнической школе. Так инстинктивно я нащупал единственно разумный путь, который реально мог привести к великому обновлению", -- писал о себе Конт. К 1822 г. оформился философский проект относительно "человеческой эволюции, индивидуальной и коллективной" -- закон трех стадий...
Цель науки -- в исследовании законов, ибо только знание законов даст возможность предвидеть события, направить нашу активность по изменению жизни в нужном направлении. Закон необходим для предвидения, а прогноз необходим для воздействия человека на природу...
Чтобы перейти от кризисного общества к "социальному порядку", необходимо знание. Знание составляют законы, основанные на фактах. Если мы хотим выйти из кризиса, надо найти эти законы. "Рациональным предвидением будущего развития человеческого сообщества можно назвать основной дух позитивной политики", -- полагает Конт.
...вся его социология, если обобщить, заключается в следующих четырех моментах: 1. Социальная статика исследует условия Порядка, динамика изучает законы Прогресса; 2. Человеческий прогресс происходил в соответствии с естественно необходимыми этапами, история человечества есть развертывание человеческой природы; 3. Хотя развитие человечества идет от теологической стадии к позитивной, Конт не обесценивал традицию. Прошлое беременно настоящим, и "человечество состоит более из мертвых, чем из живых"; 4. Социальная физика -- необходимая предпосылка рациональной политики. Беда, когда политика находится в руках адвокатов и литераторов, ничего не знающих о функционировании общества. Изменить социальные явления, как и природные, можно только при условии, что мы знаем законы.
Как же можно узнать эти законы? К ним можно прийти, полагает Конт, тремя путями: наблюдением, экспериментом и сравнительным методом. Изучение социальных фактов начинается с прямого и вписанного в теорию трех стадий наблюдения. Эксперимент в социологии не так прост, как в физике или химии. Все же патологические случаи, меняющие нормальный ход событий, в каком-то смысле заменяют эксперимент. Исторический метод образует единственно прочный фундамент, на котором реально основывается политическая логика
Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997. С. 192-196

Конт относится отрицательно ко всему разрушительному и критическому. Он противопоставляет духу отрицания и в теории, и в действительности, принесенному Революцией, созидательный, позитивный дух. Категория "позитивного" становится наиболее общей и главной в его мировоззрении, поэтому "позитивизм" и другие слова, производные от "позитивного", становятся основными терминами для обозначения контовского учения.
Что же такое "позитивное" в истолковании основателя позитивизма? Конт указывает пять значений этого слова: реальное в противовес химерическому; полезное в противовес негодному; достоверное в противовес сомнительному; точное в противовес смутному; организующее в противовес разрушительному.
К этим значениям Конт добавляет такие черты позитивного мышления, как тенденция всюду заменять абсолютное относительным, его непосредственно социальный характер, а также тесная связь с всеобщим здравым смыслом.
Позитивное мышление, которому свойственны теологический, метафизический и позитивный признаки, далеко и от эмпиризма, и от мистицизма. Согласно закону трех стадий, все науки и все общества неизбежно завершают свою эволюцию на позитивной стадии. Именно на третьей стадии формируется истинная, т. е. позитивная наука, цель которой - познание не фактов (они составляют для нее лишь необходимый сырой материал), а законов. Существование неизменных естественных законов - условие существования науки; их познание с целью рационального предвидения - ее предназначение.
Конт исходит из представления о единстве и иерархической структуре всего бытия, включая человеческое. На основе такого представления он строит свою классификацию наук, получившую широкую известность. Эта классификация включает в себя шесть основных наук: математику, астрономию, физику, химию, биологию и социологию.
Характерно, что в этой классификации нет философии и психологии. Отсутствие первой объясняется тем, что Конт не мыслил философию в качестве особой отрасли знания: для него позитивная философия - это та же наука, наблюдающая наиболее общие законы, обобщающая результаты частных наук и обеспечивающая их единство. Отсутствие психологии объясняется тем, что тогдашняя психология была преимущественно интроспективной, основанной на самонаблюдении, что, по Конту, не позволяло считать ее наукой, тем более что в период создания своей классификации он придавал главное значение "объективному" методу, основанному на внешнем наблюдении.
Каждая из перечисленных наук представляет собой своего рода ступень по отношению к последующей. Каждая из них заимствует у предыдущей ее методы и добавляет к ним еще свои собственный, обусловленный спецификой изучаемого объекта. Все науки проходят в своем развитии теологическую, метафизическую и позитивную стадии; только на последней они становятся науками в собственном смысле. На вершине иерархии наук находится социология.
Место позитивного мышления в системе Конта можно понять только в связи с его знаменитым законом "трех стадий", или "трех состояний", который он считал своим главным открытием.
Согласно этому закону, индивидуальный человек, общество и человечество в целом в своем развитии неизбежно и последовательно проходят три стадии.
1) На теологической, или фиктивной, стадии человеческий разум стремится найти либо начальные, либо конечные причины явлений, он "стремится к абсолютному знанию". Теологическое мышление, в свою очередь, проходит три фазы развития: фетишизм, политеизм, монотеизм. Эта стадия была необходимой для своего времени, так как обеспечивала предварительное развитие человеческой социальности и рост умственных сил. Но притязания теологии проникать в предначертания подобны предположению о том, что у низших животных существует способность предвидеть желания человека или других высших животных.
2) На метафизической, или абстрактной, стадии человеческое мышление также пытается объяснить внутреннюю природу явлений, их начало и предназначение, главный способ их образования. Но в отличие от теологии метафизика объясняет явления не посредством сверхъестественных факторов, а посредством сущностей или абстракций. На этой стадии спекулятивная, умозрительная часть очень велика "вследствие упорного стремления аргументировать вместо того, чтобы наблюдать". Метафизическое мышление, как неизбежный этап, по своей природе является критическим, разрушительным. Его черты в значительной мере сохраняются и в современную эпоху.
3) Основной признак позитивной, или реальной, или научной стадии состоит в том, что здесь действует закон постоянного подчинения воображения наблюдению. На этой стадии ум отказывается от недоступного определения конечных причин и сущностей и вместо этого обращается к простому исследованию законов, т. е. "постоянных отношений, существующих между наблюдаемыми явлениями"...
Любой объект, по Конту, может изучаться с двух точек зрения: статической и динамической. Это относится и к изучению социальной системы. Поэтому социология делится в его доктрине на две части: социальную статику и социальную динамику. Эти две дисциплины соответствуют двум частям главного лозунга контовского учения "Порядок и прогресс". Для социальной статики высшая цель - обнаружение законов социального порядка, для социальной динамики - законов прогресса... Объект первой из них - общества "в состоянии покоя", объект второй - общества "в состоянии движения"...
Социальная статика выделяет "структуру коллективного существа" и исследует условия существования, присущие всем человеческим обществам, и соответствующие законы гармонии. Эти условия касаются индивида, семьи, общества (человечества).
Индивид, по Конту, как уже отмечалось, естественным и необходимым образом предназначен жить в обществе; но и эгоистические склонности у него также носят естественный характер. "Подлинный социологический элемент" - не индивид, а семья.
Семья - это школа социальной жизни, в которой индивид учится повиноваться и управлять, жить в гармонии с другими и для других. Она прививает чувство социальной преемственности и понимание зависимости от прошлых поколений, связывая прошлое с будущим: "...Всегда будет чрезвычайно важно, чтобы человек не думал, что он родился вчера...". Будучи микросоциальной системой, семья предполагает иерархию и субординацию: женщина в ней должна повиноваться мужчине, а младшие - старшим. Семья - основной элемент, из которого и по образцу которого строится общество.
Общество образуется из совокупности семей; в нем стадия семейного существования перерастает в стадию политического существования. Семья, племя, нация, государство - все это фазы ассоциации в последовательном стремлении к человечеству. Но семья - это "союз", основанный на инстинктивных, эмоциональных привязанностях, а не "ассоциация) Что касается собственно социальных образований, то они предполагают преимущественно кооперацию, основанную на разделении труда.
Разделение труда, по Конту, не только экономический, но фундаментальный социальный факт, "самое главное условие нашей социальной жизни". Именно разделение труда лежит в основе социальной солидарности, а также увеличения размера и растущей сложности социального организма. Оно развивает социальный инстинкт, внушая каждой семье чувство зависимости от всех других и своей собственной значимости, так что каждая семья может считать себя выполняющей важную и неотделимую от всей системы общественную функцию. Правда, в отличие от экономистов, Конт считает, что кооперация, основанная на разделении труда, не создает общество, а предполагает его предшествующее существование.
Солидарность, присущая всем живым объектам, в обществе достигает наивысшей степени. Для обозначения этой степени и специфики социальной солидарности в человеческом обществе Конт со временем начинает использовать понятие социального консенсуса (согласия). Консенсус в его теории - "основная идея социальной статики".
Вместе с тем разделение труда содержит в себе определенные изъяны и опасности для социального организма. Оно грозит обществу разложением на множество изолированных групп. Оно делает человека умелым в одном отношении и "чудовищно неспособным" во всех других. Сосредоточиваясь на выполнении своей частной задачи, человек думает лишь о своем частном интересе и смутно воспринимает социальный интерес.
Преодоление этих опасностей разделения труда возможно благодаря постоянной дисциплине, функции управления и соответствующей ей исполнительской функции. Управление - это социальная функция, назначение которой состоит в сдерживании и предупреждении "фатальной склонности к основательному рассеиванию идей, чувств и интересов...". В противовес Гоббсу, Локку и Руссо Конт видит в управлении не некую добавочную, искусственную силу, призванную следить за соблюдением людьми общественного договора и порядка, а естественную, необходимую функцию, развившуюся самопроизвольно, вместе с самим обществом. Материальная, интеллектуальная и моральная субординация неразрывно связана с разделением труда; она требует, помимо подчинения, веры либо в способности, либо в честность управляющих. "Нормальное" правительство - то, которое, обеспечивая социальную сплоченность, в минимальной степени опирается на материальную силу и в максимальной - на убеждение, согласие, общественное мнение. Субординация подчиняется закону, согласно которому частные виды деятельности осуществляются под руководством более общих видов деятельности. Управление - самая общая из функций, и, таким образом, все остальные социальные функции подчиняются ей.
Конт утверждает естественный, вечный и неустранимый характер социальной иерархии и, соответственно, противоестественный характер идеи социального равенства. Деление общества на классы вытекает из основного и необходимого разделения управленческой и исполнительской функций. Конт обозначает классы по-разному, но суть их сводится прежде всего к тому, что они составляют две наиболее общие категории: руководителей и исполнителей... Конт чрезвычайно озабочен "печальной судьбой трудящегося класса", которого угнетают и грабят высшие слои. Его произведения полны теплых и проникновеных слов о пролетариате, о его "возвышенных взглядах и благородных чувствах"...
Среди различных систем социальных институтов или сфер социальной жизни Конт особое значение придает религии и морали. Эти две социальные сферы окрашивают и пронизывают все остальные: науку, экономику, политику, право и т. д. Социальный вопрос для него прежде всего не экономический и не политический по своей сути, а морально-религиозный. Движущая сила деятельности - не интеллект, а чувство; чувство же в свою очередь приводится в движение моралью и религией... Религиозно-нравственное начало пронизывает у Конта и такой институт, как собственность. Он был сторонником частной собственности и права наследования имущества. Но вместе с тем он постоянно подчеркивал "социальную природу собственности" и ответственность собственника перед обществом за то, как он ею распоряжается...
Социальная динамика - это теория прогресса. Понятие прогресса характерно только для человеческих обществ, составляет их специфику и позволяет отделить социологию от биологии. Прогресс здесь возможен благодаря тему, что, в отличие от обществ животных, одни поколения могут передавать другим накопленные материальные и духовные богатства. Вследствие неразличения общества и человечества и включения социологии в "позитивную теорию человеческой природы" теория прогресса Конта в основе своей является антропологической. Социальный прогресс в конечном счете проистекает из врожденного инстинкта, заставляющего человека "непрерывно улучшать во всех отношениях любое условие своего существования", развивать "в целом свою физическую, моральную и интеллектуальную жизнь...".
Конт оговаривается, что прогресс не равнозначен безграничному росту счастья и человеческого совершенства, отмечая, что последнее понятие лучше заменить понятием "развития". Социальная динамика лишена оптимизма, так как она признает возможность и даже необходимость отклонений. В истории "органические" периоды чередуются с "критическими", когда преемственность нарушается. И тем не менее, социальное развитие в целом у Конта изображается как совершенствование, улучшение, прогресс. Конт постоянно подчеркивает непрерывный и преемственный характер прогресса...
Главный закон социального прогресса у Конта - это закон трех стадий. Все общества раньше или позже проходят в своем развитии теологическую, метафизическую и позитивную стадии.
В теологическую эпоху люди верят сначала в фетиши (фетишистский период); затем - в богов (период политеизма); наконец - в единого Бога (период монотеизма). Основным мирским занятием являются завоевательные войны. Соответственно, духовная власть принадлежит священникам, мирская - военным.
В метафизическую эпоху люди обладают правом свободной дискуссии и основываются только на индивидуальных оценках. Духовная власть, принадлежащая метафизикам и литераторам, поглощена мирской, принадлежащей законодателям и адвокатам. Значение военной деятельности сохраняется, но она становится преимущественно оборонительной.
Наконец, в позитивную эпоху духовное управление осуществляется "учеными", мирское - "индустриалами". Основным видом деятельности становится индустрия, которая носит мирный характер.
По Конту, позитивная стадия в развитии человечества должна была начаться сразу после Великой Французской революции, но Революция осуществила лишь разрушительную задачу и уклонилась от нормального пути. В известном смысле она еще продолжается...
Чтобы эволюция человечества пришла к Земле Обетованной (позитивному состоянию), необходимо осуществить два ряда реформ. Первые должны быть теоретическими; их цель - создать твердые и общепринятые мнения; их начало положено "Курсом". Другие реформы - практические, политические. Они восстановят прекрасную социальную организацию средневековья; отделят духовную власть от мирской, доверив первую ученым, вторую - "индустриалам", заменят равенство иерархией, а национальный суверенитет - всеобщим централизованным управлением компетентных людей. Позитивный, высший этап у Конта констатируется и предсказывается как неизбежный, но дальнейшая его судьба характеризуется довольно туманно.
Курс лекций "Теоретическая социология" В.П. Григорьев. Ярославль, 2002

Конт, признанный "отец позитивизма", начинал свою карьеру как секретарь Сен-Симона, одного из редакторов знаменитой французской Энциклопедии, выход которой в свет знаменовал существенную перестройку ценностных ориентиров знания: ведь ее авторы и издатели ставили задачу собрать воедино и так или иначе упорядочить все без исключения знания обо всех без исключения вещах... Конечно же, именно позитивистов следует считать наиболее радикальными противниками прежней философии - философии как "метафизики", как учения о скрытых причинах и недоступных взору непосвященных первоосновах мироздания... Подлинная действительность - это именно явления, факты - без всякой "метафизической подпорки" (букв, "субстанции"); явления эти определенным образом соотносятся друг с другом в пространстве и времени (то есть скоординированы друг с другом и следуют друг за другом)... Вот этими-то фактами и отношениями между ними и должна заниматься особая наука, философия, наводя порядок в наших знаниях о мире явлений.
Под таким углом зрения устанавливаемые наукой законы - только устойчивые отношения подобия и следования... После критического разбора, которому позитивный философ подвергает научные достижения, все они превращаются в систему позитивного знания, в которой не остается ничего, кроме фактов и их отношений. Факты могут быть как единичными, так и обладать различной степенью общности. Факт - это и отдельное наблюдение, и основанное на многих наблюдениях понятие (которое обобщает материал наблюдений), и научный закон. Факты могут быть как конкретными (таковы наблюдения и законы частных наук), так и абстрактными - таковы факты математики.
Понятно, что и подлинное знание относительно нас самих тоже может и должно быть только позитивным - его, по мнению Конта, дает социология. В основании социологии лежат явления, относящиеся к нашему, человеческому, телесному и общественному положению. Психологию, которая основывалась бы на самонаблюдении, Конт не признает не то, что базисной, но даже вообще позитивной наукой.
Следует иметь в виду, что понимание базисной науки у Конта тесным образом связано с его общей позитивистской установкой, с отвержением метафизической иерархии явления и сущностей. Поэтому базисных наук столько же, сколько самостоятельных областей явлений. Иначе говоря, Конт, признавая единство научного знания, считает его возможным только в форме энциклопедии... При этом Конт был противником редукционизма - его понимание единства научного знания не предполагало никакой онтологической - метафизической - подпорки, вроде тезиса о материальном единстве мира. Более того, его подход был и антисистематическим - несмотря на то что с современной точки зрения классификация любого рода уже есть систематизация. Но не стоит забывать, что в тогдашнем образованном сознании слово "система" было прочно связано с идеалистической - прежде всего гегелевской - метафизикой... Поэтому в глазах приверженцев позитивизма и теория тоже выглядела скорее как классификация фактов, область которых неопределенна... Поэтому антиредукционист и противник "систем" Конт, а тем более его ученик и последователь Милль, такое внимание уделяют логике научного исследования...
Разумеется, главное дело жизни Конта - это его шеститомный "Курс позитивной философии", который он систематично и упорно издавал на протяжении 12 лет - с 1830 до 1842 года, и последовавший затем четырехтомник "Система позитивной политики, или трактат по социологии, учреждающей религию человечности" (1851-1854). Но самое существенное изложено в его "Речи о духе позитивизма", центральной частью которой является изложение закона трехстадийного развития человеческого духа, согласно которому и человечество, и любая из наук, и отдельный человек в своем духовном развитии проходят стадии "теологическую, или фиктивную", "метафизическую, или абстрактную", и "позитивную, или реальную". Этот закон, в соответствии с принципиальной позицией Конта, предстает как факт, и не нуждается ни в каком обосновании - достаточно перечислить важнейшие черты каждой из этих стадий. Для первой характерны предпочтение трудных и даже неразрешимых вопросов о первоосновах и первопричинах мира, стремление к абсолютному знанию, которое, естественно, находит удовлетворение в религиозном объяснении и рассматривает все вещи и события по аналогии с человеческими качествами, только чрезвычайно преувеличенными. Эта теологическая фаза проходит, соответственно, стадии фетишизма, политеизма и монотеизма. В последнем созревает возможность перейти к метафизической фазе, на которой место Бога и его воплощенного Слова занимает онтология сущностей. Философия (метафизика) предстает поэтому в глазах Конта как упрощенная, постепенно обесцениваемая теология.
На третьей стадии происходит критическое преодоление метафизики - разум отказывается от иллюзий потустороннего, трансцендентного, от желания получить абсолютную истину, и в качестве единственной, конечной, и вполне достижимой, реальной цели науки рассматривает рациональное предвидение...
Остановимся несколько подробнее на существенных моментах социально-политической конструкции Конта. Она представлена в трех разделах - как учение об условиях существования общества (включая функционирование социальных институтов) - "социальная статика"; как учение об изменении социальных систем - "социальная динамика"; и как программа социального действия - "социальная политика".
В первом разделе рассмотрены основные, по Конту, социальные институты (семья, государство, церковь) в отношении их места и роли в социальной системе. Базовой ячейкой общества Конт считал семью. Она выступает "либо как спонтанный источник нашего морального воспитания, либо как естественная база нашей политической организации. В своем первом аспекте каждая современная семья подготавливает общество будущего; в своем втором аспекте каждая новая семья продлевает жизнь настоящего общества".
Таким образом, семья - своеобразная "субстанция" социума, и одновременно носитель его идеи. Здесь человек учится "жить для других", преодолевая природный эгоизм. Государство выступает в качестве органа сохранения социальной солидарности и ее укрепления, оно есть выражение "общего духа" народа. Поэтому главная его функция - моральная, продолжением которой выступают и экономическое управление, и политическая деятельность. Идеальная структура социального управления - разделение функций моральной и политической власти, наилучшим образом существовавшее в середине века (церковь - государство) и должное возродиться в будущем. На роль интеллектуальной сердцевины будущей "церкви" Конт предназначал собственное учение, которое должно было обзавестись гражданскими обрядами и обычаями. Таковы основные идеи социальной статики.
Ведущая идея социальной динамики Конта - представление об общественном прогрессе, первичным фактором которого является нравственное совершенствование. Этот первичный фактор определяет в конечном счете "материальный прогресс" (улучшение внешних условий жизни), прогресс "физический" (биологическое совершенствование рода человеческого) и прогресс "интеллектуальный" (переход к "позитивной философии" как массовой идеологии). Развитие и здесь совершается по "закону трех стадий", о котором уже говорилось выше...
Основной тезис социальной политики Конта - идея необходимости и неизбежности превращения "позитивной философии" в религию всего человечества. Здесь огромную роль призваны сыграть ученые и артисты, силами которых осуществляется сотрудничество разума и чувства; они трансформируются в "позитивных священников". В итоге их деятельности народы мира объединятся во Всемирную федерацию - со столицей в Париже. Интересно, что материальной силой, которая призвана осуществить все эти деяния, по Конту, является пролетариат, хотя институт частной собственности представлялся Конту священным и неприкосновенным, поскольку, по его мнению, только частная собственность поддерживает в людях стремление к увеличению материальных благ, то есть к производству.
Зотов А.Ф. Современная западная философия: Учебн. - М.: Высш. шк., 2001. С. 49-58

0x08 graphic

ВЕБЕР
Макса Вебера, немецкого социального философа, экономиста и историка, часто называют одним из основателей современной социологии. Аргументы в пользу этого утверждения таковы: (1) он дал систематическое изложение концептуальных основ социологической перспективы; (2) он разработал последовательную философию социальной науки, которая осмыслила сущностные основы социального действия; (3) в ряде самостоятельных областей он уловил основные характеристики современной индустриальной цивилизации; (4) через эмпирические исследования современного общества он идентифицировал ряд ключевых вопросов, которые стали средоточием дальнейших принципиальных дискуссий в рамках данной дисциплины; (5) его собственная жизнь представляет собой убедительный пример социологии как призвания.
Одной из важнейших отличительных черт науки о человеческом обществе должно быть понимание. Вебер исходит из того, что социология должна познавать те значения, которые люди придают своим действиям. Для этого и вводится термин Verstehen, который дословно переводится с немецкого как "понимание" и приобретает в социологическом методе Вебера довольно автономное значение. Суть использования Verstehen состоит в том, чтобы поставить себя в положение других людей для того, чтобы увидеть, какое именно значение они придают своим действиям или каким целям, по своему убеждению, служат.
В качестве одного из важных исследовательских инструментов в своем социальном анализе Вебер использует понятие идеального типа. Идеальный тип - это некая мыслительная конструкция, которая извлекается не из эмпирической реальности, а создается в голове исследователя - в качестве теоретической схемы изучаемого явления - и выступает как своеобразный "эталон", сравнивая с которым интересующий нас объект, мы можем судить о мере удаления или, наоборот, приближения к нему исследуемой эмпирической реальности. Вебер подчеркивает, что сам по себе идеальный тип не может дать знания о соответствующих процессах и связях изучаемого социального явления, а представляет собою чисто методический инструмент.
Одним из центральных понятий веберовской социологии выступает социальное действие. Вот как определяет его сам Вебер:
"Действием" мы называем действие человека (независимо от того, носит ли оно внешний или внутренний характер, сводится ли к невмешательству или терпеливому приятию), если и поскольку действующий индивид или индивиды связывают с ним субъективный смысл. " Социальным" мы называем такое действие, которое по предполагаемому действующим лицом или действующими лицами смыслу соотносится с действием других людей и ориентируется на него".
Однако действия и поступки людей изучают и многие другие науки, в частности, история и психология. В чем же качественное своеобразие чисто социологических подходов? Прежде всего, в том, что социология изучает обобщенное поведение людей как если бы оно протекало в неких идеальных условиях. При этом ее интересует не только ориентированность действий на других людей, но и степень наполненности их определенным смыслом. Понятие же смысла выводится из соотношения цели и средств. Изучение различных вариантов такого соотношения приводит Вебера к построению идеальной типологии социальных действий...
Идеальные типы социальных действий

Тип	Цель	Средства	Общая характеристика
Целерациональное	Осознается ясно и отчетливо. Предвидятся и оцениваются последствия	Адекватные (целесообразные)	Полностью рациональное. Предполагает рациональный расчет на реакцию окружения
Ценностно- рациональное	Само действие (как самостоятельная ценность)	Адекватные заданной цели	Рациональность может оказаться ограниченной - иррациональностью заданной ценности (ритуал; этикет; дуэльный кодекс)
Традиционное	Минимальное целеполагание (осознание цели)	Привычные	Автоматическая реакция на привычные раздражители
Аффективное	Не осознается	Подручные	Стремление к немедленному (или максимально быстрому) удовлетворению страсти, снятию нервно-эмоционального напряжения

...С приведенной выше типологией идеальных типов социальных действий довольно тесно связана одна из стержневых идей веберовской социологии - идея о последовательной рационализации социальной жизни. Вообще идея усиления значения рациональности по мере исторического развития того или иного общества проходит красной нитью через научное творчество Вебера. Он твердо убежден, что рационализация - это одна из главных тенденций самогу исторического процесса. Рационализация находит свое выражение в увеличении доли целерациональных действий в общем объеме всех возможных типов социальных действий и в усилении их значимости с точки зрения структуры общества в целом. Это означает, что рационализируется способ ведения хозяйства, рационализируется управление, образ мышления. И все это, как считает Вебер, сопровождается колоссальным усилением социальной роли научного знания - этого наиболее "чистого" воплощения принципа рациональности. Формальная рациональность в веберовском понимании - это, прежде всего калькулируемость всего, что поддается количественному учету и расчету. Тот тип общества, в котором возникает такого рода доминанта, современные социологи именуют индустриальным (хотя первым его назвал так еще Сен-Симон, а потом этот термин довольно активно использовал и Конт). Все прежде существовавшие типы обществ Вебер (и вслед за ним - большинство современных социологов) называет традиционными. Важнейший признак традиционных обществ - это отсутствие в социальных действиях большинства их членов формально-рационального начала и преобладание поступков, наиболее близких по своему характеру к традиционному типу действия.
Формально-рациональное - это определение, применимое к любому явлению, процессу, действию, которое не просто поддается количественному учету и расчету, но и, более того, в значительной степени исчерпывается своими количественными характеристиками. Движение самого процесса исторического развития характеризуется тенденцией нарастания в жизнедеятельности общества формально-рациональных начал и все большего преобладания целерационального типа социальных действий над всеми остальными. Понятно, что одновременно это должно означать и повышение роли интеллекта в общей системе мотиваций и принятий решений социальными субъектами.
Общество, где господствует формальная рациональность, - это такое общество, где в качестве нормы выступает не столько стремление к наживе, сколько рациональное (т.е. разумно-расчетливое) поведение. Все члены такого общества ведут себя таким образом, чтобы рационально и к всеобщей пользе применять все - и материальные ресурсы, и технологию, и деньги. Роскошь, к примеру, не может считаться рациональной, поскольку это отнюдь не разумное расходование ресурсов.
Рационализация как процесс, как историческая тенденция, по Веберу, включает в себя: (1) в экономической сфере - организацию фабричного производства бюрократическими средствами и расчеты выгод с помощью систематических оценивающих процедур; (2) в религии - развитие теологических концепций интеллектуалами, постепенное исчезновение волшебного и вытеснение таинств личной ответственностью; (3) в праве - эрозию специально устроенного /ad hoc/ законотворчества и произвольного судебного прецедента дедуктивными юридическими рассуждениями на основе универсальных законов; (4) в политике - упадок традиционных норм узаконения и замещения харизматического лидерства регулярной партийной машиной; (5) в моральном поведении - больший акцент на дисциплину и воспитание; (6) в науке - последовательное снижение роли индивидуального инноватора и развитие исследовательских команд, скоординированных экспериментов и направляемой государством научной политики; (7) в обществе в целом - распространение бюрократических методов управления, государственного контроля и администрирования. Понятие рационализации было, таким образом, частью веберовской точки зрения на капиталистическое общество как на своеобразную "железную клетку", в которой индивид, лишенный религиозного смысла и моральных ценностей, будет во все возрастающей степени подвергаться государственному надзору и воздействию бюрократического регулирования... Вебер безоговорочно представлял рационализацию в качестве ведущей тенденции западного капиталистического общества. Рационализация - это процесс, посредством которого сфера человеческих отношений становится предметом расчета и управления...
Один из вопросов, который постоянно занимает Вебера и к которому он возвращается вновь и вновь в своих работах, - причины, по которым одни люди подчиняются другим, а также механизмы, с помощью которых осуществляются социальные отношения господства-подчинения. Следует сразу отметить, что Вебер различает власть и господство. Первая, считает он, предшествует второму и не всегда обладает его характеристиками. Строго говоря, господство - это, скорее, процесс реализации власти. Кроме того, господство означает определенную вероятность того, что приказы, отдаваемые одними людьми (которые обладают властными полномочиями), встретят у других людей готовность подчиниться, выполнить эти приказы.
Один из важных вопросов: при каких условиях возникают между людьми отношения господства-подчинения? Эти отношения, по Веберу, основаны на взаимных экспектациях: со стороны управляющего, того, кто отдает распоряжения, - ожидание того, что отдаваемое распоряжение будет непременно исполнено; со стороны управляемых - ожидание, что управляющий имеет право на отдание таких распоряжений; только при уверенности в таком праве управляемый получает мотивацию к выполнению приказа. Другими словами, легитимное, т.е. законное, господство не может ограничиваться самим фактом применения власти, оно нуждается в вере в ее законность. Власть становится господством, когда она расценивается людьми как легитимная. При этом, утверждает Вебер: " ...легитимность порядка может быть гарантирована только внутренне, а именно: чисто аффективно: эмоциональной преданностью; ценностно-рационально: верой в абсолютную значимость порядка в качестве выражения высочайших непреложных ценностей (нравственных, эстетических или каких-либо иных); религиозно: верой в зависимость блага и спасения от сохранения данного порядка".
Существуют три идеологических основания легитимности, которые могут облекать правителей властью: традиционное, харизматическое и легально-рациональное. В соответствии с этим Вебер обосновывает три идеальных типа господства, каждый из которых получает наименование по своему идеологическому основанию. Рассмотрим каждый из этих типов подробнее.
Легально-рациональное господство. (Его иногда называют просто рациональным). Здесь основным мотивом подчинения выступает, в известной степени, удовлетворение собственных интересов. При этом люди подчиняются не столько другим людям, сколько общепринятым законам, правилам, которые этими другими людьми выражаются и от имени которых они выступают. Легально-рациональное господство подразумевает повиновение формальным правилам, установленным с помощью "правильных" публичных процедур. Отсюда - столь важная роль, которую играет в легально-рациональном господстве бюрократия, как неотъемлемый элемент рационального общества и то огромное внимание, которое уделяет ей в своих исследованиях Вебер.
Само понятие "бюрократия" имеет по меньшей мере два смысла: (1) определенный способ управления и (2) особая социальная группа, осуществляющая этот процесс управления. Вебер в качестве основной характерной черты любой бюрократической организации выделял опять же рациональность. Бюрократическую рациональность, по Веберу, следует рассматривать как воплощение капитализма вообще (причины этого мы еще рассмотрим ниже); поэтому решающую роль в бюрократической организации должны играть технические специалисты, получившие специальную подготовку и пользующиеся в своей работе научными методами...
Традиционное господство. Оно покоится на привычном, чаще всего не вполне осознанном, убеждении в святости и незыблемости общепринятых традиций и в законности прерогатив власти, предоставляемых ими. Приверженец традиционной власти принимает правила, которые воплощают обычай и древнюю практику... В чистом своем виде это патриархальная власть... отношения между властителем и его административным аппаратом при традиционном типе господства можно уподобить взаимоотношениям между домохозяином и слугами, а также зависящими от него родственниками: они носят личностный характер, отчетливо эмоциональную окраску и основаны на личной преданности.
Одной из наиболее распространенных разновидностей традиционного господства, по Веберу, является патримониализм. В патримониальных системах административная и политическая сила находятся под прямым личным контролем правителя. Причем, поддержка патримониальной власти обеспечивается не столько теми силами, которые рекрутируются из землевладельческой аристократии (что типично, например, для феодализма), сколько с помощью рабов, регулярных войск или наемников. Вебер рассматривал патримониализм как: (1) политически нестабильный, поскольку он является объектом интриг и дворцовых переворотов, и (2) препятствие развитию рационального капитализма. Другими словами, патримониализм выступал в качестве одного из аспектов веберовского объяснения причин отсутствия капиталистического развития в различных восточных обществах, где доминировало личное правление...
Харизматическое господство основано на экстраординарной, может быть, даже магической способности, которой обладает господин. При этом неважно, что в действительности этой способностью наделяют его сами приверженцы - те, кто идет за ним и предан ему (хотя они и считают, что его наделяют этим даром некие высшие силы). Здесь не играют роли ни происхождение, ни связанная с ним наследственность, ни сколько-нибудь рациональные соображения - только личные качества лидера. Наличие харизмы означает прямое, непосредственно осуществляемое господство. Харизматиками были большинство прославленных в истории пророков (включая всех основателей мировых религий), полководцев и выдающихся политических вождей...
Вебер ставит своей основной задачей выяснение того, каким образом экономическое поведение людей зависит от характера их мировоззрения.
Вероятно, наиболее отчетливой иллюстрацией такого подхода следует считать одну из самых известных его работ "Протестантская этика и дух капитализма". В ней утверждается, в частности, что светская культура капиталистического общества парадоксальным образом возникла из аскетизма, насаждаемого протестантским реформизмом... капитализм западного типа получил свое развитие только в западноевропейской цивилизации и прежде всего в тех обществах, где господствовала идеология протестантизма. Протестантская этика как совокупность нравственных правил, которыми следует руководствоваться в повседневной деятельности, может быть сведена к пяти основным положениям кальвинистской концепции:
- есть Бог, Всевышний, который создал мир и который им правит, но который непостижим для конечного разума людей;
- этот всемогущий и таинственный Бог заранее предопределил каждому из нас спасение или осуждение на погибель, мы же своими действиями бессильны изменить предначертание Божье;
- Бог создал мир во славу себе;
- человек, которого Он предопределил к спасению или гибели, должен трудиться на приумножение славы Божьей и на создание Божьего царства на этой земле;
- дела мирские, человеческая природа, плоть относятся к категории греховности и гибели, спасение же даруется человеку свыше как Божья благодать".
...религиозное мировоззрение такого рода отвергает какой бы то ни было мистицизм, а значит, обращено на сугубо мирские дела. Оно склоняет людей к тому, чтобы обратить свое внимание, главным образом, на естественный порядок вещей, который доступен изучению с помощью науки и должен быть ею изучен... Это и есть знаменитый веберовский тезис о необходимости расколдовывания (или разволшебствования) окружающего внешнего мира. Суть протестантской этики, по Веберу, сводится к следующему: сверхъестественное, может быть, и существует, но человек к нему не причастен. Прибегание к любым магическим средствам как способу спасения объявляется кощунством. Логика достаточно проста: делай свое земное дело как можно лучше - только этим ты можешь быть угоден Богу... Сам Вебер считает, что квинтэссенция его как нельзя лучше выражена в одном из писем замечательно известного протестанта и борца за свободу США Бенджамина Франклина, и выглядит она в изложении Вебера (в сильно сокращенном виде) следующим образом: "Помни, что время - деньги... Помни, что кредит - деньги... Помни, что деньги по природе своей плодоносны и способны порождать новые деньги ... Помни пословицу: тому, кто точно платит, открыт кошелек других. Человек, рассчитывающийся точно к установленному сроку, всегда может занять у своих друзей деньги, которые им в данный момент не нужны.. Следует учитывать, что самые незначительные действия оказывают влияние на кредит... Кроме того, аккуратность показывает, что ты помнишь о долгах, то есть, что ты не только пунктуальный, но и честный человек, а это увеличивает твой кредит...Остерегайся считать своей собственностью все, что ты имеешь и жить сообразно с этим. В этот самообман впадают многие люди, имеющие кредит. Чтобы избегнуть этого, веди точный счет своим расходам и доходам "...
Один из разделов работы о протестантской этике называется "Аскеза и капиталистический дух". В этом названии прямо связываются самоограничение в потреблении материальных благ с целями капиталистического накопления. Рассматривая эту проблему, Вебер указывает, что и в других цивилизациях (например, в китайской) можно было найти немало рациональных предпосылок к развитию капиталистического хозяйственного строя, однако в них отсутствовал религиозный (а следовательно, нравственно-этический) фактор. Для возникновения капитализма необходимо было развитие у достаточно большой части членов общества совершенно особого мироощущения в форме мирской протестантской аскезы: "Произвести как можно больше и потребить как можно меньше, что в некотором смысле представляет крайнюю степень неразумности, хотя именно этот признак составляет сущность капитализма, как его видит Маркс, и основу советизма, как его представляют себе те, кто не относится к коммунистам".
Таким образом, протестантизм подчеркивал независимость индивида от церкви, духовенства и ритуала... Ключевым элементом протестантских доктрин стала индивидуальная вера в Христа как личного спасителя греховного человечества. Протестанты подвергались "спасительной опеке", поскольку пока они верили, что только избранные предопределены для спасения, они не могли приобрести полной уверенности в своем личном спасении. Пасторское увещевание в протестантизме утверждало, что откликом на такую заботу должно стать светское призвание, самоконтроль, тяжелая работа и общинное служение, поскольку эти качества могли бы дать знак избранности. Протестантизм много дал для культурного содержания раннего капитализма - индивидуализм, мотивацию к достижениям, враждебность к унаследованному богатству и роскоши, законность предпринимательского призвания, сопротивление магии и суеверию, стремление к организации и расчету в общественной и личной жизни. И, вероятно, именно протестантизм выработал многие из элементов рационализации западного общества. В то же время Вебер считал, что хотя эта этика была чрезвычайно важна для развития духа капитализма, она уже не являлась необходимым условием развития капитализма после его утверждения в качестве господствующего общественного строя.
Вслед за "Протестантской этикой и духом капитализма" Вебер начал обширную работу по сравнительной социологии религии. Она охватывала исследования религии Индии, Китая и античного Ближнего Востока. Ко времени смерти Вебер работал над социологией Ислама. Оценивая ретроспективно, можно утверждать, что объем информации, вошедшей в подготовительные материалы, ошеломляет. Некоторые из конкретных исследований по социологии религии, предпринятых Вебером, оказали глубокое воздействие на общий объем эрудиции в этих областях - например, его исследование связи интеллектуалов с религиями спасения в Индии, его исследование пророчества в древнем Израиле. Но, в то время как Вебер в ходе своей работы сходил со многих направлений, он всегда возвращался к тому, что составляло главный его интерес, а именно - к отношению интеллектуального и экономического процессов в истории. Установив, к своему удовлетворению, связь религии с капитализмом на Западе, он использовал общую историю человеческой религии как гигантскую лабораторию, чтобы верифицировать свой первоначальный тезис. Вновь и вновь его главным пунктом исследований древних и незападных религий становилось отсутствие аскетизма внутреннего мира.
Курс лекций "Теоретическая социология". В.П. Григорьев. Ярославль, 2002

Вебер (Weber) Макс (21.04.1864, Эрфурт - 14.06.1920, Мюнхен) - немецкий социолог, социальный философ и историк; основоположник понимающей социологии и теории социального действия. Преподавал во Фрайбургском (1893-1896), Гейдельбергском (1896- 1898, 1902-1919) и Мюнхенском (1919-1920) университетах. Начинал как исследователь в области экономической истории. Изучая вопрос о взаимоотношениях экономики с др. сферами человеческой деятельности - политикой, правом, религией и т. д., Вебер пришел к необходимости специально заняться социологией, разрабатывая ее главным образом как социологию экономического поведения людей.
В рамках экономической истории Вебер занимался проблемой идентификации экономических явлений прошлого, теоретическое осмысление которых велось на основе анализа современного капиталистического общества. В своих исследованиях Вебер широко использовал понятие идеального типа, сопоставление с которым позволяло выявить соотв. явления в неразвитых экономических формах исторического прошлого. В ряде работ (`Объективность` ученого-обществоведа и социально-политическое познание`, 1904, и др.) Вебер подверг это понятие анализу с позиций общеметодологического подхода, рассматривая его в качестве важнейшего в социологии (`О категориях понимающей социологии`, 1913).
В ходе методологического переосмысления первоначальной функции экономических понятий историческая политэкономия превращалась у Вебера в историческую социологию, в рамках которой он пытался выявить роль протестантской `хозяйственной этики` в генезисе западно-европейского капитализма, а также связь хозяйственной жизни общества, материальных и идеальных интересов различ. социальных групп с религиозным сознанием. Его работы сыграли значит, роль в становлении и развитии социологии религии как специальной области знания. В то же время идеи Вебера были подвергнуты критике (причем с различ. религ. и мировоззренческих позиций) в одних случаях за преувеличение `хозяйственной роли` религии вообще, в др.- за преувеличение роли протестантской `хозяйственной этики` в становлении зап.-европ. капитализма.
Социальная философия, лежащая в основе исторической социологии В., наиболее отчетливое воплощение получила в работе `Протестантская этика и дух капитализма` (1904-1905). Главной идеей веберовской социальной философии является идея экономической рациональности, нашедшей свое последовательное выражение в современном капиталистическом обществе с его рациональной религией (протестантизм), рациональным правом и управлением (рациональная бюрократия), рациональным денежным обращением и т. д., обеспечивающими возможность максимально рационального поведения в хозяйственной сфере и позволяющими добиться предельной экономической эффективности. Эта тенденция, по Веберу, проникает во все сферы межчеловеческих взаимоотношений и культуры.
Дальнейшую разработку веберовская идея рациональности получает в связи с его концепцией рациональной бюрократии, представляющей собой, по его мн., высшее воплощение капиталистической рациональности (`Хозяйство и общество`, 1921). Мысль Вебера о прогрессирующей рационализации как неизбежной `судьбы Запада`, социальным носителем которой является рациональная бюрократия, вступает в противоречие с его представлением о социально-экономических категориях как идеально-типических конструкциях, играющих исключительно эвристическую роль в социальном познании и не претендующих на роль категориального выражения объективных обществ, тенденций и закономерностей. Рациональность в конечном счете оказывается именно такой закономерностью, пробивающей себе дорогу вопреки воле и желанию людей, которым она грозит лишением индивидуальной свободы. В свете этой тенденции категория свободного социального действия индивида может оказаться чисто идеологическим, перевернутым, `эпифеноменальным` отражением реальности, которая движется в направлении прогрессирующего исключения всякой свободы индивида, да и самой человеческой индивидуальности вообще. В западно-европейской социологии это обстоятельство нашло свое выражение в дальнейшем развитии категории социального действия (например, у Парсонса, Лумана, Хабермаса), утрачивающей свое значение исходной и нередуцируемой к др., более фундаментальным категориям.
Социология Вебера оказала решающее воздействие на зап. социологию 20 в. К середине 70-х гг. интерес к Веберу, нараставший в русле различных, подчас диаметрально противоположных социологических устремлений и ориентации, вылился в своеобразный `веберовский ренессанс`, наложивший свой отпечаток на дальнейшее развитие западной социологии.

ВЕБЕР (Weber) Макс (Карл Эмиль Максимилиан) (1864-1920) - немецкий социолог, философ и историк конца 19 - начала 20 вв. Приват-доцент, экстраординарный профессор в Берлине (с 1892), профессор национальной экономии во Фрейбурге (с 1894) и Гейдельберге (с 1896). Почетный профессор Гейдельбергского университета (1903). Издатель (совместно с Э. Яффе и Зомбартом) "Архива социальных наук и социальной политики" (с 1904). Основатель (1909) Немецкого социологического общества. Профессор национальной экономии в Вене (с 1918) и Мюнхене (с 1919). Основные сочинения: "К истории торговых обществ в средние века" (1889), "Римская аграрная история и ее значение для государственного и частного права" (1891), "Национальное государство и народно-хозяйственная политика" (1895), "Объективность социально-научного и социально-политического познания" (1904), "Рошер и Книс и логические проблемы исторической политэкономии. Серия статей" (1903-1905), "Протестантская этика и дух капитализма" (1904-1905), "Критические исследования в области логики наук о культуре" (1906), "К положению буржуазной демократии в России" (1906), "О категориях понимающей социологии" (1913), "Хозяйственная этика мировых религий" (1916-1919), "Политика как профессия" (1919), "Наука как профессия" (1920), "Хозяйство и общество" (1921) и др. Диапазон научных интересов В. был чрезвычайно широк и охватывал проблемы социологической теории и методологии социального познания, теории капитализма и экономической истории, религиоведения и политико-юридических наук. В каждой из этих областей труды В. стали классикой. Для творчества В. было характерно сочетание серьезного научного интереса к истории с озабоченностью острыми политическими проблемами современности, а лейтмотивом его исследований является тема рациональности как исторической судьбы западного общества и организующего принципа познания. Констатируя в духе неокантианства методологическое своеобразие "наук о культуре", В. настаивает на том, что социальное и историческое познание, так же как и естественные науки, должно быть свободно от субъективных оценок, основным средством достижения его научной объективности у В. является методологическая концепция "идеальных типов". Элементарной единицей социологического анализа В. считает социальное действие, предполагающее: а) осмысленность, субъективную мотивацию; б) "ориентацию на других", придающую индивидуальному действию социальное значение. Индивиды, а не формы коллективности или общественные институты выступают в этой концепции реальными субъектами социального действия. Типология социального действия, разработанная В., включает: 1) целерациональное действие (цели и средства их достижения сознательно избираются индивидом, а критерием их адекватности является успех); 2) ценностно-рациональное (осмысленное действие организуется системой ценностей, определяющих человеческое поведение независимо от успеха); 3) аффективное (определяемое непосредственными эмоциональными реакциями); 4) традиционное (определяемое привычкой). Типология социального действия лежит в основе веберовской концепции типов легитимного господства (власти, которая признана управляемыми индивидами). В основе легального типа господства (к которому относятся современные западные государства) лежит целерациональное действие и мотивом признания власти служит соображение интереса; для этого типа характерен примат формально-правового начала и развитие бюрократии. Харизматический тип господства (харизма - экстраординарные личные способности лидера - героя, полководца, основателя религии и т.п.) основан на аффективном типе социального действия. Базой традиционного типа господства, для которого характерны вера в священность существующих властных порядков и патриархальность внутригосударственных связей, является привычка к определенному поведению. Западное общество последних трех-четырех столетий, по В., характеризуется радикальной рационализацией его основных сфер, охватывающем хозяйственную деятельность, политико-правовые отношения и образ мышления. Именно универсальное господство рационального начала отличает современное общество от всех существовавших ранее (квалифицируемых В. как "традиционные"). При этом сам разум в трактовке В. деэтизируется и сводится к "формальной рациональности" - чисто технической калькулирующей способности. В работе "Протестантская этика и дух капитализма" В. предложил новаторское решение вопроса о генезисе капиталистического общества, связав его с европейской Реформацией. Именно протестантизм, придавший религиозное значение расчетливо организованной и нацеленной на умножение богатств мирской деятельности человека, заложил основы трудовой этики и рационализма, составивших ядро новоевропейского типа личности. Проблема связи религиозных установок и образа жизни (прежде всего - хозяйственной деятельности) занимает центральное место и в более поздних работах В. по социологии религии.
Новейший философский словарь. 3-е изд., исправл. Мн., Книжный Дом. 2003.

Макс Вебер родился в Эрфурте 21 апреля 1864 г. Отец его был депутатом от национал-либеральной партии, и известные юристы, историки и политики нередко бывали в доме, где рос будущий философ. Учился он в университетах Гейдельберга и Берлина. В Геттингене защитил диссертацию на тему "К истории торговых обществ в средние века" (1889). В тридцать лет он стал профессором политической экономии Фрейбургского университета, через два года начал преподавать и в Гейдельберге, но тяжелая нервная болезнь прервала его деятельность почти на шесть лет. С 1902 г. Вебер -- содиректор (вместе с Вернером Зомбартом) престижного журнала "Архив социальных наук и социальной политики". В 1904 г. совершил путешествие в США. Во время Первой мировой войны он пытался защищать "идеальные причины" немецкой войны. После войны участвует в редактировании конституции Веймарской республики. Умер Вебер 14 июня 1920 г. в Монако.
Его сочинения можно разделить на четыре группы: 1) исторические работы: "К истории торговых обществ в средние века" (1889), "Римская аграрная история и ее значение для государственного и частного права" (1891), "Положение крестьян в Восточной Германии" (1892), "Аграрные отношения в античности" (1909); 2) очерки по социологии религии: "Протестантская этика и дух капитализма" (1905), "Хозяйственная этика мировых религий" (1916--1919), "Собрание сочинений по социологии религии" (в 3-х томах, 1920--1921); 3) трактаты по общей социологии: "Хозяйство и общество" (1921);
4) по методологии социально-исторических наук ""Объективность" социально-научного и социально-политического познания" (1904), "Критические исследования в области логики наук о культуре" (1906), "О некоторых категориях понимающей социологии" (1913), "Смысл "свободы от оценки" в социологической и экономической науке" (1917), "Политика как призвание и профессия" (1919), "Наука как призвание и профессия" (1920).
Вебер критикует исторический материализм за догматизацию отношений производственных форм труда (так называемаго базиса) с другими социально-культурными феноменами (надстройкой). Отличая обобщающий метод от метода индивидуализации, Вебер все же подчеркивает, что операция выделения не есть нечто, принадлежащее объекту исследования, а является результатом отбора фактов ученым, выделяющим свой предмет из множества других... Цель науки -- постичь истину, описать и объяснить реальность. Эта задача бесконечна...
Цель науки и задача ученого -- описывая и объясняя, устанавливать истину. Это относится и к историографии, которую интересует реальная, а значит, индивидуальная конфигурация событий. Такая же цель стоит перед социальными науками, интерес которых направлен на типическое в социальном действии, т. е. действии, совершаемом в постоянном соотнесении с другими.
В работе "Хозяйство и общество" Вебер говорит о четырех типах социального действия: 1) рациональное поведение в отношении к некой цели (например, инженера, строящего мост); 2) рациональное действие в отношении к ценности (например, капитана, не покидающего тонущий корабль и сохраняющего тем самым верность офицерскому долгу); 3) аффективное действие (под влиянием настроения); 4) традиционное действие (продиктованное обычаями и верованиями и ставшее второй натурой). Хотя в жизни все эти формы мы находим в смешении, все же, чтобы понять социальную жизнь, их классификация необходима.
Ни статистические данные, ни интуицию нельзя, по мнению философа, положить в основание историко-социальных наук. Интуиция находится в чувственной сфере, в то время как наука должна быть контролируема. Пережитый опыт (Nacherleben, Erlebnisse) не может заменить понятия, ибо он персонален и как таковой ускользает от доказательств. Посредством его нельзя воспроизвести событие -- мы просто реализуем новый опыт. Поэтому нужен научный метод с необходимыми правилами и доказательствами...
Понятно, что для Вебера есть только одна наука, ибо критерий научности один в естествознании, истории и социологии. Речь идет о каузальных объяснениях. Вместе с тем, совсем нетрудно увидеть, что любая причинная трактовка фрагментарна и частична по отношению к реальности (например, экономические факторы Первой мировой войны не объясняют всех ее событий). А поскольку реальность как экстенсивно, так и интенсивно бесконечна, каузальная регрессия уведет нас в дурную бесконечность. И все же мы довольствуемся определенными (а не всеми) аспектами становящейся реальности, а значит, отбираем как изучаемые феномены, так и точки зрения на них. Так как же функционирует такая селекция?... селекция функционирует через соотнесение с ценностями. В этом пункте необходимо понять, что соотнесение с ценностями (Wertbeziehung) никак не связано с ценностным суждением или с этической оценкой. Вебер категоричен: прославляющим и проклинающим суждениям нет места в науке, ибо хула и слава всегда субъективны. Но соотнесение с ценностями у Вебера не связано и с какой-то объективной и всеобщей системой ценностей, системой sub specie aeternitatis. Вебер принимает этот релятивизм. Живое существо, пишет Вебер, не может не чувствовать в себе борьбу множества ценностей между собой, и, выбирая, мы всегда чем-то жертвуем. Для самого Вебера так или иначе характерен этический политеизм ценностей.
Так что же разумеет Вебер под выражением "соотнесение с ценностями" ("валютативный референт")? Это не вынесение ценностных суждений и не признание абсолютных и безусловных ценностей. Речь идет, коротко говоря, о принципе выбора, устанавливающем направление поиска для причинного объяснения феноменов. У реальности нет границ, но социолог и историк интересуются лишь определенными явлениями и их аспектами. Скажем, феномены религии, денег, коррупции изучаются постольку, поскольку они задевают наши культурные интересы, и наш познавательный импульс ориентирован на этот сектор реальности. Историк, таким образом, занимается теми аспектами происходящего, которые могут быть поняты лишь с определенной точки зрения.
Язык социолога или историка заметным образом отличается от языка математика или физика: в нем мало точности. В целях придания строгости языку социальных наук Вебер предложил теорию "идеальных типов". К идеальному типу, пишет он, мы приходим, акцентируя ту или иную точку зрения, с которой очевидна связь некоего множества различных феноменов, выраженных в большей или меньшей мере. Получающаяся в итоге концептуальная картина не есть нечто эмпирически данное. Она утопична, и задача историка в каждом отдельном случае состоит в том, чтобы констатировать большую или меньшую дистанцию, разделяющую идеальный тип и реальность.
Теперь понятно, что "идеальный тип" играет роль методологического инструмента или, если угодно, является эвристическим приемом. Понятия христианства, гражданской экономики, капитализма, церкви, секты и т.п. нам нужны, чтобы соизмерять и сравнивать с ними реальность, определяя степень близости или отдаленности от данной модели. Можно сказать, что: 1) идеальные типы не отражают и не повторяют подлинной реальности; 2) идеальные типы чем дальше, тем лучше выражают различные аспекты реальности; 3) идеальные типы не должны смешиваться с оценкой или ценностью; 4) в идеально-типичном выражено ограниченное единообразие событий.
Исследуя средневековое коммерческое право эпохи рождения капитализма и т.п., историк отдает себе отчет в их индивидуальности. А это значит, что он способен их объяснить. Но объяснить -- значит воспользоваться всеобщими понятиями из области номологических наук. Другими словами, чтобы объяснить исторические факты, требуется знание законов. И историк берет их из социологии, вскрывающей связь и регулярность человеческого поведения.
Нельзя не заметить, что, объясняя факт, историк обращается к констелляции причин. Однако не все они имеют одинаковый вес. И проблема, стало быть, такова: как в процессе верификации события установить вес той или иной причины? Общие суждения наделяют одни причины большим значением, чем другие. И такое неравенство причин-антецедентов, говорит Вебер, можно проверить, вообразив и построив на основе изучения источников некую картину возможного развития. Исключив при этом одну причину, можно определить вес другой. Конструкция объективной возможности, т. е. суждения, основанного на всестороннем знании предмета, дает шанс проследить, как могли бы обстоять дела, чтобы лучше понять, что же случилось на самом деле. Например, если бы в греко-персидских войнах выиграли персы, то, похоже (заметим, Вебер не детерминист), и в Греции победила бы теократическая религиозная культура, основанная на предсказаниях оракулов восточных мистерий. Понятно поэтому, что победа при Марафоне -- истинная причина последующего свободного развития Греции.
Вебер проводит границу между знанием и оценкой, суждениями о фактах и суждениями о ценностях, между сущим и должным. Социальная наука объясняет, а не оценивает... В трактате "Хозяйство и общество" и работах по социологии религии Вебер исследует социальное значение религиозных форм жизни, начиная с примитивных сакральных культов, кончая сегодняшним "расколдованием мира" (Entzauberung der Welt). Отправным пунктом религиозной истории человечества был мир священного. "Человеческое общество эволюционирует в направлении организации все более рациональной и еще более бюрократической" -- таков вывод.
Не имея возможности охарактеризовать все проблемы, поднятые Вебером, сделаем некоторый акцент на "Протестантской этике" (1905). Веберовская формула капитализма такова: он есть единство стремления к максимальной прибыли и рациональной дисциплине. Не созерцание, авантюры и военные походы, а наука и дисциплина -- вот ценности современного общества, какой бы ни была форма собственности на средства производства.
Вебер убежден, что роль мотора современного капитализма в свое время сыграла кальвинистская этика... для кальвинистов certitudo salutis (достоверность спасения) означала и возможность принадлежать к избранным. Экономический успех, в частности, был серьезным знаком, доказующим особое предназначение и избранность. Получалось, иными словами, что страсть к работе подогревается тревогой по поводу неопределенности выпавшей доли: спасен или нет?
Протестантская этика наставляет верующего пренебрегать благами мира, избегать излишеств и вести аскетический образ жизни. Ясно, что много и рационально организованно работать для получения прибыли, вкладывать прибыль в дело -- таково поведение, способствующее развитию капитализма. В этом сходство протестантской установки с ориентацией капиталистической экономики...
В марксизме Вебера не удовлетворяет жесткая детерминация между базисом и надстройкой (структурой и суперструктурой), положенная в основу общей интерпретации истории. В противовес марксистской точке зрения, Вебер утверждает, что "социально-экономическую проблематику мы можем делить на события и комплексы таких норм, институтов и т.п., культурное значение которых в существенной для нас части состоит в их экономической стороне, которые серьезно нас интересуют только под этим углом зрения, -- примером могут служить события на бирже или в банковском деле. Подобное обычно происходит (хотя и необязательно) тогда, когда речь идет об институтах, преднамеренно созданных или используемых для осуществления какой-либо экономической цели. Такие объекты нашего познания можно в узком смысле назвать "экономическими процессами" или институтами. К ним присоединяются другие, которые -- как, например, события религиозной жизни, -- безусловно интересуют нас не под углом зрения их экономического значения и не из-за этого, но которые в определенных обстоятельствах обретают значение под этим углом зрения, так как они оказывают воздействие, интересующее нас с экономической точки зрения, а именно "экономически релевантные" явления. И наконец, в числе не "экономических" в нашем понимании явлений есть такие явления, экономическое воздействие которых вообще не представляет для нас интереса или представляет интерес в весьма незначительной степени, как, например, направленность художественного вкуса определенной эпохи... Так, например, комплекс отношений между людьми, норм и определяемых этими нормами связей, именуемых нами "государством", есть явление "экономическое" под углом зрения его финансового устройства. В той мере, в какой государство оказывает влияние на хозяйственную жизнь посредством своей законодательной функции или другим образом (причем и тогда, когда оно сознательно руководствуется в своем поведении совсем иными, отнюдь не экономическими мотивами), оно "экономически релевантно"... Из сказанного явствует, что, с одной стороны, сфера "экономических" явлений не стабильна и не обладает твердыми границами, с другой -- что "экономические" аспекты явления отнюдь не "обусловлены только экономически" и оказывают не только "экономическое влияние", что вообще явление носит экономический характер лишь в той мере и лишь до тех пор, пока наш интерес направлен исключительно на то значение, которое оно имеет для материальной борьбы за существование" ...Вебер в итоге приходит к следующим выводам: 1) марксистская трактовка может быть принята как одна из объяснительных гипотез, нуждающихся в последующей проверке; 2) как научная картина мира, претендующая противоречивым образом на статус необсуждаемой догмы, она решительно неприемлема;
Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997. С.299-308

ТЕМА 4. ФРАНКФУРТСКАЯ ШКОЛА
Пик популярности трудов представителей этой школы связан с 60--70 гг, особенно в связи с движением молодежного протеста, прокатившемся по США и западно-европейским странам в начале 70-х гг и вызвавшем к жизни как новые направления в социально-гуманитарном звании, так и ряд практических мероприятий государств, начиная от реформ систем высшего и среднего образования и кончая созданием правительственных ведомств по делам молодежи и молодежной политики, направленной на бесконфликтную адаптацию молодежи в современное общество.
Наиболее известными представителями франкфуртской школы являются три автора: Макс Хоркхаймер, Теодор Адорно и Герберт Маркузе. Все они начинали свою научную карьеру в Институте социальных исследований Франкфурта-на-Майне. Все они являются носителями высокой философской культуры, характерной для немецких авторов. На становление их взглядов оказали существенное влияние А. Шопенгауэр и Ф. Ницше, К. Маркс и З. Фрейд, а также экзистенциализм М. Хайдегтера. Центр их философствования -- человек в современном тоталитарном обществе и выявление возможностей превращения западнoгo индустриального общества в свободную ассоциацию индивидов, где каждый сможет проявить свои возможности творчества.
Франкфуртская школа создает критическую теорию общества, основы которой закладываются еще в догитлеровской Германии, а затем развертывается главная аргументация в ряде работ, вышедших в США. По мнению авторов критической теории общества, все, существовавшие до сих пор социальные теории на основе заложенных еще Декартом принципов рационализма, пытаются создать такие общественные теории, которые имеют целью согласование наличного бытия общества с его мыслительными конструкциями, а так как бытие и его идеальная модель когда не тождественны, то все предшествующие философские теории оказываются несостоятельными. Точка зрения критической теории общества основывается на гегелевском противоречии, которое, по мысли основоположников франкфуртской школы, позволяет избежать окаменелости, догматического представления об обществе.
Специалисты считают, что позиции франкфуртской школы можно охарактеризовать такими параметрами:
- исследование европейской культуры и рациональности с позиций глобальной проблематики и критического переосмысления истоков цивилизации;
- понимание неразрывной связи между принципом господства человека над природой и принципом господства человека над своей внутренней природой;
- европейская цивилизация основывается на принципе господства, а значит она направлена как против природы, так и против человека;
- новая культура требует новых принципов рациональности, помогающих уйти от "одномерности" общества и человека и создать новое, нетождественное мышление.
Макс Хоркхаймер (1895--1973) считал, что главная задача философии в XX веке -- помочь человеку выстоять под натиском тоталитарных режимов и авторитарных методов давления на индивида. Иррациональность современного мира можно преодолеть с помощью критического мышления, которое возможно сформировать только тогда, когда, человек осознает величие диалектики. В основополагающей для Франкфуртской школы работе, написанной Хоркхаймером совместно с Т. Адорно, "Диалектика просвещения" (1948) показано, что диалектика просвещения представляет собой природный принцип господства, которому подчиняется вся природа и который в европейской культуре модифицировался на основе техники и технологии, основанных на рациональности. Европейский человек копирует природный принцип господства и с помощью техники направляет его против самой природы. В этом и заключается главный порок европейской цивилизации.
После возвращения М. Хоркхаймера в послевоенную Германию он стремился найти неприродные и внеэкономические, а также неметафизические основы власти, господства, подчеркивая, что конкретную историческую реальность составляют не народы, классы, сословия, а сами индивиды и в этой связи, задача философии -- научить людей взаимопониманию, терпимости, ценностно выдержанным действиям.
Теодор Адорно (1903--1969) был не только ярким представителем франкфуртской школы, но также и известным эстетиком, философски анализирующим сущность музыкальных произведений. Им был создан "разоблачительный" метод философствования, с помощью которого он показывал, что художественное творчество и само философствование подчиняются не самости их творца, а представляют собой ряд бессознательно воспринятых социальных импульсов, которыми мыслит и творит художник или философ. Поэтому главную задачу своей философии Т. Адорно видит в том, чтобы научить отрицать все логически законченное, завершенное, традиционное, что, по мнению философа всегда является "ложной идеологией".
Центральной работой Адорно является "Негативная диалектика" (1966), в которой он утверждает, что истиной в искусстве является не утверждение, а отрицание, потому что только отрицание (негация) -- враг позитивного, установившегося, догматичного. Когда искусство начинает отрицать форму и смысл, оно непостижимым образом формирует новые смыслы и ценности, то иное, во имя чего и возникает искусство.
Пример такого рода новой истины в искусстве Т. Адорно видит в театре абсурда, созданном С. Беккетом, равно как и в других формализованных направлениях современного искусства -- абстрактной живописи, сюрреалистической музыке, функциональной архитектуре. Еще в работе "Диалектика просвещения" Адорно обращал внимание на то, что традиционно просвещение связывает с передачей подрастающим поколениям систематизированной мифологии от Гомера до наших дней. Механизм просвещенного сознания представляет собой становление познающей личности, что порождает противоречия природы и человека, человека и общества, а в самом человеке -- противоречия чувства и разума между нормами нравственности и бытием человека, между сущим и должным.
Любое знание -- насилие над природой, а логика, организующая хаос чувств, дает человеку инструменты власти над природой, формирует его волю к власти, а значит и потерю человеком самого себя.
Возвращение человеком собственной сущности в мире товарного фетишизма и самоотчуждения практически невозможно, но есть способы уйти от мира, хорошо себя зарекомендовавшие. Путь, известный многим -- пьянство, наркотики, иногда секс -- они помогают понять хаос бытия и иллюзорность всего того, к чему стремится большинство людей. Другой путь доступен немногим -- это мир искусства, создаваемый человеком. Этот мир позволяет не только творцу, но и его слушателям и зрителям приобщаться к обнаженному хаосу бытия и помогает понять бессмысленность современного фетишизированного мира вещей. Современное искусство -- это стон личности, задавленной обществом, более оно ничего не в состоянии выразить. Все разговоры о красоте и гармонии в искусстве -- не что иное как идеологическое вранье. Надо честно признаться, говорит Адорно, что личность и культура в XX веке потерпели поражение.
Современное просвещение, связанное с формированием и укреплением европейской мифологии в сознании людей, необходимо уничтожить, оставив только те его возможности, которые позволяют сохранить человека как нерепрессивное существо.
Продолжая эти позиции теоретиков франкфуртской школы Герберт Маркуэе (1898--1979) подчеркивает, что современная западная культура, с ее достоинствами комфорта, технической оснащенности, удобства бытия и безопасности существования рождает репрессивную терпимость всех членов буржуазного общества, их одномерность и проинтегрированность во все общественные отношения.
В работе "Одномерный человек" (1964 г.) он показывает, как индустриальное общество, создавая высокий жизненный уровень, связывает руки всех оппозиционных сил. В этом обществе происходит не только технико-технологическая, но и духовная нивелировка. Власть над природой, рационально организованное производство и управление приводят к тому, что возникает общество потребителей, а классические, описанные еще К. Марксом взаимоотношения между буржуазией и пролетариатом, перестают оказывать революционизирующее воздействие на развитие человечества.
Возникает новая социальная реальность -- общество потребителей, которые стали одномерными и проинтегрированными в существующие общественные отношения. По мнению Г. Маркузе, в современном обществе нет других общественных сил, которые могут начать борьбу против общества, кроме тех, которые чувствуют себя отщепенцами, изгоями. Это -- третья сила в современной европейской культуре. Эта новая сила -- это молодежь и люди гетто. Они являются носителями конфликта и их знамя -- тотальная негация (всеобщее отрицание) свободно парящего слоя одиночек, обладающих социальными знаниями. Вслед за Т. Адорно и М. Хоркхаймером, Г. Маркузе повторяет, что все, существующее в современном западном обществе -- ложно и все это необходимо разрушить.
Современное индустриальное общество конформично. В своей основе оно состоит из манипуляторов и манипулируемых и в нем нет сил, противостоящих манипуляции. Существующая современная техника гарантирует богатство в обществе, она концентрирует общество как определенную систему, возвышаясь над партикулярными и групповыми интересами и формирует все более заметное стремление к паразитическому существованию людей. Формирование стандартных ложных потребностей, привязывающих индивида к современному обществу делает людей одномерными в действиях, поступках, мышлении.
Гибельное развитие индустриального общества Г. Маркузе видит в том, что в нем "возрастает иррациональность целого: расточительная и требующая ограничений производительность; потребность в агрессивной экспансии; постоянная угроза войны; усиливающаяся эксплуатация; дегуманизация".
Обращая внимание на новый "главный адресат революции" Г. Маркузе подчеркивает, что выступления молодеет и других сил оппозиции буржуазному обществу -- не более, как шанс, а отнюдь не закономерное развитие индустриального западного мира...
... в истории философии XX века Франкфуртская школа оставила заметный след, раскрыв специфику европейской рациональности, показав роль и значение социальных теорий, связанных с практическими действиями людей, подчеркнув необходимость выработки нового философствования, сочетающего все методы и способы осмысления мира -- научные, философские, практические, эстетические.
Философия XX века / рук. В.И. Добрынина Учебное пособие. М., ЦИНО общества "Знание" России, 1997. С.183-188

Франкфуртская школа берет свое начало в 20-х гг. с Института социальных исследований. Директорами института были австро-марксист Карл Грюнберг, Фридрих Поллок и затем Макс Хоркхаймер (с 1931 г.). Именно с последним работа института приобрела особо важное направление в социальной критике. В журнале "Архив истории социализма и рабочего движения" появлялись не только работы Карла Корша, Дьёрдя Лукача, но и Д. Рязанова, директора Института марксизма-ленинизма в Москве. В 1932 г. Хоркхаймер основал журнал "Социальные исследования", в котором развивается тематика "Архива". Хоркхаймер особое внимание уделял проблемам всеобщего и диалектики, социально-экономическим, культурно-психологическим связям, устанавливал преемственность гегельянства, марксизма и фрейдизма.
Существует, писал Хоркхаймер, угол зрения, имеющий в качестве предмета все общество, всю социальную структуру. Теоретик-критик ищет путь рационального развития общества, где нет эксплуатации. Фашизм, нацизм, сталинизм, "холодная война", индустриальное общество, психоанализ и проблема человека -- типичные темы франкфуртской школы.
Среди ее представителей -- Фридрих Поллок ("Марксистская теория денег", 1928; "Современная ситуация капитализма и перспективы переустройства плановой экономики", 1932); Генрих Гроссман ("Закон накопления и крах капиталистической системы", 1929); Карл Август Витфогель ("Хозяйство и общество Китая", 1931; "Восточный деспотизм", 1957). Позже к ним присоединятся Теодор Адорно, Герберт Маркузе, Эрих Фромм, литературный критик Вальтер Беньямин и социолог литературы Лео Левенталь ("Об общественном положении литературы", 1932), политолог Франц Нейман.
В период фашизма группа франкфуртских философов эмигрировала в Женеву, Париж, затем Нью-Йорк. Последней коллективной работой стали "Очерки о власти и семье", где обсуждаются проблемы двойственной природы власти, семьи как средства воспроизводства общества, критики технологической рациональности, необходимости нейтрализации дефектов позитивизма и т.п. После Второй мировой войны Маркузе, Фромм, Левенталь и Витфогель остались в США. Адорно, Хоркхаймер и Поллок вернулись во Франкфурт. В 1950 г. во вновь открытый Институт социальных исследований вернулись Альфред Шмидт, Оскар Негт и Юрген Хабермас, автор работ "Логика социальных наук" (1967) и "Познание и интерес" (1968).
В "Негативной диалектике" (1966) Адорно (1901--1969) делает выбор в пользу Гегеля как диалектика, но не систематика. Ему импонирует диалектика "Феноменологии духа" в отличие от "Логики" и "Философии права" с их систематичностью. Диалектике синтеза и примирения он противопоставляет диалектику отрицания, не признающую тождества реальности и мышления. "Никакой разум не смог бы найти себя в реальности, порядок и форма которой подавляют любую претензию разума", -- писал он в книге "Актуальность философии" (1931). Что бытие соотносится с мышлением, доступно для него, -- иллюзия, ставшая причиной неудач традиционной метафизики -- феноменологии, идеализма, позитивизма, марксизма Как позитивные теории, они трансформируются в идеологии. "Философия сегодня служит только маскараду реальности, чтобы увековечить существующий порядок". Только принцип нетождественности бытия и мышления дает возможность, избежав камуфляжа, вместе с тем говорить осмысленно о реальности, полагает Адорно. "Мы живем после Аушвица, и прочитываемый философией текст полон лакун и контрастов, что трудно не приписать демонической слепоте".
Диалектика -- в борьбе против господства тождественного, восстание частностей против порочного всеобщего. "Разум становится неспособным уловить реальность не в силу собственной неспособности, а поскольку реальность не есть разум", -- пишет Адорно в "Трех очерках о Гегеле" (1963). Задача негативной диалектики -- перевернуть ложную уверенность философских систем и привлечь внимание к индивидуальному. "Традиционная философия пытается познать непохожее, сделав его похожим". Но реальное не есть разум, и это "подтверждает, что критика тождественного тяготеет в сторону Объекта".
Негативная диалектика материалистична, поскольку реальность не есть нечто рациональное, скорее она нечто разорванное и неуспокоенное. Примат объективного -- в неспособности духа организовать реальность. Негативный элемент (то, что не подвластно усмирению духом) становится мотором демистификации. Идеалисты, по мнению Адорно, пытаются заставить замолчать реальность силой идей, поэтому необходимо "разговорить" реальность, чтобы покончить с абстрактностью идеалистических систем, схемами, рещающими, что важно, а что нет.
"Идея важности, -- пишет Адорно, -- отсылает к организационным критериям, идея актуального, напротив, соразмерна с объективной тенденцией, все более и более мощной. Разделение на важное и второстепенное формально повторяет иерархию ценностей доминирующей практики... Разделение мира на главные и вспомогательные вещи служит для нейтрализации феноменов в ключе крайней социальной несправедливости". Таким образом, негативная диалектика Адорно пытается разбить философскую и политическую тотальность в пользу различий индивидуального и качественного плана. "Порочной и ничтожной культуре" необходимо противостоять. После Аушвица вся культура, включая крайне необходимую ее критику, есть хлам.
Поняв основы негативной диалектики, уже не трудно понять позицию Адорно по отношению к философским и политическим концепциям, течениям в искусстве, социальным изменениям. Негативная диалектика становится "критической теорией общества"... "Мы живем в тотально административном обществе, и естественное наказание неотделимо от социального прогресса". В самом деле, "рост экономической эффективности порождает, с одной стороны, более справедливые условия, с другой -- технический аппарат и владеющие им социальные группы, возвышающиеся над прочим населением...".
Навязывая функциональность, "система" (современное технологическое общества) использует мощный аппарат культурной индустрии. Речь идет о масс-медиа (кино, телевидение, радио, диски, реклама и т. д.). Предлагая свои ценности и модели поведения, масс-медиа создает потребности и создает язык. В целях доступности эти ценности и модели единообразны, аморфны, примитивны. Они блокируют инициативу и творчество, ибо приучают к пассивному восприятию информации. Культурная индустрия коварно подменила личностное общенеопределенным. Каждый из нас заменим, но "индивид, абсолютно заместимый другим, есть чистое ничто"...
Так просвещение превращается в свою противоположность. Пытаясь покончить с мифами, на деле оно умножило их сверх всякой меры... Адорно и Хоркхаймер приходят к выводу, что "если просвещение не осознает этого регрессивного движения, то оно подпишет себе смертный приговор". Этого не должно случиться, поскольку необходимо "сохранять, расширять и доказывать свободу, вместо того чтобы бежать со всех ног в мир организации".
"Фашизм, -- утверждал в 1939 г. Хоркхаймер, -- есть истина современного общества". И тут же добавлял: "Кто не желает говорить о капитализме, должен помалкивать и о фашизме". Законы капитализма предполагают фашизм. "Чисто экономический закон" -- закон рынка и прибыли -- чистый закон власти. "Фашистская идеология на манер старой идеологии гармонии маскирует истинную суть: власть меньшинства, владеющего средствами производства. Стремление к прибыли выливается в то, чем всегда было, -- в стремление к социальной власти".
Хоркхаймер (1895--1973) отслеживает этапы развития капитализма от классического либерализма (основанного на рыночной конкуренции) до монополистического капитализма, разрушающего рыночную экономику и насаждающего тоталитаризм. Эту тенденцию сопровождает ужасающая экспансия бюрократического аппарата во всех сферах жизни... Массовые пролетарские организации, приняв бюрократические структуры, никогда не выходили (и не могли выйти) за пределы государственного капитализма. Плановый принцип заменил принцип прибыли, но люди оставались объектами централизованного и бюрократического администрирования. Прибыль, с одной стороны, и плановый контроль, с другой стороны, породили двойное подавление. Такова коварная логика структуры индустриального общества...
Прогресс технических возможностей сопровождает процесс дегуманизации, так прогресс угрожает разрушить цель -- идею человека Человечности, эмансипации, творческой активности, критической способности грозит "система" индустриального общества, заменившая цели средствами...
Выводы неутешительны: "1. Природа представляется простым инструментом в руках человека, объектом эксплуатации, которая при отсутствии цели не знает ограничений. 2. Мышление, не обслуживающее определенные групповые интересы, считается поверхностно бесполезным. 3. Такая умственная деградация вполне устраивает власти предержащие, с помощью прирученных "мыслителей" удобно контролировать капитал и рынок труда. 4. Массовая культура навязывает образ жизни, принятый теми, кто, ненавидя, на словах тем не менее восхваляет его. 5. Продуктивная способность рабочих подчинена техническим требованиям, а городские власти определяют стандарты по собственному усмотрению. 6. Обожествление промышленной деятельности не знает пределов. Несуетность воспринимается как порок, если время бездеятельности превышает то, которое необходимо на восстановление сил. 7. Значение "продуктивности" соизмеряется термином "пользы", соотносимой с властными структурами, а не со всеобщей необходимостью"...
Самое известное сочинение Маркузе -- "Одномерный человек" (1964). Шестью годами раньше появилась его книга "Советский марксизм", описывающая бюрократическое разложение партии и государственности... В "Одномерном человеке" мы находим образ человека, живущего в обществе с одним измерением, руководимом такой же убогой плоской философией. Общество, в котором критика парализована тотальным контролем, это общество без оппозиции. Философия поражена язвой технологической рациональности и логики силы-власти при поддержке худшей разновидности позитивизма.
В технологическом обществе аппарат стремится к всевластию, определяя не только занятость и социальное поведение, но и индивидуальные потребности. Технологический универсум стремится стать политическим универсумом. Это последняя стадия реализации исторического проекта -- превращение природы в простой объект подавления.
Свобода мысли и слова, сознания и инициативы, однажды пройдя институализацию, разделяют судьбу всего общества. В самом деле, индустриальное общество, сражающееся за "всеобщее процветание", есть общество, организация которого требует все более эффективной власти над природой и человеком (ее частью), все более действенного использования ресурсов. Высокая продуктивность делает все более напряженным труд, ограничивая потребности... Развитие капитализма изменило структуру и функции классов, рабочий класс, интегрированный системой, потерял роль трасформирующего исторического фактора. Теперь борьба за обновление не может идти путем, указанным Марксом. "Тоталитарные тенденции одномерного общества делают неэффективными традиционные формы протеста... Все же на периферии общества есть социальный слой отверженных, чужаков, эксплуатируемых, преследуемых национальных меньшинств, безработных и неработоспособных, жаждущих положить конец невыносимым условиям... Их оппозиция подрывает систему извне, эта сила нарушает правила игры, показывая тем самым, что игра нечистая. Когда, объединяясь, они требуют элементарных прав, то, встреченные вооруженной силой, готовы к пыткам, лишению свободы и даже смерти... Сам факт, что они отказываются участвовать в игре, уже означает начало конца этого периода".
Это не значит, что события будут развиваться таким образом. Это лишь знак нового настоящего внутри и за пределами индустриального общества. У критической теории нет понятий, заполняющих лакуну между настоящим и будущим, обещаниями и успехами. Оставаясь негативной, эта теория "хочет сохранить верность тем, кто безо всякой надежды дал и продолжает давать жизнь Великому Отказу".
Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997. С. 561-572

Франкфуртская школа--одно из наиболее влиятельных течений в неомарксизме, организационно оформившееся в 30-е гг. на базе возглавлявшегося Хоркхаймером (с 1931 г.) Института социальных исследований во Франкфурте-на-Майне и руководимого им (с 1932 г.) "Журнала социальных исследований". В 1934--1939 гг. институциональный центр Франкфуртской школы располагался в Женеве, затем в Париже (при Высшей нормальной школе); с 1939 г.-- в США (при Колумбийском ун-те); с 1949 г.-- в ФРГ, во Франкфурте-на-Майне. Главные теоретики -- Хоркхаймер, Адорно, Фромм, Маркузе, Хабермас; ее видными представителями явл. также Л. Левенталь и Ф. Поллок -- первое поколение, А. Шмидт, А. Вельмер -- второе поколение Франкфуртской школы. Теоретические истоки -- марксизм; "левый" фрейдизм, принявший в Германии форму "фрейдомарксизма", а во Франции--сюрреализма (А. Бретон). На формирование Франкфуртской школы оказали также влияние идеи, заимствованные из ницшеанства и ницшеански ориентированной "антропологической" социальной философии и социологии (Фрайер). Сквозные мотивы теории -- проблематика отчуждения (истолкованного в духе гегелевского и неогегельянского отождествления отчуждения и опредмечивания, отчуждения и объективации) и проблематика рациональности ("рационализации"), восходящая к М. Веберу, но получившая у теоретиков Франкфуртской школы иную оценку и сомкнутая с проблематикой отчуждения. Основная социально-философская тема -- тема "позднего капитализма" с характерной для него "фашизоидностью" (независимо от того, реализовалась ли она в фашистских режимах или нет). Она представляет собой дальнейшую разработку идеи "индустриального об-ва", первоначально возникшей в лоне антропологической ориентации в нем. социальной философии и социологии (Шельски, Фрайер). Основная социологическая и социально-психологическая тема Франкфуртской школы.-- теоретическая концептуализация понятия "авторитарная личность" (Фромм, Хоркхаймер) и попытка с помощью конкретно-социологического исследования доказать, что ему действительно соответствует определенная человеческая реальность. Основная методологическая тема Франкфуртской школы - антипозитивизм, принявший самую крайнюю форму -- отрицания всей "традиционной" науки (как естественной, так и социальной), расцениваемой как осн. инструмент капиталистической эксплуатации и угнетения и наиболее адекватное воплощение бурж. идеологии. Влияние Франкфуртской школы на Западе возрастало с конца 40-х до начала 70-х гг., сначала в области социологии культуры и искусства, затем в сфере социологической методологии и "макросоциологии". Франкфуртская школа оказала большое воздействие на развитие неомарксизма. в ФРГ, США, Франции и Италии. В атмосфере "марксистского ренессанса" в западной общественной мысли 60-х гг., во многом инициированного именно теоретиками Франкфуртской школы сложилась и пробила себе дорогу леворадикальная "критическая" социология. Социально-философские концепции Франкфуртской школы сыграли значительную роль в идеологическом оформлении движения "новых левых" (в особенности его экстремистского крыла). Это движение, обеспечившее Франкфуртской школе популярность в леворадикальных кругах западно-германской, американской и французской интеллигенции в период подъема, в то же время привело к обострению внутренних противоречий Франкфуртской школы в связи с появлением среди ее представителей экстремистских и нигилистических тенденций. Эти противоречия сопровождались организационным распадом Франкфуртской школы, чему способствовала также смерть ее руководителей и вдохновителей -- Адорно и Хоркхаймера, которые в конце жизни выступили против экстремизма как в рядах "новых левых", так и среди молодых представителей Франкфуртской школы.
http://www.examen.ru

Франкфуртская школа - одно из течений в социологии и социальной философии 20 в., названное так по месту нахождения Института социальных исследований, деятельность которого, начиная с 1930-х, положила начало оформлению основных идей этого интеллектуального направления. Для наиболее видных представителей Франкфуртской школы, к числу которых принадлежат Хоркхаймер, Адорно, Маркузе, в определенные периоды своего творчества Фромм и Хабермас, а также А. Шмидт, О. Негт, характерна разноплановость научных интересов и поливариантность решений ставившихся исследовательских задач. Но общность в постановке изучаемых проблем дает основание относить их теоретическую и практическую деятельность в области социальных исследований к единому направлению. К числу основных вопросов, изучавшихся представителями Франкфуртской школы, относятся такие, как анализ философских, мировоззренческих и методологических оснований социальной теории, что, в свою очередь, приводило к пересмотру традиционного для классической модели социального знания разрыва объекта и субъекта познания и ориентировало в направлении поиска методов познания не только общих, типичных, но и уникальных явлений социальной действительности, взятых в их неповторимой индивидуальности; включение в сферу социологического анализа общих проблем культуры и связь их с политической практикой; преобладание, в противоположность неопозитивистским устремлениям, "гуманистической" ориентации с ее интересом к проблемам человеческой личности. Широта исследовательской проблематики и нетрадиционность подходов, характерные для представителей Франкфуртской школы, обусловили то, что она в течение полувека (с 1930-х и вплоть до конца 1970-х) оказывала непосредственное влияние на развитие европейской и американской общественной мысли. Тесное взаимодействие с другими социологическими течениями изначально задавалось и общей критической ориентацией теоретиков Франкфуртской школы. Они выступили в качестве оппозиции тем ориентациям, которые укоренились к тому времени в социологии - в особенности это касалось позитивистских и неопозитивистских социологических концепций. Этот факт нашел отражение и в названии, которое дал ей один из родоначальников школы, Хоркхаймер, - "критическая теория"; Маркузе ввел в оборот термин "критическая теория общества"; в дальнейшем теоретические построения франкфуртцев стали обозначаться собирательным термином "критическая социология". Франкфуртскую школу характеризуют как одну из версий неомарксизма, что обусловлено ассимиляцией франкфуртцами ряда марксистских положений, а также использованием марксистской терминологии, заимствованной, в основном, из работ раннего Маркса. К теоретическим источникам "критической социологии" с полным правом может быть отнесен и фрейдизм. Многие положения психоанализа широко использовались франкфуртцами, в особенности Маркузе, которого одновременно считают родоначальником "фрейдомарксизма", пытавшегося объединить марксизм с психоанализом. Анализ положения, сложившегося в сфере наук об обществе в первой трети 20 в., стал отправной точкой в разработке исходных принципов теоретической деятельности Франкфуртского Института социальных исследований. Позитивизм, который по мнению теоретиков Франкфуртской школы., является основой "традиционной теории", раздробил целостную "тотальность", единую человеческую практику ("праксис") на противоположные и даже взаимоисключающие "субъект" и "объект" познания. "Критическая теория" должна преодолеть эту раздробленность, сделав предметом анализа всю человеческую и внечеловеческую деятельность, в которой снимается абстрактная противоположность субъекта и объекта за счет их диалектической взаимообусловленности и перехода друг в друга. В нетрадиционной теории должен реализоваться диалектический подход, учитывающий тот факт, что "объект" познания - это продукт деятельности "субъекта", и выступает он обособленно лишь в рамках "превращенной формы" сознания, которая раздваивает целостность человеческой практики. Критическое отношение к существующим наукам об обществе прямо связывается франкфуртцами с критикой реалий современного им "позднекапиталистического" или "индустриального" общества, наиболее полно воплотившего все негативные тенденции предшествующего развития человеческой цивилизации. Эти идеи в наиболее полном и развернутом виде представлены в совместной работе Хоркхаймера и Адорно "Диалектика просвещения. Философские фрагменты". Книга была написана в США и вышла в свет в 1948. Осуществив историко-философский анализ всей предшествующей культуры с гомеровских времен, авторы делают вывод, что тот печальный итог, к которому пришла человеческая цивилизация, есть результат определяющего ее лицо "духа просвещения". Под "просвещением" понимается весь процесс рационализации, осмысления человеком и человечеством окружающей их природной и внеприродной среды, с неизбежностью требовавших более или менее определенного противопоставления их друг другу. В целом, результат "просвещения" характеризуется как отчуждение человека и человеческой цивилизации, вырвавшихся из их естественного контекста и, тем самым, предопределивших свой крах. Итоги "просвещения" - это разрыв единой природы на субъект и объект, и их противопоставление; отрыв социальных отношений от природных и перенос в социальную сферу антагонизма, возникшего между человеком и природой, и - в результате - складывание антагонистических социальных отношений; раздвоение человеческой субъективности на телесную и духовную сущности, противопоставление и подчинение "низшей" телесности более "высокой" абстрактной духовности; разрыв рационального и эмоционального человеческих начал с интенцией на подавление и вытеснение последнего и т.п. Диагноз, который ставит Франкфуртская школа современному обществу, - безумие, массовая паранойя, увлеченность сверхценной идеей господства над всеми и всем. Возможность достижения этого господства над природой, другими людьми и т.п. - миф 20 в., существование которого и подтверждает наличие заболевания. Фашизм, мировые войны, лагеря смерти - это красноречивые симптомы болезни современного общества, а "международная опасность фашизма" становится политической разновидностью развития "неудавшейся цивилизации". Идя от критики "традиционной теории" и образа науки, характерного для их времени, и основываясь на принципах однозначной социокультурной детерминации теоретических представлений, франкфуртцы приходят к критике реалий современного общества. При этом они не видят каких-либо зачатков нового миропорядка в существующих конкретных социальных системах. В соответствии с общими установками франкфуртцев, поиск факторов, использование которых могло бы облегчить участь современного общества, современной культуры, ведется в сфере субъективности, хотя постоянно подчеркивается ее социальная обусловленность. Уже в первых исследовательских проектах франкфуртцев намечается сближение с методикой и техникой психоанализа. В глубинных структурах личности ведется поиск причин, определивших и определяющих характер и направленность развития человеческой цивилизации. Более полно эти идеи воплотились в коллективном труде "Авторитарная личность" (1950), выполненном на основе конкретных социологических исследований американского общества. В русле психоаналитических установок проводят свои исследования Фромм и Маркузе. Маркузе, солидаризируясь с идеями Хоркхаймера и Адорно о негативных тенденциях в развитии позднекапиталистического общества, также обратил внимание на то, что это общество манипулирует сознанием индивидов, формируя его в направлении, необходимом для поддержания общественной стабильности. С этой целью общество задает определенную структуру влечений, жизненно важных потребностей своих индивидов. "Одномерность", которая формируется современным обществом, может быть преодолена в результате революционных изменений в структуре человеческой личности. Разделяя идеи Фрейда, Маркузе считал, что базовыми в структуре потребностей индивида являются сексуальные влечения. Отсюда он делает вывод, что антропологическая революция должна начинаться с революции сексуальной. Эти идеи Маркузе нашли отражение в его работах "Одномерный человек" (1964) и "Эссе об освобождении" (1969). Особая роль в комплексе основополагающих идей Франкфуртской школы. принадлежит "негативной диалектике", в разработке которой наиболее активно участвовали Адорно и Маркузе. Негативная диалектика исходит из того, что противоречия внутри любого целого не могут быть разрешены за счет его внутренних резервов. Они могут быть "сняты" лишь извне. К выводам в духе негативной диалектики создатели "критической теории" приходят в результате анализа истории развития человеческой цивилизации. Конформное сознание, определяющее соответствующее поведение, служит стабилизации существующих социальных структур. Сломать их может только социальная сила, находящаяся вне этих структур и не подверженная их влиянию. Отсюда вытекает и крайне революционный, леворадикальный настрой, который особенно отличает Маркузе. Его творческий расцвет приходится на вторую половину 1960-х с характерными для нее бурными событиями, инициированными "новыми левыми". В отличие от Маркузе, Адорно никогда не уходил в сферу политики. Его научные интересы носили преимущественно академический характер. Исходя из того, что социальная реальность абсолютно противоречива, т.е. в антагонизме находятся и социум, и составляющие его индивиды, Адорно считает, что традиционные логические методы (по примеру естествознания) не приемлемы в сфере социального познания. Нельзя подводить под общее понятие, осуществляя таким образом синтез, принципиально разнородные сущности, каковыми являются общество и отдельные индивиды. Постижение мира субъективности, что является основной целью социальных наук, должно использовать в качестве "органона истины" нечто, схожее с эстетическим выражением. К 1960-м, когда ряд теоретических положений франкфуртцев стал получать выражение в экстремистских политических установках "новых левых", между основоположниками "критической социологии" явно обозначились разногласия. Некоторое время в рамках еще единой Франкфуртской школы работал Хабермас. Он пытался соединить раскалывающие школу тенденции, тем более что его научные интересы находились на стыке социологии и политологии. В своих работах "Теория и практика" (1963), "Познание и интерес" (1968), "К логике социальных наук" (1970) он пытается решить вопросы оптимального соотношения социальной теории и политической практики. После смерти Адорно (1969) Франкфуртская школа фактически распалась. Хабермас покинул Франкфуртский университет и стал заниматься теоретическим поиском условий для создания такой политизированной общественности, которая смогла бы принимать теоретически осмысленные, гуманистические политические решения. Сохраняя приверженность к основным идеям "критической социологии", Хабермас активно использует в своих теоретических построениях положения, разрабатываемые в таких течениях современной философии и социологии, как лингвистическая философия, герменевтика, феноменология и т.п. Рассматривая "жизненный мир" человека, он выделяет в нем две основные сферы, человеческого существования: первая - это трудовая деятельность (взаимодействие человека с природой); и вторая - межчеловеческое взаимодействие (интеракция и коммуникация). Исследования Хаберма-са ориентированы на поиск путей преодоления противоречий между "жизненным миром" человека и социальной системой позднего капитализма, которая, утверждая принцип технической рациональности, вносит элементы отчуждения в межчеловеческое взаимодействие, делая его ложным. Этим проблемам посвящены работы Хабермаса "Теория общества или социальная технология?" (1973); "Проблемы легитимации в условиях позднего капитализма" (1973), "Теория коммуникативного действия" (1981).
http://fil.vslovar.org.ru/1190.html

0x08 graphic

Адорно (Adorno) Визенгрунд-Адорно Теодор (11.09.1903, Франкфурт-на-Майне - 6.08.1969, Фисп, Швейцария). Немецкий социальный философ, социолог искусства (главным образом музыки) и литературы. Один из ведущих представителей франкфуртской школы неомарксизма. Сотрудник, а затем и соруководитель (совместно с Хоркхаймером) Франкфуртского института социальных исследований. Свою теоретическую деятельность начинал как авангардистски ориентрованный музыкальный критик, теоретик и социолог музыки, углубленно интересующийся процессами "овеществления" и "фетишизации" в современной музыке и ее восприятия слушателями. Постепенно перешел к анализу под этим углом зрения и др. областей искусства, литературы и философии, культуры вообще. Одна из важнейших работ Адорно "Диалектика просвещения", написанная им совместно с Хоркхаймером, представляет собой программное изложение социальной философии неомарксизма и ее своеобразную философию истории, в свете которой эволюция человечества предстает как история "неудавшейся цивилизации": усугубляющегося "отчуждения", вызванного "буржуазным" разумом, противопоставившим себя природе.
Сознательно пародируя Гегеля, рассматривавшего мировую историю под углом зрения развития разума и свободы, Адорно трактует историю Запада как патологический процесс усугубляющегося безумия (разум, сошедший с ума в силу противостояния природе) и утраты индивидуальной свободы ("фашизоидный" капитализм и откровенно бесчеловечный фашизм). В духе этих идей, развившихся на почве авангардистски-модернистских эстетических пристрастий, Адорно подвергает социально-филосовскому анализу современную западную музыку ("Философия новой музыки", 1949), которая выступает у него как моделирование процесса "отчуждения" (обесчеловечивания вообще) человека, происходящего в условиях "позднего капитализма". В том же - "культурно-критическом"- духе выдержаны и др. его музыкально-социологические ("Призмы. Критика культуры и общество", 1955; "Диссонансы, Музыка в управляемом мире", 1956), литературно-социологические ("Заметки о литературе", т. I-HI, 1958, 1961, 1965) и эстетико-социологические (прежде всего изданная уже посмертно "Эстетическая теория") работы. В них концепция Адорно предстает как леворадик. вариант элитарной концепции искусства. Неомарксистски-авангардистский метод "критики культуры" применяется Адорно также и при анализе современной западной философии и гносеологии в книге "Штудии о Гуссерле и феноменологических антиномиях" (1956), где предлагается cоциологическая "метакритика" теории познания, разоблачающая процессы "фетишизации" на самых глубоких уровнях современного теоретического знания. Специально социологическая проблематика представлена у Адорно прежде всего в коллективном труде "Авторитарная личность" (1950), подготовленном под его руководством и при непосредственном участии. Двигаясь в русле идеи "авторитарной личности", предложенной Фроммом и конкретизированной Хоркхаймером, Адорно вместе со своими сотрудниками пытается подтвердить ее на основании конкретно-социологического исследования. Но хотя эта работа получила широкую известность среди западных социологов, общая ее оценка с точки зрения как концепции, положенной в ее основу, так и примененной в ней методики и техники оказалась в итоге скорее негативной.
На протяжении 50-х гг. Адорно неоднократно выступает с докладами и статьями, посвященными критике методологии социологии в духе неомарксистской "критической теории"; в том же духе был выдержан и его доклад "О логике социальных наук", произнесенный на съезде западно-германских социологов в 1961 г. Альтернативу критикуемой им методологии он предлагает в книге "Введение в социологию музыки". Адорно исходит из предположения о том, что всякое "систематическое" теоретическое построение, базирующееся на логическом приеме подведения индивидуального под всеобщее (прием генерализации), есть повторение (Номотетический метод) и, следовательно, "апологетика" реального процесса подавления уникального индивида "общественной тотальностью" в "позднекапиталисти-ческом обществе". Утверждая в противоположность Гегелю, что целое "неистинно", Адорно подвергает критике системо-образующую функцию теоретического понятия, противопоставляя ему в качестве "органона истины" эстетическое выражение. Вульгарно-социологические (Вульгарный социологизм) ходы мысли Адорно были заимствованы в 60-е гг. "новыми левыми" с характерным для них "тотально" разоблачительным критицизмом. Хотя сам Адорно и поддержал это движение на первом его этапе, впоследствии он отмежевался от него как от нигилистического и экстремистского. Однако в леворадикальной западной социологии авторитет Адорно оставался высоким и после осуждения им политического экстремизма. Несколько пошатнулся он лишь во второй половине 70-х - 80-е гг.
http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=245

Адорно (Adorno) Теодор (11.9.1903, Франкфурт-на-Майне, -- 6.8.1969, Бриг, Швейцария), немецкий философ, социолог и музыковед. В 1931--33 доцент Франкфуртского университета. После 1933 в эмиграции в Англии, с 1938 в США. С 1949 во Франкфурте-на-Майне; профессор университета (с 1950), руководитель института социальных исследований (с 1953). Критика культуры и общества, развитая Адорно совместно с немецким социологом М. Хоркхеймером ("Диалектика просвещения", 1947), сложилась в русле идей гегелевской диалектики, теории товарного фетишизма, отчасти -- психоанализа З. Фрейда. В центре внимания Адорно -- критический анализ изменений в характере человека в т. н. управляемом обществе, в понятии которого Адорно в сущности отождествляет буржуазное и социалистическое общество. В период пребывания в США Адорно и его сотрудниками было проведено конкретное исследование структуры и формирования т. н. авторитарной личности, рассматриваемой как психологическая предпосылка фашизма ("Авторитарная личность", 1950). Вслед за В. Беньямином Адорно видит цель философии не в "конструировании всеобщего", а в раскрытии специфики единичного и особенного ("Отрицательная диалектика", 1966). В ряде работ подверг критике феноменологию, экзистенциализм и неопозитивизм.
В философско-эстетической концепции "новой музыки" Адорно ориентируется на творчество австрийских композиторов А. Шёнберга, А. Берга, А. Веберна, видя в нём адекватное раскрытие страха и отчаяния одинокого человека в современном буржуазном обществе. С этой точки зрения А. критикует неоклассицизм И. Стравинского как "реставрацию" отживших музыкальных форм ("Философия новой музыки", 1949), массовую стандартизованную музыкальную культуру и ложное музыкальное сознание, утрачивающее способность к восприятию художественной формы как целого. Автор ряда музыкальных произведений (ученик А. Берга). Свойственная работам Адорно афористичная лаконичность стиля сложилась под влиянием К. Крауса. В ряде работ и выступлений Адорно содержатся выпады в отношении общественной и культурной жизни социалистических стран. Оказал значительное воздействие на современную буржуазную социологию, философию и музыковедение.

Хабермас (Habermas) Юрген (18.06.1929, Дюссельдорф) - нем. (ФРГ) социальный философ. Проф. во Франкфурте-на-Майне (с 1964). Содиректор Института по исследованию условий жизни научно-технического мира в Штарнберге (с 1970). Один из виднейших представителей неомарксизма в ФРГ, до распада франкфуртской школы представлявший "второе" ("среднее") поколение ее теоретиков. Испытал влияние Хоркхаймера и Адорно, от которых его отличает тенденция "амальгамировать" марксизм с новейшими тенденциями современной буржуазной философии и социологии (лингвистическая философия, герменевтика, феноменология и т. д.).
В 60-е гг. был одним из идеологов западно-германских "новых левых", от которых начал отмежевываться (вслед за основоположниками франкфуртской школы) по мере того, как в движении получали преобладание культурно-нигилистические и "акционистские" (левоэкстремистские) тенденции. Хотя этот отход и не сопровождался открытой философско-теоретической самокритикой, фактически он был отмечен попытками Xабермаса придать своей версии неомарксизма более либеральную форму. Ведущей темой социальной философии Xабермаса стала проблема активной, "политически функционирующей", общественности (Offentlichkeit), обострившаяся на Западе в середине 20 в. в связи с завершающим этапом конституирования капитализма в государственно-монополистической форме. Получая на протяжении 60-х гг. все более отвлеченную абстрактно-философскую формулировку, эта проблема предстает у Xабермаса как стержневая, в зависимость от которой он ставит другие социокультурные проблемы современности.
В поисках пути, который мог бы вывести современную западно-европейскую "общественность" из состояния глубокого кризиса, обеспечив ей роль носителя структурных изменений в современном "позднекапиталистическом" обществе, Xабермас обращается к проблематике межчеловеческого взаимодействия - "интеракции" (коммуникации), сосредоточиваясь на вопросе об отличии "истинной" коммуникации от "ложной" и условиях, обеспечивающих истинную коммуникацию между людьми. В этой связи Xабермас на рубеже 60-70-х гг. предлагает широкую (хотя и крайне эклектичную) социально-философскую концепцию, базирующуюся на дуалистическом разделении двух сфер человеческого существования: сферы труда (взаимодействие людей с природой) и сферы "интеракции" (область межчеловеческого взаимодействия). В работе "Познание и интерес" (1968), развивающей идеи, высказанные в его статьях первой половины 60-х гг. ("К логике социальных наук", 1970), эта проблематика рассматривается преимущественно в методологической плоскости.
В данной связи Xабермас выделяет три вида интереса: "технический" познавательный интерес, характеризующий естествознание и технические науки ("научно-техническая рациональность", имеющая целью овладение "внешней природой"); "практический" интерес, область которого - межчеловеческая "интеракция", в сфере которой вырабатываются идеалы и цели, определяющее самое общее направление использования и развития науки и техники; наконец, "освободительный" ("эмансипационный") интерес, отражающий стремление человека к освобождению от всех и всяких форм "отчуждения" и угнетения, возникающих, по Xабермасу, в связи с переносом технических средств и методов па область собственно человеческих взаимоотношений ("интеракции").
В работах "Техника и наука как "идеология" (1968), "Теории общества или социальная технология?", "Проблемы легитимации в условиях позднего капитализма" (1973) и др. Xабермас дает философско-историческое, социально-философское и социокультурное истолкование и обоснование постулированного им разрыва "труда" и "интеракции". В исследованиях конца 70-х - начала 80-х гг., и особенно в двухтомной "Теории коммуникативного действия", в которой Xабермас пытается "встроить" свою концепцию в процесс эволюции западной теоретической социологии от Вебера и Дюркгейма до Парсонса, рассмотренная дихотомия выводится на еще более общий уровень анализа: она растворяется в антиномии неотчужденного "жизненного мира" и отчуждающей "системы" современного ("позднего") капитализма, "колонизирующего", по Xабермасу, эту жизненную основу межчеловеческой коммуникации, утверждая принцип "технической рациональности".
http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=422

Хабермас (Habermas) Юрген (р. 18.6.1929, Дюссельдорф), немецкий философ и социолог (ФРГ). Профессор во Франкфурте-на-Майне (с 1964). Директор (наряду с К. Вейцзеккером) института по исследованию условий жизни научно-технического мира в Штарнберге (с 1970). Начал деятельность как последователь М. Хоркхаймера и Т. Адорно; наиболее видный представитель "второго поколения" теоретиков франкфуртской школы. В середине 60-х гг. идеолог студенческого движения, однако в дни выступлений студентов в 1968 отмежевался от них, перейдя на позиции умеренного буржуазного либерализма. Осуществляемая Хабермасом в 70-х гг. комплексная программа исследований соответствует общему направлению социал-демократической партии Германии, идеологии реформизма, которую Хабермас стремится "корректировать" в духе раннебуржуазных просветительских идеалов эмансипации, равенства, политически функционирующей литературной общественности. Традиционную для франкфуртской школы критику буржуазной культуры и общества Хабермас сочетает с усилиями, направленными на "стабилизацию" капитализма, уделяя особое внимание развитию "правового" буржуазного государства. По отношению к марксизму Хабермас занимает ревизионистские позиции. Считая основой социальной структуры современного капитализма "классовый компромисс", Хабермас видит главную задачу в "нейтрализации" антагонистических противоречий посредством публичных дискуссий и постепенной "ликвидации" идеологии. Это, по Хабермасу должно способствовать установлению в обществе "свободных от принуждения коммуникаций" в рамках "всеобщего социального согласия". В многочисленных дискуссиях выступал как противник позитивизма в общественных науках и технократической ориентации. Основными компонентами эклектичной философии Хабермаса являются: теория языковых игр Л. Витгенштейна, принцип "взаимного признания", лежащий в основе гегелевской концепции нравственности, герменевтика немецкого философа Х. Гадамера, психоанализ З. Фрейда.
Соч.: Theorie und Praxis, 2 Aufl., Neuwied am Rhein -- B., 1967; Erkenntnis und Interesse, Fr./M., 1968; Strukturwandel der жffentlichkeit, 5 Aufl., Neuwied am Rhein -- B., 1971; Technik und Wissenschaft als "Ideologic", 5 Aufl., Fr./M., 1971; Zur Logik der Sozial wissenschaften, 2 Aufl., Fr./M., 1971; Theorie der Gesellschaft oder Sozialtechnologie -- was leistet die Systernforschung?, Fr./M., 1971 совместно с. N. Luhmann); Legitimationsprobleme im SpДtkapitalismus, Fr./M., 1973.

Хоркхаймер (Horkheimer) Макс (14.02.1895, Штутгарт - 07.07.1973, Нюрнберг) - нем. (ФРГ) философ и социолог, один из основоположников франкфуртской школы неомарксизма; директор Франкфуртского института социальных исследований (1931-1965) и издатель "Журнала социальных исследований" (1931-1941). Отправляясь от неомарксистских идей раннего Лукача, Хоркхаймер разработал специфически "франкфуртскую" версию неомарксизма, названную им "критическая теория".
Развивая идею "авторитарной личности", выдвинутую "фрейдомарксистом" Фроммом, предложил (во второй половине -30-х гг.) широкую программу исследований, посвященных проблемам семьи и авторитета, начало которых было положено публикацией коллективного труда "Штудии об авторитете и семье" (1936) и продолжено в послевоенный период (сначала в США, а затем в ФРГ). В 1947 г. (совместно с Адорно) публикует еще одно программное произведение "франкфуртского" неомарксизма - "Диалектику просвещения", где неомарксистская социальная философия получила вид своеобразной философии истории. В основу социально-философской и философско-исторической концепции этой книги была положена идея "сумасшествия" западно-европейского ("буржуазного") разума, "повредившегося" якобы в силу изначального противостояния его природе в качестве воли к власти, подавляющей все "природное" как вне человека, так и в нем самом. В книге отчетливо прослеживается влияние идей Ницше и Шопенгауэра, ассимилированных на почве характерного для "франкфуртцев" левого неогегельянства.
Концепции Хоркхаймера развивались также в книге "Помрачение разума" (1947). В послевоенный период Хоркхаймер публикует ряд работ (часто совместно с Адорно), посвященных критике с позиций критической теории господствовавшей в США и ФРГ социологической методологии. В противоположность "официальной" западной социологии Хоркхаймер утверждал в качестве основных задач критической теории последовательную "теоретическую рефлексию" социальной обусловленности ее собственных предпосылок, радикальную критику всех и всяких проявлений угнетательского, бесчеловечного ("антиличностного") характера современного "позднекапита-листического" общества, причем не только в области социально-экономической, но и в культурной сфере (в особенности в "массовой культуре", а также в сфере предметно-вещественного окружения человека).
Первоначально Хоркхаймер связывал социальные корни критической теории с пролетариатом, которого считал не только "субъектом исторического процесса", но и кем-то вроде гегелевского "абсолютного субъект-объекта". Однако по мере разочарования в "критически-революционных" возможностях рабочего класса, наступившего у него в связи с победой нацизма в Германии, Хоркхаймер возлагал все свои надежды на "критически-мыслящую интеллигенцию", отказываясь, однако, считать ее в духе Маннгейма "свободно парящим" в обществе "сословием истины". Интеллигенция оказывается у него одновременно и социально обусловленной всей "тотальностью" общественных противоречий "позднебуржуазного общества", и свободной от этой обусловленности в силу "критической саморефлексии". Соответственно идея коммунистического будущего вытесняется у него абстрактной тоской по "совершенно Иному", не поддающемуся уже социологической трактовке.
Тем не менее в 60-70-е гг. хоркхаймеровская постановка вопроса обусловленности знания была ассимилирована именно в первоначальном варианте леворадикальной социологией, расценивающей "официальную" западную социологию как "насквозь буржуазную" и в силу этого отмеченную печатью неискоренимого позитивизма, заслуживающего одного лишь разоблачения. Мотивы хоркхаймеровской критики "социологического позитивизма" проникли также в феноменологическую (Феноменологическая социология) критику господствующей на Западе социологической методологии. Влияние идей Хоркхаймера, как и франкфуртской школы вообще, возраставшее с начала 60-х гг., падает к концу 70-х гг.
http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=428

Хоркхаймер (Horkheimer) Макс (14.2.1895, Штутгарт, -- 7.7.1973, Нюрнберг), немецкий философ и социолог. (ФРГ), один из основателей Франкфуртской школы. Профессор (1930--33 и 1949--63) и ректор (1951--53) университета во Франкфурте-на-Майне, директор института социальных исследований (1931--65), в 1934--49 в эмиграции в США, профессор Колумбийского университета. Издатель журнала "Zeitschrift fur Sozialforschung" (1932--41) и серии публикаций по исследованию национальных и расовых предрассудков ("Studies in prejudice", v. 1--5, 1949--50). Написанная Х. совместно с Т. Адорно "Диалектика просвещения" (1948) явилась программным выражением философско-социологических идей Франкфуртской школы. В развитой им т. н. критической теории общества Хоркхаймер пытался соединить почерпнутые у К. Маркса мотивы критики буржуазного общества с идеями гегелевской диалектики и психоанализа З. Фрейда, а также этики А. Шопенгауэра. В центре внимания Хоркхаймера -- проблемы исторической антропологии, прежде всего исследование характера как сложившейся системы реакций, играющей, по Хоркхаймеру решающую роль в поддержании изживших себя общественных систем ("Studien uber Autoritat und Familie", P., 1936, S. 3--77), анализ семьи как первичного проводника общественного авторитета и одновременно источника возможной оппозиции ему и т. п. Выступал с критикой "массовой культуры". Отмечая многочисленные черты стагнации и регресса современного "индустриального общества", связывал их с тенденцией к тотальному управлению и исчезновению свободной инициативы. Сознание неизбежности этой тенденции приводило Хоркхаймера к пессимистическим выводам: задачу социальной теории и практики он видел лишь в том, чтобы избежать тоталитаризма и содействовать сохранению определённых культурных моментов, созданных либерально-буржуазной эпохой. Считая движущим импульсом критической социологии восходящую к теологическим истокам внутреннюю "устремлённость к иному", исходил из принципиальной невозможности какого-либо позитивного изображения идеала. Оказал сильное влияние на идеологию леворадикального студенческого движения в ФРГ, от которого, однако, сам Хоркхаймер отмежевался.

0x08 graphic

Маркузе (Marcuse) Герберт (19. 07.1898, Берлин-29.07.1979, Штарнберг) - немецко-американский философ и социолог, представитель франкфуртской школы неомарксизма; работал во Франкфуртском институте социальных исследований. С 1934 г. жил и работал в США,; в годы войны сотрудничал с информационными органами американской разведки, занимаясь антифашистской контрпропагандой, в 50-е гг.- с Русским институтом при Колумбийском университе и Русским центром при Гарвардском университе в качестве эксперта по `советскому марксизму`. В 1954- 1965 гг.- профессор Брандейского, с 1965 г.- Калифорнийского университа.
Филосовско-социоллогическая эволюция Маркузе протекала под влиянием `левого` марксизма, интерпретируемого в духе неогегельянства 20-х гг. Под руководством одного из основоположников нем. экзистенциальной философии, Хайдеггера, Маркузе занимался проблематикой `историчности`, истолковывая на основе собственной версии `хайдеггер-марксизма` философию Гегеля , а также ранние работы Маркса (статьи Маркузе: `К феноменологии исторического материализма` (1928); `О конкретной философии` (1929); `Транцендентальный марксизм` (1930); `Новые источники к обоснованию исторического материализма. Интерпретация впервые опубликованных рукописей Маркса` (1932). Во второй половине 30-х гг. Маркузе довольно абстрактно изложил свою версию критической теории - `критическую теорию общества`, близкую предложенной Хоркхаймером. Идею о `преодолении философии` Маркузе развернул в книге `Разум и революция` (1941).
Маркузе пытался обосновать идею `преодоления философии` на основе редукции диалектики к понятиям политической экономии. В 50-е гг. в связи с общим увлечением фрейдомарксистской версией неофрейдизма, характерным для франкфуртской школы в целом, Маркузе дополняет `политэконом ическую` редукцию логико-диалектических понятий `глубинно-психологической`. На этой основе он превращает свою критическую теорию общества в нечто вроде левофрейдистской философии истории вообще и социальной философии совр. `индустриального общества` в частности. В противоположность праворадикалистски ориентированным представителям антропологического направления в нем. социальной философии и социологии, оказавшим решающее влияние на франкфуртцев, Маркузе выстраивает леворадик. версию теории `индустриального общества`, опираясь на `фрейдомарксистские` предпосылки, впервые сформулированные `левыми` сюрреалистами (А. Бретон).
Согласно Маркузе, современное `индустриальное`, или `позднекапиталистическое`, общество обеспечивает лояльность своих `функционеров` (им же подавляемых и угнетаемых), формируя у них соответственно `структуру влечений` (понятие Шелера), `витальных потребностей`, не выходящих за социокультурные рамки этого общества. Поэтому, по мнению Маркузе, революция против такого общества могла бы быть успешной лишь в том случае, если бы она затрагивала `антропологическую структуру` человеческих потребностей: социальная революция превратилась бы в `антропологическую`, прежде всего сексуальную, поскольку основой всех влечений здесь в духе Фрейда считаются сексуальные влечения.
Переведя таким образом свою критическую теорию общества на философско-антропологический язык фрейдомарксистских категорий, Маркузе затем на протяжении всего последующего периода пытался решить один и тот же вопрос: как возможна революция в `позднекапиталистическом обществе`, создавшем у своих функционеров полностью соответствующую ему - `одномерную` - структуру влечений. Эту проблему, становившуюся все более насущной по мере нарастания на Западе в 60-х гг. общественного подъема, Маркузе решает в работах `Одномерный человек` (1964), `Эссе об освобождении` (1969) и др.
Основные надежды в этой связи Маркузе возлагает: на уровне антропологическом - на изначальные эротические влечения, подавленные `индустриальным обществом`, т. е. на `сексуальную революцию`; на уровне культурном - на авангардистское (прежде всего сюрреалистическое) иск-во, выражающее бунт этих влечений против `репрессивной культуры` `позднебуржуазного общества`; на уровне собственно социальном - на общественные группы людей (молодежь, люмпены, национальные меньшинства, население стран `третьего мира`), еще не интегрированных современным `индустриальным обществом`, не сумевшим развить у них соответсвующую - `репрессивную`- `структуру влечений`.
Этот комплекс идей обеспечил Маркузе огромную популярность во второй половине 60-х гг. среди `новых левых` экстремистов, ставивших своей целью `тотальную революционную войну` против `позднекапиталистического общества`, его `репрессивной культуры` и его `авторитарной личности`. Однако, увидев, к чему приводит его идея `Великого Отказа` на практике (аморализм, нигилизм и терроризм), Маркузе все решительнее отмежевывается от левых экстремистов, внеся определенные коррективы в свою концепцию (`Контрреволюция и бунт`, 1972), после чего его влияние в левых кругах, в частности на леворадикальную социологию, резко упало и затем продолжало падать на всем протяжении 70-х гг.
http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=11

Маркузе (Markuse) Герберт (1898-1979) - немецко-американский социолог и философ, представитель Франкфуртской школы. Сооснователь Франкфуртского института социальных исследований вместе с Адорно и Хоркхаймером (с 1933). В 1933 - эмигрировал в Женеву. В США - с 1934. В 1939-1950 работа на правительство США, в информационных органах Управления стратегической разведки. Преподавал в Колумбийском (1934-1941, 1951-1954), Калифорнийском (1955-1964) университетах и университете в Сан-Диего (1965-1976). Основные труды: "Онтология Гегеля и основание теории историчности" (1932), "Разум и революция. Гегель и становление социальной теории" (1941), "Эрос и цивилизация. Философское исследование учения Фрейда" (1955), "Советский марксизм. Критическое исследование" (1958), "Одномерный человек: Исследование по идеологии развитого индустриального общества" (1964), "Конец утопии: Герберт Маркузе ведет дискуссию со студентами и профессорами Свободного университета в Западном Берлине" (1967), "Негации. Эссе по критической теории" (1968), "Психоанализ и политика" (1968), "Эссе об освобождении" (1969), "Идеи к критической теории общества" (1969), "Контрреволюция и восстание" (1972), "Эстетическое измерение: К критике марксистской эстетики" (1977) и др. На начальном этапе своего философского творчества, часто квалифицируемом как "хайдеггерианский марксизм" и совпавшем с пребыванием Маркузе во Фрейбургском университете (1928-1932), мыслитель находился под влиянием идей Хайдеггера. К периоду знакомства с ним Маркузе уже имел ученую степень доктора немецкой литературы (1922), серьезно штудировал тексты Маркса и располагал солидным политическим опытом участия в Ноябрьской (1918) революции в Германии, примыкая к СДПГ. Однако Маркузе не устраивала ортодоксальная марксова доктрина социал-демократов, недооценивавшая философские аспекты этого учения. Испытывая настоятельную потребность в придании историческому материализму Маркса подлинно философского фундамента, Маркузе обращается к хайдеггеровской аналитике Dasein, видя в ней радикально новую точку отсчета для современной социальной философии. В синтезе экзистенциальной онтологии и исторического материализма, осуществленном в контексте философской антропологии, Маркузе усмотрел искомый идеал т.наз. "конкретной философии". Однако, после знакомства с ранее не опубликованными "Философско-экономическими рукописями 1844 года" Маркса, наметился радикальный разрыв Маркузе с идеями Хайдеггера, которые кажутся ему крайне абстрактными и не способными охватить реально-исторические структуры современности. При этом влияние Хайдеггера будет иметь место и в более поздних работах Маркузе Следующий период творчества Маркузе характеризуется отходом от марксизма и переходом к философствованию без экономических категорий Маркса. В качестве объекта исследования у Маркузе выступила новая квазиреальность в виде "технологической рациональности": на первый план выдвигалось уже не экономическое содержание социальности, не природа экономического господства и т.п., а сам тип западной цивилизации с имманентно присущим ему подчинением природы. Последнее обстоятельство, в свою очередь, согласно Маркузе, порождает и подчинение внутренней природы всего импульсивного, и, как результат, - господство человека над человеком. На данном этапе своего творчества Маркузе активно применял категориально-понятийные ряды и некоторые гипотезы наиболее спорной части фрейдистского учения (идеи о неизбывном конфликте между природой человека и его общественной формой существования) в качестве методологического фундамента для критического рассмотрения и диагностики современного общества. Предлагая современное философское толкование взглядов Фрейда, Маркузе признал психоаналитическую идею о детерминации культуры архаическим наследием, но утверждал, что прогресс все же возможен при самосублимации сексуальности в Эрос и установлении либидонозных трудовых отношений (социально полезной деятельности, не сопровождающейся репрессивной сублимацией). С точки зрения Маркузе, конфликт между инстинктами людей и цивилизацией не неизбывен, он присущ лишь "специфически исторической организации человеческого существования". "Влечение к жизни" (Эрос) и "влечение к смерти" (Танатос) несовместимы с "правилами игры" цивилизации. Они подавляются обществом и сублимируются (Эрос), либо переориентируются (Танатос) на внешний мир в форме труда - покорения природы и на внутренний мир - в ипостаси совести. "Принцип реальности" Фрейда, в основе которого лежит факт нужды и результирующийся в борьбе людей за существование, согласно Маркузе, в настоящее время трансформировался. Общественно значима не только и не столько сама нужда, сколько то, как она распределена между членами общества. В интересах привилегированных групп, по мнению Маркузе, на плечи большинства индивидов падает дополнительное социальное давление ("прибавочная репрессия"). Принцип реальности эволюционирует в "принцип производительности". По мнению Маркузе, достигнутый уровень науки и техники создает принципиально новую систему удовлетворения зачастую "ложных" материальных потребностей людей в высокоразвитых обществах. Становится возможным освободить инстинкты от ненужного подавления, тело может стать самодостаточной целью, труд в состоянии превратиться в свободную игру человеческих способностей. Но необходимость сохранения существующего социального порядка диктует, по Маркузе, всевозрастающее усиление репрессий в облике несоизмеримо выросшего общественного контроля. Результатом этого процесса в условиях современной индустриальной цивилизации выступило формирование "одномерного человека" - объекта духовного манипулирования с пониженным критическим отношением к социуму и включенного в потребительскую гонку. Общественные изменения в этих условиях могут осуществляться, по Маркузе, только через "Великий отказ" от господствующих ценностей как капитализма, так и тоталитарного социализма ("культурная революция"), а революционные инициативы становятся уделом социальных аутсайдеров (люмпенизированных слоев) вкупе с радикальной интеллигенцией и студентами. Маркузе принадлежал к идеологам "новых левых", но позже отверг наиболее одиозные положения своего миропонимания и дистанцировался от леворадикального движения. В конце жизни Маркузе безуспешно пытался осуществить разработку новых моделей и типов рациональности, призванных освободить чувственность из-под гнета культуры. В ряде поздних работ, в которых Маркузе анализировал глубинные истоки человеческого бытия, вновь сказалось некоторое влияние взглядов Хайдеггера. В основании современной индустриальной цивилизации, по Маркузе, лежит определенный исторический проект в виде вполне конкретного отношения человека к миру, мышления - к деятельности в нем. Этот проект Маркузе именовал "технологическим проектом" или технологической рациональностью, суть которой в том, чтобы поработить природу и приспособить ее к человеку. Но это стремление, согласно Маркузе, оборачивается против самого человека как части природы, в чем и заключается иррациональность репрессивной рациональности, глубоко укорененной в самом бытии.
http://fil.vslovar.org.ru/660.html

Маркузе (Marcuse) Герберт (1898-1979), немецко-американский философ и социолог, представитель франкфуртской школы. С 1934 в США. В 1960-х гг. выдвинул идею о том, что рабочий класс утратил революционную роль, которая перешла к "аутсайдерам" (люмпены, преследуемые национальные меньшинства и т. п.) и радикальным слоям студенчества и интеллигенции. Концепции Маркузе во многом определили идеологию левоэкстремистских элементов на Западе. Немецко-американский философ и социолог.
Высказал целый ряд культурологических идей, которые пронизаны идеями Фрейда и Ницше. Взгляды Маркузе на культуру весьма специфичны. Он разработал понятия аффирмативной культуры и аффирмативного искусства. По его мнению, культура амбивалентна, т.е. обладает одновременно как позитивной, так и негативной значимостью: с одной стороны, она служит выражением сопротивления личности бесчеловечной реальности, с другой - выполняет аффирмативную функцию, узаконивает противоречие между человеческой потребностью счастья в реальной жизни и ее иллюзорным удовлетворением в искусстве.
В довоенных работах Маркузе критиковал буржуазную культуру как орудие господства шаблонной ориентации ума. По его мнению, она стала товаром, украшением и "жвачкой" мира бизнеса и в этом смысле она уже не есть культура. Маркузе выдвинул также идею просветительской культур, революции, которая в каждом индивиде разбудила художника. Маркузе полагал, что искусство должно освобождаться от пагубного политич. и идеологического содержания. В своих работах Маркузе пришел к выводу о том, что необходимо освободиться от аффирмативной культуры. Концепции Маркузе пользовались популярностью в 60-е гг. среди "новых левых" экстремистов, которые считали своей целью "тоталитарную революционную войну" против "позднекапиталистического общества", его "репрессивной культуры" и его авторитарной личности. Однако Маркузе отошел от экстремизма "новых левых" и внес существенные поправки в свои концепции. Основные работы: "Разум и революция" (1941); "Эрос и цивилизация" (1955); "Одномерный человек" (1964); "Эссе об освобождении" (1969); "Контрреволюция и бунт" (1972).

Вадим Дамье. ФИЛОСОФИЯ ФРАНКФУРТСКОЙ ШКОЛЫ.
Теории, разработанные так называемой "Франкфуртской школойi, наложили решающий отпечаток на всю современную леворадикальную мысль, можно даже сказать, стали ее идейной основой. Более того, без хотя бы самого общего представления о концепциях этого философского течения невозможно понять историю современного Запада, круг волросов и проблем, интересовавший мыслящих людей на протяжении нашего века и интересующий их до сих пор. Речь идет о таких темах, как отчуждение, тоталитарность, одномерность человека в эксплуататорском мире, господство технократии, экологические проблемы и т.д.
  Но прежде чем перейти к существу дела, мне придется сделать несколько общих предварительных замечаний. С моей стороны было бы отчаянной самонадеянностью пытаться в рамках одной лекции дать представление о всем круге проблем, которыми занимались в той или иной мере философы Франкфуртской школы. Их работы написаны подчас достаточно сложным языком, насыщены множеством специальных философских и социологических терминов и предполагают прекрасное знание всей истории мировой, прежде всего западной философской мысли. Мне не хотелось бы сегодня забредать чересчур далеко в эти дебри. Поэтому я ограничусь некоторыми ключевыми, основополагающими аспектами теорий, разработанных в русле Франкфуртской школы, а также их влиянием на социальные движения второй половины ХХ века. Второе ограничение, которое мне придется сегодня наложить на самого себя - я не смог бы при всем желании рассказать в одном выступлении о всех теоретиках этого течения. Одно только их перечисление с краткой характеристикой заняло бы слишком много времени. Среди них: философы и социологи Теодор Адорно, Макс Хоркхаймер, Герберт Маркузе, Вальтер Беньямин, Юрген Хабермас, Альфред Шмидт, Оскар Негт, психоаналитики Эрих Фромм и Вильгельм Райх, экономист Фридрих Поллок, знаменитая исследовательница тоталитаризма Ханна Арендт и многие другие. Очевидно, что круг вопросов, которыми занимались представители школы, чрезвычайно широк, да и позиции их по этим вопросам были далеко не одинаковыми. Поэтому - да простят меня слушатели - я буду говорить в основном о трех теоретиках, трех философах, с именами которых прежде всего и связывается Франкфуртская школа - об Хоркхаймере, Адорно и Маркузе.
  Условия возникновения социально-философских взглядов Франкфуртской школы
  Любое явление имеет свою собственную логику. И если мы имеем дело с идейным течением, которое оказало сильное влияние на умонастроения и действия многих своих современников, очевидно, что его появление и развитие не случайны. Так и было с Франкфуртской школой. Ее возникновение и ее взгляды стали попыткой найти ответы на животрепещущие проблемы эпохи, то есть сделать то, что не удавалось другим идейным и политическим направлениям.
  ФШ - это явление ХХ века, реакция на его противоречия, его трагедии и его возможности. Наивысший расцвет течения, формулировка его основных взглядов приходится на 30-е-60-е годы, то есть время торжества так называемого "фордистско-тейлористскогоi этапа индустриального капитализма. Индустриально-конвейерная система производства потребовала формальной рационализации, строгой научности и предсказуемости в жизни социума. Она предполагала особый тип разделения труда и всех общественных функций вообще, доходящий до детальной специализации в выполнении задач в рамках больших экономических и социальных комллексов. Таким образом, было запрограммировано детальное разграничение между руководителями и исполнителями конкретных операций, причем последние все больше отрывались от процессов принятия решений, все меньше и меньше постигали общий смысл и цель своих собственных действий, превращаясь в автоматы, которые не рассуждая исполняют приказы начальника. Люди становились придатками гигантской социально-экономической мегамашины, ее колесиками и винтиками. Ее общая направленность на максимальное извлечение прибыли и максимальный рост господства над всем и вся, над внутренней природой человека и над окружающей его средой приобретала разрушительный характер. Жизнь человека, несмотря на внешнюю рациональность и логичность, была пронизана иррационализмом и абсурдом. Никогда это не чувствовалось так, как в ХХ столетии, веке мировых войн, концлагерей и атомной смерти. Как писал Эрих Фромм, "мы не замечаем, что стали эертвами власти нового рода. Мы превратились в роботов, но живем под влиянием иллюзии, будто мы самостоятельные индивиды... Индивид живет в мире, с которым потерял все подлинные связи, в котором все и вся инструментализированы; и сам он стал частью машины, созданной его собственными руками. Он знает, каких мыслей, каких чувств, каких желаний ждут от него окружающие, и мыслит, чувствует и желает в соответствии с этими ожиданиями, утрачивая при этом свое я"...
  Модели идеальной фабрики, работающей как единый механизм, соответствовало представление о социальном организме, который действует по централизованному, строго научному плану и управляется наиболее компетентными профессионалами - технократами, бюрократами, политиками. За людьми сохранялись в лучшем случае права периодически отбирать наиболее способных начальников и правителей, но не возможности самоуправления. При тоталитарных режимах им не было позволено даже этого, поскольку считалось, что правящие партии и вожди воплощают в себе подлинное научное знание, истину. Но, как отмечал Маркузе, "современная эпоха склонна к тоталитарности даже там, где она не произвела на свет тоталитарных государств". Резко возросла контролирующая роль государства во всех сферах жизни. Средства массовой информации, господствующие нормы и ценности пронизали своим воздействием не только внешнее поведение, но и внутренний мир отдельной человеческой личности. Человек все больше следовал заданным принципам поведения, теряя способность к критическому восприятию мира и самостоятельному мышлению. "Мы пришли к заключению, что общество станет развивается к тотально управляемому миру. Что все будет регулироваться, все" - говорил позднее Хоркхаймер.
  Новое состояние общества требовало осмысления и анализа. В какой мере удовлетворяли этим потребностям существовавшие тогда идейные системы?
  Позитивизм, оптимистическая идеология буржуазии, превратился в оправдание и инструмент технократического господства. Он воспринимал существовавшее общественные явления, как "позитивный факт", как научную данность, не противоречивую и не связанную с другими аспектами социальной жизни. Позитивизм, утверждавший "разумность" действительного, не только не способствовал развитию свободного, критического мышления, способного заглянуть за узкие пределы сегодняшнего дня, но и высушивал саму действительность, выстраивая и регламентируя ее по научным, а на деле достаточно произвольно отобранным критериям. Сами эти критерии были заимствованы из окружающей эксплуататорской действительности и истолковывались, как естественные и непреложные. Так возник, например, социал-дарвинизм: условия капиталистической конкуренции были объявлены вечными и естественными для человека, а затем перенесены на мир природы; исследователи принялись отыскивать иерархию и внутривидовую конкуренцию в животном мире. Сделанные таким образом "естественно-научные" выводы позитивизм снова применил к обществу, очистив его от всяких этических или гуманистических соображений. О реакционной сущности и роли позитивизма в ХХ веке хорошо сказал датский писатель Йенс Бьернебе: "Сущность естественных наук - все, что выявлено... эмпирическим исследованием, установлено усилиями поколений ученых в лабораториях, за микроскопами... - все это доказывает, что человек есть высшее млекопитающее. То, что мы называем этикой, может оправдываться только социальной целесообразностью... Предположим, что мы оказываемся в ситуации, когда быть моральным нецелесообразно. Предположим, что для какой-то нации полезно иметь несколько миллионов рабов или для общества полезно истреблять бесполезную жизнь... Концлагеря в Германии служили осуществлению биологической целесообразности экономического, политического и гигиенического укрепления определенной расы. Мы должны смириться с мыслью, что они никогда не стали бы возможными без представлений, которые сложились о человеке в современных естественных науках...".
  Марксизм, выросший из гегелевской диалектики и претендовавший на социально-критическую роль ниспровергателя "данности", также не справился с этой задачей. Уже у Маркса антиавторитарная цель свободного общества сочеталась с авторитарными путями и методами его достижения - через захват политической власти, диктатуру нового государства и новую иерархию, пусть даже "на переходный период". Начиная по крайней мере с Энгельса и особенно в представлениях 2-го Интернационала марксизм все больше превращался в "идеологию", то есть в ложное сознание. Цель освобождения человека все больше отодвигалась в будущее, ей придавалось все меньшее значение, средства подменяли собой цель. Идея самоорганизованной человеческой практики, представление об истории как о равнодействующей воль отдельных людей сменились единой, претендующей на подлинную научность схемой общественного развития, теорией необходимого, не зависящего от воли людей и предопределенного действия социальных законов, так называемым "экономическим детерминизмом". Марксисты взяли на вооружение представление об "обществе-фабрике", работающем как единый индустриальный гигант под рациональным, планово-научном руководством партии и нового государства. Тем самым марксизм перенял логику и принципы капитализма, абсолютизировал и обожествил индустриальное развитие и переносил на будущее свободное общество капиталистическую модель организации производства и жизни. Из теории борьбы с отчуждением он превратился в идеологию, обосновывающую необходимость отчуждения. Как справедливо отмечал аргентинский анархистский теоретик Эмилио Лопес Аранго, "подчинение трудящегося класса материальным факторам - всем видам развития крупной индустрии" следует подлинному процессу авторитарной доктрины: превращает наемных тружеников в бессознательный придаток экономической машины, а существующий режим - в естественное и необходимое следствие истории. Из этой "исторической реальности" следует фатализм процесса индустриального роста и централизации, который трудящиеся "не могут прервать по воле собственного сознания и силой своих организаций. И рабочее движение, хотя и являясь антиподом развитию капитализма, становится его проявлением и следствием. Вот почему, по мнению последователей Маркса, рабочие организации подчинены фатальным законам, от которых невозможно уклониться".
  Таким образом истолкованный марксизм в сочетании с ленинистским партийным авангардизмом был в Советском Союзе поставлен на службу правящей бюрократии и стал идеологическим обоснованием тоталитарного господства номенклатуры.
  В философской мысли усиливалась ориентация на преодоление жесткого детерминизма. Но все эти попытки (неокантианцев, эмпириокритиков и эмпириомонистов, экзистенциалистов, "философии жизни", интуитивистов, феноменологов) нельзя было считать совершенно успешными и, главное, могущими так или иначе оказаться полезными делу социального освобождения.
  Отметим, что ряд марксистских теоретиков в 20-е годы начал осознавать кризис детерминистского марксизма. Одним из первых это сделал Дьердь Лукач, написавший в 1919-1923 гг. книгу "Марксизм и классовое сознание". Эта работа оказала большое влияние на формирование идей Франкфуртской школы. Лукач призвал вернуться к "подлинному Марксу" в противоположность теоретикам 2-го Интернационала, которые рассматривали марксизм лишь как объективистски-экономическое учение и извратили социальную диалектику и исторический материализм. Еще до публикации "Экономическо-философских рукописей 1844 г." Маркса Лукач обратил внимание на проблему отчуждения человека в обществе. Лукач выступил за то, чтобы все процессы и явления общественной жизни рассматривались во взаимосвязи и взаимодействии, то есть в "целостности". Это позволит преодолеть позитивистски-эклектическое описание действительности и "экономический материализм", то есть примат экономических мотивов в объяснении истории. Полемизируя с Энгельсом, Лукач отверг распространение диалектического метода на познание природы, поскольку такие определения как взаимодействие субъекта и объекта, единство теории и практики, историческое изменение субстрата категорий и т.д. там неприменимы. Природу можно познавать и рассматривать только во взаимоотношении с "целостной" деятельностью людей. Лукач видел в пролетариате именно целостный субъект-объект, "то есть первый в истории субъект, который способен (объективно) к осознанию общества". По мере развития его борьбы, пролетариат преодолевает "необходимость", и субъективный фактор, сознательная воля класса становится всеобъемлющей силой. Лукач выступил против разделения на теорию и практику, истолковывая их как единый "праксис", то есть активность субъекта, обращенную на порожденную его активностью, отчужденную от него опредмеченную среду. Все эти положения Лукача мы обнаружим затем у Франкфуртских философов.
  В такой общественной и идейной ситуации возникала и развивалась Франкфуртская школа.
  Формально история ФШ начинается в Германии в 1930 г. с приходом Макса Хоркхаймера(1895 - 1973) к руководству Институтом социальных исследований во Франкфурте-на-Майне. Именно он и Теодор Адорно (1903 - 1969), выходцы из среды буржуазной интеллигенции, стояли у истоков этой философской школы. Для понимания их мотивов и побуждений, возможно, стоит привести отрывок из воспоминаний самого Хоркхаймера:
  "Мы оба буржуазного происхождения и познакомились с миром в том числе через наших отцов-торговцев... Его (Адорно) мать была итальянкой, всемирно известной художницей, художницей была и его тетка. Два философа, которые оказали решающее влияние на начало критической теории - это Шопенгауэр и Маркс. Мы пережили первую мировую войну и после этого учились не для того, чтобы сделать карьеру, а чтобы познать мир. То, что нам это удалось и что мы потом, тем не менее, выбрали академическую карьеру, связано тем, что у нас был великолепный философский учитель - Ханс Корнелиус, правнук художника Петера Корнелиуса, друга Гете. Он был профессором, но уже тогда критиковал университет и своих коллег так, как это теперь делают студенты. Да, он был профессором философии и говорил нам: чтобы быть философом - все это входит в критическую теорию - нужно знать естественные науки, нужно знать кое-что из искусства, музыки... И только так, с его помощью мы приобрели совершенно иное представление о философии, нежели то, которое обычно сейчас - то есть, что это не предмет, не дисциплина такая же, как все остальные". В 1922 г. Хоркхаймер получил высшее философское образование и в 1925 г. защитил диссертацию, посвященную работе Канта "Критика способности суждения".
  Институт социальных исследований возник в 1923 г. Как вспоминал Хоркхаймер, он был основан в благотворительном порядке богатым предпринимателем Херманом Вайлем. Хоркхаймер и Адорно были дружны с его сыном. Они предложили, чтобы институт оставался учреждением, независимым от государства и в нем могли собираться люди, желающие исследовать проблемы, которые они считали важными для общества. Институт приобрел сравнительно левый характер. Его возглавил известный австро-марксист Карл Грюнберг, издававший с 1911 г. журнал под названием "Архив по истории социализма и рабочего движения". Грюнберг опубликовал ряд до тех пор неизвестных работ Маркса, Энгельса, Бернштейна, Макса Адлера, Карла Корша, Лукача. При нем институт занимался в большей мере экономическими вопросами. Например, Поллок в 1926 - 1927 гг. ездил в научную командировку от института в СССР и опубликовал затем монографию об "экспериментах по планированию" в СССР. В 1929 г. сотрудник института Г.Гроссман опубликовал интереснейшую книгу "Закон накопления и гибели капиталистической системы", которая оказала и продолжает оказывать большое влияние на леворадикальных экономистов Запада.
  После инфаркта прежнего директора Франкфуртский ИСИ возглавил Хоркхаймер. При нем первостепенное внимание стало уделяться социальной философии. В 1932 г. начинается издание "Журнала социальных исследований". Но тут к власти в Германии приходят нацисты. Институт переехал в Женеву, в 1934 г. в Париж, в 1939 г. в США. Именно в эмиграции, основываясь на анализе причин победы фашизма в Германии, Хоркхаймер, Адорно и Маркузе сформулировали основные положения "критической теории".
  Герберт Маркузе (1898 - 1979) был наиболее ценным приобретением ФШ в этот период, хотя первые свои шаги в философии он сделал самостоятельно. Он родился в еврейской семье в Берлине, изучал философию и экономику в университетах Берлина и Фрайбурга. В 1918 г. участвовал в революции, на некоторое время примкнул к левому крылу социал-демократической партии. В 1922 г. закончил высшее образование, стал доктором философии и начал заниматься философскими исследованиями. Он учился у феноменолога Гуссерля, был ассистентом немецкого экзистенциалиста Хайдеггера. В 1928 - 1929 гг. предпринял первую попытку синтеза Маркса с теориями Хайдеггера и Гуссерля, опубликовал "Очерк по феноменологии исторического материализма" и статью "О конкретной философии". В "Очерке", посвященном книге Хайдеггера "Бытие и время", Маркузе попытался проанализировать хайдеггеровскую трактовку "феномена историчности". Он подверг критике фаталистическую и механистическую трактовку исторического материализма современными марксистами. Он трактовал марксистскую философию истории как теорию "исторической возможности радикального действия, призванного освободить для реализации целостного человека необходимую новую действительность. Ее носителем является сознательный общественный человек, единственное поле деятельности есть история, раскрывающаяся как основная категория человеческого существования". Маркузе подчеркивал активный субъективный момент бытия. История для него - результат волевых целеполаганий человека. Напротив, объективные закономерности представали как несвобода, проявление отчуждения, овеществления и опредмечивания человека.
  Маркузе принимал участие в первом критическом издании до тех пор неопубликованных работ раннего Маркса - "Экономическо-философских рукописей 1844 г." и "Немецкой идеологии". Опираясь на них, он публикует в 1932 г. исследование "Новые источники для обоснования исторического материализма. Интерпретация впервые опубликованных рукописей Маркса". В нем он выдвигает теорию "негации", то есть отрицания настоящего, которая предвосхитила теорию "негативной диалектики" Адорно. Свой метод исследования субъективного сознания и целеполагания в истории Маркузе назвал "диалектической феноменологией". Он потребовал пересмотреть многие категории марксистской философии. Прежде всего, он подчеркивает антропологический подход раннего Маркса и сближает его с экзистенциализмом. Главной для анализа капитализма Маркузе считает категорию отчуждения, причем не только от средств производства, но от собственного бытия во всех его проявлениях, от собственной биологической природы, от возможностей свободно и солидарно творить свою историю. Сознание человека колонизовано отчужденным бытием и его нормами.
  В эмиграции ядро ИСИ держалось вместе, продолжало издавать "Журнал социальных исследований". Хоркхаймер и Маркузе преподавали в Колумбийском университете в Нью-Йорке. В период войны некоторые сотрудники ФШ (в т.ч. Маркузе) работали для правительства США, в т.ч. в секретных службах. Их главным мотивом была при этом борьба с гитлеризмом.
  После войны пути философов разошлись. Адорно и Хоркхаймер вернулись в Европу. Хоркхаймер восстановил институт во Франкфурте, был ректором и профессором местного университета, некоторое время в 50-х гг. преподавал и в Чикаго. Маркузе остался в США, преподавал в Колумбийском и Калифорнийском университетах, исследовал "советский марксизм" в Гарварде, был профессором университета в Сан-Диего, неоднократно совершал лекционные поездки по Европе. В период студенческого бунта 60-х они оказались почти что по разную сторону баррикады. Но об этом позднее.
  Основы "критической теории" общества
  Свою социальную теорию философы ФШ назвали "критической теорией". Тем самым они хотели подчеркнуть направленность своей концепции на критику, отрицание существующих социальных структур и утвердившегося способа мышления и познания мира.
  "Критическая теория" противопоставлялась "традиционной" теории, то есть "теории в смысле науки". По словам Хоркхаймера, "наука - это упорядочение фактов нашего сознания, которое позволяет в конечном счете ожидать правильного результата в правильном месте пространства и времени", причем это касается как естественных, так и гуманитарных наук. "Правильность в этом смысле составляет цель науки, но - и здесь следует первый мотив критической теории - наука сама не знает, почему она упорядочивает факты именно в таком порядке и концентрируется именно на этих явлениях, а не на других". Традиционной теории, науке "недостает саморефлексии, знания общественных причин... Чтобы быть истинной, науке следовало бы быть критичной по отношению к самой себе и к обществу, которое ее производит".
  То же самое, продолжал философ, касается отдельного человека. Он не знает, почему он думает так, а не иначе, почему его интересует то, а не другое. Поскольку ложное сознание ("идеология"), искажающее действительность в определенных социальных интересах, проникает во все сферы познания и апологизирует существующий порядок вещей, имеющееся, традиционное теоретическое знание не соответствует социальной реальности и истинным целям познания - способствовать правильной ориентации человека в мире и установлению подлинно человеческих отношений. Поэтому необходима новая, последовательно критическая социальная теория.
  Главным моментом в отношениях между людьми и в мышлении человека критическая теория считала наличие правящих и угнетенных. Поэтому в 30-е - 40-е годы почти все ее сторонники выступали за революцию, прежде всего против фашизма. Они надеялись, что в "правильном" обществе и мышление станет "правильным", поскольку оно уже не будет больше зависеть от сознательной и неосознанной борьбы классов и от закономерностей несправедливого устройства. Но это общество нельзя предопределить заранее, можно только определить, что дурно в существующем обществе, и работать над тем, чтобы это исчезло.
  Таковы были, по Хоркхаймеру, исходные моменты "критической теории".
  В ряде работ, написанных в разные годы ("Гегель и проблема метафизики", "Материализм и метафизика", "Критическая теория", "Традиционная и критическая теория" и др.) он сформулировал основные философские принципы теории. По его словам, Гегель, в отличие от позитивистского мышления, исходил из тождества субъекта и объекта, из неистинности частичного познания, из того, что подлинное познание возможно только через самопознание целостного субъекта. Впоследствии от гегелевской системы, претендовавшей на знание целостности и на диалектику целостности, отказались, и теперь необходимо новое целостное объяснение мира. При этом ориентация на современные научные рационалистические методы с их логико-математическим аппаратом несостоятельна, поскольку позитивизм не может осмыслить современную действительность в ее исторических сдвигах, напряженности, противоречиях. Естественно-научные методы не учитывают фактора господства и всей сложности современной общественной ситуации, в том числе растущей управляемости и манипуляции общественным сознанием. Человеческая деятельность, подчиняясь стихийным законам капитализма, сознательна в индивидуальном, но бессознательна в целом, ибо люди не могут свободно и осознанно договориться между собой. Свободное общество будет развиваться как саморазвертывание сознательной коллективной воли человечества, а не как "естественно-исторический процесс", в котором господствует бессознательное.
  При этом Хоркхаймер намечает некоторые элементы такой новой теории. В критической теории субъект и объект познания должны быть диалектически переходящими друг в друга моментами, а общество в целом, общественная практика - рассматриваться как совокупный субъект-объект. Познающий субъект - это общественный человек, целостный "тотальный" субъект, средоточие всех общественных отношений. Предмет, объект для такого "тотального" субъекта не есть нечто "объективное", внешнее по отношению к нему, а продукт его собственной деятельности, отделенный от него лишь в его сознании. Любая познавательная и иная деятельность - лишь часть целостного исторического праксиса, возникающая и "снимающаяся" в нем. Теория призвана рассматривать не только общественные вопросы, но весь праксис - всю систему взаимоотношений человека, общества и природы.
  Более детально занялся разработкой "негативной диалектики" как методологии "критической теории" Герберт Маркузе. Еще в двух статьях "К проблеме диалектики" (1930-1931) он высказывался в пользу негативного способа решения противоречий. В книге "Разум и революция. Гегель и становление социальной теории" (1941), ставшей программным произведением ФШ, он попытался актуализировать критическую направленность диалектики Гегеля. При этом он сосредотачивает внимание на тех ее аспектах, которые выявляют непримиримые противоречия действительности и ее иррациональность в противовес позитивистским концепциям, статическим даже в движении и апологетическим по отношению к существующему порядку вещей. По Гегелю, человек может познать истину, только прорвавшись сквозь свой "овеществленный" мир. Комментируя работы Гегеля, Маркузе подчеркивает следующий момент: негативная функция диалектики не только отрицает реальные условия существования объекта, но и выявляет его потенции, его иное, которое и есть истинное.
  Марксизм как критическая теория общества, по Маркузе, есть продолжение не только Гегеля, но и антипозитивистских устремлений "конца философии", выраженных Кьеркегором и Фейербахом. Любое положительное отношение к фактам данности, сегодняшнего дня - это позитивизм и потенциальный фашизм, результат вырождения рационализма и превращения его в конформизм. Господствующий ныне некритический рационализм, "идея разума, оказавшаяся под властью технического прогресса", полагает, что жизнь человека управляется и должна управляться объективными законами, подобными законам природы, в которой нет собственной диалектики. "Люди верят, что их отношения друг к другу проистекают из объективных законов, которые действуют с необходимостью физических законов, и их свобода заключается в приспособлении их индивидуального существования к этой необходимости. Таким образом, поразительно конформистский скептицизм сопровождает развитие современного рационализма. Чем больше разум торжествует в технологии и естественных науках, тем неохотнее он откликается на требования свободы в общественной жизни человека".
  Ключом к формулируемой Маркузе негативной диалектике можно считать знаменитую фразу Кьеркегора: "действительное - это уничтоженное возможное". Иными словами, истина - это не то, что мы непосредственно видим, воспринимаем или логически постигаем, это то, что еще не стало фактом, но может и - по логике диалектики - должно стать реальностью - в свете Будущего. Негативная диалектика - это критика того, что есть с позиций того, что может быть.
  С этой точки зрения, Маркузе критикует также марксизм за непоследовательную критичность. "Диалектика Маркса...", - пишет он в работе "Разум и революция", - "все еще тесно связана с предысторической фазой". "Понятие, которое по определению связывает диалектику Маркса с историей классового общества - это понятие необходимости. Законы суть необходимые законы; различные формы классового общества необходимым образом погибают от их внутренних противоречий". В классовом обществе, говорит Маркузе, необходимость, "объективность" существует потому, что человеческая воля не свободна, личность не может свободно и сознательно определять условия своего существования, взаимодействуя с другими людьми. Человек подчинен внешним по отношению к нему, так называемым "естественно-историческим" законам (например, рынка и т.д.), то есть своему "овеществленному" бытию.
  Позднее, уже в 60-х годах, возвращаясь к проблеме марксизма в докладе на конгрессе памяти Гегеля в Праге в 1966 г., Маркузе повторит: "...Материалистическая диалектика еще остается в русле идеалистического разума, в позитивности, пока она не разрушит концепцию прогресса, в соответствии с которой будущее всегда коренится внутри существующего, пока марксова диалектика не радикализирует понятие перехода к новой исторической ступени, то есть не встроит в свою теорию поворот, разрыв с прошлым и существующим...". По его словам, это крайне важно "перед лицом вопроса, может ли - и в какой мере - поздняя ступень западного индустриального общества служить моделью для создания нового общества, по крайней мере в том, что касается технической основы развития производительных сил". Как для Гегеля, так и для Маркса силы отрицания, взрывающие систему, вызревают в ходе развития ее внутренних противоречий, например, буржуазия при феодализме, пролетариат при капитализме. В ходе "снятия" противоречий они неизбежно ведут к новой ступени, освобождающей производительные силы. "Разве это не есть снова форма прогресса объективного разума, новая форма репродуцирующейся власти прошлого, овеществленного в техническом аппарате труда над живым трудом?", - спрашивает Маркузе.
  В противовес этой детерминистской стороне марксизма, Маркузе еще в "Разуме и революции" сформулировал следующие положения: "Переход от неизбежно гибнущего капитализма к социализму необходим только в том смысле, что необходимо полное развитие человеческой личности. Новое социальное объединение людей необходимо только в том смысле, что необходимо использовать имеющиеся производительные силы для общего удовлетворения всех людей... Когда материальные процессы становятся разумными и превращаются в сознательное дело людей, слепая зависимость сознания от социальных условий прекращает свое существование. Разум, детерминированный рациональными социальными условиями, детерминирован самим собой".
  25 лет спустя Маркузе добавит к этому: диалектический материализм недостаточно глубоко анализирует воздействие общественных институтов на бытие и сознание человека, недостаточно учитывает насилие институтов и обстоятельств, формирование искусственных, мнимых, навязанных человеку потребностей. Иными словами, марксистский материализм недостаточно учитывает силы интеграции внутренних противоречий, которые действуют в условиях позднего капитализма.
  Существующее антагонистическое "целое", по мнению Маркузе, может отрицаться и устраняться только извне, и только так может быть достигнута следующая историческая фаза. При этом он уточняет: "Извне, о котором я говорю, не следует понимать механистически, в смысле пространства, а как качественное отличие, которое превосходит противоречия, существующие внутри антагонистического целого, например, противоречие между капиталом и трудом, и несводимы к нему... Качественное отличие новой общественной ступени состояло бы не только в удовлетворении жизненных и духовных потребностей..., но и в возникновении и осуществлении новых потребностей, удушенных в антагонистическом обществе. Эти новые потребности найдут свое выражение в радикально иных отношениях между людьми и в радикально иной социальной и природной среде - солидарности вместо конкурентной борьбы, свободном развитии чувств вместо подавления, исчезновении жестокости, варварства и их языка, мире как длительном состоянии".
  В 60-х годах с собственным истолкованием "негативной диалектики" выступил и Теодор Адорно. По его мнению, до сих пор философия занималась абстракциями, формированием общих понятий, теперь же необходимо обратить внимание на конкретную действительность со всей ее неповторимостью и исключительностью. Адорно формулирует постулат "Целое - неистинно". Разумеется, это не позитивистское отрицание целого самого по себе. Целое отвергается как методологический принцип познания. Как попытка мышления любой ценой отождествить себя с "целым". Как и Маркузе, Адорно отвергает "позитивное отрицание", исходящее из существующего как целого. Вещи и явления подводятся под общие понятия для того, чтобы путем абстрагирования от их особенностей в пользу всеобщего сделать их управляемыми, привязать к данности. И поскольку задача негативной диалектики - это "объяснение того-что-есть терминами того-чего-нет", она должна расколдовывать понятия, отрицать тождественность и выявлять непонятийное и неповторимое. Именно в нем - истинное, сущностное содержание объекта.
  Философия истории Ф.Ш.
  Используя инструмент "негативной диалектики", критическая теория приступила к исследованию хода истории человечества. Философы пытались таким образом объяснить причины и корни несвободы человека, возобладавшей в нашем столетии, и найти пути ее преодоления.
  Теоретики ФШ рано обратили внимание на усиление авторитарных тенденций в современном общественном развитии. Им посвящена знаменитая книга Эриха Фромма "Бегство от свободы", которую я не стану пересказывать, поскольку она вполне доступна читателю. Фромм не был единственным. Хоркхаймер еще в 1942 г. опубликовал статью "Авторитарное государство", в котором приходил к следующим выводам: "Переход от монополистического к государственному капитализму - это последнее, что может предложить буржуазное общество... государственный капитализм - это авторитарное государство современности". По его мысли, различные формы этатизма (включая сюда фашизм, сталинизм, "новый курс" Рузвельта и иные системы государственного вмешательства и контроля) являются проявлениями этой всемирной тенденции.
  В 1947 г. Хоркхаймер и Адорно публикуют работу "Диалектика просвещения", в которой, опираясь на уроки фашизма, подвергли беспощадной критике историю человечества, основанную на господстве, и ее "вершину" - современную техническую, индустриальную цивилизацию. Авторы отвергли сложившийся стереотип о синонимичности понятий прсвещение, рациональность и прогресс и попытались вскрыть корни репрессивных тенденций цивилизации в историческом прошлом. Книга построена на двух антиномичных тезисах. Первый: просвещение восходит к мифам. Второй: современное просвещение вновь превращается в мифологию.
  Адорно и Хоркхаймер исходили из антропологического единства человека как природного вида. Первоначально человек как вид был растворен в природе, но затем это единство нарушилось. Высвобождаясь из природного мира, человек стал воспринимать его как объект для собственного воздействия. Ситуация нехватки благ предопределила форму такого воздействия - господство, завоевание. Возникшая при этом тенденция господства над природой стала восприниматься как прогресс и предопределила дальнейший ход истории. Распадение первоначальной целостности природы, отделение от нее человека, возникновение антагонистических субъектно-объектных отношений неизбежно развернулось в систему эксплуатации человеком внутренней и внешней природы. С отделением от природы, от чисто природных отношений отделяются социальные отношения господства-подчинения, эксплуатация. Индивид расщепляется на "я" и "не-я", на "самость" и поток чувственных, эмоциональных и физических переживаний, причем первое подавляет второе.
  Превращение мира в объект нашло выражение уже в древнейших мифах, которые уже "стояли под знаком той дисциплины и власти, которую Бэкон провозгласил целью". В них уже можно обнаружить иерархию неба вместо равноправия духов, распределение жертв, отделение богов от их материала-стихий. Это заложенное еще в мифах иерархическое, основанное на господстве восприятие мира было впоследствии развито различными формами философии и идеологии. Результатом такого отношения к миру как объекту господства стало отчуждение, поскольку "люди платят за увеличение своей власти отчуждением от того, над чем они властвуют". История покорения природы вылилась в историю порабощения человека человеком, а сложившаяся в этой борьбе основная функция разума как средства овладения природой способствовала развитию типа "оперативного, или инструментального разума", основным критерием которого стала рациональность. С возникновением собственности, эксплуатации и государства этот разум становится на службу господствующим классам общества. На рациональности, на стремлении контролировать внутреннюю и внешнюю природу человека и основано европейское просвещение. Рациональное мышление по законам логики, игравшая первоначально прогрессивную роль в борьбе человека за существование, становится инструментом контроля над мыслями и чувствами со стороны воли к власти. Этот контроль осуществляется с помощью математики, мышление уподобляется машине.
  В современном буржуазном обществе, продолжают авторы книги, просвещение само превращается в мифологию и мифотворчество. Механизированная воля к овладению прикована к данному, фактическому, познание ограничивается повторением. Развитие научно-технической рациональности поглощает различные сферы общественной жизни, подчиняет формальным, абстрактным правилам и целям культуру, философию, язык и т.д. С овеществлением духа околдовывается отношение человека к себе и другим людям, происходит общая деградация природы человека, "единичное полностью аннигилируется" противостоящими ему экономическими силами. Индивидуализм привел к своей полной противоположности - псевдоиндивидуальности. Человек более не совершает моральный выбор, он просто отождествляет себя со стереотипами господствующей шкалы ценностей. Сообщества людей превращаются в псевдоколлективы, состоящие из людей-атомов, в единицы господства. Рациональность превратилась в иррациональность, способствуя тотальному управлению человеком вопреки тем возможностям, которые должны были бы перед ним открыться. Просвещение и идея прогресса исчерпали себя. Индустрия сознания формирует и насаждает новую мифологию. Миф ХХ века приобретает черты коллективного безумия. Все природное наделяется отрицательными чертами, агрессию выдают за самозащиту. Венцом иррациональности рационализма стал фашизм - логическое развитие традиций господства в европейской цивилизации.
  Философы ФШ подчеркивали, что фашизм - это не исключение, не случайное явление в истории, а отражение более общих тенденций. Они не отрицали факта использования фашистских движений в интересах господствующих классов. Но их интересовала в первую очередь психологическая мотивация людей, участвующих в фашистских движениях, или покоряющихся фашизму и спокойно совершающих самые дикие и варварские злодеяния. Одним из первых попытался проанализировать фашизм с позиций фрейдовского психоанализа В.Рейх.
  Несколько позже выступил со своей концепцией истории Маркузе. Он полагал, что для объяснения индивидуальных мотивов человеческих поступков и действий на протяжении истории следует использовать разработки и исследования психоанализа. Так появилась его работа "Эрос и цивилизация. Философское исследование учения Фрейда" (1955). По мысли Маркузе, в подсознательной сфере поведения человека происходит непрерывное столкновение различных инстинктов. Он обращает особое внимание на 2 из них: инстинкт удовольствия, удовлетворения потребностей и желаний, который Фрейд именовал "эросом", и влечение к разрушению, к смерти или уничтожению, названное "танатосом". Диалектика их взаимодействия состоит в том, что подавление эроса приводит к резкому усилению танатоса, через который сублимируется невозможность удовлетворить желания. Но человек, выделившись из природного мира, вынужден отказаться от роли природного существа, стремящегося к неограниченному наслаждению, и превратить себя в инструмент производства. Эта трансформация, исторически неизбежная в скудной и враждебной окружающей среде, заставляла людей подавлять, сублимировать и преобразовывать свои инстинкты, подсознательные мотивы и руководствоваться "принципом реальности". С возникновением классового общества и государства к этому ограничению и самоограничению добавляется "дополнительное подавление", которое осуществляется уже исключительно "в интересах господства и сохранения деспотического господства". Человек видоизменяет и сдерживает удовлетворение своих потребностей в соответствии с "реальными" общественными условиями. Его потребности заменяются на более "культурные" (в духе "репрессивной культуры"), подчиняющие человека эксплуататорскому обществу. В итоге разум человека, его внимание и память, его способность к суждениям и оценкам превращается из свободного проявления подсознания в репрессивное орудие подавления индивида. В условиях высокоразвитого индустриального общества этот "принцип реальности" превращается в "принцип производительности", "экономической продуктивности". Само производство, производительные силы, наука становятся инструментами "дополнительного угнетения", увековечения господства. Материальная культура вступает в противоречие с эросом, принципом наслаждения и счастья. Труд никак не связан с реализацией человеческих стремлений, не приносит удовольствия. Любовь превращается в отчужденную любовь. Под влиянием систематического подавления возникает агрессия против эроса, направленная как вовнутрь (мазохизм), так и вовне (садизм). В этом же ключе можно рассматривать и психологические основы фашизма. Таким образом, существующее классовое общество, несмотря на всю свою однобокую рациональность, в действительности глубоко иррационально и деструктивно.
  Теоретики ФШ пришли к заключению, что авторитарные тенденции, проявившиеся в фашизме, отнюдь не были преодолены. Они видоизменились и продолжают существовать в современном капиталистическом обществе. На этапе "позднего" капитализма, превратившего узкоколичественный, утилитарный и стоимостный принцип во всеобщий, складывается "организованное" общество, воспроизводящее как необходимость инертную массу. Это триумф буржуазной рационализации, отчуждения и подавления личности. Оно разрывает все прежние, традиционные связи между людьми, атомизирует их (на эту предпосылку появления тоталитаризма обращали внимание особенно Э.Фромм и Х.Арендт), утверждая между индивидами отчужденные, овеществленные и противоестественные отношения, которые препятствуют подлинному общению. Индустрия культуры и информации создают иллюзию свободы, чтобы вдолбить глубоко внутрь человека нормы, ценности и потребности существующего порядка.
  Детальный анализ современного индустриального общества Маркузе предложил в книге "Одномерный человек. Исследование идеологии Развитого Индустриального Общества" (1964). Он констатирует резкое сокращение критического потенциала и оппозиционности в современном мире. "Технический прогресс, охвативший всю систему господства и координирования создает формы жизни (и власти), которые по видимости примиряют противостоящие системе силы, а на деле сметают или опровергают всякий протест во имя исторической перспективы свободы от тягостного труда и господства. Очевидно, что современное общество обладает способностью сдерживать качественные социальные перемены, вследствие которых могли бы утвердиться существенно новые институты, новое направление продуктивного процесса и новые формы человеческого существования. В этой способности, вероятно, в наибольшей степени заключается исключительное достижение развитого индустриального общества; общее одобрение Национальной идеи, двухпартийная политика, упадок плюрализма, сговор между Бизнесом и Трудом в рамках крепкого Государства свидетельствуют о слиянии противоположностей, что является как результатом, так и предпосылкой этого достижения". Общество стало тоталитарным, оно лишило все критические идеи оппозиционности, встроив их в себя. Самое страшное при этом то, что подавляющее большинство людей не чувствует, что их угнетают, не испытывает потребности в собственном освобождении. "Рабы индустриального общества - это рабы сублимированные". Главным методом воздействия на них становится формирование ложных потребностей, стандартных, привязывающих человека к существующему обществу, репрессивных и антигуманных по своей сути. Индивид теряет базу для автономии, для сопротивлению тоталитарному целому. Он мыслит и действует так, как хочет от него система, и сам не понимает этого.
  Парадоксальность и трагизм ситуации усугубляются тем, что подавление человеческой индивидуальности больше не является необходимым даже с точки зрения создания достаточной материальной базы для свободного общества. Достигнуто состояние, которое Маркузе в лекции в 1967 г. назвал "концом утопии". Историческое развитие репрессивной культуры обеспечило рост производства, самоограничение, бедствия и эксплуатация более не нужны для дальнейшего развития. Созданы предпосылки для ликвидации угнетения и подавления естественных влечений человека. Достигнутый уровень производства уже позволяет удовлетворять человеческие потребности без "принципа производительности". "...Развитое индустриальное общество вплотную подошло к возможности материализации идеалов". Возникает возможность резкого сокращения рабочего времени, слияния труда, игры и удовольствия, новой нерепрессивной культуры. Сегодня любое преобразование мира - это реальная возможность. Но как сделать так, чтобы люди этого захотели? Вот она, центральная проблема современного общества. И мыслители ФШ по-разному пытались дать на нее ответ.
  Франкфуртская школа и социальная практика
  Прежде всего, тот вариант социального преобразования, который предлагался, или скорее навязывался сталинистскими "реалсоцовскими" режимами, теоретиков ФШ не устраивал. Они не хотели, говоря словами Хоркхаймера, чтобы "вместо конечной демократии Советов некая группа закрепилась как начальство". Правда, из-под пера франкфуртских мыслителей не вышло ни одной убедительной критической работы о сталинистских режимах. Единственным исключением можно было бы считать книгу Маркузе "Советский марксизм" - плод его исследований в особом центре Гарвардского университета в 50-е годы, но она получилась крайне слабой. Его анализ явно уступал анализу, с которым выступили, например, левые коммунисты - сторонники Рабочих советов (Паннекук, Гортер, Рюле, Маттик и др.). Видеть в режиме 50-х гг. "воспитательную диктатуру", которая недопустимыми, кровавыми методами пытается "вразумить" отсталое общество, означало, по крайней мере, полностью смешивать намерения большевистских якобинцев периода революции и Сталина. К тому же Маркузе переоценивал устойчивость "советского" общества.
  Как бы то ни было, ожидать от "СССР" и его модели решения проблем западного индустриального общества не приходилось. В условиях "одномерного" социума следовало искать островки надежды в другом месте, прежде всего в самом человеке. Необходимо сделать так, чтобы человек ощутил и осознал собственную несвободу и начал бороться с ней. Но как?
  По мнению Адорно, прежде всего нужно было возродить критическое мышление, критическое восприятие мира. В качестве его метода он предложил моделирование, которое должно содержать критическую рефлексию, направленную на разрушение сложившихся стереотипов сознания и выявления того "иного", которое нельзя обнаружить средствами научного познания. Выявление неистинности настоящего должно было придать импульс к освобождению и радикальному изменению существующего положения. Адорно предлагал сублимировать однажды освобожденную от логики системы силу мышления в открытые определения отдельных моментов, более активно использовать ассоциативное и парадоксальное мышление, аналогию, метафорические способы и другие средства поэтического языка, творческую способность воображения. В своих музыковедческих работах и в "Эстетической теории" он попытался представить искусство как модель познания.
  Такой подход восходит еще к "Диалектике просвещения", в которой Хоркхаймер и Адорно характеризовали "вытесненное" подлинное искусство как поиск-воспоминание об утраченном, мир "иного", противостоящего данности, как радикальное отрицание воли к власти и реализацию принципа наслаждения. Таким образом, искусство и другие сферы, не колонизованные еще формальной рациональностью представали как островки свободы.
  "Искусство, называя вещи своими именами", - замечал Маркузе в "Одномерном человеке", - "тем самым разрушает их царство, царство повседневного опыта. Последнее предстает в своей неподлинности и увечности. Однако Эта волшебная сила искусства проявляется только в отрицании. Его язык, его образы живы только тогда, когда они отвергают и опровергают установившийся порядок". Все это так. Но, продолжает он, "в настоящее время этот существенный зазор между искусствами и повседневной рутиной... все более смыкается под натиском развивающегося технологического общества. В свою очередь это означает предание забвению Великого Отказа и поглощение "другого измерения" господствующим состоянием вещей".
  Нет, и в искусстве сегодня нельзя найти зону свободы. Настроения Маркузе в начале 60-х годов скорее пессимистичны. В "Одномерном человеке" он так и не решается сделать выбор между двумя гипотезами: "(1) что развитое индустриальное общество обладает способностью сдерживать качественные перемены в поддающемся предвидению будущем; (2) что существуют силы и тенденции, которые могут положить конец этому сдерживанию и взорвать общество". Поскольку, в соответствии с его негативной диалектикой, внутренние противоречия не могли вывести за рамки существующего порядка вещей, таких тенденций и сил Маркузе в тот момент не видел. "Сила отрицания, как мы сегодня знаем, не сосредоточена ни в каком классе. Она представляет собой сегодня лишь хаотическую оппозицию... : отказ участвовать и подыгрывать", - говорил он в 1966 г.
  Но такая сила отрицания неожиданно появилась. В конце 60-х годов по всему миру прокатилась волна радикального студенческого бунта, который кое-где чуть было не перерос в социальную революцию. И здесь-то прежние коллеги из ФШ оказались по разные стороны баррикады.
  Адорно и Хоркхаймер не поддержали революционных студентов и были ими освистаны. "...Наша новая критическая теория", - заявлял Хоркхаймер в 1970 г., - "больше не выступает за революцию, потому что после свержения национал-социализма революция в странах Запада привела бы к новому терроризму, к новому жуткому состоянию". Вслед за либералами он заговорил о "противоречии" между свободой и справедливостью.
  Маркузе воспринял новые социальные движения с энтузиазмом. Да и студентам пришлись по нраву его мысли о том, что рабочий класс в значительной мере интегрировался в капиталистическую систему и место революционного субъекта теперь вакантно. Многие из них сами претендовали на эту роль. Не все из революционных бунтарей тех лет читали Маркузе. Но он сделался кумиром и символом их бунта, идейным отцом новых левых.
  В 1969 г. Маркузе выступил с "Эссе об освобождении". В нем он, подытожив свои прежние мысли, обосновал идею радикального переворота во всех сферах человеческого существования, включая биологию человека и сферу потребностей. Воспитанные обществом искусственные, рабские потребности и их удовлетворение воспроизводят жизнь в рабстве. Необходимы иные потребности и влечения, иные реакции тела и духа. Детонатором переворота станут аутсайдеры, люди, у которых Система не успели или не смогла выработать потребность в рабском удовлетворении. Революция соединит две тенденции, направленные против позднебуржуазного общества - революцию социальную и революцию сексуальную. Последняя раскрепостит "принцип удовольствия", свободные эротические влечения и уничтожит табу и запреты. Тем самым рухнет фундамент репрессивной культуры и цивилизации. Великий Отказ от норм, принципов, табу и правил поведения, основанных на господстве, откроет дорогу социальной революции, распространится от аутсайдеров на все более широкие социальные круги.
  Для того, чтобы достичь этого, необходимо прорвать "континуум угнетения", уклониться от влияния репрессивной культуры, подобно сюрреалистам, освободить свою творческую фантазию, которая живет по принципам наслаждения, помнит о времени его торжества и стремится вернуться к нему. Это позволит совершить революцию восприятия , восстание против репрессивного разума на основе эстетики свободы и новой чувственности.
  Первоначальную форму Отказа Маркузе видел в некой герилье аутсайдеров как модели истинно человеческих отношений гармонии между личностью и обществом, между коллективными и индивидуальными потребностями, на основе естественной солидарности, тождества витальных влечений к свободе.
  Поражение студенческого бунта и новых левых Маркузе воспринял как контрреволюцию. В 1972 г. в книге "Контрреволюция и бунт" он пытается извлечь уроки из поражения. С одной стороны, он продолжает настаивать на эмансипации индивидуальных чувственно-эстетических способностей и природных влечений как способа ликвидации репрессивной социальной машины. Радикальная трансформация внутренней и внешней природы человека остается для Маркузе составной и неотъемлемой частью радикального преобразования общества. Но теперь он в значительной мере пересматривает свое прежнее отношение к идее "контр-общества", "контр-культуры" и тотального Отказа. Теперь он называет их "материалистической версией абсолютного идеализма", полным взаиморастворением субъекта и объекта. "Именно эти контр-действия, контр-ценности, как объявленная война, изолируют радикальное движение от масс", - пишет он. Недостаточно новой чувственности, неужна эмансипация сознания, новое сознание. В условиях контрреволюции антиинтеллектуализм становится услугой истэблишменту. Необходимо просвещать массы, перевести стихийный протест в организованное социальное действие. "Капитал действительно порождает своего могильщика, но на этот раз это уже не "проклятые" и не "отверженные". Время огульного отрицания либеральных методов борьбы уже прошло или еще не наступило". Маркузе начал обращать все большее внимание на новые социальные движения, особенно экологические. Это нашло отражение в ряде его последних статей и выступлений.
  В последующие годы корифеи Франкфуртской школы уходят из жизни один за другим: Адорно умирает еще в 1969 г., Поллок в 1970 г., Хоркхаймер в 1973 г., Маркузе в 1979 г., Фромм в 1980 г. Дороги их молодых последователей и учеников разошлись уже настолько далеко, что о них вряд ли правомерно говорить как об одном идейном течении. Франкфуртская школа навсегда отошла в историю. Но ее идейное наследие остается важнейшей частью сокровищницы современной леворадикальной мысли.
http://www.avtonom.org/lib/theory/damier_frankfurt.html

ТЕМА 5. ЭРИХ ФРОММ.

Фромм (Fromm) Эрих (23.03.1900, Франкфурт-на-Майне -18.03.1980, Муральто, Швейцария) - нем.-амер. социальный философ, социолог и психолог, представитель франкфуртской школы, один из основателей неофрейдизма, член Нью-Йоркской академии наук, врач-психоаналитик. Социальная теория Фромма основывается на ревизии традиционных положений фрейдизма путем объединения их с положениями философской антропологии и марксизма.
По Фромму, история - это развитие человеческой сущности в условиях враждебной ей социальной структуры. Исходя из этого, Фромм разработал учение о характерах социальных как форме связи между психикой индивида и социальной структурой общества. Каждой ступени развития самоотчуждения человека под влиянием социальной структуры у Фромма соответствует определенный социальный характер - накопительский, эксплуататорский, рецептивный (пассивный), рыночный. Современное общество рассматривается Фроммом как ступень отчуждения человеческой сущности путем "машинизации", "компьютеризации" и "роботизации" человека в ходе развития НТР. Это обусловливает ярко выраженный антитехницизм Фромма.
Важной особенностью взглядов Фромма является критическое отношение к капиталистическому обществу как обществу, доводящему до предела процесс самоотчуждения личности. Поиски идеального типа социальной структуры "здорового" общества, позволяющего раскрыться безграничным потенциям человеческой природы, привели Фромма к выдвижению утопической теории "гуманистического коммунитарного социализма".
http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=419

Эрих Фромм (1900--1980) после окончания университета и защиты докторской диссертации по философии работал в Берлинском институте психоанализа, а затем на протяжении нескольких лет в Институте социальных исследований Франкфурта на-Майне, где именно в это время закладывались основы будущей знаменитой Франкфуртской школы Приход Гитлера к власти заставил практически всех наиболее радикально мыслящих сотрудников выехать за пределы Германии и Э. Фромм уехал из Европы в Америку, где прожил, работая в вузах США и Мексики до 1974 года.
Карен Хорни (1885--1952) также начинала свой творческий путь в Берлинском институте психоанализа и также эммигрировала в США, главным образом, потому что ее леворадикальные взгляды были несовместимы с тоталитарным режимом национал-социализма К. Хорни начинала как ортодоксальный сторонник З. Фрейда, однако, довольно рано поставила под сомнение главный тезис фрейдизма - биологическую природу бессознательного, показав, что природа бессознательного коренится не в биологической природе инстинктов, а в обществе и его культуре, которые оказывают определяющее воздействие на формирование социокультурных традиций, лежащих в основе характера и ментальности человека. Ей принадлежит заслуга выявления функций бессознательного. Главной из них К. Хорни называет приспособительную, считая, что именно в ней выражаются определенные социокультурные тенденции и сохраняются определенные типы культуры. Поэтому бессознательное связано не столько с инстинктами, сколько с определенными общественными потребностями...
Э. Фромм и К. Хорни использовали работы культур-антропологии для того, чтобы на основе их экспедиционных данных, например о взрослении девочек на Самоа, показать, что многие невротические конфликты определяются социокультурными, а не инстинктивными влечениями, как это утверждал З. Фрейд. Именно эти позиции неофрейдизма сближают его с главным тезисом марксистской философии общества о причинной обусловленности всех явлений духовной жизни социальными отношениями...
Тезис о социальной природе бессознательного в психике позволяет Э. Фромму и К. Хорни обратить внимание на особенности формирования человека в условиях, когда его человеческая сущность подавлена враждебными ей общественными отношениями На этой основе вырастает специфический социальный характер, который неофрейдисты рассматривают как своего рода проекцию социальной структуры на биологические особенности индивида
По мнению Э. Фромма, капиталистические отношения формируют такие типичные социальные характеры как накопительский, эксплуататорский, рецептивный и рыночный Социальный характер является своего рода кристаллизацией психической энергии человека, это -- определенного рода соотношение между реально существующими социально-экономическими отношениями и провозглашаемыми в обществе идеалами, и такое соотношение определяет изменение социальных характеров, а наименее изменяющаяся часть социально значимых ценностей составляет основу ментальности.
Обращение к анализу социальных характеров позволило исследователям рационально объяснить почему так разительно отличаются не только народы, живущие в разных регионах, но и внутри одного и того же региона; равно как и найти объективный источник развития культуры, который представляется неофрейдистам как всегда имеющееся реально существующее несовпадение между социальным и индивидуальным характером.
Проблемы социального характера и ментальности стали особенно популярными у современных исследователей тогда, когда заговорили о необходимости модернизации большинства современных стран и когда стало очевидным, что модернизация не удалась.
Учение о характере стало центральным в неофрейдизме, так как именно в характере оказались синтезированными природные и культурные особенности...
Работы Э. Фромма в американский период его творчестве принесли ему мировую известность, особенно значимой оказалась книга "Бегство от свободы" (1941 г ), в которой рассматриваются кардинальные проблемы существования человека Фромм анализирует основные противоречия бытия человека, показывая, что они носят всеобщий характер, потому что уникальность каждого человека и всеобщий характер социума изначально несовместимы.
В связи с тем, что существование человека требует от него ответственности за свой выбор, то человек чаще всего бежит от свободы, передавая ее другим или обществу И именно это рождает тоталитарные режимы и авторитарные методы управления, гнетущие людей, но вызванные к жизни их собственными усилиями.
В ряде работ Э. Фромм подчеркивает, что у человека есть неизменная сущность, сохраняющаяся как ядро во всех культурах и при всех исторических обстоятельствах, но это не биологически заданная природа, а всегда "вторая природа", собственно человеческий мир культуры.) Воспитание и социализация формируют социальный характер, но человек в состоянии раскрепостить себя от пороков западной культуры и сформировать свои способности к любви, вере и гуманистическому размышлению...
В работе "Иметь или быть?" Э Фромм дает свою классификацию потребностей, подчеркивая их гуманистический характер Первой потребностью он считает потребность в общении, в межиндивидуальных связях, второй --потребность в творчестве, третьей -- потребность в прочности и безопасности бытия; четвертой -- стремление к употреблению, поиск идентичности, а значит формирование образцов, идеалов, примеров для подражания, пятой потребностью является стремление к познанию и освоению мира Фромм всесторонне исследует эту потребность и показывает, что если человек не в силах соединить себя с миром в акте творчества, то в нем могут пробудиться разрушительные силы, как ответы на человеческую ситуацию в конкретном обществе, а не как брутальные агрессивные инстинкты.
Философия XX века / рук. В.И. Добрынина Учебное пособие. М., ЦИНО общества "Знание" России, 1997. С.179-183

Человек рождается тогда, когда он разрывает первобытные связи с природой, характеризующие животное существование. Такова точка зрения Эриха Фромма (1900--1980). Порвав цепи, человек остается одиноким. Дискомфорт изоляции заставляет его выбрать один из следующих путей: 1) подчиниться власти (человека, государства, института, божества); 2) попытаться подчинить других, -- т.е. мазохизм или садизм. Но и первый (мазохизм), и второй (садизм) пути, пишет Фромм в "Психоанализе современного общества" (1955), патологичны как формы человеческого поведения. Крах таких моделей поведения ведет к признанию, что единственно здоровая форма отношений есть любовь. Лишь она дает возможность сохранить полноту свободы.
Отделение человека от природы (как в физическом, так и в социальном плане) -- вещь непростая. Его преследуют искушения "кровосмесительного сращения" с кланом, социальной группой, властью, связь с которыми страхует человека от риска и ответственности. Проблема в том, пишет Фромм в книге "Бегство от свободы" (1941), что ставший свободным человек ответствен за свои поступки, мысли, выбор. Когда он не выдерживает груза этой ноши, то ищет убежища в стадном конформизме, слепо принимает и выполняет установленные нормы, защищает клан от "врагов", т.е. от всех чужаков, "несвоих".
В поисках собственной идентичности человек, выбирая суррогаты, жертвует своим душевным здоровьем. Здоровье характеризуется способностью любить и творить, освобождением от кровосмесительных клановых связей, самодостаточностью, пониманием, что человек обладает собственными потенциями в их объективности и разумности...
Анализу причин кризиса современного общества посвящена одна из самых известных книг Фромма "Иметь или быть?" (1976). Из двух способов существования -- иметь и быть -- в первом берется за аксиому правило: "Я есть то, что имею и потребляю"... Развитие собственной способности любить и критически мыслить, собственную фантазию, которая не есть бегство от невыносимых обстоятельств, а скорее предвосхищение конкретных возможностей преодоления обстоятельств... Осознание того, что зло деструктивно и проистекает из поражения, невозможности дальнейшего роста".
Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997. С. 572-575

БЕРТРАН РАССЕЛ, ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН И ФИЛОСОФИЯ ЯЗЫКА
Оглядываясь на пройденный путь, Бертран Рассел (1872--1970) писал в "Автобиографии" (1962): "Я нахожу, что моя жизнь стоила того, чтобы быть прожитой, и я бы вновь пережил ее с радостью, если бы была возможность". В этой жизни преобладали три простые страсти: жажда любви, тяга к знанию и безмерное сострадание к ближнему... В восемнадцать лет он стал студентом Trinity College Кембриджа. Новый мир открылся юноше, вошедшему в счастливую пору созревания. Его друзьями были Льюис Диккинсон, Тревельян, Мак-Таггарт, Сиджвик, Мур. В колледже среди учеников был и Витгенштейн, вдохновитель неопозитивизма Венского кружка и признанный глава аналитико-лингвистического движения. Знакомство с ним стало "знаменательным событием" в жизни Рассела, однако впоследствии их позиции разошлись, и дружба прервалась. Под влиянием Мак-Таггарта он пережил увлечение гегельянством, но вскоре начал отходить от идеализма, не без помощи Мура. "В Кембридже я читал Канта и Гегеля, "Логика" Брэдли ощутимо подействовала на меня...".
Освободившись от пут идеализма, Рассел вернулся в лоно традиционного английского эмпиризма. Эту эмпирическую реалистическую концепцию философии представляет целая серия книг по проблемам гносеологии и эпистемологии: "Проблемы философии" (1912), "Наше познание внешнего мира" (1914), "Мистицизм и логика" (1918), "Анализ духа" (1921), "Анализ материи" (1927), "Человеческое познание, его сфера и границы" (1948). Утверждая, что философия, отделенная от науки, бесплодна, Рассел хотел подчеркнуть не то, что философ должен осваивать воскресными днями какую-то науку, а нечто радикально иное. Воображение философа должно быть пропитано научными понятиями и уверенностью в том, что наука несет с собой мир новый, с понятиями и методами, ранее неизвестными. Философия, по Расселу, должна опираться на широкий и прочный фундамент знаний, и не только философского плана. Собственную концепцию он сравнивал с результирующей четырех наук: физики, физиологии, психологии и математической логики. Так он писал в 1959 г.
Переломными в творчестве Рассела стали 1899--1900 гг., когда он открыл технику математической логики Пеано, в которой сразу распознал зародыш революции. Логический атомизм как философия рождался из симбиоза радикального эмпиризма и логики исчислений. Логика дает стандартные формы корректного мышления, где из атомарных посылок конструируются комплексные. "Причина, по которой я называю мою концепцию логическим атомизмом, -- писал Рассел в "Философии логического атомизма" (1918), -- заключается в том, что атомы, к которым я намереваюсь прийти, суть атомы логические, а не физические". Атомарная посылка описывает некий факт и утверждает, что нечто имеет некое качество, что определенные вещи связаны известным образом. С другой стороны, атомарный факт удостоверяет или опровергает атомарную пропозицию. "Сократ -- афинянин" -- это атомарная посылка, устанавливающая гражданство Сократа. "Сократ -- муж Ксантиппы" -- другое предложение атомарного типа. "Сократ -- афинянин и муж Ксантиппы" будет комплексной, или молекулярной, посылкой. Сходные посылки мы найдем и в "Логико-философском трактате" Витгенштейна...
Внимательный аналитик языка, Рассел поставил целую серию сложных философских вопросов под "микроскоп логики". Его постоянно заботили проблемы ценности познания и границ эмпиризма Действительно, принцип, согласно которому "все синтетическое познание должно иметь опытную основу", сам на опыте не основан, т.е. внеэмпиричен. Неадекватность эмпиризма очевидна, хотя, замечает философ, из всех известных теорий эмпиризм -- лучшая. Вопреки прагматистам и неопозитивистам (таким, как Нейрат, Гемпель, например), он не забывал, что цель слов "заключается в занятии тем, что отлично от слов". Его критика "второго" Витгенштейна, как мы увидим позже, чаще била мимо цели, ибо именно отношения между словами и жизнью оказались в центре внимания аналитической философии.
"Ранний Витгенштейн, которого я близко знал, -- писал Рассел, -- был необычайно и страстно предан философской мысли, глубоко понимал ее сложные проблемы, и я видел в нем философского гения. Новый Витгенштейн, как кажется, устал серьезно мыслить и потому изобрел доктрину, оправдывающую необязательность этого занятия. Даже на мгновение не могу поверить, что теория с подобными меланхолическими последствиями может быть верной". По поводу аналитической философии вообще он писал, что не согласен с теми, кто полагает достаточным для философии язык повседневной жизни. "Я против такого мнения, ибо: 1) оно неискренне; 2) потворствует невежеству в математике, физике и неврологии со стороны тех, кто ограничился классическим образованием; 3) его защищают ханжи, как будто не поддающийся упрощениям научный язык -- это грех против демократии; 4) оно делает философию тем самым избитой и поверхностной; 5) увековечивает в философском обиходе конфуз, который они подхватили у здравого смысла"...
Убежденный, что ценности логически невыводимы из знаний, Рассел рьяно защищал свободу индивида против любой диктатуры и гневно изобличал социальную несправедливость, будучи к тому же пацифистом. Первая мировая война отбила у него охоту жить в мире абстракций. "Я глядел на молодых солдат в военных эшелонах, и возвышенные мысли из абстрактного мира казались мне маленькими и пошлыми рядом с теми ужасными страданиями, которые обступали меня вокруг. Бесчеловечный мир был похож скорее на случайное прибежище, чем на родину, дававшую стабильно уютное жилье"...
Жизнь, переполненная страданиями, часто бессмысленными, заставила философа спуститься с математических небес на грешную землю. Изобличая капиталистические нравы, он не щадил и большевистские методы. "От сектантства и монгольской жестокости Ленина [с которым Рассел познакомился в 1920 г. -- Авт.] стынет кровь в жилах", -- писал философ в очерке "Практика и теория большевизма". В 1952 г. по его ходатайству американское правительство освободило Мортона Собелла, осужденного на тридцатилетнее тюремное заключение за шпионаж. При поддержке Эйнштейна в 1954 г. он начал кампанию за запрещение атомного оружия. Во время карибского кризиса он направил два памятных письма Кеннеди и Хрущеву. В газету "Известия" он послал статью, изобличающую русский антисемитизм. Американский фонд мира и "трибунал Рассела" немало способствовали раскрытию военных преступлений во Вьетнаме.
Пацифист и бесстрашный демистификатор, Рассел поплатился за свои идеалы. Его несколько раз судили, брали под стражу, отняли кафедру City College в Нью-Йорке. Философ был женат четыре раза и, следовательно, -- трижды! -- разведен. Вместе со второй женой, Дорой Уинфред Блэк, основал школу, но революционные педагогические методы ничем не ограниченной свободы не позволили ей просуществовать слишком долго.
Любая религия, метафизика, вера рано или поздно обречены умереть, осмыслены только тавтологические утверждения математики и эмпирические науки. Христианскую мораль Рассел находит обскурантистской, догматической и бесчеловечной... . Сквозь все эти рассуждения проступает серость викторианской господствующей трактовки религии. За всем этим, как вспоминает биограф А. Вуд, стояло желание Рассела покончить с невежеством соотечественников, и особенно -- содействовать сексуальному раскрепощению.
Имея дух живой и творческий, философ прожил свою жизнь в устремлении к новому миру, "свободному от зависти и жестокости, где счастье и свободное развитие наполняют жизнь интеллектуальным наслаждением. Такой мир возможен, надо лишь чтобы люди хотели его создать".
Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997. С.453-458

ВИТГЕНШТЕЙН
Людвиг Витгенштейн родился в Вене в 1889 г. Его отец Карл Витгенштейн был среди основателей сталелитейной промышленности империи Габсбургов. В 1906 г. он отправил сына учиться в Англию. Закончив техническую школу, Людвиг стал студентом инженерного факультета Манчестера, а оттуда в 1911 г. по совету Фреге отправился в Кембридж (Trinity College). Здесь под руководством Рассела он изучал основы математики. Но вспыхнувшая в 1914 г. война заставила философа уйти добровольцем на фронт. Захваченный в плен, он оказался в итальянской тюрьме в Кассино. После освобождения в августе 1919 г. он обсуждает с Расселом в Голландии рукопись своей работы, озаглавленной по предложению Джорджа Мура "Tractatus logico-philosophicus" ("Логико-философский трактат"). С 1920-го по 1926 г. он преподавал в начальной школе в маленьких провинциях Нижней Австрии, затем строил дом для своей сестры. Вернувшись в Кембридж, Витгенштейн начал преподавать в 1930 г. в Trinity College. В 1939 г. сменил Мура на кафедре философии. Во время Второй мировой войны философ не погнушался работой санитаром в одном из лондонских госпиталей, затем лаборантом в Ньюкасле. Последние лекции относятся к 1947 г. Затем год одиночества в Ирландии. Навестив в 1949 г. своего бывшего ученика, американца Нормана Малколма, философ узнает по возвращении в Кембридж, что болен раком.
Малколм, бывший в день смерти 29 апреля 1951 г. рядом с учителем, слышал последние слова Витгенштейна: "Скажите им, что это была восхитительная жизнь!" "Ими" были близкие друзья философа, комментирует Малколм, "и, когда я думаю о его глубоком пессимизме, об умственном и моральном напряжении и страданиях, о беспощадности, с которой он эксплуатировал собственный интеллект, о его потребности в нежности, с которой соединялась горечь, отталкивавшая привязанность, мне все кажется, что он был невыносимо несчастлив. Тем не менее, умирая, он повторял самому себе: "Какая была сказочная жизнь!" Странные и таинственно волнующие слова".
"Логико-философский трактат" вышел в 1921 г. на немецком языке в "Натурфилософских анналах" (XIV, 3--4, 185--262), и уже через год появилась английская версия в Лондоне с предисловием Б. Рассела. Основные тезисы Витгенштейна звучат так: "Мир есть все, что происходит. Мир -- целокупность фактов, а не предметов. Происходящее, факт, -- существование со-бытий. Co-бытие -- связь объектов (предметов, вещей). Объект прост. Объекты образуют субстанцию мира. Потому они не могут быть составными. Устойчивое, сохраняющееся и объект суть одно и то же. Объект -- устойчивое, сохраняющееся; конфигурация -- меняющееся, нестабильное. Мы создаем для себя картины фактов. Картина -- модель действительности. То, что в картине должно быть общим с действительностью, дабы она могла по-своему -- верно или неверно -- изобразить ее, есть присущая ей форма изображения. Мысль -- логическая картина факта. Имя обозначает объект. Объект -- его значение ("А" есть тот же знак, что и "А"). Мысль -- осмысленное предложение. На первый взгляд предложение -- как оно, например, напечатано на бумаге -- не кажется картиной действительности, о которой в нем идет речь. Но и нотное письмо на первый взгляд не кажется изображением музыки, а наше фонетическое (буквенное) письмо -- изображение нашей речи. И все-таки эти знаковые языки оказываются даже в обычном смысле слова изображениями того, что они представляют. Граммофонная пластинка, музыкальная тема, нотная запись, звуковые волны -- все они находятся между собой в таком же внутреннем отношении отображения, какое существует между языком и миром. О чем нельзя говорить, о том следует молчать" Мы видим в "Трактате" определенную онтологию. Теории реальности соответствует теория языка Язык (согласно так называемому раннему Витгенштейну) есть "проективное изображение" реальности.
Мы изготавливаем факты из изображений. То, что изображение обязано иметь общего с реальностью, это -- точным или ложным образом -- форма символического изображения.
Следовательно, мысль проективно отражает реальность. Например, предложение "Сократ -- афинянин" описывает факт гражданства Сократа. Молекулярное предложение "Сократ -- афинянин и учитель Платона" отсылает к сложному факту, устанавливающему не только гражданство Сократа, но и взаимосвязь с Платоном. Простой факт делает истинным или ложным простое предложение, а молекулярный факт есть комбинация простых фактов, делающих истинным или ложным молекулярное предложение.
Между предложениями нет иерархии, можно говорить лишь о наборе их. Полное собрание предложений -- целостное знание. Как далеко простирается знание? Как располагается реальность, фигуративно проектируемая посредством языка? Нельзя сказать, что эти проблемы сильно беспокоили Витгенштейна. Для обоснования теории языка ему пришлось изобрести свою онтологию. Исследователи (например, Маслоу, Шпехт) в оценке ее расходятся с Расселом и неопозитивистами, трактовавшими фигуративно изображенную реальность как реальность эмпирическую. "Пространство, время, цвет, -- пишет Витгенштейн в "Трактате", -- суть формы предметов". Ясно, что все пространственно-временное, колоритное, так или иначе физически ощущаемо. "Целокупность истинных предложений -- наука в ее полноте (или целокупность наук). Философия не является одной из наук. (Слово "философия" должно обозначать нечто, стоящее под или над, но не рядом с науками.). Цель философии -- логическое прояснение мыслей. Философия не учение, а деятельность".
"Смысл предложений -- его соответствие и несоответствие возможностям существования или не-существования со-бытий".
Критику метафизики Витгенштейн начинает так. Люди не в состоянии непосредственно извлечь из повседневного языка его логику. "Язык переодевает мысли. Причем настолько, что внешняя форма одежды не позволяет судить о форме облаченной в нее мысли; дело в том, что внешняя форма одежды создавалась с совершенно иными целями, отнюдь не для того, чтобы судить о ней по форме тела. Молчаливо принимаемые соглашения, служащие пониманию повседневного языка, чрезмерно сложны. Большинство предложений и вопросов, трактуемых как философские, не ложны, а бессмысленны... Большинство предложений и вопросов философа коренится в нашем непонимании логики языка... И неудивительно, что самые глубокие проблемы -- это, по сути, не проблемы. Вся философия -- это критика языка".
Философское произведение состоит в истолковании. Философская активность проясняет комбинации символов между собой. Так, на долю философии выпадает деятельность по прояснению характера утверждений эмпирических наук, логических тавтологий и псевдосуждений метафизики.
Таковы основные идеи "Трактата". Философ, разумеется, отдает себе отчет в том, что по ту сторону науки есть мир. "Мы чувствуем, что, если бы даже были получены ответы на все возможные научные вопросы, наши жизненные проблемы совсем не были бы затронуты этим... Решение жизненной проблемы мы замечаем по исчезновению этой проблемы. (Не потому ли те, кому после долгих сомнений стал ясен смысл жизни, все же не в состоянии сказать, в чем состоит этот смысл.) В самом деле, существует невысказываемое. Оно показывает себя, это -- мистическое". Мистическое -- не то, как мир есть, а что он есть. "Смысл мира должен находиться вне мира. В мире все есть, как оно есть, и все происходит, как оно происходит; в нем нет ценности -- а если бы она и была, то не имела бы ценности... То, что делает его не случайным, не может находиться в мире, ибо иначе оно бы вновь стало случайным. Оно должно находиться вне мира... Высшее не выразить предложениями... Так же, как со смертью, мир не изменяется, а прекращается. Смерть не событие жизни. Стало быть наша жизнь не имеет конца, так же как наше поле зрения не имеет границ.
Смысл мира следует искать вне его. Конечно, тогда не останется и вопросов, но это и есть ответ. Проблема жизни решается в момент ее исчезновения. Это и есть так называемая мистическая часть "Трактата".
Читаемый, обсуждаемый и толкуемый в разных перспективах "Трактат" стал одним из самых влиятельных философских сочинений нашего века Неопозитивисты, вычеркнув мистическую его часть, сделали акцент на антиметафизической установке, теории тавтологичности логических утверждений. Атомарные предложения стали именоваться протокольными, а философии досталась роль уточняющей научный язык деятельности. Кто-то из ученых назвал даже "Трактат" Библией неопозитивизма
Сегодня этот образ слегка померк: вспомнили, что Витгенштейн не был членом Венского кружка, никогда не посещал его заседаний, наконец, неопозитивистам не сочувствовал, что следует из "Писем Энгельману" (1967) и "Писем Людвигу фон Фикеру" (1969). В письме Фикеру 1919 г. (за три года до приезда М. Шлика, основателя Венского кружка, в австрийскую столицу) Витгенштейн пишет по поводу публикации "Трактата": "Возможно, будет полезно, если я напишу пару слов о моей книге. Из чтения ее, я уверен, Вы не извлечете ничего особенного. Вы не поймете ее, а аргументы покажутся Вам странными. На самом деле ничего странного в них нет, ибо смысл книги этический. Однажды я даже хотел сделать добавление в Предисловие, и я сделаю это сейчас для Вас, ибо это ключ к пониманию работы. Действительно, в ней есть две части: та, что написана, и другая, ненаписанная. Именно вторая важнее..."
Не потому ли важнее ненаписанное, что касается трудновыразимого -- религии и этики? Так сопрягаются логика и философия "Трактата" с его мистическим фоном. Проблемой основания, по мнению А. Яника и С. Тулмина ("Великая Вена", 1973), перед Витгенштейном стоял вопрос, как найти метод примирения физики Герца и Больцмана с этикой Кьеркегора и Толстого. Неопозитивисты, не понимая глубины этой проблемы, называли нонсенсом мистические колебания философа. "Целое поколение учеников, -- комментирует ситуацию Энгельманн, -- считали Витгенштейна позитивистом, и у него немало было с ними общего: линия на разделение того, о чем можно говорить, и того, о чем следует молчать, была ими продолжена Разница лишь в том, что последние решительно не имели того, что стоило умолчания. Суть позитивизма в установке, что только проговариваемое обладает ценностью. Позиция Витгенштейна была противоположной: все самое ценное в человеческой жизни таково, -- он искренне в это верил, -- что о нем не следует говорить. Когда все же он предпринял попытку измерить область непроговариваемого и вместе с тем далеко непустячного, то оказалось, что это не берег исследованного им острова, а целый океан".
В предисловии к "Трактату" Витгенштейн написал: "Истина идей, здесь изложенных, вне всяких подозрений и окончательна". И философ замолчал. Проблемы определенным образом разрешены, а 14 июля 1924 г. он ответил Кейнсу, пытавшемуся вернуть Витгенштейна в Кембридж: "Вы просите, чтобы я нашел в себе силы и возможность для научной работы. Нет, здесь уже ничего нельзя поделать, во мне нет достаточно сильного импульса для таких занятий. Все, что я хотел сказать, сказано, источник иссяк. Возможно, звучит странно, но это так".
На самом деле не все проблемы были окончательно решены, и уже в январе 1929 г. мы видим Витгенштейна в Кембридже. Мотив возвращения к философии созрел в марте 1928-го, во время конференции в Вене, собранной математиком-интуиционистом Л. Э. Брауэром (L. E. Broiiwer). Кроме того, не забудем: 1) встречи Витгенштейна с членами Венского кружка, подробно описанные Вайсманом в книге "Витгенштейн и Венский кружок" (1967); 2) многократные переговоры с Рамсеем по поводу ревизии расселовских "Principia mathematica" и некоторых тезисов "Трактата", относящихся к основаниям логики и математики; 3) опыт работы с детьми в школе и анализ детского языка.
Так возникла новая теоретическая перспектива интерпретации языка, заявленная в работах: "Философские наблюдения" (1929--1930), "Философская грамматика" (1934), "Голубая и коричневая книги" (1935), "Замечания по основаниям математики" (1944), "О точности" (1951), наконец, "Философские исследования" в двух частях (1945-- 1949), самое зрелое произведение Витгенштейна.
"Философские исследования" начинаются суровой критикой традиционных интерпретативных схем, рассматривающих язык как собрание имен, деноминатов и десигнатов объектов, названий вещей и лиц, объединенных логико-семантическим аппаратом со связками "есть", "или", "если, то" и т. д. Ясно, что задача понимания здесь сводится к даче объяснений посредством явных дефиниций. Такие "остенсивные" (ostentation -- перефразировка) дефиниции постулируют серию актов и ментальных процессов, образующих переход от языка к реальности. Теории рафигурации (языкового изображения), логического атомизма и ментализма, как видим, тесно связаны.
На самом деле языковая игра в деноминацию вовсе не изначальна. Даже когда я указываю на вещь или человека, называя по имени: "это Мария", "это красное", -- мой собеседник лишен определенности относительно качественных свойств указываемых объектов. Сообщая, что каждое слово этого языка что-то обозначает, мы не сообщаем ничего по существу, -- пишет Витгенштейн в "Замечаниях по основаниям математики". -- Полагают, что обучение языку состоит в наименовании предметов: людей, форм, цветов, болезненных состояний, настроений, чисел и т. д. Назвать их -- словно прикрепить ярлык к вещи. Можно сказать, что так мы готовимся к употреблению слов. Так к чему же мы готовимся?
"Мы называем вещи и затем можем о них говорить, беседуя, можем ссылаться на них... В то время как способы действия с нашими предложениями многообразны. Подумай только об одних восклицаниях с их совершенно различными функциями. Воды! Прочь! Ой! На помощь! Прекрасно! Нет!". Можно ли их назвать наименованиями предметов?
Языковых игр бесконечно много, как бесконечны способы использования слов, знаков, пропозиций. Множественность не есть что-то фиксированное, данное раз и навсегда. Одни игры рождаются, другие, старея, исчезают. Само слово "игра" указывает на факт, что язык, говорение, будучи типом активности, составляют часть жизни.
Попробуем оценить множественность лингвистических игр из следующих (и подобных им других) примеров:
"Отдавать приказы или выполнять их... Решать арифметические задачи... Переводить с одного языка на другой... Спрашивать, благодарить, проклинать, приветствовать, молить".
Интересно, как нынешние логики оценили бы такую структуру языка и множественность способов его употребления?
Язык как активность есть часть жизни. Так редукционистская модель логического атомизма приходит в негодность. Понятие "языковой игры" введено не в целях "грядущей регламентации языка", а как указание на его альтернативные функции, которые посредством сходства и различия описывают и показывают употребление слов в контексте жизни, институтов и человеческого поведения.
Вместе с логическим атомизмом разбит вдребезги и ментализм, неиссякаемый источник недоразумений, порожденных магией остенсивной модели. Когда, по аналогии с миром физических объектов, мы не можем указать на "одно телесное действие, которое бы называлось указанием на форму (в отличие, скажем, от цвета), то мы говорим, что этим словам соответствует некая духовная деятельность. Там, где наш язык предполагает наличие тела, там склонны говорить о существовании духа".
Не принимает Витгенштейн и эссенциализм, усматривающий вечные субстанции. Идея кристальной чистоты логики также отвергнута. Вместо того чтобы искать сходное в том, что мы называем языком, "я говорю, что нет общего основания для употребления одного и того же слова, просто слова роднятся одно с другим множеством различных способов". Благодаря этому родству или родствам, мы и называем их "языками".
Понятие обозначает "семейное сходство". Такие понятия, как "предложение", "слово", "доказательство", "дедукция", "истина", не есть сверхпонятия, устанавливающие сверхпорядок. Если их и употребляют, то так же, как и слова "стол", "лампада", "дверь". По существу, продолжает Витгенштейн, язык не есть формальное единство, как мы воображали, -- это семейство конструктов, более или менее похожих друг на друга. "Как же тогда быть с логикой? Ведь ее строгость оказывается обманчивой. А не исчезает ли вместе с тем и сама логика? Ибо как логика может поступиться своей строгостью? Ждать от нее послаблений в том, что касается строгости, понятно, не приходится. Предрассудок кристальной чистоты логики может быть устранен лишь в том случае, если развернуть все наше исследование в ином направлении... Проблемы решаются не через приобретение нового опыта, а путем упорядочения уже давно известного. Философия есть борьба против зачаровывания нашего интеллекта средствами нашего языка... Нас берет в плен картина. И мы не можем выйти за ее пределы, ибо она заключена в нашем языке и тот как бы нещадно повторяет ее нам. Когда философы употребляют слово -- "знание", "бытие", "объект", "я", "предложение", "имя" -- и пытаются схватить сущность вещи, то всегда следует спрашивать: откуда оно родом?".
Язык -- это игра, а значение слова есть его употребление. Существуют также правила пользования. Следовать правилу -- все равно что подчиняться команде: со временем образуется привычка подчиняться. Следовать правилу, вступать в общение, отдать приказ, сыграть партию в шахматы -- все это суть привычки (обычаи, институты). Правила, образующиеся в результате дрессировки, социальны по своему характеру. В том смысле, в каком существуют процессы (также и процессы психические), характерные для понимания, понимание не есть психический процесс. Образ, державший мысль в заключении, был связан с фактом, что ментальный мир населен призраками, т.е. философскими проблемами. "Но это не эмпирические проблемы, а проблемы, решение которых приходит через проникновение в способ действия нашего языка, вопреки мощной тенденции непонимания. Проблемы разрешаются не в процессе порождения нового опыта, а скорее тогда, когда усваивается и упорядочивается давно известное. Философия -- борьба против колдовских чар нашего интеллекта посредством языка".
"Философские проблемы возникают, когда язык на каникулах. Решение -- в анализе. Философов, использующих слова "знание", "бытие", "объект", "я", "пропозиция", "имя" в попытке уловить сущность вещи, следует постоянно спрашивать: было ли данное слово когда-нибудь эффективно использовано в языке, считающемся родиной этого слова?"
Мы возвращаем слова от метафизического к их повседневному употреблению, поскольку язык составляет часть нашей естественной истории, так же как ходить, есть, пить, играть. Язык действует на фоне человеческих нужд в определенной человеческой среде. "Для большого класса случаев -- хотя и не для всех, -- где употребляется слово "значение", можно дать следующее его определение: значение слова -- это его употребление в языке. А значение имени иногда объясняет, указывая на его носителя... Философ лечит вопрос: как болезнь".
"Не ищите смысл, ищите употребление, -- повторял Витгенштейн в Кембридже и добавлял: -- То, что я даю, это морфология выражения в использовании. Я доказываю, что у всякого выражения есть функции, о которых вы и не подозревали. В философии мы вынуждены обращаться с понятием определенным способом. Я предлагаю предположить и даже изобрести другие способы его использования. Я выдвигаю возможности, о которых вы никогда и не думали. Думаете, что есть одна, максимум две возможности. Я предлагаю вам подумать о других. Более того, я доказываю, что абсурдно ждать, что понятие приспосабливается к таким тесным возможностям. Я освобождаю вас, таким образом, от ментальных судорог, чтобы вы смогли осмотреть пространство использования слов и выражений и описать различные другие типы употребления". Итак, философия (почти как психотерапия) врачует языковые болезни. "Какова твоя цель в философии? -- Показать мухе выход из мухоловки".
Вернувшись из заключения в итальянской тюрьме и получив диплом в Вене, Витгенштейн целых шесть лет (1920--1926) учительствовал в трех небольших селениях Нижней Австрии. Это не просто забавный биографический факт, в нем можно увидеть две решенные задачи: 1) контакт с живым языком детей помог заземлить многие сложные академические проблемы при переходе к так называемой "второй философии"; 2) философ составил вместе с учениками "Словарь для начальных школ", без которого педагоги не обходятся и сегодня.
Школа, где преподавал Витгенштейн, была реформирована на основе принципов вюрцбургской школы, социал-демократом О. Глокелем (О. Glokel) и гештальт-теоретиком К. Бюлером (К. Buhler), отстаивавшими приоритет личностного начала в отличие от ассоцианистских теорий. Основатели школы задались целью выпустить генерацию людей трудолюбивых, решительных, справедливых, морально устойчивых, самостоятельных, понимающих важность культурных ценностей и умеющих их создавать.Некоторые из казавшихся странными школьных новаций (уроки моделирования с деревом и бумагой, экскурсии, перечни слов, аргументации и др.) приписывались Витгенштейну, оригинальность метода которого была в установке на диалект в преподавании языка и введении его в специальные области (математики, биологии, астрономии, истории и т.п.).
Что касается упомянутого "Словаря", то он состоял из простых повседневных слов и выражений австрийских детей альпийского региона ("дом", "кухня", "домашние животные", "хлев", "крестьянские работы", "огород", "деревья", "цветы", "лес", "птицы", "охота", "ремесла", "ручной инвентарь", "веса и меры", "коммунальное хозяйство"). Не остались без внимания и религия, жизнь прихожан, болезни, психология и все, что связано с человеческими телом и душой. Витгенштейн определенно хотел сделать своих детей рачительными хозяевами языка как родного обиталища. Несомненно, его интересовало и то, как расширить лингвистический спектр, ибо чем шире языковое употребление, тем больший спектр реальности попадает в сферу понимания. Судя по "Словарю", языковые игры касались множества дисциплин, таких как механика, астрономия, биология, ботаника, архитектура и даже анатомия. Скелет кота, сделанный учениками при содействии Витгенштейна, можно сегодня увидеть среди экспонатов Dokumentation di Kirchberg am Wechsel. Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997. С. 462-474

Л. Витгенштейн (1889-1951) написал трактат "О достоверности". Если я ставлю эксперимент, то не сомневаюсь в существовании прибора, который находится передо мной. Я могу сомневаться в чем угодно, только не в этом. Я уверен, что цифры, написанные мной на бумаге, не исчезнут сами собой. Уверенность в этом сродни уверенности в том, что я никогда не был на Луне.
У каждого человека есть набор предложений, которые обладают двумя признаками:
• Они "вне сомнения". Сомнение относительно этих предложений привело бы к потере способности рассуждать, выносить суждения, даже сомневаться. Сомнение по отношению к некоторым положениям обессиливает сомнение по отношению к чему бы то ни было. Нет ничего абсурдного в том, если человек откажется в них усомниться. В этом состоит их фундаментальность. Если я подойду к дереву, а под руками окажется пустота, то я могу утратить доверие ко всем показаниям органов чувств.
• Можно усомниться во всех вычислениях, если 2х2 окажется равным 5. Но: выражение "я знаю" употребляется тогда, когда не надо ни в чем убеждаться...
Основные сочинения Л. Витгенштейна: "Логико-философский трактат" (вышел в 1921 г.), "Философские исследования" (закончены в 1949 г.)...
В философских исканиях Витгенштейна отчетливо выделяется два периода: период "Трактата" (1912-1920 гг.) и период "Исследований" (1929-1951). Ранняя концепция Витгенштейна представлена успехами логического анализа. Поэтому Витгенштейна иногда интерпретируют как позитивиста. В "Логико-философском трактате" Витгенштейн занимался природой предложений, т.е. тем, как можно представлять вещи определенным образом. Витгенштейн здесь придерживался концепции изоморфизма между языком и действительностью. Совокупность предложений есть язык. Предложение - образ действительности. Предложение получает свой смысл только благодаря представлению реальности. Совокупность истинных предложений будет представлять всю реальность. Для Витгенштейна в этот период не может быть предложений о предложениях, которые представляют то, что предложение имеет общего с реальностью. Такие предложения не отвечают условиям осмысленности. Невозможность философских предложений вытекает из установления пределов того, что может быть сказано. Предложения могут показывать логическую форму, поскольку они ее имеют, но не могут ее выражать. Философская деятельность состоит из разъяснений, но ни одно предложение, полученное в ходе такого прояснения, не будет философским. Правильный метод философии состоит в том, чтобы не говорить ничего, кроме того, что может быть сказано, т.е. кроме предложений естествознания.
Витгенштейн повлиял на деятелей "Венского кружка", считавших Витгенштейна своим соратником. Но уже в "Логико-философском трактате" ставились и другие проблемы. Витгенштейн говорил, что мистическое - не то, как мир есть, а что он есть. Созерцание мира, с точки зрения Витгенштейна, - это созерцание его как целого, ограниченного целого. Переживание мира как ограниченного целого - вот что такое мистическое. Для ответа, который невозможно высказать, нельзя высказать и вопрос. Поэтому тайны (das Ratsel) не существует. Если вопрос вообще может быть поставлен, то на него можно и ответить. Скептицизм не опровержим, но явно бессмыслен, поскольку он сомневается там, где невозможно спрашивать. Ибо сомнение может существовать только там, где существует вопрос, вопрос - только там, где существует ответ, а ответ - лишь там, где нечто может быть высказано. Мы чувствуем, что даже если бы были получены ответы на все возможные научные вопросы, наши жизненные проблемы совсем не были бы затронуты этим. Тогда, конечно, уже не осталось бы вопросов, но это и было бы определенным ответом.
Решение жизненной проблемы мы заключаем по исчезновению этой проблемы. Те, кому после долгих сомнений стал ясен смысл жизни, все же не в состоянии сказать, в чем состоит этот смысл. В самом деле, существует невысказываемое. Оно показывает себя, это - мистическое. О чем невозможно говорить, о том следует молчать. Этим афоризмом заканчивается "Логико-философский трактат". Витгенштейн сконцентрировал внимание на проблеме границы между тем, что может быть сказано ясно, т.е. в логически отчетливой форме знания о мире, фактах, объектах, и тем, что в принципе не указывается в форме знания, не поддается свойственным ему способам выражения и должно постигаться иначе говоря о "мистическом" и "невыразимом" Витгенштейн имел ввиду особую сферу человеческого духа, где живут, так или иначе решаются (естественно, вненаучным способом) самые серьезные и важные для человека проблемы. Именно они наиболее интересны для философа. Высказать их повествовательно, в форме знания нельзя. Они, согласно Витгенштейну, раскрываются лишь косвенно, показывают себя. Таким образом, смысл философии Витгенштейна состоит в длившейся всю его жизнь оппозиции сциентизму. Поскольку язык есть знаковая система, к нему возможен троякий подход:
• "семантика" как отношение знака к объекту. Рассмотрена Витгенштейном в "Трактате"
• "синтаксис" - отношение знака к знаку. Это объект исследований Р.Карнапа, в частности, в работе "Логический синтаксис языка"
• "прагматика" - отношение человека к знаку. Она рассматривалась Витгенштейном в "Философских исследованиях".
Витгенштейн, как и Мур, утверждал, что значение слова есть его употребление в языке. Работа Витгенштейна начиналась ссылкой на Бл. Августина, относящейся к детским воспоминаниям последнего. Иногда взрослые называли ту или иную вещь, затем, вновь обращаясь к ней, называли тем же именем. Это задерживалось в памяти младенца Августина. Помогало и то, что взрослые пользовались жестами и интонациями голоса. Состояние души желающей и отвергающей так или иначе проявлялось во всех движениях тела. Слыша в разговорах одни и те же слова, младенец мало помалу научился их выговаривать и выражать ими свои желания. Научившись пользоваться словесными знаками, он вступил в бурную жизнь человеческого общества.
В словах Августина заключается особая картина действия человеческого языка. Слова языка именуют предметы. Предложения - это связь таких наименований. Каждое слово имеет какое-то значение. Оно - соответствующий слову объект. В обучении языку у Августина имеются в виду существительные ("стол", "стул", "хлеб"), имена лиц, наименования определенных действий и слов. Все прочие типы слов опускаются. Речь идет о более примитивном языке, чем реальный язык. Витгенштейн строил модель такого языка.
Этот язык должен обеспечить взаимопонимание между строителем и его помощником. Строитель возводит здание из блоков, колонн, плит и балок. Помощник должен подавать их в нужном строителю порядке. Язык общения состоит из слов "блок", "колонна", "плита", "балка" Витгенштейн рассматривал свою модель как завершенный примитивный язык. Правда, этот язык может обогащаться. Например, мастер говорит: "Блок сюда". Помощник кладет его, куда указано. Далее мастер говорит: "Две балки". Язык общения становится еще богаче, в нем появляется число. Далее язык может усложняться с усложнением человеческих отношений.
Весь процесс употребления слов в такой модели языка можно представить в качестве одной из тех игр, с помощью которых дети овладевают родным языком. Такие игры Витгенштейн называл "языковыми" и говорил о примитивном языке как "языковой игре". Процесс повторения слов за кем-то Витгенштейн также называл "языковой игрой". Пример: игры-хороводы. "Языковая игра" - это язык и действия, с которыми он переплетен. Мячом пользуются по-разному в футболе и баскетболе. Так же употребление слов подчиняется некоторым общепринятым правилам, подобным правилам игры. Слово имеет значение только тогда, когда находится в игре. Каждая "игра" представляет собой 'форму жизни" - особый способ человеческой жизни и коммуникации. Она имеет свои правила, которые определяют значение слов.
Сравнивая виды игр, Витгенштейн находил в них сложную сеть подобий, которые накладываются друг на друга. Это - сходство в большом и малом. Эти подобия Витгенштейн называл "семейными сходствами". Аналогично накладываются сходства, существующие у членов семьи: рост, цвет глаз, походка, темперамент. "Игры" образуют семьи. Ответить на вопрос, что такое "игра", каково значение этого слова, значит просто посмотреть и описать игры.
Философские проблемы возникают тогда, когда появляется языковая путаница, когда люди смешивают различные языковые игры. Отсюда возникает терапевтическая функция лингвистической философии: уберечь человека от языковой путаницы - то же, что "помочь мухе выбраться из мухоловки". "Языковые игры" несоизмеримы, т.е. правила одной из них нельзя свести к правилам другой. Каждая "языковая игра" задает свой взгляд на мир". Так же понятие одной философской системы нельзя свести к языку другой философской системы.
В лице Витгенштейна философия движется от логики к культурологии. Здесь анализируется лингвистический аспект культуры.
Витгенштейн ссылался на известный парадокс Бл. Августина о времени: "Что такое время? Если никто меня не спрашивает, знаю; если хочу пояснить спрашивающему, затрудняюсь ответить. Настаиваю, однако, что твердо знаю". Этого нельзя было бы сказать о каком-нибудь вопросе естествознания (например, об удельном весе водорода). То, о чем говорит Августин, и есть то, о чем нужно напоминать себе, то, что почему-то вспоминается с трудом. По мнению Витгенштейна, это - воспоминание о типе высказываний, связанных с данным явлением. Поэтому и Августин припоминал различные высказывания о длительности событий, об их прошлом, настоящем и будущем.
Таким образом, работа философа - это сбор воспоминаний с определенной целью. Какие воспоминания наилучшим образом служат этой цели является делом стратегии, изобретательности, а не открытия философской истины внутри некоторой специальной области. Философия есть битва против околдованности нашего разума средствами языка Мы думаем, что задаем глубокие вопросы о мире, но в действительности выражаем неясность и путаницу по поводу грамматики языка, на котором их задаем. Собирая свои воспоминания о действительности использованных выражений, Витгенштейн пытался вывести слова из их "неправильного", метафизического употребления.
Опенков М.Ю. История философии: Авторский курс лекций. Архангельск, 1999

ВИТГЕНШТЕЙН (Wittgenstein) Людвиг (1889-1951) - австрийско-британский философ, профессор Кембриджского университета (1939-1947), скиталец и подвижник. Основоположник двух этапов становления аналитической философии в 20 в. - логического (совместно с Расселом) и лингвистического. Автор термина "картина мира". Поклонник учения позднего Л.Н.Толстого. (Шесть лет он проучительствовал в провинциальных населенных пунктах Нижней Австрии, опубликовал учебник по немецкому языку для народных школ - вторую после "Трактата" и последнюю, опубликованную при жизни книгу.) В 1935 посетил СССР - в процессе поездки отказался от своего намерения принять участие в какой-либо языковедческой экспедиции Института народов Севера. Ему также предлагалось возглавить кафедру философии Казанского университета. Во время Второй мировой войны исполнял обязанности санитара в военном госпитале. Интенсивно занимался экспериментальными исследованиями в областях новейших технологий - работал с реактивными двигателями, ряд достижений В. был запатентован. Автор ряда широко известных философских произведений, из которых наибольшее влияние на формирование современного ландшафта философской мысли оказали такие книги, как "Логико-философский трактат" (1921), "Философские исследования" (1953; опубликована посмертно), "Заметки по основаниям математики" (1953), "О достоверности" (1969) и др. Формирование личности Витгенштейна проходило в тот период (конец 19 - начало 20 в.), когда венская культура достигла значительных высот в области музыки, литературы, психологии. Знакомство с творчеством Брамса, Казельса, с публицистикой основателя авангардного журнала "Факел" К.Крауса, несомненно, оказало влияние на становление богатой творческой индивидуальности Витгенштейна Философия также рано вошла в круг его интересов. В юности читал работы Лихтенберга и Кьеркегора, Спинозы и Августина. Одной из первых философских книг была книга Шопенгауэра "Мир как воля и представление". Большое влияние на оказало знакомство с идеями Фреге, у которого он некоторое время учился, и Рассела, с которым он долгое время поддерживал дружеские отношения. Парадигмальными основаниями философского творчества Витгенштейна явились принципы, вполне созвучные фундаментальным принципам миропонимания 20 ст.: а) противопоставление Витгенштейном этического и логического (того, что "может быть лишь показано", и того, "о чем можно говорить" - ср. "принцип дополнительности" Бора); б) отказ от сомнения в тех областях, где "нельзя спрашивать" - ср. "принцип неполноты" Геделя; в) идея Витгенштейна, что "вопросы, которые мы ставим, и наши сомнения основываются на том, что определенные предложения освобождены от сомнения, что они, словно петли, на которых вращаются эти вопросы и сомнения... Если я хочу, чтобы дверь поворачивалась, петли должны быть неподвижны" - ср. "принцип неопределенности" Гейзенберга. В творчестве Витгенштейна выделяют два периода. Первый из них связан с написанием (во время нахождения в плену) "Логико-философского трактата", первое издание которого было осуществлено в Германии (1921), а второе в Англии (1922). Основной замысел книги он видел не в построении развитой теории предложения как образа мира, а в создании особой этической позиции, целью которой является демонстрация того тезиса, что решение научных проблем мало что дает для решения экзистенциальных проблем человека. Тот, кто осознал это, должен преодолеть язык "Трактата", подняться с его помощью еще выше. (В 1929 Витгенштейн говорил: "Я вполне могу себе представить, что подразумевает Хайдеггер под бытием и ужасом. Инстинкт влечет человека за границу языка. Подумаем, например, об удивлении перед тем, что что-то существует. Оно невыразимо в форме вопроса и на него нельзя дать никакого ответа. Все, что мы можем сказать, априори может быть только бессмыслицей. И тем не менее мы постоянно стремимся за границу языка. Это стремление видел и Киркегор и обозначил как стремление к парадоксам. Стремление за границу языка есть этика. Я считаю очень важным, чтобы всей этой болтовне об этике - познание ли она, ценность ли она, можно ли определить благо - был положен конец. В этике постоянно пытаются высказать что-то такое, что сущности вещей не соответствует и никогда не будет соответствовать. Априори признается: какое бы определение блага мы не дали, всегда будет иметь место неправильное понимание, ибо то, что действительно имеют в виду, выразить нельзя. Но само стремление за границу языка указывает на нечто. Это сознавал уже св. Августин, когда говорил: "И ты, скотина, не хочешь говорить бессмыслицу? Говори одну бессмыслицу, это не страшно".) Что касается логической стороны, то в основе данного произведения лежало стремление Витгенштейна дать точное и однозначное описание реальности в определенным образом построенном языке, а также при помощи правил логики установить в языке границу выражения мыслей и, тем самым, границу мира. (Вся философия, по убеждению Витгенштейна, должна быть критикой языка.) Несмотря на то, что в "Логико-философском трактате" он говорит о том, что "Я" есть мой мир и границы моего языка определяют границы моего мира, его позицию нельзя назвать позицией солипсизма, потому что Витгенштейн не отрицал как возможности познания мира, что зафиксировано в его теории отображения, так и существования других Я, о чем свидетельствуют последние этические афоризмы "Трактата"... глубинная связь языка и мира не означает, что мир становится предметом языка. Скорее то, что является предметом познания и высказывания, всегда уже охвачено мировым горизонтом языка". Иными словами, невозможно отыскать такую позицию вне языкового опыта мира, которая позволила бы сделать последний предметом внешнего рассмотрения.) На логическую составляющую "Трактата" большое влияние оказала логика Фреге, из которой Витгенштейн позаимствовал такие понятия, как "смысл", "пропозициональная функция", "истинное значение", а также некоторые из идей Рассела: идея создания идеального логического языка; идея о том, что логика составляет сущность философии; гипотеза бессмысленности предложений традиционной метафизики. По мысли Витгенштейна, класс естественнонаучных предложений - это "совокупность всех истинных предложений", а поскольку "философия не является одной из естественных наук", она не в состоянии генерировать подобные предложения. (Требование Спинозы, что высказывания философа должны быть "без гнева и пристрастия", Витгенштейн дополнил "правилом правомерности": "...наша задача состоит в том, чтобы говорить правомерные вещи... вскрывать и устранять неправомерности философии, но не создавать на их месте новые партии - и системы верований".) Тем не менее, в соответствующей традиции неоднократно отмечалось, что и витгенштейновские "положения вещей", реально не существующие в мире, и его "элементарные пропозиции", реально отсутствующие в речи, являли собой скорее образно-мифологические фикции, нежели теоретические конструкты. (Именно терминологическая организация "Трактата", являвшего собой скорее "развернутый мифопоэтический дискурс", нежели жесткую работу по философии логики, обусловила то, что специализированная математическая логика 20 в. по большей части проигнорировала нюансированные размышления Витгенштейна, пойдя по пути Фреге - Рассела.) На неомифологические мотивы творчества Витгенштейна не могли не оказать влияния постулаты квантовой механики с ее неделимыми и невидимыми элементарными частицами - ср. у Я.Э.Голосовкера: "Новая наука о микрообъекте создает новую мифологию науки - мир интеллектуализированных объектов". Тем не менее, весьма значимым для истории философии можно считать критику классической картины мира как метафизики бытия, рассчитываемого и управляемого. Идея реальности "законов природы", индоктринированная Просвещением в умы людей, была не более чем контрмифологией, устраняющей мифологию первобытного типа. Подобная демистификация мира заместила мифологию первобытного предрассудка - мифологией разума. Витгенштейн писал: "... в основе всего современного мировоззрения лежит иллюзия, что так называемые законы природы объясняют природные явления. Таким образом, люди останавливаются перед естественными законами как перед чем-то неприкосновенным, как древние останавливались перед Богом и судьбой".
После опубликования "Логико-философского трактата" Витгенштейн на целых восемь лет покидает философское сообщество. Одной из причин этого ухода послужило написанное Расселом предисловие к "Трактату", в котором он остановился исключительно на логических достижениях книги, а ее этическую сторону оставил без должного внимания, что дало повод Витгенштейну для резкой критики Рассела. С началом 1930-х связано начало второго этапа философской эволюции Витгенштейна, который характеризуется переходом от языка логического атомизма (объект, имя, факт) к новой "языковой игре", целью которой является устранение ловушек естественного языка путем терапии языковых заблуждений, перевод непонятных предложений в более совершенные, ясные и отчетливые. По словам Витгенштейна, "весь туман философии конденсируется в каплю грамматики". В первоначальном виде концепция была представлена в двух курсах лекций, которые автор прочитал в 1933-1935. Позднее, при опубликовании, они получили название "Голубой и коричневой книги". Свой наиболее законченный вид программа принимает в "Философских исследованиях", основной работе позднего периода. В этом произведении главными выступают понятия "языковые игры" и "семейное подобие". Языковая игра - это определенная модель коммуникации или конституция текста, в которой слова употребляются в строго определенном смысле, что позволяет строить непротиворечивый контекст. Языковая игра дает возможность произвольно, но строго описать факт, явление, построить модель поведения человека или группы, задать самим построением текста способ его прочтения. При этом на первый план выступает то, что можно было бы назвать "анатомией чтения" - ситуация, когда одна возможная языковая игра прочитывается принципиально различными стратегиями. Интересно отметить, что в такой ситуации происходит превращение и изменение языковой игры из того, что уже создано и написано как текст, в то, что создается различными стратегиями чтения. Большое значение для Витгенштейна имел вопрос о том, как возможна коммуникация различных языковых игр. Этот вопрос решался при помощи введения в свою систему концепта "семейное подобие". Витгенштейн утверждает и доказывает с помощью идеи "семейного подобия", что в основе коммуникации лежит не некая сущность языка или мира, а реальное многообразие способов их описания. Идея "семейного сходства" используется для прояснения пути образования абстракций. В "Философских исследованиях" он показывает, что тому, что в языке обозначается с помощью определенного слова или понятия, в реальности соответствует огромное множество сходных, но не тождественных между собой явлений, процессов, включающих в себя многочисленные случаи взаимопереходов. Такое понимание происхождения абстракций говорит о том, что метод "семейного сходства" является сугубо номиналистической идеей и служит для развенчания представлений о том, что в основе какого-либо понятия (например, "сознание") лежит конкретная сущность. Кроме указанных выше, особое внимание Витгенштейна привлекали проблемы природы сознания, механизмов его функционирования и их выражения в языке, проблема индивидуального языка и его понимания, вопросы достоверности, веры, истины, преодоления скептицизма и мн.др. Витгенштейн пытался элиминировать из европейского философского мировоззрения картезианские оппозиции (объективного и субъективного, внутреннего как мира сознания и внешнего как мира физических вещей и явлений). По мысли Витгенштейна, подлинность "значения" слов, традиционно трактуемого как субъективные образы-переживания сознания индивида, можно установить исключительно в границах коммуникационного функционирования языкового сообщества, где нет и не может быть ничего сугубо внутреннего. (Даже переживание боли, всегда осуществляемое посредством определенных языковых игр и инструментария коммуникации, по мнению Витгенштейна, выступает способом его осмысления и - тем самым - конституирования.) Несмотря на то, что в творчестве Витгенштейна выделяют два периода, его взгляды представляют органичное целое по ряду ключевых вопросов - что такое философия, наука и человек. (Универсальной предпосылкой всего его творчества выступила максима: "Мы говорим и мы действуем".) Витгенштейн отверг мировоззрение, согласно которому человек понимался обладателем сугубо собственного сознания, "противоположенного" внешнему миру, существом, "выключенным" из этого мира, "внешним" по отношению к нему, а также (благодаря науке) способным активно манипулировать окружающими вещами... Витгенштейн пришел к выводам, что наука - это лишь одна из языковых игр, неукоснительное исполнение правил которой отнюдь не предзадано. Конституирование экспериментальной науки о человеке по шаблонам естественных наук, неосуществимо. По его мнению, необходимо замещение традиционной психологии - а) комплексным пониманием межличностной практики, фундируемой "жизненными формами", как коммуникации по известным правилам; б) концепцией "языковых игр", точно так же необосновываемых, как и сами "жизненные формы"; в) конвенциональным молчаливым согласием участников коммуникации относительно указанных правил на основе доверия к сложившейся соответствующей традиции. И, как следствие, только посредством философского анализа процессов речевой коммуникации в разнообразных речевых играх достижимо осмысление того, что именуется психической жизнью человека. Проблема жизни вообще не может быть разрешена, по мнению Витгенштейна, посредством правил, предписаний и каких бы то ни было максим, ее решение - в осуществлении ее самое. "Решение встающей перед тобой жизненной проблемы - в образе жизни, приводящем к тому, что проблематичное исчезает. Проблематичность жизни означает, что твоя жизнь не соответствует форме жизни. В таком случае ты должен изменить свою жизнь и приспособить ее к этой форме, тем самым исчезнет и проблематичное". Согласно взглядам Витгенштейна как раннего, так и позднего периодов, философия - не учение или теория, не совокупность высказываний (ибо они бессмысленны), а деятельность, деяние, целью которой является прояснение языка, а следовательно, и мира, т.е. показ себя самое в действии. Философия, согласно Витгенштейну, "призвана определить границы мыслимого и тем самым немыслимого. Немыслимое она должна ограничить изнутри через мыслимое". Результатом этой деятельности должно явиться более четкое и ясное понимание предложений языка и его структуры... Если на первом этапе целью интеллектуальных усилий Витгенштейна выступал сконструированный по логическим законам язык, то на втором - естественный язык человеческого общения. Структура языка суть структура мира. Смыслом творчества Витгенштейна явилось желание гармонизировать реальность и логику при помощи достижения полной прозрачности и однозначной ясности языка. Мир - совокупность вещей и явлений, которую невозможно да и нельзя точно описать. Позитивизм Витгенштейна тесно сопрягался с его мистицизмом; будучи своеобычным аскетом, стремившимся этикой трансформировать мир, размышляя преимущественно афоризмами, репликами и парадоксами, Витгенштейн был убежден в том, что "о чем нельзя сказать, о том нужно молчать" (такова последняя фраза его "Трактата").
Новейший философский словарь. 3-е изд., исправл. Мн., Книжный Дом. 2003.

Людвиг Витгенштейн родился в Вене в 1889 г. Его отец Карл Витгенштейн был среди основателей сталелитейной промышленности империи Габсбургов. В 1906 г. он отправил сына учиться в Англию. Закончив техническую школу, Людвиг стал студентом инженерного факультета Манчестера, а оттуда в 1911 г. по совету Фреге отправился в Кембридж (Trinity College). Здесь под руководством Рассела он изучал основы математики. Но вспыхнувшая в 1914 г. война заставила философа уйти добровольцем на фронт. Захваченный в плен, он оказался в итальянской тюрьме в Кассино. После освобождения в августе 1919 г. он обсуждает с Расселом в Голландии рукопись своей работы, озаглавленной по предложению Джорджа Мура "Tractatus logico-philosophicus" ("Логико-философский трактат"). С 1920-го по 1926 г. он преподавал в начальной школе в маленьких провинциях Нижней Австрии, затем строил дом для своей сестры. Вернувшись в Кембридж, Витгенштейн начал преподавать в 1930 г. в Trinity College. В 1939 г. сменил Мура на кафедре философии. Во время Второй мировой войны философ не погнушался работой санитаром в одном из лондонских госпиталей, затем лаборантом в Ньюкасле. Последние лекции относятся к 1947 г. Затем год одиночества в Ирландии. Навестив в 1949 г. своего бывшего ученика, американца Нормана Малколма, философ узнает по возвращении в Кембридж, что болен раком.
Малколм, бывший в день смерти 29 апреля 1951 г. рядом с учителем, слышал последние слова Витгенштейна: "Скажите им, что это была восхитительная жизнь!" "Ими" были близкие друзья философа, комментирует Малколм, "и, когда я думаю о его глубоком пессимизме, об умственном и моральном напряжении и страданиях, о беспощадности, с которой он эксплуатировал собственный интеллект, о его потребности в нежности, с которой соединялась горечь, отталкивавшая привязанность, мне все кажется, что он был невыносимо несчастлив. Тем не менее, умирая, он повторял самому себе: "Какая была сказочная жизнь!" Странные и таинственно волнующие слова".
"Логико-философский трактат" вышел в 1921 г. на немецком языке в "Натурфилософских анналах" (XIV, 3--4, 185--262), и уже через год появилась английская версия в Лондоне с предисловием Б. Рассела. Основные тезисы Витгенштейна звучат так: "Мир есть все, что происходит. Мир -- целокупность фактов, а не предметов. Происходящее, факт, -- существование со-бытий. Co-бытие -- связь объектов (предметов, вещей). Объект прост. Объекты образуют субстанцию мира. Потому они не могут быть составными. Устойчивое, сохраняющееся и объект суть одно и то же. Объект -- устойчивое, сохраняющееся; конфигурация -- меняющееся, нестабильное. Мы создаем для себя картины фактов. Картина -- модель действительности. То, что в картине должно быть общим с действительностью, дабы она могла по-своему -- верно или неверно -- изобразить ее, есть присущая ей форма изображения. Мысль -- логическая картина факта. Имя обозначает объект. Объект -- его значение ("А" есть тот же знак, что и "А"). Мысль -- осмысленное предложение. На первый взгляд предложение -- как оно, например, напечатано на бумаге -- не кажется картиной действительности, о которой в нем идет речь. Но и нотное письмо на первый взгляд не кажется изображением музыки, а наше фонетическое (буквенное) письмо -- изображение нашей речи. И все-таки эти знаковые языки оказываются даже в обычном смысле слова изображениями того, что они представляют. Граммофонная пластинка, музыкальная тема, нотная запись, звуковые волны -- все они находятся между собой в таком же внутреннем отношении отображения, какое существует между языком и миром. О чем нельзя говорить, о том следует молчать" Мы видим в "Трактате" определенную онтологию. Теории реальности соответствует теория языка Язык (согласно так называемому раннему Витгенштейну) есть "проективное изображение" реальности.
Мы изготавливаем факты из изображений. То, что изображение обязано иметь общего с реальностью, это -- точным или ложным образом -- форма символического изображения.
Следовательно, мысль проективно отражает реальность... "Пространство, время, цвет, -- пишет Витгенштейн в "Трактате", -- суть формы предметов". Ясно, что все пространственно-временное, колоритное, так или иначе физически ощущаемо. "Целокупность истинных предложений -- наука в ее полноте (или целокупность наук). Философия не является одной из наук. (Слово "философия" должно обозначать нечто, стоящее под или над, но не рядом с науками.). Цель философии -- логическое прояснение мыслей. Философия не учение, а деятельность".
"Смысл предложений -- его соответствие и несоответствие возможностям существования или не-существования со-бытий".
Критику метафизики Витгенштейн начинает так. Люди не в состоянии непосредственно извлечь из повседневного языка его логику. "Язык переодевает мысли. Причем настолько, что внешняя форма одежды не позволяет судить о форме облаченной в нее мысли; дело в том, что внешняя форма одежды создавалась с совершенно иными целями, отнюдь не для того, чтобы судить о ней по форме тела. Молчаливо принимаемые соглашения, служащие пониманию повседневного языка, чрезмерно сложны. Большинство предложений и вопросов, трактуемых как философские, не ложны, а бессмысленны... Большинство предложений и вопросов философа коренится в нашем непонимании логики языка... И неудивительно, что самые глубокие проблемы -- это, по сути, не проблемы. Вся философия -- это критика языка".
Философское произведение состоит в истолковании. Философская активность проясняет комбинации символов между собой. Так, на долю философии выпадает деятельность по прояснению характера утверждений эмпирических наук, логических тавтологий и псевдосуждений метафизики.
Таковы основные идеи "Трактата". Философ, разумеется, отдает себе отчет в том, что по ту сторону науки есть мир. "Мы чувствуем, что, если бы даже были получены ответы на все возможные научные вопросы, наши жизненные проблемы совсем не были бы затронуты этим... Решение жизненной проблемы мы замечаем по исчезновению этой проблемы. (Не потому ли те, кому после долгих сомнений стал ясен смысл жизни, все же не в состоянии сказать, в чем состоит этот смысл.) В самом деле, существует невысказываемое. Оно показывает себя, это -- мистическое". Мистическое -- не то, как мир есть, а что он есть. "Смысл мира должен находиться вне мира. В мире все есть, как оно есть, и все происходит, как оно происходит; в нем нет ценности -- а если бы она и была, то не имела бы ценности... То, что делает его не случайным, не может находиться в мире, ибо иначе оно бы вновь стало случайным. Оно должно находиться вне мира... Высшее не выразить предложениями... Так же, как со смертью, мир не изменяется, а прекращается. Смерть не событие жизни. Стало быть наша жизнь не имеет конца, так же как наше поле зрения не имеет границ.
Смысл мира следует искать вне его. Конечно, тогда не останется и вопросов, но это и есть ответ. Проблема жизни решается в момент ее исчезновения. Это и есть так называемая мистическая часть "Трактата".
Читаемый, обсуждаемый и толкуемый в разных перспективах "Трактат" стал одним из самых влиятельных философских сочинений нашего века Неопозитивисты, вычеркнув мистическую его часть, сделали акцент на антиметафизической установке, теории тавтологичности логических утверждений. Атомарные предложения стали именоваться протокольными, а философии досталась роль уточняющей научный язык деятельности. Кто-то из ученых назвал даже "Трактат" Библией неопозитивизма
Сегодня этот образ слегка померк: вспомнили, что Витгенштейн не был членом Венского кружка, никогда не посещал его заседаний, наконец, неопозитивистам не сочувствовал... Проблемой основания, по мнению А. Яника и С. Тулмина ("Великая Вена", 1973), перед Витгенштейном стоял вопрос, как найти метод примирения физики Герца и Больцмана с этикой Кьеркегора и Толстого. Неопозитивисты, не понимая глубины этой проблемы, называли нонсенсом мистические колебания философа. "Целое поколение учеников, -- комментирует ситуацию Энгельманн, -- считали Витгенштейна позитивистом, и у него немало было с ними общего: линия на разделение того, о чем можно говорить, и того, о чем следует молчать, была ими продолжена Разница лишь в том, что последние решительно не имели того, что стоило умолчания. Суть позитивизма в установке, что только проговариваемое обладает ценностью. Позиция Витгенштейна была противоположной: все самое ценное в человеческой жизни таково, -- он искренне в это верил, -- что о нем не следует говорить. Когда все же он предпринял попытку измерить область непроговариваемого и вместе с тем далеко непустячного, то оказалось, что это не берег исследованного им острова, а целый океан".
В предисловии к "Трактату" Витгенштейн написал: "Истина идей, здесь изложенных, вне всяких подозрений и окончательна". И философ замолчал. Проблемы определенным образом разрешены, а 14 июля 1924 г. он ответил Кейнсу, пытавшемуся вернуть Витгенштейна в Кембридж: "Вы просите, чтобы я нашел в себе силы и возможность для научной работы. Нет, здесь уже ничего нельзя поделать, во мне нет достаточно сильного импульса для таких занятий. Все, что я хотел сказать, сказано, источник иссяк. Возможно, звучит странно, но это так".
На самом деле не все проблемы были окончательно решены, и уже в январе 1929 г. мы видим Витгенштейна в Кембридже. Мотив возвращения к философии созрел в марте 1928-го, во время конференции в Вене, собранной математиком-интуиционистом Л. Э. Брауэром (L. E. Broiiwer). Кроме того, не забудем: 1) встречи Витгенштейна с членами Венского кружка, подробно описанные Вайсманом в книге "Витгенштейн и Венский кружок" (1967); 2) многократные переговоры с Рамсеем по поводу ревизии расселовских "Principia mathematica" и некоторых тезисов "Трактата", относящихся к основаниям логики и математики; 3) опыт работы с детьми в школе и анализ детского языка.
Так возникла новая теоретическая перспектива интерпретации языка, заявленная в работах: "Философские наблюдения" (1929--1930), "Философская грамматика" (1934), "Голубая и коричневая книги" (1935), "Замечания по основаниям математики" (1944), "О точности" (1951), наконец, "Философские исследования" в двух частях (1945-- 1949), самое зрелое произведение Витгенштейна.
"Философские исследования" начинаются суровой критикой традиционных интерпретативных схем, рассматривающих язык как собрание имен, деноминатов и десигнатов объектов, названий вещей и лиц, объединенных логико-семантическим аппаратом со связками "есть", "или", "если, то" и т. д. Ясно, что задача понимания здесь сводится к даче объяснений посредством явных дефиниций. Такие "остенсивные" (ostentation -- перефразировка) дефиниции постулируют серию актов и ментальных процессов, образующих переход от языка к реальности. Теории рафигурации (языкового изображения), логического атомизма и ментализма, как видим, тесно связаны.
На самом деле языковая игра в деноминацию вовсе не изначальна. Даже когда я указываю на вещь или человека, называя по имени: "это Мария", "это красное", -- мой собеседник лишен определенности относительно качественных свойств указываемых объектов. Сообщая, что каждое слово этого языка что-то обозначает, мы не сообщаем ничего по существу, -- пишет Витгенштейн в "Замечаниях по основаниям математики". -- Полагают, что обучение языку состоит в наименовании предметов: людей, форм, цветов, болезненных состояний, настроений, чисел и т. д. Назвать их -- словно прикрепить ярлык к вещи. Можно сказать, что так мы готовимся к употреблению слов. Так к чему же мы готовимся?
"Мы называем вещи и затем можем о них говорить, беседуя, можем ссылаться на них... В то время как способы действия с нашими предложениями многообразны. Подумай только об одних восклицаниях с их совершенно различными функциями. Воды! Прочь! Ой! На помощь! Прекрасно! Нет!". Можно ли их назвать наименованиями предметов?
Языковых игр бесконечно много, как бесконечны способы использования слов, знаков, пропозиций. Множественность не есть что-то фиксированное, данное раз и навсегда. Одни игры рождаются, другие, старея, исчезают. Само слово "игра" указывает на факт, что язык, говорение, будучи типом активности, составляют часть жизни.
Попробуем оценить множественность лингвистических игр из следующих (и подобных им других) примеров:
"Отдавать приказы или выполнять их... Решать арифметические задачи... Переводить с одного языка на другой... Спрашивать, благодарить, проклинать, приветствовать, молить".
Интересно, как нынешние логики оценили бы такую структуру языка и множественность способов его употребления?
Язык как активность есть часть жизни. Так редукционистская модель логического атомизма приходит в негодность. Понятие "языковой игры" введено не в целях "грядущей регламентации языка", а как указание на его альтернативные функции, которые посредством сходства и различия описывают и показывают употребление слов в контексте жизни, институтов и человеческого поведения.
Вместе с логическим атомизмом разбит вдребезги и ментализм, неиссякаемый источник недоразумений, порожденных магией остенсивной модели. Когда, по аналогии с миром физических объектов, мы не можем указать на "одно телесное действие, которое бы называлось указанием на форму (в отличие, скажем, от цвета), то мы говорим, что этим словам соответствует некая духовная деятельность. Там, где наш язык предполагает наличие тела, там склонны говорить о существовании духа".
Не принимает Витгенштейн и эссенциализм, усматривающий вечные субстанции. Идея кристальной чистоты логики также отвергнута. Вместо того чтобы искать сходное в том, что мы называем языком, "я говорю, что нет общего основания для употребления одного и того же слова, просто слова роднятся одно с другим множеством различных способов". Благодаря этому родству или родствам, мы и называем их "языками".
Понятие обозначает "семейное сходство". Такие понятия, как "предложение", "слово", "доказательство", "дедукция", "истина", не есть сверхпонятия, устанавливающие сверхпорядок. Если их и употребляют, то так же, как и слова "стол", "лампада", "дверь". По существу, продолжает Витгенштейн, язык не есть формальное единство, как мы воображали, -- это семейство конструктов, более или менее похожих друг на друга. "Как же тогда быть с логикой? Ведь ее строгость оказывается обманчивой. А не исчезает ли вместе с тем и сама логика? Ибо как логика может поступиться своей строгостью? Ждать от нее послаблений в том, что касается строгости, понятно, не приходится. Предрассудок кристальной чистоты логики может быть устранен лишь в том случае, если развернуть все наше исследование в ином направлении... Проблемы решаются не через приобретение нового опыта, а путем упорядочения уже давно известного. Философия есть борьба против зачаровывания нашего интеллекта средствами нашего языка... Нас берет в плен картина. И мы не можем выйти за ее пределы, ибо она заключена в нашем языке и тот как бы нещадно повторяет ее нам. Когда философы употребляют слово -- "знание", "бытие", "объект", "я", "предложение", "имя" -- и пытаются схватить сущность вещи, то всегда следует спрашивать: откуда оно родом?".
Язык -- это игра, а значение слова есть его употребление. Существуют также правила пользования. Следовать правилу -- все равно что подчиняться команде: со временем образуется привычка подчиняться. Следовать правилу, вступать в общение, отдать приказ, сыграть партию в шахматы -- все это суть привычки (обычаи, институты). Правила, образующиеся в результате дрессировки, социальны по своему характеру. В том смысле, в каком существуют процессы (также и процессы психические), характерные для понимания, понимание не есть психический процесс. Образ, державший мысль в заключении, был связан с фактом, что ментальный мир населен призраками, т.е. философскими проблемами. "Но это не эмпирические проблемы, а проблемы, решение которых приходит через проникновение в способ действия нашего языка, вопреки мощной тенденции непонимания. Проблемы разрешаются не в процессе порождения нового опыта, а скорее тогда, когда усваивается и упорядочивается давно известное. Философия -- борьба против колдовских чар нашего интеллекта посредством языка".
"Философские проблемы возникают, когда язык на каникулах. Решение -- в анализе. Философов, использующих слова "знание", "бытие", "объект", "я", "пропозиция", "имя" в попытке уловить сущность вещи, следует постоянно спрашивать: было ли данное слово когда-нибудь эффективно использовано в языке, считающемся родиной этого слова?"
Мы возвращаем слова от метафизического к их повседневному употреблению, поскольку язык составляет часть нашей естественной истории, так же как ходить, есть, пить, играть. Язык действует на фоне человеческих нужд в определенной человеческой среде. "Для большого класса случаев -- хотя и не для всех, -- где употребляется слово "значение", можно дать следующее его определение: значение слова -- это его употребление в языке. А значение имени иногда объясняет, указывая на его носителя... Философ лечит вопрос: как болезнь".
"Не ищите смысл, ищите употребление, -- повторял Витгенштейн в Кембридже и добавлял: -- То, что я даю, это морфология выражения в использовании. Я доказываю, что у всякого выражения есть функции, о которых вы и не подозревали. В философии мы вынуждены обращаться с понятием определенным способом. Я предлагаю предположить и даже изобрести другие способы его использования. Я выдвигаю возможности, о которых вы никогда и не думали. Думаете, что есть одна, максимум две возможности. Я предлагаю вам подумать о других. Более того, я доказываю, что абсурдно ждать, что понятие приспосабливается к таким тесным возможностям. Я освобождаю вас, таким образом, от ментальных судорог, чтобы вы смогли осмотреть пространство использования слов и выражений и описать различные другие типы употребления". Итак, философия (почти как психотерапия) врачует языковые болезни. "Какова твоя цель в философии? -- Показать мухе выход из мухоловки".
Вернувшись из заключения в итальянской тюрьме и получив диплом в Вене, Витгенштейн целых шесть лет (1920--1926) учительствовал в трех небольших селениях Нижней Австрии. Это не просто забавный биографический факт, в нем можно увидеть две решенные задачи: 1) контакт с живым языком детей помог заземлить многие сложные академические проблемы при переходе к так называемой "второй философии"; 2) философ составил вместе с учениками "Словарь для начальных школ", без которого педагоги не обходятся и сегодня.
Школа, где преподавал Витгенштейн, была реформирована на основе принципов вюрцбургской школы, социал-демократом О. Глокелем (О. Glokel) и гештальт-теоретиком К. Бюлером (К. Buhler), отстаивавшими приоритет личностного начала в отличие от ассоцианистских теорий. Основатели школы задались целью выпустить генерацию людей трудолюбивых, решительных, справедливых, морально устойчивых, самостоятельных, понимающих важность культурных ценностей и умеющих их создавать.Некоторые из казавшихся странными школьных новаций (уроки моделирования с деревом и бумагой, экскурсии, перечни слов, аргументации и др.) приписывались Витгенштейну, оригинальность метода которого была в установке на диалект в преподавании языка и введении его в специальные области (математики, биологии, астрономии, истории и т.п.).
Что касается упомянутого "Словаря", то он состоял из простых повседневных слов и выражений австрийских детей альпийского региона ("дом", "кухня", "домашние животные", "хлев", "крестьянские работы", "огород", "деревья", "цветы", "лес", "птицы", "охота", "ремесла", "ручной инвентарь", "веса и меры", "коммунальное хозяйство"). Не остались без внимания и религия, жизнь прихожан, болезни, психология и все, что связано с человеческими телом и душой. Витгенштейн определенно хотел сделать своих детей рачительными хозяевами языка как родного обиталища. Несомненно, его интересовало и то, как расширить лингвистический спектр, ибо чем шире языковое употребление, тем больший спектр реальности попадает в сферу понимания. Судя по "Словарю", языковые игры касались множества дисциплин, таких как механика, астрономия, биология, ботаника, архитектура и даже анатомия. Скелет кота, сделанный учениками при содействии Витгенштейна, можно сегодня увидеть среди экспонатов Dokumentation di Kirchberg am Wechsel. Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997. С. 462-474

Ранний этап развития аналитической философии получил свое завершение в небольшой книжке Витгенштейна "Логико-философский трактат". Основные положения этой первой хрестоматии аналитической философии следующие.
-- Язык есть граница мышления (язык и мышление совпадают; лучше вообще говорить не о мышлении, а просто о языке, мышление "за" языком - это химера).
-- Есть только один мир - мир фактов, со-бытий (сосуществование фактов), которые описываются совокупностью естественных наук.
-- Предложение - картина мира, оно имеет с последним одну и ту же логическую форму (если бы мир был нелогичным, то его нельзя было бы представить в форме предложений).
-- Смысл предложения выражает со-бытие.
-- Сложные предложения состоят из элементарных предложений, которые соотносятся непосредственно с фактами.
-- Высшее невыразимо. (Имеется в виду, что предложения этики, эстетики, религии нельзя обосновать фактами. Сравним два предложения: "Сергей любит Лену" и "Сергей ненавидит Лену". В фактуальном мире мы обнаруживаем Сергея и Лену, но не их любовь и ненависть. "В мире,- пишет Витгенштейн,- все есть, как оно есть, а все происходит, как оно происходит; в нем нет ценности...". Высшее себя показывает, оно мистично, о нем нельзя говорить языком истины.)
-- "То, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно". Обо всем остальном, например мистическом, лучше молчать.
-- Философия не может состоять из научных предложений, ибо философские предложения нельзя проверить на истинность и ложность, они бессмысленны.
-- Цель философии - не особые философские предложения, а логическое прояснение языка. Потому философия - это не особое учение, а деятельность по прояснению языка.
Перед нами философия, которая вплоть до середины ХХ века считалась образцом ясности. Казалось, на горизонте никогда не появятся облака - предвестники новых бурь.
В аналитической философии есть два интереса к языку. В одном случае речь идет об искусственных языках, т.е. в основном о науке, ибо именно в ней используются искусственные языки. Во втором случае речь идет о естественных языках, т.е. о жизни в целом. Ясно, что во втором случае значение и смысл не являются столь четко определенными, как считал Витгенштейн в своем "Логико-философском трактате".
В течение первого периода своего творчества Витгенштейн был настроен весьма позитивистски: все должно быть ясным, четким, понятным. Ему казалось, что он решил эту задачу применительно к естественному языку. Вскоре, однако, позиция Витгенштейна изменилась радикально. Теперь он недоволен своими прежними изысканиями и ищет новые подходы к пониманию языка.
Значение слова есть его употребление. Напомним, что ранний Витгенштейн считал, что слова и предложения обладают значением, этими значениями являются либо отдельные предметы ("этот стол" обозначает стол, на который обращается внимание), либо их расположение, со-бытие ("на столе лежит карандаш" обозначает, что взаиморасположение стола и карандаша именно такое, как сказано: карандаш лежит "на столе", а не где-то в другом месте). Витгенштейн пишет: "Когда мы говорим: "Каждое слово в языке что-то означает",- то этим еще совсем ничего не сказано...". Витгенштейн имеет в виду, что в прежних его работах слово и значение слова увязывались уж очень формально, по формуле "слово есть метка предмета". А между тем язык - это сама наша жизнь, в ней одно и то же слово может обладать многими сотнями значений. Приведем пример на этот счет.
"Кирпич!" - говорит строитель своему помощнику; тот приносит кирпич. "Написал кирпич?" - спрашивает Иванова Сидоров. "Да нет еще,- отвечает Иванов,- не было времени сесть за диплом". "Ты видел Кирпича?" (имеется в виду Алексей Кирпичников, которого друзья называют Кирпичом). Слово не имеет раз и навсегда данного значения. Значение слова есть его употребление в языке и действии. Язык есть деятельность, форма жизненной игры. Как во всякой игре, здесь есть много возможностей.
"Семейное сходство" слов. Язык состоит из многих слов, а у слов много значений, но это не означает, что язык - это сплошной хаос. При характеристике спорных, равно как и не спорных, вопросов имеет смысл использовать слова, обладающие "семейным сходством", похожие друг на друга. Одним словом суть дела не исчерпать. Значение слова во многом становится понятным в рамках группы слов...
Речевые акты. В аналитической философии, как правило, все богатство жизни хотят увидеть в языке. Возможно ли это? Ранний Витгенштейн видел в языке границу мышления. Поздний Витгенштейн переносит ударение на действия человека, его практическую жизнь... Язык - это богатейший символ нашей жизни, а не сама жизнь как таковая во всем ее многообразии.
В.А.КАНКЕ Электронный учебник "Философия" 2001

АНАЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ
Аналитическая философия - в узком смысле доминирующее направление в англо-американской философии 20 в., прежде всего, в послевоенный период. В широком плане - аналитическая философия - это определенный стиль философского мышления, подразумевающий строгость и точность используемой терминологии наряду с осторожным отношением к широким философским обобщениям и спекулятивным рассуждениям. Респектабельность процессов аргументации в границах аналитической философии не менее важна, чем достигаемый с их помощью результат. Язык формирования философских идей выступает в аналитической философии не только как важное средство исследования, но и как самостоятельный объект изучения. Для достижения этих целей аналитическая философия широко использует исследовательский потенциал формальной логики, эмпирическую эпистемологию, данные сопряженных наук. В определенном смысле правомерна трактовка аналитической философии не столько как некоей "школы", сколько как особого интеллектуального "движения" в границах философской мысли 20 в. в ранге специфической метафилософской дисциплины. Традиционно аналитическая философия ассоциировалась с неопозитивизмом, одним из этапов философии позитивизма. Термином "неопозитивизм" нередко обозначалось любое строгое и самоосознающее философское учение, уделявшее заметное внимание логико-лингвистическим аспектам анализа рассматриваемых и реконструируемых явлений и процессов. Обозначение "позитивизм-неопозитивизм" допустимо лишь для отдельных разновидностей аналитической философии и лишь на некоторых этапах ее развития. Многие ведущие представители аналитической философии были акцентированно антипозитивистски ориентированы. Гипотеза истории науки о том, что аналитическая философия (тождественная неопозитивизму) постепенно вытесняется из массива философской мысли Запада постпозитивизмом, в известном смысле соответствует реалиям только такой дисциплины, как философия науки. Общими установками, присущими всей аналитической философии, правомерно полагать: лингвистический поворот, семантический акцент - особое внимание ею уделяется проблематике значения, постулирование метода анализа в качестве фундирующего философскую рефлексию с целью организации философии как "строгого знания", отрицание жесткого водораздела между собственно философскими проблемами и вопросами логики, лингвистики, методологии. К теоретическим и концептуальным предпосылкам аналитической философии традиционно относят: сократические индуктивные схемы; платоновскую диалектику; аристотелевские аналитики, эксплицирующие формальные структуры мышления и рассуждения; семантические изыскания софистов и стоиков; логико-семантические открытия Оккама и Иоанна Дунса Скота; идеи Ф. Бэкона об "идолах рынка", препятствующих движению к истине вследствие хаоса и беспорядка в речевой коммуникации из-за различных смыслов употребляемых людьми словосочетаний; концепцию образования понятий Локка; понимание Юмом сферы перцептуального опыта как сложной комбинации представлений и идей на основе ассоциативного принципа единственной реальностью в контексте особенной значимости сигнальной функции слова; философию мышления Декарта; гипотезу о процедурах концептуализации опыта и конструирования объектов научного познания Канта. Аналитическая философия очевидно являет собой аккумулированную совокупность высших достижений классического философствования. К реальным и подлинно новаторским достижениям и наработкам в рамках аналитической философии, обусловившим ее подлинный философский облик и придавшим ей высокий профессиональный статус, принято относить творчество ряда мыслителей англо-саксонских государств. Работы Фреге, а также "Principia Mathematica" Рассела и Уайтхеда продемонстрировали эффективность аппарата математической логики для реконструкции оснований математики. В развитие этого подхода Фреге в статье "О смысле и значении" ("Смысл и денотат") (1892) положил начало стремлениям использовать подходы математической логики для разрешения уже собственно философских вопросов. Фреге сформулировал базовые проблемы и ввел главные понятия аналитической философии. Сравнивая познавательный потенциал "синтетических" (А=Б), согласно Канту, и аналитических (А=А) суждений, Фреге отметил, что новое знание порождается благодаря первым, но при этом остается открытым вопрос о том, на чем реально фундируется их истинность, т.е. каковы именно основания отождествления разнящихся между собой выражения А и выражения Б. По Фреге, "имена собственные" (выражения, слова и обозначения) - элементы синтетических суждений - отождествляются тогда, когда они имеют общий референт (совпадающий внешний объект, на который они направлены). Значение этих "имен" и сводимо к указанию на некий объект (к "референции"). Обозначение значения именами собственными необходимо дополняется и тем, что они также выражают и определенный смысл. Экстраполируя подход на совокупность повествовательных предложений, Фреге сделал вывод, что мысль, заключенная в них, являет собой смысл наряду с тем, что их подлинная значимость (истинность либо ложность) суть их значение. Традиционалистская редукция таких предложений к субъект-предикатным суждениям не обеспечивает постижения их значения, вследствие чего Фреге и разработал (с помощью так называемой "логики кванторов") подходы для конституирования логически безупречного языка, в рамках которого любое имя собственное указывает на соответствующий референт, а истинная ценность предложений не корректируется включением в их строй любых новых имен. Следующий шаг в эволюции идей и концепций аналитической философии, одновременно явившийся поворотным пунктом в ее истории (именно этот этап трактуют как исходный большинство ее адептов) связан с творчеством Рассела и Мура. Рассел, отстаивая идею о плюралистической Вселенной (т.е. таковой, когда действительность существует вне сознания), предположил, что иное видение ее может быть объяснено только изначальной порочностью приема редукции предложений к суждениям субъектно-предикатной организации. Переосмыслив референциальную теорию значения Фреге, Рассел стал рассматривать язык как "картину", отражающую атомарные факты. Он, а затем и Витгенштейн разработали следующие типовые процедуры логико-философского анализа: противопоставление "глубинного" логического анализа языка традиционалистскому и "поверхностному", придание математической логике статуса универсального средства для решения многих философских и научных проблем с использованием грамматического анализа. Мур разработал концептуальные подходы для процедур перефразировки неясных высказываний в синонимичные и более ясные. С Мура начинается постепенный переход от анализа математических и логических структур к исследованию реального функционирования обыденного языка. С середины 1930-х позитивистская программа редукции языка постепенно утрачивает свои позиции, т.к. ее ограниченность выявляется ключевыми авторитетами неопозитивизма - представителями Венского кружка и Витгенштейном. В 1940-1950-е позитивистские методы в аналитической философии сменяются методами лингвистического исследования, которые отказываются от использования математической логики и принципов эмпирического атомизма. Начиная с этого момента, аналитическая философия начинает вновь обращаться к традиционным философским проблемам и включать в поле собственных интересов принципы других течений, сближаясь с установками прагматизма, герменевтики и структурализма. Сохраняя критический пафос по отношению к метафизике, проблемы которой должны быть разрешены с помощью терапевтических процедур лингвистического анализа, аналитическая философия, в тоже время, отказывается от идеи устранения метафизических предпосылок из языка философии и науки. Уточняя статус и функции метафизических рассуждений, представители этого этапа аналитической философии пришли к выводам о том, что метафизика - не бессмыслица, она не является информативной дисциплиной, но задает некое специфически-парадоксальное видение мира ("как в первое утро его рождения"), призывает к нетрадиционному взгляду на мироздание, постоянно динамично генерируя в границах этого процесса оригинальные научные гипотезы; метафизика пронизывает религию и мораль, психологию и религию. Метафизическое видение мира организуется на таких же основаниях, как и остальное знание людей, поэтому постижение "глубинной грамматики" ее - вовсе не бесполезный процесс. В случае невозможности фальсифицировать те или иные метафизические системы, необходимо помнить о потенциальной возможности их взаимной конвертации в рамках научно-интеллектуальных сообществ. Этико-юридические изыски представителей аналитической философии оказались сконцентрированы в русле трех доминирующих парадигм: интуиционизма (Мур, В. Росс, Г. Причард), отрицавшего объективную ипостась ценностей; эмотивизма (Ч.Стивенсон и др.), постулировавшего наличие двойного смысла - дескриптивного (намерение дать другому некое знание) и эмотивного (обоюдные стимулы для соответствующего диалога) - в этических суждениях и терминах; прескриптивизма (Р.Хеар и др.), обращавшего особое внимание на императивную нагруженность высказываний подобного характера. Работы позднего Витгенштейна, П.Стросона, Куайна, М.Даммита, Д.Дэвидсона и др. подчеркивают неустранимую двусмысленность и историчность языка, который рассматривается как совокупность "языковых игр", "схем", "парадигм", задающих множественные стандарты интерпретации. Логический анализ сменяется анализом "грамматики", которая меняется в зависимости от конкретных ситуаций или "языковых игр". Постпозитивизм и лингвистический анализ отказываются от референциальной теории значения, различения аналитических и синтетических суждений, трактовки опыта как чего-то трансцендентного языку. аналитической философии второй половины 20 в. активно использует принципы лингвистики и психологии, а также многих течений континентальной философии. Центральными темами становятся проблемы понимания, смысла, коммуникации, которые рассматриваются с различных точек зрения. Таким образом, современная аналитическая философия представляет собой крайне неоднородное явление, которое объединяет совершенно разные концепции, зачастую представляющие взаимопротиворечащие подходы. При этом, несмотря на сравнительно небольшое количество общих базовых предпосылок, разделяемых представителями аналитической философии в 1990-х, эта философская школа (или группа философских школ) сохраняет мощный обновленческий потенциал и эвристическую значимость. Приверженцы аналитической философии в конце 20 в. вновь сочли необходимым сохранять верность исходным теоретическим основаниям данной интеллектуальной традиции (интерес к проблемам метафизического порядка, поиск все новых и новых подходов к общей теории языка). С другой стороны, осуществили (например, П. Хакер и Г. Бейкер) ряд удачных модернизаций традиционалистских парадигм аналитической философии (преодоление жесткого водораздела между подходом "истории идей" и подходом "истории философии", результировавшееся в признании продуктивности учета историко-культурного контекста для адекватной реконструкции взглядов мыслителей прошлых эпох). На первый план в рамках аналитической философии начинает выходить социально-политическая проблематика (теоретические работы Ролса и Нозика).

Джордж Эдвард Мур (1873-1958) родился в многодетной семье врача. Закончил Тринити-колледж Кембриджского университета. С 1920 по 1947 гг. Мур был редактором наиболее влиятельного английского философского журнала "Mind". Считался патриархом британской философии текущего века. Глубокое воздействие на философию англоязычных стран Мур оказал своей методологией логико-семантического анализа языкового материала гносеологических и этических текстов. Мур апеллировал также к "здравому смыслу".
На Мура оказала влияние шотландская школа "здравого смысла" в лице ее основателя Томаса Рида (1710-1796). Понятие здравого смысла концентрируется на обществе. Здравый смысл служит тому, чтобы направлять нас в общественных делах и в общественной жизни, когда наши способности к рассуждению покидают нас в темноте. Философия здорового человеческого разума выступает как целительное средство против "лунатизма" метафизики. Она также содержит основы моральной философии, удовлетворяющей жизненным потребностям общества.
В Новое время сложилось убеждение, что разумными являются только такие высказывания, которые могут быть выведены из других, интуитивно ясных. Они бывают двух видов: самоочевидные (1+1=2) и неопровержимые ("У меня болит голова").
Д. Юм называл математическое знание демонстративным, т.к. заблуждение выдает себя противоречием. Ложное суждение противоречиво. С помощью обыденного языка (в силу его многозначности) ничье существование не может быть демонстративно доказано. Все существующее поэтому можно признать несуществующим. Философ-скептик говорил об ошибочности речевой формы "я достоверно знаю, что р", где р - высказывание о материальном предмете. Но дело в том, что высказывание "достоверно знаю" применяется к эмпирическим и логическим достоверным (демонстративным) высказываниям в разных смыслах.
Под "выражением обыденного языка" понимается такое высказывание, которое употребляется для описания ситуаций, если ситуации такого рода существуют или в их существовании убеждены. В этом смысле всякое высказывание, описывающее какую-нибудь осмысленную ситуацию обыденной жизни, не является противоречивым. Таким образом, противоречивое утверждение не имеет осмысленного употребления в языке. Даже когда высказывание на вид противоречиво, его нельзя назвать таковым, если его употребляют. Например, выражение "это есть и нет" на вид кажется противоречивым. Но оно имеет описательное употребление, когда речь идет о легком тумане. Корректно оно описывает и виртуальную реальность как бытие без четких границ. Таким образом, эмпирическое высказывание может быть парадоксальным и не быть ложным. Парадоксальные эмпирические высказывания утверждают существование эмпирических фактов, которые, по мнению большинства, не совместимы с существованием других всеми признанных фактов.
Понимать предложение значит быть готовым каким-то образом его использовать. Если мы не можем придумать ни одного примера его употребления, то мы совсем не понимаем данное предложение.
Человек, делая эмпирическое высказывание, может ошибаться двояким образом:
1) ошибка в отношении фактов; 2) употребление некорректного языка. Человек, прекрасно зная, каковы факты, может употреблять для их описания неправильный язык. Когда налицо лингвистическое несогласие, можно говорить о чьей-то ошибке. Один из собеседников или все вместе употребляют некорректный язык. Пример: "Три храбрых зверолова охотились в лесах"
Мур придумал технику опровержения скептицизма, построенную на том, что заявления скептиков идут вразрез с реальной практикой использования языка. Необходимо апеллировать к здравому смыслу. Например, вместо выражения "Я одет" смешно говорить "Я думаю, что я одет, хотя возможно, это и не так". На этом строится доказательство Муром существования внешнего мира. Чтобы доказать, что внешний мир существует, нужно доказать, что существует хотя бы один объект, независимо от моего сознания. Можно доказать, например, что две человеческих руки существуют. Я показываю или говорю: "Вот одна моя рука", "А вот другая". Мур настаивал, что доказал это абсолютно строго:
1. Посылка доказательства отличается от заключения. Посылка выражена в показе рук и жестикуляции. Заключение состоит в утверждении, что в данный момент существуют две человеческих руки. Посылка намного определеннее, а заключение является более общим.
2. В момент доказательства Мур безусловно знал, что передается определенными жестами и словами. Мур знал, где находятся его руки в данный момент и указывал на них, говоря: "Вот". Абсурдно думать, что это не знание, а только мнение.
3. Заключение следует из посылки. Несомненно, что если одна моя рука здесь, а другая там, то в данный момент они существуют.
Есть вещи (посылки доказательства Мура, в том числе), которые я безусловно знаю, даже если не умею их доказать. Мур показывал, что в любом исследовании определенные положения принимаются как данные. Любая попытка усомниться в правильности этих положений и как-то их проверить привела бы к тому, что человек вообще перестал бы понимать, как возможно исследование чего-либо.
В 50-е гг. некоторые философы сосредоточили внимание на повседневном употреблении выражений, с помощью которых формулируются философские доктрины. Наиболее важной была деятельность Джона Остина (1911-1960) и его последователей в Оксфорде. Все они были независимы от Витгенштейна и считали его подход несистематическим. Отношение аналитиков к Остину было неоднозначным. Годы безоговорочного господства Оксфордской школы сменились периодом единодушного отказа от его стиля философствования. В последние годы отношение к Остину стало более взвешенным. Остин надеялся, что в результате его деятельности появится новая дисциплина, являющаяся синтезом философии и лингвистики. Остин называл ее лингвистической феноменологией. Центральное место в его ранних работах занимала концепция перформативных и констатирующих высказываний. Перформативные высказывания - такие, которые оказываются исполнением некоторого действия. Они также способны применять действительность фактом своего говорения. Например, "Запрещается народу пить в жару сырую воду". Констатирующие - это описательные (дескриптивные) высказывания, которые могут быть истинными или ложными.
В дальнейшем Остин преобразовал данную концепцию в теорию "речевых актов". Речевой акт состоит из:
1) локутнвного акта (говорения самого по себе, т.е. произнесения текста с определенным смыслом);
2) иллокутивного акта, назначение которого информирование, приказ, предупреждение и т.д. Такое высказывание обладает конвенциональной силой и приводит к практическим последствиям. Остин показал, что в языковом общении, помимо слов, имеются и некоторые мыслительные (ментальные) действия. Сообщение не сводится к передаче информации, а содержит определенную цель. Речь обладает иллокутивной силой, т.е. говорящий стремится не только сообщить что-то, но и воздействовать на адресата, вмешиваясь в его сферу. В новом понимании речи акцент ставится на самом действии и его результате. Восприятие и переработка принятой информации является для адресата сигналом для собственных действий. Речь как действие включает в себя два уровня:
• действие корреспондента, направленное на адресата,
• ответное действие адресата.
Таким образом, между говорящим и слушающим возникает область взаимодействия, в которой участники коммуникации вырабатывают общие ориентиры. Жест и интонация имеют такую же коммуникативную значимость, что и слово.
3) перлокутивного акта (имеет цель вызвать или достичь чего-либо через посредство убеждения, устрашения и т.д. Таким образом, имеет место целенаправленный эффект воздействия на чувства и мысли воспринимающих речь людей).
Теория "речевых актов" оказала большое влияние на работы лингвистов и логиков.
Остином двигали постоянные подозрения по отношению к терминологии, изобретенной философами, к особому использованию ими обыденных выражений. Он стремился показать, что формулирование традиционных философских доктрин даже в исходных вопросах основывается либо на ошибочных допущениях, либо на отступлениях от повседневного употребления слов. Обнаружение таких искажений и путаницы зависит от точного описания действительного употребления терминов. До некоторой степени цель Остина совпадает с задачами позднего Витгенштейна. Но у Витгенштейна описания получают значимость под давлением философских проблем, которые ведут к заблуждениям Поздние работы Витгенштейна воплощают идею философии как деятельности по прояснению языковых выражений, я не как совокупность теорий или истин. Прояснение достигается только обращением внимания на то, что находится перед нашими глазами. В этом смысле логика (как метод философии) вырастает не из интереса к тому, что происходит в природе, не из стремления постичь причинные связи, а из потребности понять фундамент или сущность всего, что нам дано в опыте. Для этого не нужен поиск новых фактов, стремление узнать с их помощью что-то новое Нужно понять нечто такое, что уже открыто нашему взору. Как раз это мы в каком-то смысле не понимаем. Для Остина же описания действительного употребления предложений и тщательного различения тесно связанных терминов обладают самостоятельной ценностью. Язык чудовищно богат, мы едва начали систематично понимать разнообразие того, чем уже давно владеем. Сказать, что слово или речевой оборот имеют значение, значит, сказать, что существуют предложения, в которых они содержатся. Толковый словарь может только предложить помощь в понимании предложений, содержащих данное слово. Справедливо утверждать, что только предложение имеет значение. Корректно, с точки зрения языкового употребления, спрашивать: "Каково значение слова "крыса"?" Менее законным является вопрос: "Что такое крыса?" Понятно, что все так и спрашивают, если не знают, что такое X. Но если перенести этот вопрос в область философии, то получается путаница. Вопрос "Что такое X?" эквивалентен вопросу "Что такое Х вообще?" или "В чем состоит идея X?" Таким образом, "крыса вообще" или идея "крысости" становится самостоятельной сущностью. Утверждения Остина направлены против реализма сократовско-платоновского подхода. Остин уделял внимание вопросу, который, по его мнению, породил множество ошибочных теорий. Этот вопрос: "Почему мы называем вещи одним и тем же именем?" Номиналисты дают отрицательный ответ. Вещи называются одним и тем же именем потому, что они являются сходными, хотя в них нет ничего тождественного. Остин спорит с номиналистами. В конце концов, не является истинным то, что все вещи, называемые одним именем, сходны между собой в обычном смысле слова, т.е. похожи друг на друга.
Примеры: 1. Прилагательное "здоровый" входит в такие речевые конструкции, как "здоровое тело", "здоровый цвет лица", "здоровый дух". Слово "здоровый" используется здесь паронимически. Параномия - термин Аристотеля. В лингвистике под ним понимают явление частичного звукового сходства слов (паронимов) при их смысловом различии (полном или частичном). В данном случае имеется первичное смысловое ядро, т.е. смысл, в котором слово "здоровый" используется применительно к здоровому телу. Остин называл его ядром, т.е. оно содержится как часть в двух других смыслах, установленных как производные от "здорового тела". Понятно, что "здоровый дух" не похож на "здоровое тело", а "здоровый цвет лица" хотя и напоминает о физическом здоровье, но не является телом как таковым.
2. Возьмем слово "фашист". Исходно оно указывает на большое количество признаков:
-- член радикальной организации,
-- воинствующий националист,
-- сторонник военной диктатуры,
-- сотрудник репрессивного аппарата,
-- агрессивный, жестокий индивидуум.
Р.Барт называл язык "фашистом", т.к. смысл фашизма не в том, чтобы запрещать говорить нечто, а в том, чтобы принуждать к определенному типу говорения. Как используется слово "фашист" применительно к тому, кто не обладает одной из перечисленных характеристик? Каждая из характеристик может быть названа "неполным смыслом". Те, кто называется "фашистом" в каждом из этих смыслов, вовсе не похож на других.
Некоторые исследователи считают, что значение слова есть "класс сходных единичных вещей". Но Остин считал такой "класс" также фиктивной сущностью. Во-первых, существует уверенность, что все слова являются именами, т.е. фактически собственными именами. Они обозначают и указывают тем же способом, что и собственные имена.
Д.С.Милль (1806-1873) ввел в качестве логических терминов "коннотацию" (соозначение), отличается от "денотации" (означение). В первом случае имеется в виду указание на совокупность свойств обозначаемого предмета, во втором - указание на предметное значение имени. Так называемые коннотативные имена (например, "человек") прямо обозначают свой предмет и косвенно указывают на его свойства. Неконнотативные имена обозначают либо какой-то предмет (например, Иван, Москва, Россия), либо только свойство (белый, длинный, добродетельный). В языке немало слов, не имеющих д е н о т а т а, но имеющих коннотацию. То есть они получают определение по совокупности известных слов (например, "единорог", "русалка" и т.д.). Остин обратил внимание последовательно на этот факт.
Во-вторых, возьмем предложение: "Государство владеет этой землей". Его анализ осуществляется с помощью предложений об отдельных людях и их отношениях. Из этого анализа вытекает вопрос: "Что во всем этом есть государство?" Ответ: совокупность индивидуумов, объединенных определенным образом. Но сам вопрос неявно содержит в себе утверждение, что государство есть нечто независимое от самих этих людей. То есть государство - некая самостоятельная сущность. Это неправильно. Другой пример, возьмем предложение: "Деревья могут существовать невоспринимаемыми". Оно формулируется на основе утверждений об известных данных. Отсюда вытекает теория так называемых сенсибилий (буквально: "то, что может быть ощущаемым").
Опенков М.Ю. История философии: Авторский курс лекций. Архангельск, 1999

Грандиозные успехи науки, особенно логики, лингвистики (языковедения), математики и физики не могли не изменить содержание философствования. Более того, эти изменения оказались впечатляющими, к их рассмотрению мы как раз и переходим. Но прежде необходимо определиться с тем, что понимается под аналитической философией.
Аналитическая философия - это философствование посредством детального анализа используемой логики и языка. Логика и язык выдвигаются на самый передний план, но почему, в силу каких оснований? Таких оснований много, укажем два главных.
Во-первых, это трудности, с которыми имели дело математики в начале ХХ в. (равно как и в его конце). В науке образцом строгости всегда считалась математика. Но довольно неожиданно математики стали все чаще встречаться с различного рода парадоксами, противоречиями. Простыми средствами с этими затруднениями не удавалось справиться. В силу этого крепло убеждение, что корни затруднений скрыты в основаниях математики. Но что входит в основания математики? Логика и некоторый искусственный язык, а также философия. Глубокие специалисты в области математики и логики, такие как немец Готтлоб Фреге и англичанин Бертран Рассел, пришли к выводу (особенно резко высказывался на этот счет Рассел), что прежняя философия устарела, в ней не меньше путаницы, чем в математике.
Во-вторых, аналитизм возник как реакция на засилье идеализма в английских университетах начала ХХ века. Для английских философов, вспомните Локка, всегда был характерен эмпиризм и сенсуализм, конкретность, антисхоластичность. Можно даже сказать так: англичане меньшие идеалисты, чем немцы и французы. Лишь временно, в конце XIX в., в Англии возобладал идеализм. Реакция не заставила себя долго ждать. Было признано, что идеализм несостоятелен, он затуманивает ясное положение дел. В философии надо брать за основу не абстрактные впечатления и слова, которые необходимы для отображения всего этого. Итак, в очередной раз мы встречаемся со стремлением к ясной философии. Ясность философии связывалась прежде всего с языком, а не с тем, что творится в голове, что сугубо индивидуально и непроверяемо. В отличие от мыслей и чувств в истинности языковых описаний внешних для человека фактов может убедиться каждый. А это означает, что ясная философия должна сводиться к высказываниям о внешних для человека фактах. Сравните выражения: "У меня острая зубная боль" и "На улице идет дождь". Только второе выражение является общезначимым. Отметим также, что англичанин Джон Мур и австриец Людвиг Витгенштейн были теми, кто поставили в центр философского анализа не искусственные языки математики и логики, а естественный язык. Итак, аналитизм в философии возник не случайно, а в силу вполне определенных оснований.
Укажем на основные идеи основателей аналитического движения в философии.
-- Фреге и Рассел считали, что здравая философия является логикой, ибо она начинается с объяснения предложений, того, что может быть истинным или ложным, а это - задача логики.
-- Логика занимается высказываниями, предложениями, состоящими из слов, т.е. она имеет языковой характер. Первые философские вопросы: что есть слово? что есть предложение?
-- По Фреге, собственное имя обладает значением и смыслом. Два выражения могут иметь одно и то же значение, но разный смысл. Уже древние вавилонские астрономы знали, что "утренняя звезда" и "вечерняя звезда" - это планета Венера. Два рассматриваемых выражения имеют одинаковое значение (планета Венера), но разные смыслы, ибо они представляют различную информацию. Часть логической путаницы заключается в отождествлении значения имени и его смысла.
-- Редукция, сведение к предельным элементам реальности позволяет избежать, считает Рассел, ложных представлений. Предметное содержание следует сводить к изначальным сущностям, неопределимым в терминах еще чего-либо (это, по Расселу, есть его вариант "бритвы Оккама"; британский философ Оккам выступал против преумножения сущностей).
-- Мур выступал в "защиту здравого смысла" в философии.
-- Мур предлагал неясные, спорные суждения переформулировать в более ясные.
--
Основные положения аналитической философии
-- Язык - граница мышления и действия. Язык дает полнейшую информацию о мышлении и действии.
-- Язык имеет логическую форму.
-- Значение слова есть факт, который оно обозначает...
-- Значение слова есть его употребление в языковой игре и практической деятельности...
-- Истинность синтетических предложений проверяется их сопоставлением с фактами (тезис неопозитивизма).
-- Истинность синтетических предложений нельзя подтвердить окончательно, но можно проверить неистинность синтетических предложений (принцип фальсификации).
-- Теория имеет гипотетико-дедуктивную структуру.
-- В процессе роста научного знания происходят научные революции.
-- Добро - это эмоция (тезис неопозитивистов).
-- Добро - это предложение, жизненность которого определяется последствиями его применения (тезис постпозитивистов).
-- Философия не является наукой (тезис неопозитивистов).
-- Философия научна (тезис постпозитивистов).
В.А.КАНКЕ Электронный учебник "Философия" 2001

Философия языка развивалась в двух центрах -- Кембридже и Оксфорде, поэтому ее и называют "кембридж-оксфордской философией". Она развивалась скорее как движение, а не школа. Среди аналитиков были не только англичане, поэтому трудно говорить об унитарном корпусе идей и достижений. Объединяет их своего рода "ремесло", ментальность, тип анализа, показывающий, как функционирует "язык", на котором мы читаем мир, -- в этом и есть фамильное сходство кембридж-оксфордской философии.
Имена Б. Рассела, Дж. Мура и Л. Витгенштейна украсили школу Кембриджа. Мур, отказавшись от идеализма, выступил в защиту здравого смысла ("Принцип этики", 1903; "В защиту здравого смысла", 1925). Он стоял у истоков интуиционизма, согласно которому идея "блага" неопределима. Тщательно анализируя солипсистские утверждения (типа "время нереально", "внешний мир не существует"), Мур немало способствовал утверждению позиций аналитической философии...
Несмотря на разницу в подходах, Рассел, Джонсон, Броуд, Рамсей едины в том, что философия -- это аналитическое прояснение языка и, стало быть, мышления. Неслучайно журнал, появившийся в 1933 г., назывался "Analysis". Его главный редактор Дункан-Джонс (G. Duncan-Jones), вместе со своими сотрудниками -- Л. Стеббингом (L. S. Stebbing), Ч. Мэйсом (С. А. Масе), Г. Райлом (G. Ryle), пытался противопоставить спекулятивным метафизическим абстракциям точные философские дефиниции, проясняющие известные факты.
В рамках этой программы-максимум возник еще один вопрос: каков предмет анализа -- фраза, пропозиция, понятие, слово? Какова процедура анализа и на основе каких критериев оценивать результаты? Так последователи Витгенштейна подвергли анализу само понятие "анализа".
Один из самых известных кембриджских философов Дж. Уисдом (Wisdom, p. 1904) интересовался проблемами искусства, религии, человеческих отношений. С иронией и юмором он описал в своих очерках впечатляющие авантюры метафизики, показав, впрочем, невозможность возвращения назад. Метафизика -- это парадоксальная попытка говорить о том, о чем нельзя говорить. В метафизических высказываниях очевидны лингвистические проколы. Парадоксы (по отношению к нормальным лингвистическим стандартам) -- наподобие тезисов солипсизма, принципа верификации -- выполняют функцию пробоин в крепостной стене нашего ментального аппарата. Открывая новые горизонты, они ставят новые проблемы, те, в свою очередь, генерируют другие. Философ не может не быть творцом: "Он тот, который много видел и ничего не забывает. И видит любую вещь как в первый раз. Открытия принадлежат не только Христофору Колумбу и Пастеру, но и Достоевскому, Толстому и Фрейду". Уисдом добавляет: "Художники, наиболее ценимые нами, не просто рассказывают выдуманные истории. Пруст, Мане, Брейгель, Ботичелли и Вермеер показывают реальность. Хотя бы на мгновение они умеют подарить радость без тревоги, покой без скуки".
Говоря о Кембридже, нельзя не упомянуть также Дж. Пола (G. A. Paul), М. Лазеровица (М. Lazerowitz) и Н. Малколма (N. Malcolm). Сложно дать им общую характеристику, но если необходимо определить направление, то следует сказать, что на их взгляд философский анализ подобен терапии. Мур утверждал, что многих философских конфузов можно было бы избежать, если сначала проанализировать вопросы, ответы на которые рождают такие затруднения. Для Витгенштейна проблемы (как болезни) решаются, если распутать языковые узлы нашего мозга. По Уисдому, к философским тупикам следует относиться так, как к аналогичным ситуациям относятся в психоанализе: лечение -- это диагноз, а диагноз -- полное описание симптомов.
После 1951 г. мы наблюдаем интенсивный рост философских исследований в Оксфорде. Около пятнадцати лет ведущую роль на интеллектуальной сцене играли Гилберт Райл (G. Ryle, 1900--1976) и Джон Лэнгшоу Остин (J. L. Austin, 1911--1960). Знаток Платона и Аристотеля, Райл прошел через увлечение Гуссерлем и неопозитивизмом. В 1931 г. он опубликовал статью "Утверждения, систематически вводящие в заблуждение", где дал описание фраз, "грамматическая форма которых не соответствует логической структуре фактов", что и дает начало антиномиям и паралогизмам.
В "Категориях" (1937) Райл утверждает, что задача философа состоит в превентивной корректировке логических ошибок, так называемых "категориальных ошибок", по причине которых одно понятие входит в сферу категории, к которой заведомо не принадлежит, хотя и сходно по грамматической форме. В очерке "Философские аргументации" (1947) он показал, что логическая структура собственно философского типа аргументации воспроизводит reductio ad absurdum (сведение к абсурду). Другая известная работа Райла, "Дух как поведение" (1949), анализирует логический потенциал понятий. Он стремился устранить категориальную ошибку, которая породила дуалистический картезианский миф о душе и теле.
Пристальным интересом к обыденному языку отмечены исследования Остина. Он работает в горячей, философски нагруженной зоне обычных словоупотреблений (ощущения, ответственность и т.п.), где гамма существующих выражений отвечает на разнообразные запросы, в свете которых сверхпростые философские дихотомии распадаются. В книге "Обыденный язык" мы находим семьдесят выражений разной степени ответственности. Философы должны принимать их в расчет. Анализ лингвистических единиц показывает, что мы не столько говорим о вещах, сколько их лепим. В работе "Как сделать вещи словами" (1965) Остин показал отличие индикативных (констатирующих) заявлений от перформативных (исполнительных). Скажем, предложения типа: "Завтра я еду в Пизу" -- могут быть истинными или ложными, предложения же другого типа: "Обещаю тебе, что...", "Объявляю открытой демонстрацию" -- удачными или неудачными. Однако представляется, что фраза: "Завтра я еду в Пизу" -- совпадает с другой: "Я гарантирую тебе, даю честное слово, что завтра поеду в Пизу". Используя слова в определенной грамматике, изучая словарь, Остин вводит понятие "локутивный акт".
С другой стороны, Остин говорит и об "иллокутивных" силах и действиях (вопрос, молитва, информация, команда и т. д.). Говоря о чем-то, мы всегда формуем некую "прелокутивную" (предсказанную) ситуацию и провоцируем определенные эффекты: убеждаем, изумляем, сообщаем, обманываем, запутываем и т. д. "Обыденный язык -- не последнее слово, это принципиальная линия, где нужны обобщения, усовершенствования, преодоления. Заметим, это первое слово... Мы берем в расчет не только слова, но и реальность, где они проговариваются. Мы заостряем наше восприятие феноменов путем уточнения терминов" (Остин, "Защита для оправданий", 1956).
Среди оксфордских ученых известны такие, как П. Ф. Стросон (P. F. Strawson), А. Айер (A J. Ауеr), С. Хэмпшир (S. Hampshire), Г. Харт (Н. L. A. Hart), С. Тулмин (S. E. Toulmin), P. Хеар (R. М. Наге), И. Берлин (I. Berlin), Д. Пирс (D. Pears), А. Монтефиоре (A. Montefiore), П. Ноуэлл-Смит (P. No well-Smith), Дж. Уор-нок (G. J. Warnock). Обладая разными интересами, они продолжили изучение обыденного языка в духе оксфордской школы. Хэмпшир в книгах "Мышление и поступок" (1960) и "Свобода инвидида" (1965), отвергнув идею о том, что знание о механизмах функционирования человеческого сознания ограничивает свободу действий, пришел к противоположному выводу об обратной зависимости свободы от осознания ментальных процессов.
Питер Стросон (р. 1919), один из лидеров оксфордской философии, поставил перед собой две взаимодополняющие задачи: первая -- выявить контактные и контрастные точки между языковым поведением и символами некой логической системы; вторая -- прояснить, хотя бы в первом приближении, природу формальной логики. Под дескриптивной метафизикой ("Индивидуалии. Очерк по дескриптивной метафизике") он понимает систему основных понятий, на базе которых мы читаем мир. Книга "Индивидуалии" имеет две части. Первая устанавливает центральную позицию материальных тел и личностей. Среди партикулярных сущих вторая часть книги устанавливает и объясняет связь между идеей частного вообще и идеей объекта, к которому отсылает, или логического субъекта.
Понятие личности, по Стросону, слишком примитивно: расхожий его смысл игнорирует картезианский оттенок сознания как сугубо частного состояния. Поэтому как предикаты, описывающие состояния сознания, так и предикаты, приписываемые телесным характеристикам, применимы к любому индивиду этого типа. Несложно увидеть в дескриптивной метафизике кантианские элементы и намерение применить теорию априоризма к языковой сфере. Хэмпшир в этом отношении очень близок к Стросону. "За всеми частными грамматиками различных языков стоит основа одной грамматики, в которой отражаются универсальные аспекты человеческого опыта. Для философов наиболее важная задача -- как проникнуть в эту самую глубинную грамматику", -- писал Хэмпшир, комментируя "новый поворот к Канту".
Тем не менее А. Айер, автор классического неопозитивистского трактата "Язык, истина и логика" (1936), не согласен с Хэмпширом, ибо возрождение кантианского подхода чревато риском провалиться в априористскую антропологию. Проблемы современности остаются нерешенными из-за непонимания языковых рамок мышления.
Позицию лингвистического конвенционализма мы находим у Вайсмана, ученика и помощника Шлика. Во "Введении в математическое мышление" (1936), отвергая тезис Витгенштейна о логическом основании математики, Вайсман заявляет: "Математика ни на чем не основана". "Мы можем описать арифметику, показав ее правила, но не обосновать ее... Последняя основа будет постулатом. Все, что содержит аспект обоснования, уже в каком-то смысле ложно, с этим нельзя согласиться".
Идея конвенционализма присутствует и в очерке "Верифицируемость", где Вайсман утверждает, что опыт ничего не доказывает и не опровергает, скорее он "говорит за", "говорит против", "громче", "подкрепляя" или "ослабляя". В незавершенной серии статей "Analytic-Synthetic", опубликованных в "Analysis" (1949--1952), Вайсман высмеивает аналитиков обыденного языка, стремящихся установить "правила" и "корректность". Корректности, говорит он, ищут те, кому нечего сказать. Границы, разделяющие типы пропозиций, надуманны и неуместны. За философией он закрепляет терапевтическую функцию, кроме того, ее задача -- снять металлические решетки, парализующие язык и его творческие импульсы.
"Не будем путать слабительное с пищей, -- пишет Вайсман. -- Пока философия не умерла от недоедания, философ должен о чем-нибудь говорить". Так какова же цель философии? "Показать мухе выход из бутылки, и еще... из уважения умолчу о том, что хотел сказать... Что же такое философия? Философия это... видение... Для нее характерно буравить склеротический панцирь, образуемый традицией и конвенциями, и разбивать оковы, сооруженные предшественниками, -- так только и можно увидеть вещи по-новому".
В отличие от Венского кружка, оксфорд-кембриджское движение не распалось, напротив, укрепилось за счет специализации: появилась философия языка религии и метафизики, этики и эстетики, историографии, политики. Незамедлительно посыпались обвинения, что, увлекшись обыденным языком, философы-аналитики сделали из него культ, замкнулись в мире слов, потеряли интерес к реальности.
Следует сказать, что обвинения били мимо цели, поскольку:
1. Неверно, что внимание к обыденному языку означало пренебрежение к техническим языкам, все лингвистические страты философы-аналитики считали подлежащими исследованию;
2. Фактические проблемы оставались в центре, ибо именно понимание того, как функционирует язык, дает углубленное понимание реальности; 3. Здравый смысл и повседневный язык не были для аналитиков панацеей и последним словом философии. В лингвистической терапевтической практике от них, пожалуй, только отталкивались; 4. Аналитик изучает дискурсы, где термины и выражения, играя, отдаляются от изначального языка, рождая помимо правил новые смыслы, которые со временем образуют зависшие в пустоте лингвистические единицы. Задача исследователя -- показать, как, когда и по каким правилам выражения обыденного языка переместились в другие языковые контексты; 5. Не содержа в себе ничего абсолютного, не будучи панацеей" от всех философских недугов, обыденный язык все же важный объект исследования в силу своего богатства, в нем зашифрованы память и опыт человечества; 6. Анализ обыденного языка, проведенный в целях создания логико-лингвистической карты, сближается с тем, что Стросон называл дескриптивной метафизикой, составляющей весомый вклад в этнолингвистику, о необходимости которой говорили Б. Л. Уорф (В. L. Whorf) и Э. Сепир (Е. Sapir); 7. Мур не говорил о неприкосновенности обыденного языка, он защищал истину (решительно недоказуемую) здравого смысла, язык которого, несомненно, подлежит совершенствованию; 8. "Второй" Витгенштейн говорил: "Ordinary language is all right" ("С обыденным языком все в порядке"), а задача философии, стало быть, исследовать язык как он есть; 9. Но язык вообще есть, по мнению Райла, употребление обыденного языка и обычное использование языка, поэтому рядом с анализом повседневного языка (когда мы не используем технические языки) есть анализ привычных, т.е. технических, употреблений языка; 10. Остин утверждал, что обыденный язык следует анализировать в философски напряженных зонах (как, например, язык ответственных решений), ибо в них заключены тонкие различия. По мнению Остина, изучение обыденного языка есть только первое, а не последнее слово в философии. Устойчивая сохраняемость говорит о небесполезности присутствия в языке обыденных выражений.
Философы Венского кружка не только изгнали повседневный язык из сферы теоретического интереса. Метафизические, религиозные, этические, эстетические вопросы были объявлены лишенными смысла как неверифицируемые. Впрочем, принцип верифицируемости подвергся суровой критике, ибо: 1) он оказался самопротиворечивым; 2) в качестве последней судебной инстанции он показал себя криптометафизическим; 3) зараженный финитизмом и индуктивизмом, он оказался не в состоянии объяснить всеобщие законы эмпирических наук. Так, с одной стороны, критически был выдвинут принцип фальсифицируемости Поппера (как критерий демаркации, а не значения, на что претендовал принцип верификации). С другой стороны, Витгенштейн предложил принцип использования.
Так неопозитивистская атмосфера страха перед метафизикой постепенно развеялась. Стало ясно, что метафизические утверждения нетавтологичны и нефальсифицируемы, и все же они не лишены смысла. Они, кроме того, используются, и именно эти функции надлежит не осуждать, а уточнять. Этим занялась аналитическая философия метафизики. Вот ее выводы:
1. Абсурдно утверждать, что метафизика есть нонсенс. 2. "Ментальные судороги" случаются, когда мы начинаем строить иллюзии, что метафизика -- такая же информативная наука, как все прочие эмпирические. 3. Метафизика как видение, "new way of seeing", позволяет лишь увидеть особым образом целый универсум как в первое утро рождения. "Ты открыл новый способ понимания вещей, -- писал Витгенштейн в "Исследованиях", -- как если бы нашел новый прием рисования, новый ритм, новый род песен". 4. Метафизика есть видение и потому парадокс. Ее "истина" состоит в "ложности". Ее заявления часто подобны подземным толчкам в нашем лингвистико-концептуальном истеблишменте. Метафизика -- противоядие от ментального склероза 5. Метафизические функции можно найти в морали, политике, психологии, религии. 6. Метафизика -- приглашение посмотреть на мир по-новому, поэтому она часто либо герметична, либо по-детски наивна. 7. Метафизика часто генерирует научные гипотезы. Проблемы, научно неразрешимые, ставятся много раз: "То, что начиналось как метафизика, может кончиться как наука", ибо, отмечает Стросон, систематическая философская реконструкция понятий и языковых форм иногда обнаруживает применение в далекой от философии области. "Большую часть метафизических систем, -- писал по этому поводу Поппер, -- можно переформулировать так, что они станут проблемами научного метода". Метафизика, следовательно, может возвещать рассвет науки. Ньютона, возможно, не было бы без Декарта, а социологии -- без Маркса. 8. Если метафизика -- "видение", способ организации мира идей, при помощи которых мы читаем мир, то в таком случае весьма полезное занятие -- попытаться проникнуть в глубинную грамматику, чтобы найти предпосылки нашего мышления и опыта. Это и есть дескриптивная метафизика Стросона. 9. Метафизика не собрание пропозиций, замкнутых на вечность, ее нельзя искать в чучельной мастерской. Это динамически развивающийся организм, рождающийся, размножающийся и умирающий. 10. Нефальсифицируемые метафизические системы не ложны и не истинны, они часто взаимно конвертируемы. Давая неожиданную перспективу, они заставляют взглянуть на мир по-иному.
Проблемы этики не очень интересовали неопозитивистов. Карнап, Мизес, Рейхенбах и Айер были строгими эмотивистами: ценности суть выражения чувств. Позицию социального гедонизма защищал М. Шлик в "Вопросах этики" (1930), а В. Крафт в "Основах научной теории ценностей" (1937) предвосхитил некоторые из результатов аналитических исследований. Чарльз Моррис назвал этическую проблематику "оценивающе-стимулирующим дискурсом". В работе "Знаки, язык и поведение" (1946) мы читаем, что "этот дискурс оценивает поступки в плане предпочтения (или осуждения) с точки зрения определенной группы, что и признается моральным качеством". Эмотивистом был и Рассел, по мнению которого ценности не имеют ничего общего с познанием.
Об этике нельзя говорить на языке науки, утверждал Витгенштейн в "Трактате". Этику демонстрируют и удостоверяют как налично существующую форму жизни. Именно это важно для нас: делать этические утверждения -- значит "кидаться на языковые ограждения". Но это столкновение вытекает из "потребности человеческой души, которую лично я не могу не уважать и никогда не позволил бы другим высмеивать ее", -- писал Витгенштейн в "5 лекции по этике" (1934). Напомним, что смысл "Трактата" -- этический.
В Кембридже и Оксфорде анализ этико-юридического языка стал едва ли не самой распространенной практикой. Библиография этого профиля работ необозрима, но можно все же говорить о наличии трех фундаментальных моментов метаэтической рефлексии: интуиционизм, эмотивизм и прескриптивизм.
Дж. Мур и его последователи Г. Причард (Н. A. Prichard) и В. Д. Росс (W. D. Ross) -- самые известные представители интуиционизма. "Я утверждаю, -- писал Мур, -- что "хорошее" -- такое же простое понятие, как, например, "желтое". И как нет надобности объяснять, что такое "желтое" тому, кто уже не знает, что такое "желтое", так же нет возможности объяснить, что такое "хорошее"". Благо воспринимают интуитивно. С другой стороны, вопрос касается того, что же мы должны делать? "Более чем вероятно, что следует способствовать уже установленному обычаю, даже если речь идет о дурном обычае". Нам неизвестны все возможные эффекты в будущем поступков альтернативного плана, поэтому, по Муру, не следует пренебрегать общепринятым как полезным и практикуемым.
Взгляд на ценности как свойства самих вещей Мур называет натуралистическим заблуждением. Но, лишенные объективного аспекта, они становятся неуловимыми, попадая в пустоту, поскольку интуиционизм решительно выводит этику в иную плоскость, нежели наука. Чтобы избежать этих недостатков, Ч. Стивенсон в книге "Этика и язык" (1944) предлагает прояснить смысл этических терминов "благо", "правильно", "справедливо", "должно" и т.п., а затем указать общие методы для проверки этических суждений. Выяснилось, что этические термины -- носители двойного смысла: дескриптивного и эмотивного. Ответ того, кто слушает, и стимул того, кто говорит, находятся в сфере эмоций. С другой стороны, дескриптивный смысл заключается в намерении дать знание.
Ясно поэтому, что и несогласие в этике также нагружено двойным смыслом: "несогласием верований и несовпадением установок поведения". "Лучшая осведомленность может сгладить несогласие установок, но все же источником споров остаются несовпадения верований, часто сложной природы... Моральные суждения принимают роль рекомендаций в плане одобрения или неодобрения... Проблемы этики отличаются от научных именно присутствием поведенческого несогласия, сообщающего верованиям особую печать и порядок во всем отличный". Эмотивизм Стивенсона, как видим, в своей артикулированности вещь куда более серьезная, чем иконоборчество ранних неопозитивистов. Достаточно упомянуть его тончайший анализ убеждающих дефиниций.
Все же нельзя не сказать, что во множестве проанализированных этических ситуаций и рафинированных оттенков эмотивизму не удалось избежать противоречий. Если, например, верно, что моральные суждения -- инструменты социального контроля и модификации поведения, то выясняется, что эмотивизму не удалось указать отличительную характеристику морального дискурса. Ведь и объявления, и телевизионная пропаганда, и политические дебаты, обладая эффектом промывки мозгов, меняют наше поведение. Наконец, совсем не обязательно, что цель морального дискурса -- всегда только изменять поведение.
Эти недостатки эмотивизма попытался преодолеть Р. М. Хеар (R. М. Наrе) в работе "Язык морали" (1952). Нормы суть предписания. Предписания сходны с описаниями в части фрастики (от греч. phrazo -- указывать), поскольку говорят "нечто, кому-то". Отличие между ними заключается в части неустики (от греч. neuo -- кивать, обещать), поскольку кому-то дают приказ. Это различие фрастики и неустики дает возможность, с одной стороны, говорить о бессмыслице, когда касаются некоторых норм ("Раскрась в зеленый Абсолют!"), с другой стороны, развивать логику морального дискурса на основе двух правил: 1) никакое индикативное заключение нельзя вывести из набора посылок, если оно не дедуцировано надлежащим образом из простых индикативных суждений; 2) никакое императивное заключение нельзя дедуцировать из набора посылок, не содержащих хотя бы одного императива.
Второе правило -- еще одна формулировка закона Юма: нет перехода от бытия к долженствованию или, иначе, от описаний к предписаниям, к правилам поведения. Простые императивы отличаются от моральных норм в силу своей обобщаемости. Например, императив "Выйди!" не подразумевает, что я в другой, возможно аналогичной ситуации не мог бы сказать: "Не выходи!" Но суждение: "Ты должен вернуть деньги" -- несет, по Хеару, эффект обобщения: если я обязую тебя в суждении, в твоем особом случае, значит, я обязую всех -- включая, что важно, себя самого -- в подобных обстоятельствах действовать определенным образом.
В тесной связи с моральным дискурсом развивался анализ политического языка: значение терминов политических теорий, критика тоталитарных концепций и мнимо рационалистических обоснований. Не имея особой нужды оспаривать марксизм, оксфордские философы дискутировали политические проблемы в духе их демистификации.
В 1938 г. в журнале "Анализ" появились две статьи о ленинской теории диалектики Дж. Пола (G. A Paul) и М. Макдональд (М. MacDonald), где классические вопросы политики рассматривались в логико-лингвистическом ключе. Работа была продолжена Пламенацом (J. P. Plamenatz, "Согласие, свобода и политическое обязательство", 1938), Бенном и Петерсом (Веnn и Peters, "Социальные принципы и демократическое государство", 1959). Теория демократии и власти проанализирована в работах Уолхейма и Даля (Wollheim и A A Dahl). Политические абстракции типа "государство" и "суверенитет" в терминах конкретных межперсональных отношений влияния и контроля проанализированы Лассуэллом и Кап-ланом (Lasswell и Kaplan) в книге "Власть и общество". Очерки "Свобода и равенство" Кэррит (Е. F. Carrit) и "Два понятия свободы" И. Берлина (I. Berlin) вошли в антологию аналитической философии политики, изданной в 1967 г. Oxford University Press.
Редактор антологии Квинтон (Quinton) убежден, что первая задача аналитической философии состоит в разведении двух основных типов политического дискурса: фактуальных суждений политологии и оценочных суждений идеологии. Анализу подлежат все концепты политического дискурса, как то: государство, правительство, законы, суверенитет, обязательство, право, демократия, равенство, свобода, власть, идеология. В Италии эту линию поддержали Н. Боббио, Скарпелли и др.
В любом случае очевидно влияние на этот тип анализа особой культурной и историко-социальной традиции Великобритании. Не успел менталитет эмпирического типа войти в контакт с континентальной мыслью, как стали накаляться ожесточенные споры: сначала Поппер и Адорно, затем Хабермас и Альберт столкнулись по поводу категории "тотальности" и "диалектики". Эти понятия гегелевской и Марксовой теорий оказались далекими от эмпирической традиции таких философов, как Юм, Локк и Стюарт Милль.
Отрицая познавательную и теоретическую ценность любой философии истории, как трансцендентистского, так и имманентистского плана, неопозитивисты (Нейрат, Цильзель и фон Мизес) трактовали социологию как эмпирическую науку, объект которой -- наблюдаемое поведение человеческих групп, а историю как набор фактов, образующих лабораторию социологии, экономики, лингвистики и т. д. Социолог, следовательно, "потребляет законы" в целях объяснения. Эту точку зрения развивали К. Поппер, К. Г. Гемпель и Э. Нагель.
"Законы имеют функции, во всем подобные историографии и эмпирическому естествознанию, -- писал Гемпель в книге "Мотивы и "охватывающие" законы в историческом объяснении" (1942). -- Они составляют незаменимый инструмент историографического исследования". Аналогичную позицию занял Нагель в "Вопросах логики исторического анализа" (1952): "Историк должен оснастить себя широким ассортиментом законов, заимствованных у естественных или социальных наук. В момент, когда историк пожелает быть чем-то большим, чем простым хроникером прошлого, для объяснения фактов и их последствий он должен принять законы каузальной зависимости, как предполагается, обоснованные".
Похожие идеи мы находим у Дж. Пассмора (J. Passmore) и П. Гардинера (P. Gardiner) в ставшем уже классическим исследовании "Природа исторического объяснения" (1957). Отталкиваясь от некоторых посылок Райла, Гардинер намеренно отходит от модели Поппера--Гемпеля, ибо эта модель не дает адекватного объяснения в диспозициональных терминах.
Более решительным критиком модели покрывающих законов был М. Оукшотт (М. Oakeshott), писавший, что она не учитывает уникальную неповторимость исторических фактов. "Стоит посмотреть на исторические факты как на примеры общих законов, и история остается в стороне от нас". "Историк, -- вторит ему Намье (L. В. Namier, -- скорее художник, чем фотоаппарат, воспроизводящий все без разбора... История необходимым образом субъективна и индивидуальна, ибо обусловлена заинтересованным видением историка". Ч. Берд (Ch. Beard) отметил: "Любая написанная история... есть селекция и приспособление фактов... Акт выбора, убеждение и интерпретация выражают ценности и делают очевидными памятные факты". С другой стороны, М. Скривин (М. Scriven) отметил, что закон, чтобы иметь экспликативную силу в историческом объяснении, не обязательно должен быть всеобщим, достаточно быть "почти общим". Н. Решер и О. Гелмер (N. Rescher и Olaf Helmer) обратили внимание на то, что в историографии функционируют "ограниченные обобщения", поэтому у социологии могут быть законы только регионального значения, т.е. законы, действующие в определенных местах и в отдельные моменты истории.
Гэлли (W. В. Gallie) показал, что историческое объяснение по характеру sui generis, поскольку есть объяснение генетическое (а не функциональное), и потому не сводимо к номологической модели Поппера. Теория эмпатии, которую в свое время защищали Дильтей и Коллингвуд, постепенно шла на убыль. Историки, заметил И. Берлин, вольно или невольно вынуждены употреблять такие термины, как "победа", "измена", "прогресс", "порядок", "меньшие художники", "крупные скульпторы", т.е. сугубо валютативные термины.
Проблема объективности истории дискутировалась и в работах Дрея (W. Dray), показавшего неприемлемость так называемой "covering law theory" ("теории покрывающих законов")
Все же, как кажется, линия Поппер--Гемпель--Гардинер устояла. Несложно показать, что генетическое объяснение -- это цепочка номологических дедуктивных объяснений, где каждое кольцо цепляется за следующее. Гемпель в "Логике функционального анализа" доказал, что и функциональное объяснение редуцируемо к номо-логическому. Фрагментарность, проявляющаяся в выборе точки зрения на событие, не подвергает риску объективность трактовки, ведь и физик связан особой перспективой видения (со всеми своими инструментами измерения физик вряд ли сможет сказать, сколько стоит стол, за которым он работает).
Теоретики эмпатии, считал Поппер, не умеют отделить психологический процесс от методологического доказательства. Психологический процесс в чувствовании ведет к формулировке гипотезы, но затем гипотеза принимается не потому, что некто пережил ее с большей или меньшей интенсивностью, а в силу того, что она подтверждена документами.
Историк использует оценочные термины, но это не означает, считает Нагель, что он делает это бессознательно и что он не может использовать дескриптивные термины. Несложно понять и то, что "почти универсальные" обобщения могут, в свою очередь, вести к более высоким законам неограниченного значения (психологии, социологии, биологии). Аргумент невоспроизводимости исторического дискурса, по его мнению, не срабатывает. Ведь и каждый больной уникален, но это не мешает врачу всякий раз применять законы биологии и химии, чтобы его вылечить. Кроме того, если речь идет о неповторимости во времени, то и все факты естествознания тоже неповторимы. Если же неповторимость означает невоспроизводимость, то и это типично не только для человеческой истории, но и для геологии, и для сейсмологии. Но никто не отрицает их объективности.
Заметим, что результаты дискуссий вокруг языка историографии, позже, в Германии например, повлияли на направление герменевтических исследований. Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997. С. 474-487

УАЙТХЕД
Альфред Норт Уайтхед родился в Рамсгейте (Кент), в 1861 г. Он посвятил себя математике (но не пренебрегал при этом изучением классических языков и истории), и в 1898 г. вышел в свет "Трактат по общей алгебре". Вместе с Расселом Уайтхед создал трехтомный труд "Principia mathematical (1910--1913). До 1924 г. он преподавал математику в Кембридже и Лондоне, затем, до 1937 г., -- философию в Гарвардском университете. Умер в 1947 г. Среди множества его философских работ назовем такие: "Наука и современный мир" (1925), "Религия в созидании" (1926), "Процесс и реальность" (1929), "Приключения идей" (1933), "Способы мысли" (1938).
"Три книги: "Наука и современный мир", "Процесс и реальность", "Приключения идей" образуют, -- писал Уайтхед, -- некую попытку выразить способ понимания природы вещей, показывающий, как этот способ подтверждается изменениями, произошедшими в человеческом опыте". "Спекулятивная философия, -- читаем мы в работе "Процесс и реальность", -- это усилие создать связанную систему логически необходимых общих идей, посредством которых каждый элемент нашего опыта может быть объяснен". Частные науки освещают специфические аспекты реальности, внутренняя связь которых поддерживается этим усилием. Философия и наука неотделимы. "Одна помогает другой. Задача философии -- работать над согласованием идей, соединяющихся вслед за конкретными фактами реального мира... Наука и философия взаимно критикуют друг друга, поставляя одна другой материал для воображения. Философская система должна уметь растолковать конкретные факты, от которых абстрагируются науки. А науки затем находят собственные принципы в конкретных фактах, представляемых философской системой. История мысли есть поэтому история неудач и успехов этого совместного предприятия".
Иными словами, наука поставляет "упрямые и нередуцируемые" факты, на которые наталкиваются философские обобщения, с другой стороны, мы видим, как "философские интуиции" преобразуются в "научный метод". Задача философии -- "бросить вызов полуправде, образующей научные первопринципы", чтобы прийти к органическому видению начал во взаимосвязи. Следовательно, нет ничего скандального в факте множественности философских систем, сменяющих друг друга во времени. Более того, "контраст теорий -- не беда, а возможность для практического использования".
Ясно, что Уайтхед одним из первых осознал значение теории относительности для метафизики, не желающей заниматься пустыми словопрениями. В 1919 г. экспедиция Эддингтона в Северную Африку (где 29 марта были сделаны снимки полного солнечного затмения) подтвердила теорию Эйнштейна (как противовес ньютоновской). Уайтхед, присутствовавший на заседании Королевского общества, где демонстрировались снимки световых флексий при прохождении источника света вблизи солнца, рассказывает: "Атмосфера напряженного интереса напоминала греческую драму: мы были хором, комментирующим приговоры судьбы в моменты необычайных событий. И даже сценография усиливала драматические моменты: традиционная церемония на фоне портрета Ньютона как напоминание, что и самое великое научное обобщение спустя два столетия не избежало модификации. То был личный интерес к великому приключению мысли, выброшенной в конце пути на берег. Но уместно напомнить, что драматическая сущность трагедии на деле не была несчастьем. Корень ее в фатальном процессе неудержимой смены событий..."
Не только жизнь человечества, по мнению Уайтхеда, но и вся история Вселенной есть процесс. Получается, что не столько мы испытываем качества и сущности, сколько безостановочный событийный процесс испытывает нас на понимание взаимосвязей. Если объектом механистической философии были "статические элементарные частицы, то теперь науку интересует совокупность связей, рождающихся из их отношений интенциональности со всей Вселенной" (М. Dal Рга). Не субстанция, а понятие события помогает понять мир. Субстанция, "инертная материя", абсолютное пространство и время суть понятия ньютонианской физики. Современная физика, отказавшись от них, вынуждена говорить о событиях в пространственно-временном континууме. Вселенная как процесс -- не машина, а скорее растущий организм. Кроме того, начальный пункт этого процесса -- вовсе не субъект, как полагали идеалисты. Самосознание -- конечный пункт, не всегда досягаемый, точка отсчета -- совокупность событий корпорального свойства, человеческое тело.
Вселенная -- это организм, прошлое которого не забывается, более того, она творит все новые синтезы, то, что Платон называл "вечными сущностями", "формами". Последние суть потенциальные возможности, некоторые из них отбираются и реализуются. Таким образом, процесс состоит в сохранении и вызревании, а тотальность вечных объектов Уайтхед называет Богом. Или, скорее: как "природа изначальная" Бог содержит в себе вечные объекты, а в качестве "природы заключительной" Бог -- принцип конкретной реальности. Он живет и растет вместе со Вселенной. "Бог не творец мира, Он -- его спаситель", -- пишет Уайтхед. "Актуальная целостность" реализует вечные ценности, благодаря им, а следовательно, и Богу мир исполнен событиями, не лишенными смысла. Бог как изначальная природа -- в гармонии всех ценностей, реализуемых в процессе. В этом смысле "Бог присутствует в нас радостью реализованной ценности и скорбью поруганной или несбереженной ценности, возможностью утраты добра. Но Он -- выше нас, Он присутствует в трансцендентной возможности, к которой мы устремлены. Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997. С. 458-462

ХАЙДЕГГЕР
Мартин Хайдеггер родился в Месскирхе в 1889 г. Ученик Риккерта, он в 1914 г. защитил докторскую работу "Учение о суждении в психологизме". Готовясь к преподаванию в качестве доцента, Хайдеггер написал диссертацию "Учение Дунса Скота о категориях и значении" (позже, правда, выяснится, что "Спекулятивная грамматика", о которой писал Хайдеггер, не принадлежит Дунсу Скоту).
Спустя несколько лет Гуссерля пригласили преподавать во Фрейбург, и Хайдеггер последовал за ним в качестве ассистента. В 1929 г. он заменил Гуссерля на кафедре философии Фрейбургского университета. К этому периоду относятся работы "Что такое метафизика?", "О сущности основания" (в сборнике к 70-летию Гуссерля) и "Кант и проблема метафизики". Фундаментальная работа "Бытие и время" (1927) посвящена Гуссерлю, но хотя им и заявлен феноменологический метод исследования, очевидна существенная разница между двумя философскими позициями.
В 1933 г. Хайдеггер, признавший нацизм, назначен ректором Фрейбургского университета (хотя он и недолго оставался на этом посту). Тогда же написаны им работы "Гельдерлин и сущность поэзии" (1937), "Учение Платона об истине" (1942), "Письмо о гуманизме", "Сущность истины" (1943), "Неторные тропы" (1950), "Введение в метафизику" (1953), " Что такое философия?" (1956), "Путь к языку" (1959), "Ницше" (1961). Умер Хайдеггер в 1976 г...
Конкретная разработка проблемы смысла бытия -- такова цель сочинения "Бытие и время". Но проблема смысла бытия может быть понята только в том случае, если ясно, через какое сущее можно постичь смысл бытия. "Чтобы проблему бытия истолковать со всей возможной прозрачностью, необходимо сначала прояснить способ проникновения в бытие, понимания и концептуального владения его смыслом, а также прояснить возможность определенного сущего в качестве образца и указать подлинный путь доступа к нему". Итак, по Хайдеггеру, постичь проблему бытия означает сделать прозрачным определенное сущее и нас, ищущих смысл бытия. Этому и посвящена экзистенциальная аналитика.
Человек, следовательно, -- сущее, вопрошающее о смысле своего бытия. Поэтому корректная постановка проблемы требует предварительного выяснения, каково это вопрошающее сущее. "Это сущее -- мы сами, имеющие средь многих иных бытийных возможностей ту, которая понуждает нас искать нечто, обозначаемое как Dasein, здесь-бытие" ("наличное бытие"). Человек, взятый с точки зрения способа бытия, всегда находится внутри ситуации, заброшен в нее и активно соотносится с ней. Но Dasein, человек, -- не только сущее, вопрошающее о смысле бытия, но также такое сущее, которое не позволяет свести себя к бытию, отождествляемому западной философией с объективностью, т.е., по выражению Хайдеггера, с "просто-присутствием". Все вещи, сколь угодно различные между собой, являются объектами (objecta), предданными мне. В их присутствии традиция привычно видела знак бытия. Человек не может быть только объектом, простым и чистым, вещью среди вещей. Человек как Dasein есть сущее, для которого вещи выступают как присутствующие.
Способ Dasein -- экзистенция, в ней и природа, и сущность человека Ее характер не имеет ничего общего с простым присутствием, главное свойство Dasein -- бытие-в-возможности, то, что может быть. Экзистенциал "возможного бытия" включает в себя модальность, которую можно охарактеризовать как "озабоченность миром", тревогу о ближних. Сущность бытия -- не пустая логическая возможность и не эмпирическая случайность.
Для человека бытийно важна возможность актуализации, следовательно, выбирать себя, потеряться или найти себя. В этом смысле Dasein -- сущее, к которому идут экзистенция в процессе решения "быть или не быть", обрести или пропасть, и выбор, ставящий индивида перед самим собой.
Человек -- это сущее, вопрошающее о смысле бытия и к тому же нередуцируемое к чистому объекту. Бытие человека -- его экзистенция, бытие, могущее быть. Но "возможное бытие" означает проектирование. Такая экзистенция есть трансценденция, "переход "за"". Трансценденция для Хайдеггера вовсе не одна из многих возможных поведенческих моделей, мы имеем дело с фундаментальной характеристикой. Человек есть проект в том смысле, что все мирское изначальным образом инструментально в функции проекта. Так Хайдеггер приводит нас к пониманию человека как "бытия-в-мире".
Поскольку человек сущностным образом проективен, то мир -- это не реальность для созерцания (как думал Гуссерль), а комплекс инструментов для человека. "Бытие-в-мире", стало быть, изначально отсылает к миру как проекту. Трансценденция устанавливает проект, или набросок мира, и это невозможно понять иначе, как акт свободы, более того, по Хайдеггеру, это сама свобода.
С другой стороны, если любой проект укоренен в свободном акте, не менее очевидно и то, что любой проект свидетельствует об ограниченности человека потребностями и инструментальными возможностями. Бытие-в-мире, следовательно, несозерцательно, ибо отсылает к "озабоченности" вещным миром, тем, "что же делать с инструментальной реальностью, опосредующей жизнь и практические действия".
Здесь-бытие по сути проективно, мир же существует как совокупность утилизуемых вещей, и именно как используемый он вызван к бытию. Для вещей "быть" равнозначно "быть используемыми человеком", который вовсе не является зрителем на грандиозном спектакле. Человек, будучи втянут в вещный мир, трансформирует его. А меняя мир, он формует и меняет самого себя.
Созерцательная позиция незаинтересованного наблюдателя событий (на этой традиции западной философии настаивал Гуссерль) представляет собой один аспект более общей системы утилизуемости вещей. Вещь всегда инструмент, если угодно, ее можно рассматривать как средство эстетического наслаждения. Но при желании вещь можно рассмотреть и "объективно", с научной точки зрения, на фоне всеобщего проекта. Человек постигает нечто, когда знает, что с ним следует делать, когда познает себя самого и что с собой можно сделать, чем он может быть.
Так рассуждая, Хайдеггер приходит к необходимости выйти из гносеологического тупика современной философии, помещающей знание внутри познающего, не умеющей выйти из замкнутого пространства ментального театра. Эта привычная установка и связанная с ней псевдопроблема ошибочно делают познание внутренним качеством субъекта, основой его изначального отношения к миру.
На деле человек -- не монада, и вовсе не на познании зиждется его отношение к миру. Он -- просвет, раскрытие мира, поэтому проблема, есть ли мир и как его бытие может быть доказано, в качестве проблемы, поставленной человеком, лишена смысла.
Если "бытие-в-мире" ("in der-Welt-sein") -- экзистенциал, то в такой же мере экзистенциал и "бытие-с-другими" ("Mit-sein"). Нет субъекта без мира, как нет изолированного Я без других... Псевдопроблемой является не только вопрос существования внешнего мира, но и проблема солипсизма. Подобно тому как в мире человек раскрывает себя в вещной озабоченности, так в бытии-с-другими базовой структурой отношений становится забота о других. Забота о ближних может реализоваться в двух направлениях: освободить других от их забот либо, напротив, помочь ближнему завоевать свободу и взять ответственность на себя. В первом случае мы имеем простое "совместное бытование", что, по Хайдеггеру, означает неподлинное сосуществование, во втором, тем не менее, забота -- модель подлинной экзистенции.
Человек неизбежно находит себя внутри ситуации, и своим жизненным проектом противостоит этой ситуации. Но поскольку свою заботу он выражает по необходимости в "онтическом" плане, т.е. в плане сущего и его фактуальности, то ему не выйти за рамки неподлинного существования. Когда человек использует вещи, устанавливает социальные отношения, это само по себе удерживает его на уровне фактов. Процесс утилизации проникает в язык, который вырождается в пустословие анонимной экзистенции с ее аксиомой: "Это так потому, что так говорится". Анонимная экзистенция пытается заполнить образовавшийся вакуум, прибегая ко все новому опыту, -- в итоге она тонет в любопытстве. Помимо пустословия и курьезности неподлинную экзистенцию характеризует двусмысленность. Ситуативная индивидуальность, упокоившаяся в праздной болтовне, исчезает в конце концов в тумане недомолвок. Анонимность -- "так говорят" или "так делают" -- верный признак неподлинной экзистенции.
Экзистенциальный анализ показывает, что анонимное существование является составной частью "способности быть" человека. В основе такого варианта "способности быть" лежит "осадочность", т.е. его падение на уровень вещей. Тем слышнее становится голос совести, взывающей к подлинному существованию, онтологическому (не оптическому), экзистенциальному плану, где уместны поиски смысла бытия. Совесть отвлекает нас от самолюбования, призывая вглядеться в тайные закоулки души, в то, что нельзя утаить от себя.
Экзистенция, как мы уже знаем, есть бытие-в-возможности, на чем основано самопроектирование и трансцендирование человека. Однако любой проект затягивает нас в болото мирского и вещного. По сути дела это значит, что проекты и выбор эквивалентны. Я могу посвятить жизнь работе, науке, обогащению, чему угодно другому, но человеком остаюсь, лишь выбирая одну возможность либо другую. По этой причине, не имея возможности избежать выбора, человек на что-то решается и непременно рассеивается в неподлинной экзистенции. И все же среди множества возможностей есть особая, уйти от которой ни одно живое существо не властно. Это смерть.
В самом деле, я могу расходовать собственную жизнь, как мне заблагорассудится: прожить ее с пользой или растратить по пустякам. Могу быть кем угодно, по собственному усмотрению, но не могу не умереть. Смерть, таким образом, становится реальностью, экзистенцией, которой больше нет. Понятно поэтому, что пока существует Я, смерть пребывает в качестве возможности-угрозы сделать все прочие возможности невозможными. Смерть как возможность, заключает Хайдеггер, перекрывает пути самореализации. Со смертью исчезают все возможности строить проекты, выбирать и реализовывать.
Голос сознания, следовательно, озвучивает смысл смерти, обнажающей ничтожность любого проекта. В перспективе смерти все индивидуальные ситуации роднит возможность стать невозможными. Осознание смерти, суетности любого проекта обосновывает историчность экзистенции, неполноту каждого из ее моментов. Подлинная экзистенция, кроме прочего, есть бытие-к-смерти. Только приблизившись к постижению смерти как невозможности существования, пониманию, растворенному в поступках, предвосхищающем решении, человек находит себе подлинное бытие. Стать свободным перед лицом собственной смерти -- значит распознать среди суетных такие возможности, которые, будучи правильно выбранными, окажутся недостижимыми для смерти.
Смерть, полагает Хайдеггер, есть такая возможность бытия, от которой Dasein не может уклониться. Нависшая как угроза возможность не быть проясняет все отношения с другими Dasein. Возможность абсолютно безусловная, смерть во времени становится экстремумом бытия, его чистой невозможностью. Непреодолимость в том, что смерть -- последняя возможность экзистенции, аннигилирующая ее. Как безусловная она принадлежит исключительно индивиду. "Никто не может умереть за другого". Здесь-бытие характеризуется способом персонификации смерти. В той мере, в какой смерть есть, она всегда радикальным образом моя смерть.
"Жизнь к смерти" конституирует аутентичный смысл экзистенции, очищенной от быта, фактов и обстоятельств. Предвосхищение смерти (ложным решением которого является самоубийство) придает смысл всему сущему через опытное запределивание на его возможное небытие. Такой опыт вряд ли рефлексивен по природе, скорее, он дает о себе знать специфическим чувством страха. "Бытие-к-смерти" есть страх, он ставит человека лицом к лицу с Ничто (Nichts), бессмысленностью любых проектов, начинаний и самой экзистенции. Тоска сигнализирует об аффективной ситуации радикально нарастающей угрозы, сдавливающей экзистенцию. Угроза, рождающаяся изнутри изолированного бытия, Dasein, и есть страх.
Ощутить в себе этот страх "бытия-к-смерти", набраться мужества вглядеться в лицо собственного Ничто, моего небытия, -- значит ощутить подлинную экзистенцию. Голос совести призывает принять собственную конечность и негативность. Напротив, страх перед смертью, малодушное бегство, отрицание ее реальности свидетельствуют о характере экзистенции, банальной, неподлинной и анонимной, увязшей во мраке безличного "Man". Страх -- это сползание в плоскость вещного неподлинного бытия... Боятся всегда чего-то, в то время как страх не касается ничего конкретного, ибо говорит о присутствии Ничто в его уничтожающей потенции. "В тревоге перед лицом смерти Dasein развернуто лицом к самому себе в признании непреодолимости этой последней возможности. Банальная экзистенция ищет уловки, переплавляя страх в боязнь перед неотвратимым событием. Банальная двусмысленность страха выступает как постыдная слабость, которой не должно знать Dasein".Если экзистенция -- это возможность и проектирование, то среди детерминаций времени (прошлое, настоящее и будущее) фундаментально будущее. В проектировании себя вперед, в "видении-себя-самого" на фоне грядущего состоит существенная характеристика экзистенциальности. Тем не менее забота, предвосхищающая возможности, вырастает из прошлого и подразумевает его. Между прошлым и будущим -- хлопотная суета, связанная с настоящим. Три временные детерминации имеют значение "быть вне себя": будущее -- это устремление, настоящее -- бытие при вещах, прошлое -- возвращение к факту и принятие ситуации. Это причина, по которой Хайдеггер называет три момента времени экстатичными (как то, что бытует вне себя). Грядущее, ставшее и настоящее раскрывают темпоральность как чистый "ekstatikon". Темпоральность -- изначальная внеположенность в себе и для себя. "Мы называем определенные феномены -- грядущее, ставшее и настоящее -- экстазисной темпоральностью".
В любом случае, в зависимости от того, идет ли речь о времени аутентичном или неаутентичном, подлинной или неподлинной экзистенции, мы охвачены либо заботой об успехе, либо принимаем смерть как возможность экзистенции. Будущее есть бытие-к-смерти, которое не дает нам погрязнуть в мирском. И если подлинное прошлое отвергает пассивное восприятие традиции, призывая довериться возможностям, предлагаемым живой традицией, то подлинное настоящее есть мгновение, когда человек, постигая неподлинность окружающего, отрицая его, решает наконец свою судьбу.
Из анализа темпоральности следует: 1. Черты времени, предлагаемые здравым смыслом и научным понятием соразмерности, Хайдеггер характеризует как черты неподлинного, вещного времени; 2. Подлинная экзистенция (страх) показывает незначительность всех человеческих проектов. Равная их мизерность дает возможность человеку сконцентрироваться на собственном времени, довериться своего рода "amor fati", судьбе. Человек живет, принимая дух своего времени и народа, но все же, будучи в миру, он и вне его, ибо пережил предвосхищающий опыт смерти, раскрывшей Ничто человеческой экзистенции; 3. Историчность Dasein состоит не просто в историзации бытия: историографическое раскрытие показывает ускоренность здесь-бытия в истории. История и бытие едины по своей онтологической структуре. Эта связь отсылает к экзистенциальному источнику историографии, историчности бытия...
Бытие раскрывает себя не через сущее, даже если это привилегированное Dasein, а только по инициативе самого бытия. В этом и состоит знаменитый хайдеггеровский "поворот".
Человеку не дано проникнуть в смысл бытия. Он не хозяин сущего, а скорее пастух бытия. Его достоинство в том, чтобы быть "позванным самим бытием для охраны его истины". А это значит, что философию надобно вызволить из тисков "гуманистической" деформации, дабы вернул" ей "тайну" бытия и первородную способность к самораскрытию.
Так где же бытие приоткрывает свою тайну? Раскрытие случается в языке, но не в научном, а в поэтическом. "Язык -- дом бытия. И в нем обитает человек. Мыслители и поэты -- хранители этого обиталища". "Бытие все еще ждет, когда же оно станет делом человеческой мысли. Как бы ни определяли люди сущность живого разума (ratio animalis) -- способностью оперировать понятиями или пользоваться категориями, -- любое действие разума предполагает, что до всякого восприятия сущего само бытие уже проявилось и сбылось в своей истине. Ведь и в понятии живого существа уже заложена трактовка жизни, неизбежно опирающаяся на трактовку сущего как жизни -- zoe + physis... Метафизика отгораживается от того простого и существенного обстоятельства, что человек принадлежит себе постольку, поскольку слышит требование бытия... благодаря этому у него есть язык как обитель, оберегающая присущую ему экстатичность. Попадание в просвет бытия я называю экзистенцией. Только человеку дан этот род бытия, который не просто возможность разума, в нем суть человеческая хранит источник своего определения"...
Однако западный человек, благодаря физике, притязающей быть метафизикой, захотел стать повелителем сущего. Платоновская трактовка истины определила судьбу западной культуры с ее приматом техники. Начиная с Нового времени техника -- далеко не нейтральный инструмент в руках человека, использующего ее то во благо, то во зло. В самом деле, техника стала своего рода векселем, предъявленным к оплате Бытием беспамятному человеку, тому, кто дерзнул превратить реальность в чистый объект эксплуатации и господства...
... нельзя пройти мимо такого мыслителя, как Хайдеггер, не отдав себе отчет в том, что интерпретация экзистенции как бытия-в-мире, полемика против психологизма, критика идеалистических абстракций, анонимной экзистенции, вырождающейся в болтовню, любопытство и экивоки, анализ связи историчности и Dasein ощутимо повлияли на современную философскую мысль.
Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997.

Хайдеггер внес огромный вклад в развитие трех важнейших проблемных областей в философии XX века: экзистенциализма, герменевтики и современной философской антропологии, хотя сам Хайдеггер решительно отказывался признать свою близость двум из них - экзистенциализму и антропологии, поскольку его интересует не человеческое существование, чем заняты экзистенциалисты, и не сущность человека, которую пытаются понять философские антропологи, а Бытие. Поэтому сначала он предпочитал называть свое учение "фундаментальной онтологией" (дистанцируясь таким образом от онтологии традиционной), а после 1950 г. предпочел отказаться и от использования этого термина для обозначения своей позиции, поскольку последний, по его мнению, слишком интимно связан с традиционной метафизикой, которую он, Хайдеггер, считал совершенно устаревшей. Более того, он утверждал, что вся прежняя философия дискредитировала себя, а поэтому сам он - вовсе не философ; предмет его интереса, собственно говоря, даже не бытие, а мышление о бытии...
Появился на свет будущий философ в семье южно-германских крестьян в Мескирхе 26 сентября 1889 г. Первоначальное образование, с явным креном в теологию, он получил (с 1909 до 1911 г.) в иезуитском колледже во Фрайбурге. Затем - высшее образование, со специализацией по философии и общим проблемам наук о природе и духе, во Фрайбургском университете, под руководством Г.Риккерта.
Тема его первой серьезной работы, которая была написана под руководством Г.Риккерта и защищена в 1913 г. в качестве докторской диссертации, - "Учение о суждении в психологизме". Примерно в это же время он познакомился и с идеями Гуссерля (представленными тогда содержанием "Логических исследований"). В 1915 г. Хайдеггер начал преподавать философию во Фрайбургском университете, а в 1916 г. закончил первую крупную работу - "Учение Дунса Скота о категориях и значении".
В том же году кафедру во Фрайбургском университете получил Э. Гуссерль, а Хайдеггер через некоторое время стал его ассистентом в "Философском семинаре-1". На этом семинаре, кстати, и была защищена названная выше работа. Под прямым руководством Гуссерля и без особых надежд на быстрое продвижение по служебной лестнице Хайдеггер работал во Фрайбурге до 1922 г. включительно. В 1923 г. он был приглашен в Марбург экстраординарным профессором философии и, разумеется, принял это предложение. В 1927 г. он был утвержден в должности первого ординарного профессора Марбургского университета (на освободившееся место Н. Гартмана), но в 1928 вернулся во Фрайбург уже как "наследник" своего бывшего учителя Э.Гуссерля, который стал подумывать о том, чтобы уступить свое место самому достойному из учеников - ведь Гуссерлю 27 ноября 1927 г. уже исполнилось 69 лет.
В 1933 г., когда к власти в Германии пришли гитлеровцы, М. Хайдеггер вступил в фашистскую партию и был назначен ректором университета. Правда, ректором Хайдеггер пробыл недолго - только год. Но успел за это время не раз выразить горячее сочувствие идеям национал-социализма...
...необходимо обратиться, прежде всего, к первой большой работе Хайдеггера, к его книге "Sein und Zeit" ("Бытие и время"), опубликованной в 1927 г. в гуссерлевском Ежегоднике. Пожалуй, самое главное в том, что этот труд Хайдеггера знаменует собой начало "глобального" превращения феноменологии у большинства ее приверженцев из методологической концепции, которая с порога отвергала любые онтологические построения как рецидив "метафизики", в новую форму философской онтологии, и тем самым постепенную "реабилитацию" метафизики...
В содержании первой большой работы Хайдеггера "Бытие и время" трудно не заметить явных следов этой многослойной и драматической истории европейской философской мысли. Это прежде всего многочисленные обращения к философской классике (начиная с эпиграфа, состоящего из длинных цитат, взятых из платоновского "Софиста", через "выяснение отношений" с декартовской интерпретацией мира и кончая критикой гегелевского понятия времени). Эти обращения к философскому наследию предстают как наиболее глубинный слой идейной связи содержания книги Хайдеггера с философским прошлым. Затем обращает на себя внимание стремление автора тщательно отграничить собственный подход к исследованию человека от установок антропологии, психологии и биологии - это конечно же форма диалога философа с непосредственным прошлым, когда именно эти науки, противопоставив себя философии, стали претендовать на статус поставщиков подлинного, а не фиктивного знания о человеке. Наконец, как мы увидим, историческая связь существует и в позитивном плане - в той трактовке онтологии, которую Хайдеггер предлагает как собственную.
В самом деле, Хайдеггер начинает книгу с объемистого "Введения", которое представляет собой экспозицию вопроса о бытии. Здесь он подверг критике несколько "предрассудков", относящихся к теме бытия и, по его мнению, оставшихся в наследство от прежней философии. Эти "предрассудки" - то есть предпосылки философского рассуждения - родились, по его мнению, еще в составе античной онтологии и касаются самого смысла категории Бытия. Первый из них - трактовка Бытия как "самого общего" понятия. Вспомним, что понятие в античной идеалистической онтологии предстает как основа и субстанция мироздания, а потому трактовка бытия как "самого общего понятия" означает признание его онтологического приоритета. Однако, утверждает Хайдеггер, коль скоро речь идет именно о "бытии", а не о "сущем", то его "всеобщность" нельзя считать определением некоего класса "сущего" в отношении других его классов. "Бытие" и "сущее" должны быть, так сказать, отнесены по разным ведомствам - ведь любое сущее обладает бытием, но разве не абсурд, если мы скажем, что само бытие обладает бытием?!...
Далее: "бытие" не поддается определению через род и видовое отличие, то есть так, как может быть определено всякое сущее. Нельзя определить бытие и "индуктивно" - посредством явного перечисления того, что содержат в себе "низшие" понятия, относящиеся к сущему. Отсюда, видимо, тоже следует, что "бытие" - это нечто иное, нежели "сущее". Но значит ли это, что "бытие" вообще нельзя определить? Отказ традиционных логических способов определения применительно к бытию, согласно Хайдегтеру, связан с тем, что традиционная логика, при всей ее "формальности", предполагает "содержательный", принимаемый непроблематизированно фундамент - античную "объективистскую" онтологию. Такая логика мешает "по природе своей" заметить, что философский анализ бытия - вовсе не то же самое, что научное исследование устройства, состава тех или иных регионов сущего - видимой Вселенной, нашей Галактики, солнечной планетной системы или человеческого тела, с последующей экстраполяцией результатов такого исследования на не открытые еще регионы сущего. А потому "темнота" проблемы "бытия" имеет иную "природу", чем та, которая связана со сложностью или разнообразием изучаемых объектов Вселенной.
В-третьих (на это следует обратить особое внимание!), "бытие" - это "само собой разумеющееся понятие", тогда как понятие любого сущего предстает как итог процесса изучения этого сущего - будь то чувственные объекты или математические отношения (даже если оставить в стороне вопрос о неполноте или погрешимости такого знания и соответственно об изменении содержания таких понятий). Почему же понятие бытия обнаруживает такое специфическое "качество"? Да просто потому, что вопрос может стоять не о его содержании, а о его смысле! Это значит, что здесь мы незаметно покидаем почву онтологии в ее классическом, восходящем к античной метафизике понимании, и переходим в область синтаксиса.
Понятие бытия "само собой разумеется" в том смысле, что всякое суждение, выраженное предложением, обязательно включает "понятие" бытия как непременную, "формальную" связку; связка эта просто-напросто входит в структуру языка, представляющего собой не что иное, как самое мысль в ее наличной действительности. Речь идет не о существительном "бытие", которому в суждении (в предложении) приписывается тот или иной предикат, а об особом глаголе "быть", который в немецком языке непременно в явном виде входит в состав любого высказывания о чем угодно - таких, например, как Ich bin froh, или Himmel ist blau. Он, таким образом, обязательная структурная часть любого предложения, с любыми субъектом и предикатом.
Нам, русскоязычным, знакомясь с основаниями "фундаментальной онтологии" Хайдеггера, придется принять на время структуру немецкого языка как естественную структуру речи; в нашем родном русском такая связка если и существует, то неявно; во всяком случае, выражена она не столь очевидно. В самом деле, мы ведь не говорим "небо есть - как голубое" или "я есть - как веселый". Приписывая некий предикат субъекту суждения, мы обходимся без глагола-связки, которая подчеркивала бы наличие как "бытийную" характеристику. В этом смысле синтаксис русского языка меньше "нагружен" онтологическими смысловыми предпосылками, чем синтаксис немецкого языка; можно сказать даже, что русский язык не столь "чреват метафизикой", как немецкий. Однако продолжим все же наши рассуждения, проникнувшись духовной атмосферой немецкого языка.
Что же такое бытие сущего, если оно, с одной стороны, "свойственно" всякому сущему (и значит, не есть само это сущее), а с другой - предстает как констатация, выражаемая в суждении о сущем - то есть связано с таким существом, которое способно "судить", или "рассуждать"? Сравним, к примеру, два понятия - "голубое небо" и "серое небо" - с двумя суждениями: "небо есть голубое" и "небо есть серое". Чем эти мыслительные конструкции отличаются одна от другой? В первых двух (в понятиях) мы зафиксировали два "свойства" неба: его голубой и серый цвета; не исключено, что потом мы сможем добавить к этим свойствам немало других - когда увидим бирюзовое, белесое, огненно-красное или оранжевое небо. Мы способны даже сфотографировать все эти оттенки, а некоторые из нас в состоянии их нарисовать или даже вообразить себе небо такой расцветки, какого до сих пор никто не видел. Во второй паре (в суждениях) мы утверждаем бытие - в одном случае бытие (или наличие) голубого неба, в другом случае неба серого - или, в негативных суждениях, небытие голубого или серого неба. В этом последнем случае, кстати, особенно наглядна разница между содержанием понятий и бытийным смыслом суждений: сфотографировать небытие голубого или серого неба нам не удастся. И если вывод о небытии голубого неба тогда-то и там-то следует из предъявления цветной фотографии, сделанной именно в тот день, и небо на ней серое, то это - вывод, истолкование, а не само зафиксированное свойство как феномен, в его непосредственности.Не значит ли это, что "бытие серого неба" и "бытие голубого неба" в качестве онтологических характеристик связаны с интенциональной установкой того, кто "судит"; с тем, что любое суждение - это ответ на вопрос"?
Теперь сделаем вместе с Хайдеггером следующий шаг в формальном анализе суждения. Всякое суждение имеет два аспекта. Один из них, так сказать, содержательный: в общей форме под этим углом зрения суждение отвечает на вопрос о том, каково "качество" того бытия, о котором спрашивается. Постараемся и здесь не перепутать "качество" бытия со свойством сущего: вспомним сказанное выше - что голубизна как "свойство" неба и бытие неба голубым - не одно и то же; что голубизну неба мы открыли в результате наблюдения и твердо знаем с тех пор, что оно обладает свойством голубизны независимо от того, задает ли кто-нибудь вопросы о небе и его цвете, и вообще существует ли кто-нибудь, способный такие вопросы задавать; а вот бытийные констатации непременно связаны с тем, кто констатирует, кто отвечает на вопросы относительно бытия! Поэтому бытие чего угодно, о чем бы ни шла речь, - это "мое" или вообще "чье-то", это предметное бытие... Если "мир" мы толкуем как "предметное" понятие (именно в этом смысле мы, даже не помышляя ни о каких философских тонкостях, говорим о "мире ребенка", "мире подростка", "мире взрослых" как о существенно различных образованиях), то "ничьего" предметного мира просто не бывает и быть не может, хотя и звезды, и деревья, и минералы вовсе не исчезнут вместе с последним проблеском сознания у последнего человека во всей Вселенной.
Теперь сделаем еще один, и очень важный, шаг в рассуждениях, который подводит нас вплотную к основному понятию хайдеггеровской онтологии. В той мере, в какой любая наука - это человеческое создание, она связана с интересом, определяющим в конечном счете ее угол зрения, ее подход. И поскольку эти подходы различны, каждая определившаяся наука обладает собственным предметом, то есть образует свой предметный мир соответственно своим установкам, своим исследовательским задачам - и, значит, она, в своей основе, предстает как "частичная" онтология. "Общей" (или фундаментальной) онтологией соответственно является только исследование структуры всякой возможной предметности, то есть анализ бытия вообще!
Это исследование коррелировано с вопросом, обращенным к бытию; это вовсе не изучение "объективного мира", который безразличен к любым "вопросам" относительно него и должен был бы существовать независимо от нашей воли, наших желаний, наших интересов и даже от нашего собственного бытия. Или (что, по сути, то же самое) "фундаментальная онтология" возвратным образом связана с человеком как "интересующимся субъектом" и потому призвана - более того, вынуждена! - изучать формальную структуру вопроса о бытии, поскольку структура предмета, о котором ставится вопрос, коррелятивна структуре вопроса, относящегося к этому предмету. Предмет в своей основе - ответ на вопрос: каков вопрос, таков ответ, а характер вопроса соответствует характеристикам того, кто эти вопросы задает. И когда вопрос ставится о бытии некоего сущего, прежде всего следует понять, что это бытие интимно связано с тем, кто этот вопрос ставит, и тем самым становится субъектом, то есть основанием ответа на этот вопрос. Значит, бытие чего угодно в конечном счете - это его, субъекта, собственное бытие; а во-вторых, что бытие сущего - вовсе не само сущее и не его свойство...
... человек, ставший предметом собственного интереса, сначала предстает как объект, как часть природы; потом он оказывается субъектом предметного, трансцендентального "мира". И мир этот, естественно, обладает собственным "центральным светилом", трансцендентальным субъектом; и весь предметный состав трансцендентального мира непременно связан со своим "центральным членом" - субъектом - отношением корреляции.
Конечно, подобное превращение человеческого существа в человеческое предметное существо, характерное для истории европейской цивилизации, или же трансформация человека как живого существа в субъект предметного мира (ее сопровождало сначала разрушение "изначальной" природной целостности, а потом - обретение самим человеком такого "суверенитета", который оказался чреватым утратой человеком себя самого, растворившегося в собственных творениях, заслоненного от самого себя собственными, но "отчужденными" предметами) - вовсе не неизбежная судьба всего рода человеческого. В принципе, человек мог бы так и оставаться природным человеческим существом (родовым человеком), непосредственно связанным с "обстоятельствами", составляя органическую часть племени, рода, популяции (которые, в свою очередь, составляют такие же части природы, как горы, реки, звезды или облака). Но в таком случае целостность эта не опредмечивается, не обнаруживается в результате рефлексии как проблема и тем более не открывается в результате научного исследования и не подлежит доказательству. Предпосылкой появления науки как объективного знания (так же, как и философии) в европейском значении этого слова является "раздвоение единого" - выделение человеком самого себя из природы, которая после этого предстает как совокупность условий его, человека, существования...
Эта трактовка бытия, подобно гуссерлевской, являет собой попытку преодоления кризиса европейской культуры - поиск пути европейского человека к его собственной "почве", которая предстает как его собственная субъективность, как его сознание, опредмеченное прежде всего или наиболее непосредственным образом в языке. Поэтому Хайдеггер уверен, что философ приходит к бытию через язык.
Анализ языка (под углом зрения синтаксиса и семантики) предстает у Хайдеггера сразу и как самопостижение человека, и как его самоизложение, самоистолкование. Так открывается и дорога к созданию фундаментальной онтологии человеческого бытия. Ведь, как сказано в одной из поздних работ Хайдеггера - знаменитом, в силу его широчайшей известности "Письме о гуманизме": "Язык есть дом бытия"...
Не желая впадать в наивную архаичную метафизику, то есть заниматься тематикой устройства "допредметного" мира (аналога кантовских "вещей-в-себе"), и вместе с тем ограничиваться только констатацией наличной корреляции языковых конструкций и предметного мира, Хайдеггер, как и его предшественник Гуссерль, неоднократно обращаются к вопросу, "с чего же все начинается" - как реконструировать переход от "первоначала", от того, еще "беспредметного", состояния, в котором не разведены сознание и его предмет, к другому, когда уже появилось подвижное и развивающееся субъектно-объектное отношение; каково было то "первое слово", с которого начинается жизнь языка и коррелятивный ей процесс конституирования предметного мира?...
Вселенную Хайдеггера можно назвать "эмоциональной" и даже "сюрреалистической", несмотря на то что сам автор называет свое исследование "аналитикой" и прежде всего озабочен, казалось бы, строгим определением понятий, их прояснением, выявлением их скрытых смыслов и т.п. В самом деле, набор понятий хайдеггеровской "фундаментальной онтологии" очень сильно отличается от традиционного (к примеру, аристотелевского; или, скажем, того, который представлен в марксистском учении о материи и формах ее существования): там были бы неуместны такие "категории", как "забота", "вина", "совесть", "страх", "разговор", "любопытство", "потерянность", "заброшенность" и т.п. Но они совсем неплохо уживаются в концепции Хайдеггера с такими понятиями, как "мир", "пространственность" и "временность" - и это потому, что сами эти понятия, базисные для традиционных онтологий, тоже претерпели существенную трансформацию. Их содержание, по сути, полностью лишилось "качества" объективности (в смысле независимости от человеческого субъекта). Кроме такой "эмоционализации" субъекта, для онтологии Хайдеггера характерна его крайняя индивидуализация. Место всеобщего, унифицированного субъекта (именно таков субъект рационалистической гносеологии) занимает индивид, личность. Хайдеггер никак не согласился бы ни с каким определением человеческого субъекта, в котором были бы видны хотя бы следы приоритета "общего" перед "индивидуальным" - например, с Марксовым пониманием сущности человека как совокупности всех общественных отношений. "Гуманизм" Хайдеггера акцентирован на автономной человеческой личности; взаимодействие с "другими Я" прежде всего несет в себе угрозу исчезновения своеобразия личности, ее унификации, ее растворения в Man. Эта угроза - одна из немногих базовых характеристик, которые определяют человеческую жизнь и которые Хайдеггер называет экзистенциалами.
Но и здесь, при всех немаловажных новациях, Хайдеггер все-таки продолжает двигаться в общем фарватере западной философии (теперь уже, правда, послегегелевской), которая в своих картинах мира все большее внимание уделяла "миру личности" и человеческой субъективности...
Хайдеггер совершенно сознательно трактует бытие не так, как это имело место в традиционных метафизических системах, таких, какими были системы Платона, Аристотеля, Св. Фомы, Гегеля или Маркса. Все подобные учения, по мнению Хайдеггера, если так можно выразиться, "скользили по поверхности" человеческого бытия, вопреки утверждениям их создателей, претендовавших на обладание самым глубоким знанием о мире - пусть одни считали это знание метафизическим, другие - научным... Трансцендентализм (дорогу, которому, как неоднократно отмечает Хайдеггер, проторил прежде всего Кант) открыл другие горизонты, горизонты феноменологии, которая вместе с тем предстает как фундаментальная онтология. Она не только отказывается от непроясненных и некритично принимаемых предпосылок прежних онтологий (сначала нерешительно и непоследовательно, в форме кантовского агностицизма, а потом радикально - отбросив как метафизический предрассудок и понятие непознаваемой "вещи-в-себе"), но и представляет все традиционные толкования мира, все "объективистские" картины мира как феномены не понявшего себя самого, "отчужденного сознания". Во всех этих случаях, согласно Хайдеггеру, имело место отчуждение человека от собственного бытия: то, что связано с человеком в его жизни, то есть то, что составляет предмет его интереса, его внимания, его опасений и надежд - короче, окружающие человека "вещи" - человек принимает в качестве самого бытия, того, что существует объективно, то есть независимо от его сознания... И в том и в другом случае философия дает ответ на вопрос о смысле бытия - в первую очередь и в конечном счете о смысле собственного бытия человека...
Совсем нетрудно понять, что предпосылкой постановки мировоззренческих вопросов, вопросов о смысле жизни, да и вообще любых вопросов, является то выделение человека из "всего остального" (скажем так - "из природы"), о котором было сказано выше. Об этом свидетельствует уже этимология слова мировоззрение: оно в наличии только тогда, когда человек "зрит мир", то есть когда мир предстает перед ним как нечто внешнее ему, как его "предмет".
Следовательно, когда философ говорит об антропогенезе, о возникновении человека, то речь идет вовсе не о появлении в ходе биологической эволюции вида обезьян, которые отличаются от других либо наличием мягкой мочки уха, либо особенностями черепа и скелета, либо способностью производить и использовать орудия труда. Все подобные признаки - это "объективные" отличия, такого же рода, как отличие азота от кислорода, шара от куба или амебы от солнечного луча. Каждый из таких объектов, разумеется, не такой, как другой; но человек не только отличен от других объектов - он сам, в собственном сознании, в самопонимании отличает себя от всего остального. При этом различия всех других объектов становятся второстепенными - все они как бы сначала превращаются сознанием человека в его картине мира в серый фон, на котором контрастно выделен только он сам, человек. Вот в этом и состоит, с точки зрения трансцендентальной онтологии, главное, принципиальнейшее отличие человека...
Отсюда следует, что фундаментальная онтология, исследование оснований предметного мира человека - это анализ смыслов языковых выражений. Каждый предмет существует в качестве предмета лишь постольку, поскольку связан с "вопросом"; он предстает как ответ на вопрос. Потому и первый шаг исследования фундаментальной онтологии - это представление формальной структуры вопрошания, структуры вопроса о бытии. Скажем так: каков вопрос по структуре своей - таков и ответ. Поскольку предметно-сущее определено вопросом об этом сущем, поскольку первая среди задач фундаментальной онтологии - анализ структуры самого общего вопроса о сущем (то есть такого вопроса, который касается любого сущего), вопроса о смысле бытия сущего в качестве сущего. Сделаем несколько шагов по пути такого анализа, следуя Хайдеггеру.
Когда мы спрашиваем: Was ist das? (дословно - Что есть это?), в формальную структуру вопроса, заданного на немецком языке, непременно входит связка "есть". Неопределенная форма этой связки-глагола в немецком языке - sein (быть), что может иметь также значение и неопределенного притяжательного местоимения (в русском переводе - "его" или "ее" как ответ на вопрос "Чье это?). Существительное, образованное от этого глагола, - das Sein; русским эквивалентом немецкого Sein и является "Бытие". С одной стороны, в любом вопросе такого рода "содержится" утверждение в качестве неопределенного бытия ("просто наличия" - Da-sein) того, о чем задан вопрос. Это составное слово, где акцентирована его этимология, Хайдеггер превращает в целое, без выразительного дефиса - Dasein. Спектр значений, в которых этот термин используется, не менее выразителен. Для начала Dasein, по Хайдеггеру, вовсе не что-то вроде качества объекта, независимого от человеческого сознания: "простое наличие" - это совсем другое "качество", чем, например, удельный вес железа, валентность кислорода или родинка на щеке: ведь любая из подобных характеристик "принадлежит" объекту, независимо от того, знает ли о ней кто-нибудь. Термин Dasein выражает как раз некое изначальное (можно сказать - зачаточное) отношение сознающего человека к предмету его интереса; отношение, в котором акцентирован именно человеческий субъект. И Dasein - отношение совсем иного рода, чем отношение между листом и шляпкой гриба, на которой лежит этот лист, или бабочкой и цветком, на котором сидит бабочка. Сравнительно наглядно смысл этой характеристики ощутим в высказываниях вроде "мне кажется, что там что-то есть". Камень, куст, собака сами по себе - вовсе не само "что-то, что, кажется, находится там, на тропинке", когда я сам еще не понял, что же это такое на самом деле. "Качество" неопределенного наличия - оно "от меня", от моего страха, от моего любопытства, от моего интереса. Поэтому Dasein - это моя, человеческая характеристика; это первое определение человеческого существования, это "я сам"...Непосредственная связь, первичное отношение человеческого существа с "иным" (которое тем самым превращается в предмет) начинается с интереса и выражается в вопросе. Общая форма вопроса по поводу бытия, вопроса, отнесенного к бытию в плане его предметного содержания - "Что это такое?" ("Was ist das?"), диктует форму ответа: "Das ist der Bleistift" ("Это - карандаш")...
Если обратить внимание на роль активности вопрошания в жизни человека, то, видимо, не останется места метафизическому дуализму, с четкой границей между человеческим субъектом и "окружающим миром", которую в той или иной форме проводили традиционные философы... Вместе с тем, поставив вопрос о смысле предметного бытия вообще, в качестве бытия, вопрошающий "обнаруживает" специфический предмет - собственное бытие вопрошающего. Бытие со всеми своими модусами раскрывается как его бытие, а любое "объективное знание" предстает и как знание о самом человеческом субъекте. Даже науки о природе - физика, химия, биология, астрономия и т.д. - в их совокупности и каждая в отдельности оказываются уже не только своеобразными "складами" объективных истин, адекватной информации, касающейся того, что существует независимо от познающего и безразлично к нему, а способами бытия Dasein (которое есть "мы сами") - и здесь следует искать их онтологическое основание. Соответственно представить это основание - задача философского исследования, проникающего до основ бытия - подлинно фундаментальной онтологии, введение в которую Хайдеггер предлагает в экзистенциальной аналитике Dasein.
Каковы же важнейшие черты того сущего, которое есть "мы сами"? Прежде всего оно обладает для нас "онтической" и "онтологической" приоритетностью. В плане "онтическом" оно приоритетно уже потому, что это - непосредственно наше собственное бытие: прежде чем философствовать, конструируя онтологию, мы ведь должны жить; наша собственная жизнь как процесс и как совокупность меняющихся отношений и есть это "онтически приоритетное" бытие. Однако непосредственность нашего собственного бытия парадоксальным образом представляет труднейшее препятствие на пути его постижения: ведь оно допредметно, "прарефлексивно". Можно прожить жизнь, так и не задумавшись о том, что же такое жизнь; напротив того, жизнь является предпосылкой того, чтобы философствовать и, в частности, рассуждать о том, что такое жизнь (рассуждение, кстати, обнаруживает ту же структуру: для того чтобы судить о том, что такое рассуждение, уже нужно рассуждать; следовательно, рассуждение в своей "онтической" непосредственности - не что иное, как бытие рассуждающим, то есть один из аспектов жизни человека).
Бытие в его непосредственности, пока оно не опредмечено, пока мы не смотримся в зеркало рефлексии, незаметно. Поэтому философский трансцендентализм и оказался поздним продуктом философского сознания, а наивная, "естественная" познавательная установка - неизбежно "объективистская" (и вместе с тем дуалистичная).
Dasein, полагает Хайдеггер, в соответствии с особенностью того способа бытия, который отличает человека от всего прочего сущего (включая высших животных), имеет тенденцию "постигать собственное бытие исходя из того сущего, к которому оно существенным образом относит себя сначала и постоянно - из "мира".
Будучи первичным в онтическом отношении, оно приоритетно и в онтологическом плане, поскольку, строя философскую теорию бытия, нужно начинать с экспликации основания, которое под углом зрения трансцендентализма - "мы сами"...
...для философа, занятого исследованием человека как субъекта культуры, язык предстает как объект философской рефлексии: если к языку "прислушаться", исследователю откроется жизнь культуры не только в ее самых сокровенных глубинах, но и в ее развитии. Поэтому, с точки зрения Хайдеггера, с одной стороны, "язык есть дом бытия", а с другой - хранители этого "дома" все-таки поэты, а не ученые! Соответственно развитая способность "слушать язык" - это не наука, а искусство философской герменевтики.
Попробуем на простом примере понять, как работает герменевтическое искусство автора в фундаментальной онтологии Хайдеггера. Слово Sein в немецком языке означает и "бытие" в смысле традиционной метафизики, и притяжательное местоимение, выражающее принадлежность кому-либо того, о чем идет речь (русский аналог этого выражения: "я слышу ее голос", "это его шаги" и т.п.). Так вот, Бытие в смысле фундаментальной онтологии в аспекте предметного мира, то есть того мира, с которым связаны интерес, забота, опасения, надежды и ожидания, всегда "чье-то"; если это мои интересы, заботы, опасения и надежды, то оно соответственно мое. И так для каждого. Соответственно "моим" оказывается и бытие того сущего, которое есть "я сам": оно раскрывается в общей форме ответа на вопрос о пригодности - "для чего?" Для обозначения этой онтологической характеристики, которая, по его мнению, раскрывает "суть" человека как особого сущего, Хайдеггер использует термин Zusein.
Все предметы моего "мира", будучи отличны друг от друга в их конкретности (эту конкретику каждого предмета в общей форме Хайдеггер обозначил термином Sosein), под этим углом зрения обладают экзистенциальной характеристикой наличия (Vorhandenheit): ведь предметы "налицо" находятся, так сказать, на расстоянии вытянутой руки. Но когда человеком овладевает чувство безразличия, тогда и различия предметов теряют значение, предметы как бы "расплываются", и весь предметный "мир" превращается в Ничто, в серый поток повседневности. Но человеческой личности грозит и другая опасность - опасность утраты своего предметного мира; она вырастает тогда, когда человек хочет быть "как все". Тогда он тоже теряет собственное Я, становится "человеком массы", ничтожеством. Если же собственное Я сохранено и сделано главным предметом заботы, если человек не растворился в безликом Маn, если он способен судить о себе как личности (например, ставя вопрос о том, кто он такой - в смысле, что свойственно или несвойственно именно ему), он сам выбирает собственное бытие, делая самого себя (в этом - экзистенциальный смысл таких распространенных выражений, как "он сделал свой жизненный выбор" или "она сама выбрала эту судьбу"). Акт выбора - это решение, и каждое решение - выход в новое жизненное пространство; отсюда следует, что выбор не только ведет за собой ответственность того, кто этот выбор делает, но и отягощает человека неизбежной виной за любой выбор (включая и отказ от выбора, каковой конечно же только вырожденный случай выбора). Итак, Dasein - такое существо, которое относится к самому себе в этом бытии и понимает себя исходя из собственного бытия (в процессе рефлексии); поэтому его бытие - это экзистирование; отсюда следует, что примечательная характеристика Dasein - принадлежность (Jemeinigkeit) как условие возможности свойственности и несвойственности.
Бытийные характеристики могут быть поняты априори, на основании общей конституции бытия, которую Хайдеггер обозначает термином Бытие-в-мире. Это нечто совсем иное, чем привычное для "естественной установки" сознания содержание таких выражений, как "книги в шкафу" или "земля в космическом пространстве": ведь, как я, вослед Хайдеггеру, не устаю повторять, "мир человека" - это его предметный мир. Объединяющим центром предметного мира выступает он, человек, личность, существо особое - единственное, относительно которого может быть задан вопрос "Кто?". О человеке, растворившемся в безликом Man, бессмысленно задавать этот вопрос - теперь он никто, то есть уже не "кто-то", а скорее "что-то" - организм, манекен, модель, представитель класса, сословия, профессиональной группы. Лишь человек, постоянно занятый саморефлексией, относящийся к себе самому, то есть оценивающий собственные поступки, планирующий свое поведение, берущий на себя ответственность за тот выбор, который делает сам - короче, сознающий себя в качестве личности, становится субъектом в исконном смысле этого слова, ибо он "опредмечивается" в "мире", свойственном только ему. Это качество Хайдеггер обозначает термином "бытие-в" (In-Sein) и тоже относит к разряду экзистенциалов.
Еще один экзистенциал - "Бытие-при" (Sein-bei). Связь Я с его предметным миром раскрывается в многочисленных образах озабоченности, а само человеческое существо, Dasein, понятое онтологически, есть забота... Забота, аналог кьеркегорова интереса, формирует "предметы", составляющие "мир человека". Поэтому все предметы, составляющие "мир", обладают общим "качеством" мировости (Weltlichkeit). Мир, если его трактовать таким образом, экзистенциально ориентирован: его "центральным светилом" является субъект, и он всегда ограничен неким подвижным горизонтом. Ближайшее предметное окружение повседневного Dasein - это окружающий мир (Umwelt). Нетрудно заметить, что этот термин, вызывающий в нашем сознании пространственные ассоциации, обретает в онтологии Хайдеггера иной смысл, отличный от "геометрической" протяженности, которую Декарт считал фундаментальным свойством "сотворенного", материального мира: в окружающий "мир" входит все то, чего касаются (на что простираются) повседневные заботы. И все это, все "внутри-мира-сущее", суть вещи.
Однако другой термин, das Zeug, более корректно выражает их экзистенциальное качество. Это слово в немецком языке тоже весьма многозначно - оно может означать и "орудие" (в смысле "снаряжение"), и "сырье", и "ткань", и даже неопределенное "нечто". При всем этом, однако, сохраняется некий инвариант - все, что таким словом обозначено, может для чего-нибудь сгодиться. Отсюда следует важное свойство "мира" - его внутренняя связанность: любое Zeug указывает на что-либо иное, ведь "суть" и орудия, и сырья в том и состоит, что орудие годится для того, чтобы с его помощью что-то сделать, а сырье годится для того, чтобы, применив к нему орудие (Werkzeug), изготовить некий продукт (Werk). Разумеется, мир повседневности обнаруживает и определенную строптивость - может оказаться, что "имеющееся в наличии" (Zuhandenes), на которое мы обратили свое внимание как на возможный сырой материал или орудие, для этих целей совершенно непригодно ("несподручно"). Следовательно, свойство "не годиться" - тоже онтологическая характеристика; для обозначения ее Хайдеггер использует термин Auffalligkeit. Но то обстоятельство, что наличное не годится для того, чтобы быть использованным для достижения желаемой цели, заставляет нас еще более активно искать пригодное - тогда наличествующее выступает в модусе навязчивости (Aufdringlichkeit): ведь оно - то единственное, что еще есть под руками (обладает модусом Nur-noch-vorhandensein - некоего наличного)! Это непригодное буквально "лежит на пути", оно мешает нам, выступая на этот раз в модусе непокорства (Aufsassigkeit).
И все вышеперечисленное (с многочисленными оттенками, хотя всем деталям хайдеггеровской онтологической конструкции мы не можем здесь уделить одинакового внимания) - это именно характеристики самого "мира" в качестве феномена, к которому, как полагает Хайдеггер, с полным основанием можно применить кантовский термин "в-себе" (An-sich) - в прямой противоположности тому толкованию, вполне еще "метафизическому", которое давал ему сам Кант. Поэтому и все модусы с отрицательными приставками - "неналичествующее", "непригодное" и пр. - имеют, согласно Хайдеггеру, столь же "позитивный" бытийный смысл (к примеру, отсутствие денег у человека, которому нужно купить продукты, равно как и отсутствие нужных продуктов в магазине, когда у человека есть деньги, - столь же реальные факторы его бытия, как и наличие того и другого)...
...пространство повседневной жизни организовано так, что во всем нашем бытии нетрудно обнаружить нечто вроде априорной "установки на близкое" (Tendenz auf Nahe), которая тоже связана с заботой. Эта установка проявляется как в орудийной организации нашей деятельности, так и в ее экзистенциальных основаниях. Разве не ясно, что нам ближе "наличное" и "сподручное", чем "неясная перспектива"? Разве не называем мы реалистом того человека, который предпочитает синицу в руках журавлю в небе, а о том, кто настроен иначе, говорим, что он "витает в облаках" или даже "не от мира сего"?... Разве не этой же установкой на "сближение с дальним" продиктованы изобретения сверхскоростных транспортных средств или, на худой конец, эффективных и быстродействующих средств связи? Если с этим согласиться, то в историко-философской перспективе картезианская редукция "вещей" к гомогенной протяженности, пространству, оказывается вовсе не постижением сущности этих вещей, а, как пишет Хайдеггер, "обезмириванием мира".
Если мы освоились со способом рассуждений Хайдеггера, то не составит особого труда понять и другие экзистенциальные характеристики - такие, как Вот (Da), в котором заключено Dasein ("заключено" потому, что "Вот" - это "Здесь" и "Там", расположенные в пределах "мира", с центром в Dasein, которое, как нам уже известно, "есть мы сами"). Это "Вот" мы обнаруживаем в находимости и понимании (Verstehen), которые равным образом определяет речь (Rede). Модусом находимости является страх (Furcht); аналогично, с пониманием связано истолкование; производным от последнего предстает высказывание.
Таким образом, речь ("говорение"), этот активный модус языка, в экзистенциальном плане, плане человеческого бытия, представляется Хайдеггеру столь же изначальным, как находимость и понимание. Понимание, разумеется, тоже экзистенциал: ведь понимать (особенно в смысле смыслить в чем-либо, разбираться) - это характеристика субъекта, а не того, чем он занимается; хотя предметный мир человека и позволяет сделать вывод, часто мгновенный и безошибочный, разбирается ли он в живописи, понимает ли что-либо в моде, знает ли толк в кулинарии или спиртных напитках. Понимать в этом смысле - значит быть понимающим, быть разбирающимся - в отличие от бытия профаном, не понимающим и не разбирающимся в тех или иных вещах. Понимание, конечно, тоже знание, но не в смысле удержания в памяти определенного набора сведений, вроде того, что выкладывает на зачете нерадивый и неспособный студент, который в лучшем случае пока не забыл того, что зубрил накануне, еще "знает, что...", но все еще ничего не понимает...
Коль скоро понимание в экзистенциальном смысле связано с экзистенциальной возможностью, оно раскрывается в проекте (Entwurf), в способности человека выходить за пределы той предметной сферы, которая присутствует, имеется налицо. Хайдеггер пишет: "Проект есть экзистенциальная конституция пространства игры фактической возможности бытия". Более того, Dasein, пока оно есть, понимает само себя, исходя из собственных возможностей, а человек, если он личность, всегда больше, чем он есть в его сиюмоментной фактичности...
Понимание, будучи выходом за собственные сиюминутные границы, в проекте применительно к "миру" (как понимание мира) оказывается истолкованием (которое есть к тому же и самоизложение - немецкое слово Auslegung имеет оба эти значения, причем русское "самоизложение" - просто калька немецкого термина). То, что встречается (может встретиться) в жизни, в той или иной степени оказывается знакомым (или известным); поэтому человек постоянно что-то улучшает, дополняет, подготавливает, подгоняет. Это значит, что знакомое (или, лучше, узнаваемое) существует в аспекте пригодности "для чего-то" или "в качестве чего-то" - так, в пределах нашего взгляда, видимое "нечто" оказывается (становится!) столом, дверью, окном или мостом: мы артикулируем понятое, "сближая" сущие объекты связкой "как". Например, мы воспринимаем - понимаем, истолковываем - как мостик две переброшенные через канаву жердочки, потому что можем использовать их для того, чтобы перебраться на противоположную сторону ручья; или воспринимаем пень на лесной полянке как стул для отдыха или стол для небольшого пиршества. Если же "нечто" просто "торчит" перед нами, если оно нам и не нужно, и не мешает, то мы его не понимаем, оно не становится предметом. И по этой причине у нас нет слова для называния; можно сказать и так, что у нас нет нужды в таком слове. Если слово находится - значит начинается истолкование, происходит понимание, "просто-встреченное" превращается в предмет и обретает смысл. Разве это не означает, что слово органически связано со смыслом предмета? Согласно Хайдеггеру, на такую исторически изначальную связь указывает и этимология термина "смысл", очевидно указывающая на процесс "опредмечивания" слова. Поэтому представляется оправданной экзистенциально-онтологическая нагрузка высказывания в концепции Хайдеггера. Он считает, что вначале высказывание (Aussage) означало скорее "выказывание". Соответствующий немецкий термин aufzeigen переводится и как "показывать", и как "выявлять", и даже как "показывать, подняв палец, что у тебя есть ответ на поставленный вопрос". Что же означает высказывание "молот слишком тяжел", как не обозначение свойства, "принадлежащее" молоту лишь постольку, поскольку он входит в состав предметного мира, и потому характеризуется (характеризует себя!) с точки зрения пригодности?
Затем, высказывание - это предикация; в высказывании субъект выказывает предикат как принадлежность; предикат в качестве свойства, принадлежащего предмету, определен субъектом. Конечно, грамматическим субъектом высказывания "молот слишком тяжел" выступает "сам молот"; соответственно предикат - это "свойство" молота: он сам, этот молот, "слишком тяжел". Предикат "слишком тяжел" выказывается молотом как обладающим именно этим признаком, и даже только им. Но это означает, что "субъектно-предикатная" форма любого высказывания свидетельствует о том, что "мир", в котором наличествуют подобные "молоты", - это предметность, коррелированная с Dasein; молот, о котором идет речь, - это именно "молот здесь", это молот, имеющийся налицо как слишком тяжелый. Взгляд, который выявляет (можно сказать даже "порождает") подобные предметы, суживает любое сущее до того, что предицировано в высказывании.
Наконец, высказывание означает сообщение (Mitteilung): оно есть по сути "совместное участие", оно позволяет Другим видеть то же, что высказывающий; оно обеспечивает совместное видение. Высказывание в этом третьем аспекте выводит на авансцену язык и его экзистенциально-онтологический фундамент - речь. Таким образом, согласно Хайдеггеру, в конечном счете в языке заключены буквально "все тайны бытия".
В жизненной повседневности, которая предстает как самоизложение (самоистолкование - Selbstauslegung) Dasein, человек слышит голос совести (Stimme des Gewissens), который призывает его быть (и оставаться) самим собою. Когда человек слышит зов (Ruf) совести, он делает выбор и принимает решение. Как голос совести, так и способность его слышать "принадлежат" самой личности; они, в строгом смысле слова, "внутри нас". Общественное мнение (offentliche Gewissen) - это "голос Man"; прислушиваться к нему - значит подвергнуть себя опасности утратить свою самостоятельность, став безответным к голосу собственной совести.
В фундаментальной онтологии Хайдеггера понятие совести существенно отлично от традиционного ее толкования. Сам он счел нужным отметить четыре возражения против его интерпретации совести (по его мнению, вульгарных): во-первых, с точки зрения его критиков, совесть имеет существенно критическую функцию; во-вторых, она связана с определенными действиями, совершенными актуально или в помышлении; в-третьих, "голос" совести не коренится столь глубоко в бытии Dasein; наконец, в-четвертых, его, Хайдеггера, интерпретация не предлагает объяснения главным феноменам совести - "дурной" и "доброй", "порицающей" и "предостерегающей". Касаясь последнего упрека, Хайдеггер утверждает, что сам факт преимущественного внимания, уделяемого людьми "дурной" (в русской духовной традиции - "больной") совести, свидетельствует о том, что изначально совесть связана с виной - в согласии с его концепцией. Конечно, голос совести особенно громко слышен после свершения недоброго дела, но отсюда вовсе не следует, что феномен совести вторичен в отношении к деянию; напротив того, деяние лишь пробуждает совесть, которая составляет органичную, базисную характеристику человеческого бытия.
"Голос, разумеется, вопиет о прошлом, но обращен он, через совершенное деяние, назад - в заброшенное бытие виновным, которое "раньше" всякой провинности. Но одновременно зов, вопиющий о прошлом, обращен к будущему, к бытию виновным как подлежащему постижению в собственной экзистенции, так что именно собственное экзистенциальное бытие виновным "следует" зову, а не наоборот. Дурная совесть, в сущности, столь мало является только запоздалым порицанием, что она скорее обращается к заброшенному в качестве предупреждения (Das schlechte Gewissen ist im Grande so wenig nur rugend-ruckweisend, daB es eher vorweisend in die Geworfenheit zurtickruft). Порядок следования текучих переживаний не раскрывает структуры экзистирования в плане феноменов."
Экзистирование - это открытость в область возможного, и потому совесть как позитивная личностная характеристика связана с заботой, а не с оценкой уже совершенных поступков, наличного согласно каким-то "стандартам". Поэтому совесть и ее речь "молчаливы" - ведь "слово изреченное" коррелятивно предмету. Совесть - прямая противоположность общественному мнению, артикулированному, "громкому слову" безликого, но отнюдь не безгласного Man, которое представляет постоянную угрозу личностному началу. Личность озабочена тем, чтобы быть совестливой - это означает своеобразную незавершенность Dasein, которая означает также способность не столько рассчитывать, сколько брать на себя ответственность, принимать решение быть действительным Я. В экзистенциальной интерпретации именно это - изначальная истина бытия, которую следует понять как фундаментальный экзистенциал.
"Незавершенность того, что Здесь (Die Erschlossenheit des Da) открывает равно изначально некое цельное В-мире-бытие, которое называется Миром, Бытие-в и Самость, которое есть как "я есъм" этого сущего".
Хайдеггер не приемлет религиозной интерпретации "голоса совести" как свидетельства присутствия в человеке божественного начала; и главный аргумент против такой трактовки тот, что "спокойная" совесть (очевидно, должная свидетельствовать о благочестии ее обладателя) вообще "не переживается" как жизненный феномен, не относится к собственному бытию Dasein...
... буквально все характеристики Dasein, которые были представлены выше, связаны с временностью как базисным человеческим "качеством", особенно последнее из определений человеческого бытия - как бытия в ситуациях, когда речь идет о решении, об экзистенциальном выборе. Ведь это означает, что Dasein по самой сути своей не "завершено", не может застыть в моментальном, самодостаточном "здесь и теперь", безразличном к тому, что было и что будет - наподобие камня.
Однако вряд ли было бы правильно, увлекшись логической реконструкцией системы понятий фундаментальной онтологии, не обратить внимания на исторические контексты проблемы времени в западной философской мысли, представив эту тему у Хайдеггера чем-то вроде закономерного следствия тех его рассуждений, которые в нашем изложении были представлены ранее. Скорее, справедливо обратное утверждение, что тема времени и временности человеческого бытия была "первичной" в отношении других характеристик Dasein, а уже потом стала выглядеть как что-то вроде принципа, из которого они были выведены посредством рациональной дедукции...
Воспоминание и предвосхищение (ожидание) открывают нам временное измерение нашего предметного мира и соответственно временную структуру нашего собственного сознания: у нас, у каждого из нас, есть не только "настоящее", но и "прошлое", и "будущее" . Эти модусы переживания временности конечно же не исчерпываются тем, что "прошлое" было, а теперь его нет, а "будущего" еще нет, но, Бог даст, оно станет настоящим. Напротив, прошедшее, именно в качестве нашего прошлого, "присутствует" в нашем настоящем - в виде воспоминаний; также и будущее, предвосхищенное в наших теперешних надеждах и ожиданиях: иначе почему нас так трогают воспоминания, а надежда дает силу жить! Не значит ли все это, что время как минимум не только "всеобщая форма бытия материи", безразличная ко всему, в том числе и к нашему существованию или несуществованию, а понятие времени - не только наша констатация изменчивости объективного мира, который существовал до человека и человечества и будет существовать после того, как кости последнего из людей обратятся в прах? Или, скажем так, нет ли смысла по меньшей мере говорить о двух понятиях времени - о том, которым пользуются естествоиспытатели (назовем его "физическим временем"), и совсем о другом, которое имеет отношение к сфере наших переживаний (назовем его "жизненным" или "феноменологическим" временем). Фундаментальная онтология Хайдеггера занята именно вторым - ведь она феноменологическая онтология!...
Хайдеггер акцентирует внимание как раз на индивидуальном, личностном моменте. То бытие, о котором говорит его фундаментальная онтология, не довлеет себе в своем вечном совершенстве, подобно платоновской идее, а "живет" в меняющемся потоке жизни отдельного человека, потоке его повседневности. Именно отсюда Хайдеггер делает вывод, что та временность, о которой мы только что говорили, является "смыслом бытия того сущего, которое мы называем Dasein".В этом тезисе Хайдеггера содержится некая тонкость, без понимания которой, повторяю, тезис о временности Dasein способен предстать не более чем тривиальной констатацией факта невечности человека как телесного существа (что конечно же вовсе не является его специфическим признаком: все многоклеточные живые организмы в этом смысле "конечны во времени", или смертны). Временность Dasein предстает как онтологическое определение в контексте фундаментальной онтологии только в том случае, если отличить это понятие от такой, по мнению Хайдеггера, "вульгарной" трактовки времени (как и смерти), которая была общепринятой как в науке, так и в философии от Аристотеля и до Бергсона включительно. В такой трактовке временность, как я уже отметил выше, означает "пропасть", которая разделяет - в сфере, трансцендентной человеческому сознанию, - несовершенное ("бренное") бытие и бытие совершенное ("нетленное"). И по этой причине в контексте таких концепций проблему временности нельзя считать центральной проблемой онтологии, если трактовать последнюю как "объективную науку", изучающую наиболее глубокие характеристики вселенной (ведь высшее, совершенное бытие, с позиции таких онтологических концепций, свободно от этого недостатка). В трансцендентальной онтологии бытие - это бытие Dasein, и обнаружить его можно лишь в рефлексии, обратившись к интенциональным актам и к образуемому ими предметному "миру"; эта рефлексия раскрывает нам смысл нашего собственного бытия...
Отсюда следует вывод, что важнейшая "онтологическая" характеристика человека как личности, как такого "сущего", которое и производит свой предметный мир, и живет в нем "по его законам" - экзистенциальная временность; время же в общей форме можно определить как "горизонт самопостижений, исходя из временности как бытия Dasein, постигающего бытие".
Онтология Dasein, то есть онтология "духовного центра" и основы предметного мира, таким образом, предстает как фундамент философской антропологии, а проблема времени соответственно оказывается в центре онтологической проблематики: ведь важнейшая характеристика бытия, как его трактует Хайдеггер, - это "темпоральностъ", и сам "смысл" бытия - временность...
Ключевая в экзистенциальной трактовке времени и временности тема - это тема смерти. Если "сущность" Dasein - это забота, то оно, пока оно есть, не завершено. Покойника ничто уж не заботит; поэтому смерть - конец человеческого бытия. И этот тезис фундаментальной онтологии вполне адекватно выражает обычный, даже вульгарный, разговорный язык: когда мы узнаем о смерти весьма нам неприятного человека, мы произносим со вздохом облегчения - "вот и пришел конец этому негодяю!"; или, уставши от постоянных тягот собственной жизни, мы произносим в сердцах - "Господи, да когда же наступит конец всему этому!?"
С тезисом, что со смертью кончается все, вряд ли кто будет спорить. Но каковы его контексты? Что значит здесь слово "все"? Ведь мы, будучи согласны с утверждением, что для того, кто умер, в самом деле "все кончилось", не сомневаемся и в том, что для родственников покойного его смерть - это только эпизод в их собственной жизни, с которым иногда связаны значительные перемены и почти всегда новые заботы (не говоря уж о хлопотах и тратах, которых требуют поминки, похороны, долги и наследство покойного). Так что в философии, когда она затрагивает тему смерти, речь, видимо, идет не о прекращении обмена веществ в организме, а об особом событии в жизни человека; таком событии, после которого в его жизни больше уж не будет никаких событий. С последним вздохом человека кончается и его жизнь (во всяком случае, земная); после смерти, собственно, и человека-то уж нет, осталось лишь бездыханное тело, "хладный прах". И это событие - собственная смерть - воистину последнее, поскольку оно завершает жизненный путь любого человека. Смертность - это экзистенциальная конечность человека, и потому все его бытие проходит, так сказать, под знаком смерти; оно - "движение-к-концу" (Zu-Ende-kommen), или "бытие-к-смерти" (Sein zum Tode). Можно выразиться иначе: Dasein, доколе оно еще есть, всегда не завершено; его завершение, его итог, как бы отодвинуто в неопределенное будущее, "отсрочено". Отсюда, как свидетельствуют смысловые связи слова "отсрочка" в немецком языке (Ausstand - буквально "отсрочка платежей"), "качеством" человеческого бытия является долг, или вина (таковы два главных значения немецкого слова Schuld, которое на русский язык чаще всего переводится словом "вина", а с ним понятие "долг" мы, русские, ассоциируем далеко не всегда). Смерть подводит итог всему, что человек совершил. Пока он жив - для смерти, с ее "балансовым отчетом", "еще не время". Если это время, время умереть, пришло - то и "жизнь кончилась".
Кончиться - значит перестать. Слово "кончиться" также обладает несколькими онтологическими смыслами: кончается дождь, когда он "покапал и прошел"; но кончается и дорога, которая ведет к нашему дому, однако она вовсе не исчезает, напротив, вот она - наличествует, вместе с ее "концом". Второй случай, в свою очередь, также скрывает разные варианты: стройка кончается и тогда, когда дом готов, и тогда, когда у хозяина нет средств дом достроить, или когда он потерял к строительству интерес. То же, впрочем, можно сказать и о первом случае: одно дело, когда кончился дождь, и другое, когда "пришел конец" авторучке или телевизору - в том смысле, что их больше нельзя использовать. Но ни один из этих смыслов не годится, когда речь заходит о смерти как "конце Dasein". Нельзя сказать, что оно завершается со смертью - в том же смысле, в котором завершается строительство (и потому конечный результат процесса строительства присутствует, наличествует в зрелом и завершенном виде, пригодном к использованию); нельзя сказать и так, что Dasein по завершении просто исчезло, подобно летнему дождю. Напротив того, Dasein, пока оно есть, предстает вместе с тем и как его собственное "еще-не"; его "конец" как бы маячит перед человеком в его собственном бытии. Поэтому тот конец, который связан со смертью, означает в отношении человека вовсе не то, что его бытие кончилось; его подлинный смысл в том, что специфической фундаментальной характеристикой всей жизни человека является "бытие-к-концу". Латинское выражение "memento mori" - отправная точка общей ориентации человека, что-то вроде этической заповеди: "не трать время впустую"...
Таким образом, экзистенциальная интерпретация смерти - не биологическая; это вообще не предмет той или иной частной науки; это задача фундаментальной онтологии. Такое, философское, исследование, полагает Хайдеггер, близко тому, с чем имеют дело этнологи и психологи, а не медики с их естественно-научным, биологическим подходом. Потому Хайдеггер уверен, что гораздо больше сведений об экзистенциальном феномене смерти, чем исследование медиками физиологии умирания, приносит изучение погребальных обрядов и обычаев разных народов и эпох; всяческих верований, связанных с покойниками, включая, разумеется, и представления о том, что нас ждет "после смерти". При этом, конечно, "посюсторонняя онтологическая интерпретация смерти предшествует всякой онтически-потусторонней спекуляции". И не только "спекуляции" - согласно Хайдегтеру, экзистенциальный анализ должен предшествовать в методическом отношении обсуждению темы смерти и в биологии, и в медицине, и в психологии; в противном случае при всем богатстве содержания результаты этих наук под углом зрения онтологии об этом предмете ничего путного сказать не смогут.
Экзистенциально-онтологическая структура смерти тоже, разумеется, раскрывается в базовой конституции Dasein. Она имеет три "измерения": это забегание-вперед-себя (Sich-vorweg), то есть "экзистенция"; уже-бытие-в..., то есть "фактичность"; и бытие-при..., то есть "заброшенность". Каждая из этих характеристик человеческого бытия несет на себе печать смерти. Речь, повторю еще раз, не о том, что смерть предстоит каждому из нас; человеку в его повседневной жизни всегда что-нибудь предстоит - например, поездка за город, встреча с другом, женитьба, развод, похмелье после пирушки, выборы президента, ремонт квартиры, и пр., и пр. Все это относится к сфере жизненных возможностей, некоторые из которых станут действительными, другие же нет; но после каждого из подобных событий жизнь, так или иначе, продолжается. Смерть - такая предстоящая возможность, включенная в состав бытия Dasein, значение которой - возможность больше-не-быть в каждом из трех вышеперечисленных аспектов бытия. Смерть - это возможность невозможности быть дальше. Очевидно, что этот "признак" отличает смерть как возможное предстоящее от любой другой возможности - не говоря уж о том, что, в отличие от всякого другого предстоящего, смерть - неизбежное предстоящее. Человек заброшен в смерть, она сопровождает его бытие-в-мире как неизбежный компонент этого бытия, свидетельством чего выступает страх смерти. Он отличен от любого другого страха, поскольку после смерти - ничто. Значит, страх перед смертью - это страх перед Ничто!...
... ответ на вопрос о смысле бытия должен быть связан со способом бытия того сущего, которое способно задавать вопросы, в числе которых и этот специфический вопрос - то есть с пониманием бытия.
Опираясь на эти соображения, Хайдеггер продолжает, на свой лад, традицию трактовки одной из приоритетных тем, занимавших его старших современников и непосредственных предшественников, обращаясь к историчности как способу человеческого бытия. Согласно этой традиции, говорить об истории можно лишь применительно к человеку и человеческим сообществам (да и то не ко всем и не всегда - известно, что Гегель не считал славян историческим народом). И по Хайдеггеру, суть историчности конечно же не в том, что человек с годами меняется, как меняются пейзаж, русло реки или фазы луны; корни ее в том, что только человек как Dasein, непосредственно, в своем "фактическом" бытии, в своем настоящем, "содержит" сразу и собственное прошлое, и собственное будущее. Никакое иное сущее таким свойством не обладает: оно "все тут": в наличном составе булыжника, горы, луны или озера нет ни прошлого, ни будущего. Поэтому, кстати, в них нет и "настоящего", поскольку нет различения с другими модусами временности; в них нет ничего, кроме состава - песка, воды, молекул, атомов и т. п. Все, относящееся ко времени, - наше, человеческое истолкование... Человек же как самосознающее существо обладает памятью, которая определяет его настоящее и будущее поведение, он сейчас переживает собственное прошлое и сейчас воображает свое собственное будущее, строя предположения и планы. Поэтому он - времяобразующее сущее. Поэтому и история - вовсе не последовательность "фактов", некогда имевших место и вполне аналогичных по сути извержениям вулканов, землетрясениям, выпадению дождя, падению метеорита и т. п.; напротив того, история - форма человеческого бытия (которое, по сути, и есть духовность). Историчность (Geschichtlichkeit) - это "конституция" событий (Geschehens) Dasein, поскольку, в определенном смысле, любое событие - это не "атом" среди других "атомов", из которых образовано все сущее, подобно одной из песчинок в куче песка, а бытийный выход за пределы, экзистенциальная связь (вслушаемся хотя бы в русское слово: "со-бытие"); это трансценденция. А потому человек, трансформируя в события то, что "имеет место", переживая их как историческую действительность, выступает как субъект истории и, в частности, как носитель традиции (слово это буквально означает именно "передачу"); он, и только он способен открыть для себя традицию, оправдать ее и следовать ей (как, впрочем, и осудить ее, не следовать ей, попытаться ее разрушить).
Хайдеггер не мог оставить без внимания тот факт, что понятие истории (и как способа бытия человека, и как науки об этом бытии), если сделать точкой отсчета год публикации его "Sein und Zeit", сформировалось в европейском культурном сознании совсем недавно. Ведь гегелевское представление об истории еще было разделом философии в прежнем смысле слова, "метафизики" - это была философия истории, которая рассказывала об "объективном инобытии" Абсолютного духа...
Но представления европейцев об истории как процессе имманентного развития человечества, народа, культуры в самом широком смысле этого последнего термина - более того, в качестве процесса самоосуществления человеческого духа, "прогресса свободы", и о науке истории как исследовании этого развития - до сих пор несут следы не только "гегелевского", но и более архаичного прошлого, уходя корнями в идеалистическую метафизику древних греков. Хайдеггер очень верно подметил эту преемственность с античной онтологией, характеризуя ее, однако, прежде всего, как процесс деструкции первоначального содержания представлений о человеческом бытии. Деструкция эта совершалась, в целом, по правилам гегелевского отрицания: платоновская Идея меняла свой образ, отбрасывая прежнюю форму и принимая поочередно облик Декартова Cogito, просвещенческого Разума, гегелевского Абсолютного субъекта, фихтевского Я, дильтеевского психического начала. И тем не менее начало коренных перемен, как полагает Хайдеггер, следует связывать с именем Канта, поскольку с его трех "Критик" следовало бы начинать летоисчисление трансцендентальной феноменологической онтологии...
Если человек - это существо, способное задавать вопросы, если его бытие - озабоченное, если характеристиками этого бытия выступают смерть, вина и совесть, то связь cogito со временем становится достаточно очевидной: такое бытие просто не может быть "вневременным". Особенно если поставить вопрос о целостности бытия. Человеческое бытие - это бытие с неизбежным концом - смертью. Соответственно есть у него и начало - рождение. Целостность бытия - это целостность сущего, живущего между рождением и смертью, это образующая целостность "взаимосвязь жизни".
Определение жизни как простой последовательности переживаний, которое, казалось бы, удовлетворяет требованию беспредпосылочности, непременному для феноменолога, заключает, однако, некий парадокс: ведь "действительно", "подлинно", "всамделишно" только переживание в момент "теперь" (язык фиксирует это с совершенной очевидностью, когда слово "настоящее" применительно к модусам временности означает как раз то, что происходит именно теперь; прошлое и будущее, видимо, тем самым расцениваются как "не настоящее"). Но вместе с тем Я (Dasein) - одно и то же ("застывшее") в любом из моментов "потока времени", который к тому же и не "поток" вовсе, а нечто вроде безразмерных бусинок, нанизанных неизвестно на что - может быть, на Dasein, "протянутое" между рождением и смертью. Собственно говоря, вторая часть этого предположения не так уж и бессмысленна: согласно Хайдеггеру, Dasein и в самом деле "протягивает" себя самое, конституирует себя как протяженное. Другими словами, фундаментальным онтологическим свойством Dasein как раз и является такое "бытие между", которое связано с конечностью человека. "В качестве заботы Dasein есть "то, что находится между". "Плотное бытие" элеатов тем самым оказывается разрушенным: человек - это такое сущее, которое не слито с "наличным", не вплавлено в наличное, подобно древнему насекомому в куске янтаря, украшающего платье нашей современницы. Оно само "растягивает" во временную размерность собственное бытие в наличном. Это самопротяжение выражает слово случаемость, что этимологически намекает на соединение. Человеческая жизнь поэтому - не последовательность моментов "здесь-теперь", которые являются внешними человеку и только сопутствуют ему во вселенском потоке, - это то, что случается с человеком. Все то, что имеет место во вселенной, - только возможность стать "со-бытиями", тем, что не только сопутствует бытию (Dasein), но и органично связано с ним, включено в него как во временную целостность. Здесь и следует искать "корни" истории, как специфической формы человеческого бытия. "Раскрытие структуры случаемости и ее экзистенциально-временных условий возможности означает обретение некоего онтологического понимания историчности". Онтологического - не методологического, как у неокантианцев, и не теоретико-познавательного, близкого позитивизму! История как особая наука должна, по его мнению, иметь онтологическое оправдание - и она получает такое оправдание посредством экзистенциальной интерпретации истории, противопоставляемой Хайдеггером "вульгарной", в основании которой лежит столь же "вульгарная", объективистская трактовка времени и временности.
Отсюда, из объективизма в трактовке времени, вырастает расхожее представление истории как науки о том, что было "в прошлом", как будто время - это нечто напоминающее изначально пустой ящик, в котором post factum размещены "исторические факты", свершившиеся события, вроде музейных экспонатов за стеклом, то, что еще есть, но уже утратило свою прежнюю активность. Но почему мы говорим о музейных экспонатах или руинах древних храмов именно как об "исторических памятниках", хотя они налицо сегодня, сейчас? И Хайдеггер делает немаловажный вывод: "под историей имеется в виду не только "прошлое" в смысле прошедшего, но и происхождение из него. То, что "имеет историю", находится в связи некоего становления. "Развитие" при этом значит иногда подъем, иногда упадок. Соответственно то, что "имеет историю", может "делать" и то, и это. "Делая эпоху", оно, в его настоящем, "определяет будущее". Здесь история означает связь процесса произведения и связь действия, которая проходит сквозь "прошлое", "настоящее" и "будущее". При этом характеристика "прошлости" вовсе не обладает рангом какой-то особой приоритетности".
Термин "история" имеет еще один смысл - целостности всего того, что развивается "во времени", и при этом отлично от природы; этот предмет обычно называют историей культуры.
Объединив все вышеперечисленные значения, Хайдеггер пытается свести их в единое, онтологическое определение истории. Суть истории, согласно этому определению, в том, что она есть процесс свершения, в котором прошедшее обладает бытием, "совмещенным" с настоящим, которое и само передается, переходит в будущее. Понятно, что под таким углом зрения исторические события - человеческие, то есть они связаны со специфической, человеческой характеристикой, которую называют духовностью и которая радикально отличает "человеческое" от "природного".
Отсюда следует вывод, что только человек является "субъектом истории": это значит, что не стечение обстоятельств и переплетение событий придают человеческому существованию свойство историчности, а как раз напротив - только историчность, будучи базисной характеристикой человеческого бытия, делает и обстоятельства, и события историческими. Наглядный пример тому - уже упоминавшиеся музейные экспонаты любого рода: утварь или орудия труда, помещенные в музей древностей, существуют не в прошлом, а в настоящем; а историческими экспонатами этот кувшин или этот каменный топор являются только потому, что представляют исторический интерес для человека. Можно сказать и иначе, используя язык фундаментальной онтологии: ушел в прошлое мир, в котором этот кувшин и этот топор были не только "внутри-мира-сущими", но и сподручными, то есть использовались в качестве утвари и орудия; теперь этого мира нет, кувшин и топор утратили качество сподручности, сохранившись, однако, как наличное, как "в-мире-сущее", и в современном мире; но они обрели новое качество, качество исторических экспонатов - и в этом новом качестве остались "принадлежать" человеку, символизируя его прошлое. Это значит, что сам человеческий мир является историческим, а субъект этого мира - Dasein - предстает как "первичное историчное". Соответственно вторично историчным является все, что относится к "окружающему миру"; не только орудия труда, утварь и продукты деятельности, но даже естественная, природная среда, если ее рассматривать в качестве "исторической почвы".
Какова же структура историчности? Определена она конечно же заботой, которая, как мы видели, согласно Хайдеггеру, коренится во временности человеческого бытия. Человек принимает решение касательно того, что наличествует; это решение связано с его экзистенциальными возможностями; эти экзистенциальные возможности ограничены неизбежной возможностью экзистенции - смертью, из чего следует непременная привязка Dasein к тому, что фактически наличествует здесь и теперь. Человек "заброшен" в это наличное, а целостность его бытия не определена, поскольку относительно смерти известно лишь то, что от нее не уйти; его бытие - это "бытие-с-другими", и по большей части "самость" человеческого бытия оказывается растворенной в массовой безликости. Желая сохранить свое лицо, человек сам, свободно, решает относительно собственных возможностей, "забрасывая" в будущее свое бытие; но существенную роль в этом решении играет наследство, которое он воспринимает как собственное; совокупность таких, хотя и "контекстуальных", но всегда свободных решений определяет его судьбу.Таким образом, для "озабоченного" бытия человека, которое и есть историчное бытие, равно фундаментальны смерть, вина, совесть, свобода и конечность, которые совместно и определяют его судьбу. "Только сущее, которое существенным образом есть будущее в своем бытии..., которое, в качестве будущего, равно изначально есть и бывшее, способно, перенимая для себя самого унаследованную возможность, принимать собственную заброшенность и в данный момент быть для "своего времени". Только свойственная ему временность, которая к тому же конечна, делает возможным нечто подобное судьбе, то есть свойственную ему историчность"...
Поскольку Dasein, как мы уже знаем, коррелятивно своему миру, постольку имеет место мировая история - история человеческих дел, удач и несчастий. События истории развертываются в этом мире, и потому в исторический процесс так или иначе оказывается вовлеченным все в-мире-сущее. Только поэтому существуют исторические памятники, вещественные свидетельства истории в качестве материала, с которым работает ученый-историк. Но, опираясь в своих выводах на такой фактический материал, историк имеет дело не с "в-мире-сущим", а с историческим бытием, то есть с Dasein, и потому раскрывает прошлое под углом зрения возможностей Dasein. Это значит, что историк раскрывает в "единичном" разрозненных, индивидуальных фактов и "всеобщее"...
Подлинные истоки исторического процесса "невидимы"; история в ее основаниях - это "виртуальность", и потому ее нельзя рассматривать так, как рассматривают любой объект... во-первых, вопрос об историчности - это онтологический вопрос о бытийной конституции исторически сущего; во-вторых, вопрос об онтическом - это, опять же, онтологический вопрос о бытийной конституции того сущего, которое не Dasein (того, что Хайдеггер называет "наличным" в самом широком смысле слова); в-третьих, онтическое - это только одна из сфер сущего: идея бытия охватывает как "Онтическое", так и "Историческое", и их можно отличить друг от друга.
Откуда же возникает специфическая "слепота" к историческому бытию? Согласно Хайдеггеру, из непонимания экзистенциальной "природы" времени, из неразличения временности и "внутривременного". Этой теме и посвящена последняя глава "Бытия и времени", содержание которой во многом повторяет сказанное несколько ранее.
Хайдеггер отнюдь не возражает против того, что и природные процессы определены "посредством времени", что "фактор времени" имеет место и в естествознании. Но куда важнее, по его мнению, другое обстоятельство, на которое должного внимания до сих пор не обращали, а именно, что Dasein с самого начала, "до всякой тематизации", ориентировано на свое собственное, "внутреннее" время, которое предшествует использованию часов и вообще любых измерительных инструментов. При этом экзистирующее Dasein, человек, либо "имеет время", либо "не имеет времени"; либо находит время для чего-либо, либо не может терять время на это. Откуда, в самом деле, он берет время и почему он может время потерять, и к тому же напрасно? Почему на одно у нас "всегда есть время", а на другое "никогда нет времени"? Не означает ли такая манера говорить, что экзистенциальное время - это по сути нечто совершенно иное, чем "всеобщая форма бытия материи" или "сплошь одни часы"?...
Если универсальными модусами времени признать прошлое, будущее и настоящее, "прежде", "потом" и "теперь", а содержательным наполнением этих пустых форм соответственно воспоминания, планы и актуальные переживания, то связь времени - заметим, переживаемого времени! - с человеческим существованием предстает как очевидная. Не менее очевидно и то, что в человеческом сознании происходит некое совмещение "прошлого" и "будущего" в "настоящем", поскольку отнесенные к "своему времени" планы и воспоминания вместе с тем переживаются in acto теперь. Это собственное "теперь" предстает как некая привилегированная "временная точка", от которой ведется отсчет и в прошлое, и в будущее. Вместе с тем эта "точка" стабильна только в том плане, что она вместе с нашим "сознанием-теперь" "перемещается в потоке времени". Далее, совершенно независимо от усилий нашей воли и сознания, "теперь" становится "прежде", а "потом" превращается в "сейчас". К тому же события прошлого, настоящего и будущего имеют датировку - хотя эта датировка достаточно произвольна и не привязана непременно к какому-либо календарю. А события обнаруживают свойство специфической привязки к другим событиям (выраженное уже в этимологии самого слова): то-то и то-то было (будет, происходит) "во время грозы", "во время войны", "во время завтрака".
То, что происходит (происходило, будет происходить) "во время чего-то другого", и это другое оказываются вовсе не перемещающимися и совмещающимися "безразмерными точками", а чем-тo длящимся: например, длится время оживления в зале во время доклада; при этом первое длится, как правило, меньше второго. Само настоящее, если подумать, тоже длится: разве наше настоящее превращается в точку, когда мы говорим о нашем настоящем как о времени тревог и надежд? Это значит, что не только "время в целом" предстает как поток, как "длительность", но и любое "теперь"! И все эти характеристики конечно же связаны с нашим сознанием, или, в терминологии Хайдеггера, суть экзистенциальные характеристики Dasein.
С той трудностью, что временные характеристики предметного мира вовсе не всегда индивидуальны - ведь существует и календарь, и часы (что, казалось бы, должно следовать из экзистенциального определения Dasein), Хайдеггер справился без особых хлопот: одним из способов бытия Dasein, как нам уже известно, является Mit-Sein, совместное "бытие-с-другими"; поэтому мое "теперь" может быть согласовано с "теперь" других Я. Однако экзистенциальным приоритетом обладает все же мое собственное Я - и, значит, мое время и мое "теперь", связанные с моей заботой. "Публичное" же время раскрывается как то конкретное время, "в котором" встречается то, что Хайдеггер обозначает как "наличное" и "сподручное". Они, не будучи еще освоены и обработаны Dasein, предстают как внутривременное сущее. Осваивая это сущее, делая его предметом заботы, человек как бы выводит предметы на свет; и когда мы говорим, к примеру, что "пришло время сеять", - разве не мы сами "выводим на дневной свет" предмет своих забот? В пользу подобных выводов, согласно Хайдеггеру, свидетельствует и тот факт, что самой древней и самой распространенной единицей времени был именно "день". Однако даже такие "естественные часы" были связаны с человеческими заботами и деятельностью. Потребность в специальных приборах для измерения времени развивается вместе с организацией деятельности, которая становится все более независимой от смены дня и ночи. Впрочем, как думает Хайдеггер, и "естественные" часы как измеритель времени вовсе не детерминировали человеческое поведение, хотя его конечно же обусловливало наличие или отсутствие солнца на небе - ведь причинная обусловленность активности человеческого существа и временная организация предметного мира отнюдь не одно и то же. К примеру, при свете дня тоже можно ничего не делать, беззаботно греясь на солнышке; не случайно говорят, что счастливые часов не наблюдают - ведь у счастливого нет забот. Драгоценным же время становится тогда, когда человеку его для чего-то не хватает. Соответственно в хорошо организованном предметном мире, связанном заботой, "всему свое время".
В конечном счете, согласно Хайдеггеру, времени нельзя приписывать ни субъективности, ни объективности: то время, которое человек связывает с наличным, отнюдь не объективно, поскольку с его помощью мыслится наличное в-себе-бытие того, что существует как встречаемое "внутри мира". Но оно и не субъективно, в том смысле, что не является тем, что наличествует "внутри субъекта". Хайдеггер выражает эту мысль следующими словами:"Мировое время "объективнее" любого возможного объекта, поскольку оно уже становится экстатически-горизонтально "объециро-[Author ID1: at Sun Jan 22 18:52:00 2006 ]ванным" как условие возможности внутри-мира-сущего вместе с открытостью мира".
Поэтому время, вопреки мнению Канта, априорно не только в отношении физического, но и в отношении психического. "Но вместе с тем мировое время также "субъективнее", чем всякий возможный субъект, ибо оно в совершенно понятном смысле заботы как бытия фактически экзистирующей Самости впервые делает возможным это бытие".
Время, полагает Хайдеггер, - ни "в субъекте", ни в "объекте", ни "внутри", ни "снаружи": условно говоря, оно "существует раньше" всякой субъективности и объективности. Но можно ли тогда утверждать, что время вообще существует, что оно обладает бытием? Или же лучше сказать, чтобы избежать метафизических и гносеологических неприятностей, что время "временится"? Хайдеггер выбирает последнее...
Вульгаризированное, объективированное, отчужденное время поэтому естественно представляется "бесконечным". Как и в других случаях отчуждения, само Dasein оказывается потерянным в его предметах, превращенных в его сознании в нечто онтологически первичное. Фактически такое время - это время отчужденного, обезличенного, не экзистирующего человека, das Man. Этот обезличенный человек, разумеется, бессмертен; "бытие-к-смерти", конечность не является его характеристикой. Нивелированное время есть "время каждого" - и потому не имеет отношения ни к кому конкретно.
Если для этого отчужденного времени отправной точкой выступает "теперь", настоящее, то для экзистенциальной временности началом координат, как уже было сказано, является будущее (в связи с заботой как важнейшей экзистенциальной характеристикой человеческого бытия). Так же точно, если вульгарное понимание времени обращено к "мировому времени", то экзистенциальное, напротив, ориентировано в сторону "духа" или "души"... временность здесь оказывается бытийным смыслом заботы. И значит, ее "тайна" скрыта в структуре бытия...
Примерно в 1930 г. в мышлении Хайдеггера происходит "поворот". Если в "Бытии и времени" была поставлена задача прояснить вопрос о смысле бытия, отталкиваясь от понимания бытия Dasein, то теперь речь идет не о смысле бытия, а о самом Dasein, которое делает возможным понимание бытия, о тех способах, в которых оно выводит себя из состояния сокрытости (прежде всего от самого себя), сокрытости в его объективациях, в предметности, в конкретных ситуациях и событиях своего собственного бытия... Важнейший, судьбоносный вопрос для человека, согласно Хайдеггеру, в том, находит ли он в своей "доле" свою собственную "сущность", которая соответствовала бы этой "доле".
Человек, таким образом, самим своим бытием оказывается "заброшенным" в истину бытия. Это значит, что искать свою "сущность", свое "предназначение", свое "место в жизни" где-то далеко, пытаться "делать жизнь" с кого-то - чуть ли не заведомо значит осуждать себя на бытийную "неподлинность"! Подлинное бытие - это его собственное, а не заемное бытие, и оно обнаруживается в экзистенции, в "открытости" человеческого существа, "так что он, поскольку он экзистирует, хранит истину бытия, и этим самым оказывается в бытийном озарении, как сущее, что он есть это".
Правда, как именно оказывается он "этим", появляются ли для него, и как именно, в бытийном озарении Бог и боги, история и природа, как они наличествуют, или их нет вовсе - это решает не сам человек. "Пришествие" того или иного сущего в его бытие - это "участь" человека. Но для человека остается вопрос, находит ли он себя в том, что посылает ему судьба, соответствует ли он своей "участи"?
Экзистировать, по Хайдеггеру, - значит "находиться в бытийном озарении". И тут же он поясняет: озарение (Lichtung) следует связывать не только со "светом" (Licht), но и с прилагательным "легко" (leicht); и потому состояние "озарения" характеризуется тем, что оно сопровождается ощущением легкости, открытости. Экзистировать поэтому - это значит жить "легко", "открыто".
Отношение между бытием и человеком "поддерживается" самим человеческим бытием (не "сущим", которое "приходит" к человеку как его "участь"!). Таким образом, оно, бытие, "некоторым образом "конденсирует" Dasein, как "место", в котором совершается озарение: это момент, ситуация, когда внезапно все становится ясно. Сохранить эту ясность, поддержать эту легкость - вот это уже зависит от самого человека.
Тот способ, которым является сущее, меняется в ходе бытийной истории. Истинность сущего - это его несокрытость. Поэтому, для того чтобы добраться до истины (здесь - до подлинности сущего как "моего"), не нужны никакие посредники и никакие операции опосредования! "Только озарение дарит и обеспечивает нам, людям, выход к сущему... Благодаря этому озарению сущее в известной и меняющейся мере оказывается несокрытым".
К несокрытости, однако, относится и свойство сущего "скрываться", когда сущее в целом ускользает от постижения. Сущее "скрывается" от нас, не высвечиваясь в озарении: оно перед нами, но мы его, так сказать, "в упор не видим". Это и есть экзистенциальные границы нашего познания. Это происходит тогда, когда сущее прикрывает сущее (феномены "моего" заблуждения и "моей" ошибки, когда я, например, заблуждаюсь относительно близкого мне человека, не замечая его гнусных поступков, хотя сами эти поступки мне известны. То же, разумеется, частенько касается и моих собственных поступков).
Вообще-то человеку свойственно ошибаться: он склонен придерживаться того, что кажется близким, то есть сущего - и потому забывать то, что "дальше", что скрывается - бытие. Назначение человека как экзистенции состоит в том, чтобы оставаться открытым "для несокрытости самого озарения", что вовсе не просто. Но ведь "Истина бытия - это когда совершается озарение, которое несет все высвеченное сущее"...
Все это хорошо, можно бы сказать Хайдеггеру, но есть ли какой-нибудь путь к достижению подлинности собственного бытия?... Так вот, по мнению Хайдеггера, подход к бытию открывается через язык, и бытие оказывается "озаренным" (высвеченным) "на пути к языку". Озарение рождает в сознании человека такое слово, которое сразу "высвечивает" то сущее, которое оно обозначает. Это слово в русском языке очень удачно называется "метким". Наверное, каждому знакома ситуация, когда ему приходилось мучительно искать подходящие слова - кому-то для признания в любви, кому-то для того, чтобы рассказать другому человеку о красоте горного озера... Как часто мы слышим (или говорим): "у меня не хватает слов"; или еще более решительно: "это вообще нельзя передать словами!" Но если верно последнее, то не значит ли это, что предметный мир этого человека, его культура просто не освоили "этого"? Когда освоят, появятся и слова, и даже не просто "подходящие", а "нужные", "те самые". Слова языка живут в том, что называется "живой речью". Не в словаре: ведь, как говорил французский психолог Делакруа, "Любой словарь есть кладбище"! Разумеется, язык в толковании Хайдеггера - это не то, что человек сам избирает по своему произволу (например, обращаясь к словарям), а то, "в чем он уже есть и откуда он говорит". Другими словами, человек становится человеком только тогда, когда он освоил язык и когда он с помощью языка (другого способа нет) формирует свой предметный мир, высказываясь, и тем самым выказывая этот, собственный мир. Поэтому человеку следует самому прислушиваться к языку, для того чтобы воспринять то, что он, язык, говорит. Это - смысл говорения ("сказывания") - в значении "указывать, позволить явиться".
Поэтому-то, читаем мы в "Письме о гуманизме", "Язык есть дом бытия". И понятно, что "В жилище языка обитает человек", поскольку без языка "человеческого" еще не существует; существуют разве что биологические предпосылки человеческого.
Наличие бытия в языке, по мнению Хайдеггера, открывается прежде всего в изначальном поэтическом сказании; здесь видно, как в словесной форме рождаются первичные образы культуры; здесь сказитель сразу и поэт, и мыслитель; более того, он творец культуры в самих ее истоках. Здесь бытие "открыто", поскольку, как пишет Хайдеггер в "Письме о гуманизме", мысль "... прилагается к жизни. Мысль действует, поскольку мыслит. Эта деятельность, пожалуй, - самое простое и вместе высшее, потому что она касается отношения бытия к человеку. Всякое воздействие покоится в бытии, но направлено на сущее".
Однако эта изначальная гармоничность бытия и сущего в действии мысли (Хайдеггер называет это состояние "чистым осмыслением") оказалась утраченной, образовалась оппозиция "субъекта" и "объекта". Мышление оказалось зажатым в жесткие рамки "логики" и "грамматики" и приобрело характер "техники", поставленной на службу практического действия. Истоки этого процесса отчуждения мысли от человеческого бытия наблюдаются, по Хайдеггеру, уже у Платона и Аристотеля. В результате и философия стремится стать "наукой" и "понемногу превращается в технику объяснения из первопричин. Люди уже не думают, они "занимаются философией".
Разумеется, и "техника", в любых ее толкованиях, - это способ человеческого бытия, но способ, так сказать, вырожденный, частичный, иссушающий "изначальное" мышление, что проявляется не только в жесткой власти "логики" и "грамматики", но и в "упадке языка". Техника - это ограниченный, исторически определенный способ, в котором раскрывается бытие. Но об этом современный европейский человек не ведает, и потому не может уйти от "притязаний" техники. Техника становится "роком" нашего времени. В современной технике сущее предстает в виде "поставок" (Gestell) - в смысле "чего-то требовать", "поставлять", "замещать" (другими видами подхода к сущему). Поэтому она имеет отношение как к природе, так и к человеку ("предоставлять", "поставщик"). Поставляемое сущее показывает себя как "наличие" ("запас") - Bestand, оно оказывается "готовым к применению" в интересах необозримых планов и действий техники. Опасность всего этого заключается в том, что человек начинает рассматривать все сущее, включая самого себя, только как материал для поставок, ориентированный на успех. При этом оказываются забытыми другие виды "самораскрытия", как и "близкое бытия".
Конец этой эпохи наступит, когда человек увидит эту опасность и пробудится из состояния "забвения бытия". [Author ID1: at Sun Jan 22 18:52:00 2006 ]
Зотов А.Ф. Современная западная философия: Учебн. - М.: Высш. шк., 2001. С. 411-485

Хайдеггер (1889-1976) родился 26 сентября 1889 г. на юге современной федеральной земли Баден-Вюртемберг в городке Месскирхе. Это историческая область швабско-алеманской общности со смешанным населением католического и протестантского вероисповедания. Отец Хайдеггера был ремесленником, а также причетником и звонарем католического храма Св. Мартина... [Author ID1: at Sun Jan 22 18:52:00 2006 ]Хайдеггер поступил в гимназию иезуитов в Констанце, потом прослушал 4 семестра теологии, математики и естественных наук в университете Фрайбурга (один из старейших в Европе, основан в 1460 г.) Учеба во Фрайбурге началась зимой 1909-1910 гг. В первом же семестре Хайдеггер приступил к чтению обоих томов "Логических исследований" Э.Гуссерля.
Хайдеггер узнал, что гуссерлианский образ мыслей был предложен Францем Брентано в диссертации "О различных значениях сущего у Аристотеля" (1862). Именно эта работа Брентано была исходной в философских занятиях Хайдеггера. На него произвело впечатление рассуждение Брентано о том, что если сущее сказывается в различных значениях, то какое значение является путеводным и основным. Что есть бытие? В конце своего обучения в гимназии Хайдеггер прочитал сочинение профессора догматики Фрайбургского университета Карля Брайга "О бытии. Абрис онтологии". Работа сопровождалась приложением обширных цитат из Аристотеля и Фомы Аквинского, а также разбором этимологии слов, обозначающих основные онтологические понятия. Именно это последнее оказало сильное влияние на мышление Хайдеггера. Он слушал лекции Брайга, от него впервые услышал о значении Шеллинга и Гегеля для спекулятивной теологии .Хайдеггер пришел к выводу, что напряженные отношения между онтологией и спекулятивной теологией являются каркасом метафизики.
Хайдеггер стал посещать семинары Генриха Риккерта, который обсуждал две работы своего ученика Эмиля Ласка, погибшего в I Мировую войну. Работы Ласка "Логика философии и учение о категориях. Исследование об области влияния логических форм" (1911) и "Учение о суждении" (1912) находились под сильным влиянием философии Гуссерля. Хайдеггер читал последующие работы Гуссерля и М.Шелера. В 1919 г. Гуссерль переехал во Фрайбург и получил кафедру философии. Он требовал в своем преподавании отказа от применения философских знаний без их проверки, а также отказа привносить в беседу авторитет великих мыслителей. Но Хайдеггер не хотел расставаться с Аристотелем, полагая, что феноменологический метод делает плодотворным истолкование текстов Аристотеля.
С 1919 г. Хайдеггер стал ассистентом Гуссерля. Исследователи отмечают необъятную силу и монологичность гуссерлева мышления. Когда Гуссерль писал "Логические исследования", у него не было даже основательного знания Канта. Он не мог читать более двух страниц какого-нибудь автора, так как влияние его собственного мышления было таково, что он откладывал книгу в сторону. Принципиальный характер носила его невосприимчивость к внешнему, концентрированность на задачах своего философского труда. Именно это сделало возможным то, чего достиг Гуссерль в философии. Собеседники указывали также на его неумение слушать других. Он начинал с вопроса, ответ его не интересовал, дело заканчивалось длинным монологом. Хотя Гуссерль был прекрасным педагогом...
В феврале 1927г вышло в свет основное произведение Хайдеггера "Бытие и время". Гуссерль с большим трудом (в частности, из-за плохого зрения) прочитал этот труд Хайдеггера. Он был сильно разочарован .Гуссерль считал Хайдеггера "гениальной сильной личностью, которая увлекает за собой молодежь". Но Гуссерль понял Хайдеггера в том смысле, что тот считает феноменологический метод устаревшим, а самого Гуссерля -принадлежащим прошлому. Начиная с 1927г. разрушается монологичность гуссерлевского философствования. В том, что разрабатывается Гуссерлем, в том как он это делает, постоянно присутствует полемика со своим учеником. В 1928 г. Хайдеггер заменил Гуссерля на посту заведующего кафедрой философии во Фрайбурге. 15 ноября 1928 г. состоялась их последняя встреча, во время которой Хайдеггер уже не считал нужной полемику с учителем.
Философия Гуссерля - это феноменология сознания. Полемика Хайдеггера с ней приводит к образованию феноменологии присутствия. Хайдеггер подчеркивал, что первично феноменология представляет собой методическое понятие. Оно именует не тематический предмет философии, а как его исследование, т.е. способ разработки. Как метод феноменология не имеет собственной тематической области, наряду с онтологией, теорией познания или этикой. С другой стороны, каждая из этих дисциплин могла бы охарактеризовать себя в качестве феноменологии, если бы вознамерилась в методическом отношении понимать себя феноменологически. Тематический предмет философии для Хайдеггера - бытие сущего, причем так, что вопрос о бытии сущего проводится через вопрос о смысле бытия вообще. Бытие по отношению к сущему есть то, что дает сущему быть сущим. Одновременно и то, что мы уже заранее поняли, относясь к нему вненаучно- и научно-исследовательски. Внутри бытия Хайдеггер различал многообразие бытийных способов: экзистенция - способ бытия сущего, которым являемся мы сами. Есть способы бытия сущего, человеком не являющиеся: бытие подручным, бытие наличным, жизнь и постоянство. Постоянство - способ бытия математических объектов. Бытие подручное - собственный способ бытия того, что в самом широком смысле называется предметами обихода. Бытие наличное - это природная вещь. Сущее - не только то, к чему я отношусь, но и я сам, относящийся к подручному сущему. Экзистенция, как способ бытия, есть бытийное отношение. В своем бытии я отношусь к своему бытию, поскольку я себя в своем бытии понимаю. Бытийное отношение моего бытия - это способ, каким я понимаю свое собственное бытие. Экзистенция дана способом раскрытости, разомкнутости бытия. Раскрытость является у Хайдеггера синонимом понимания...
Бытие как обладающая чертой времени раскрытость (просвет) - изначальное, далее уже спрашиванию не поддающееся определение бытия как такового. Изначальное время - смысл бытия как такового. Оно является трансцендентальным горизонтом как для до-понятийного, так и философского понимания бытия. Забота имеет временную структуру:
вперед-себя-бытие (ожидание), возобновление (забывание), мгновение ока (пребывание). Смерть также понимается онтологически как абсолютная закрытость присутствия.
Опенков М.Ю. История философии: Авторский курс лекций. Архангельск, 1999

ГАДАМЕР И ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ
...герменевтику часто определяют как способ философствования, центром которого является интерпретация, понимание текстов. Это соответствует тому обстоятельству, что в герменевтике языку уделяется огромное внимание. Тем не менее содержание герменевтики много шире приведенного определения. В связи с последним утверждением обратимся к истории становления герменевтики как философского направления...
В науке понимание часто интерпретируют как подведение под понятие. Так делают, когда решают задачи по математике, физике, другим учебным дисциплинам. Герменевтик считает, что здесь нет подлинного понимания, а присутствует всего лишь объяснение. Понимание должно быть по-настоящему жизненным, оно должно иметь дело с сущим, а наука от многого просто-напросто абстрагируется. В критике "бескровных" идеалов науки герменевтик согласен с феноменологом. Однако по принципиальным вопросам они расходятся.
Феноменолог в основном ориентируется на созерцание, он стремится к миру посредством конструкции сознания. Но почему же не вступить в прямой контакт с внешним миром? Надо, считает убежденный герменевтик, твердо держаться вещи, не убегать от нее в сознание, не довольствоваться всего лишь созерцанием и его обработкой в сознании.
Человек изначально находится в мире сущего, испытывает интерес к нему (на латинском "среди сущего" - интер-ессе, иначе говоря, быть среди сущего значит интересоваться им). Однако вещи закрыты от человека, у них есть свои границы. С другой стороны, свои границы есть и у каждого человека. Понимание будет достигнуто и истина откроется, если удастся добиться слияния границ вещи и человека.... Несколько примеров пояснят нам ситуацию.
Допустим, у меня есть автомобиль. Как открыть его тайну? Дать ему возможность показать себя всесторонне, в совершенстве. А для это им надо пользоваться. Но не любым образом, иначе он просто придет в негодность.
Другой пример. На вопрос учителя сколько будет 5Х4, ученик дает неправильный ответ "22". Герменевтически настроенный учитель не расценит такой ответ как торжество глупости, а увидит за ним потаенную сущность. Он постарается ее выяснить, ибо без этого он не в состоянии помочь ученику. Всякий предрассудок имеет свой, иногда глубокий, смысл.
Еще пример (немецкого философа Хайдеггера): "Картина Ван Гога есть раскрытие того, чем вещь, пара крестьянских ботинок, является в истине. Это сущее выступает в непотаенность своего бытия... В произведении искусства действенно про-из-ведена истина сущего". Перед картиной Ван Гога остановится тот, для которого изображение двух истоптанных башмаков есть подлинный зов сущего. Ему-то и открывается истина. Истина есть, по Хайдеггеру, открывшаяся потаенность вещи. Не случайно мы говорим "истинный друг", "истинная любовь" и т.п.
Понять текст - это значит найти в нем ответы на ряд вопросов, определяемых границами вопрошаемого, его образованием, вкусом (эстетическим, например), талантом, традиционностью. Согласно немецкому философу Гадамеру, которого считают основателем современной герменевтики, тщетны попытки видеть смысл текста в сознании его творца (ибо создатель текста сам есть часть мира, к тому же мы хотим познать непосредственно данное, точнее: за-данное для нахождения ответа), у текста нет собственного смысла вне его интерпретации, а в рамках этой интерпретации неуместен субъективный произвол, ибо сам текст не произволен. Итак, понимание достигается в обеспечении слияния горизонтов текста и человека. При этом надо иметь в виду так называемый герменевтический круг. Человек должен понять то, внутри чего он с самого начала находится, круговая зависимость связывает целое и его часть. Мы можем понять текст только как часть целого, о котором у нас есть некоторое пред-понимание до начала интерпретации текста. Наконец, следует учесть, что понимание исторично, преходяще, временно, а это означает изменчивость самих горизонтов понимания. Каждое новое поколение интерпретирует по-своему. Для герменевтика самое главное.- это познать суть дела.
В.А.КАНКЕ Электронный учебник "Философия" 2001

Гадамер, ученик Хайдеггера, тонкий и проницательный исследователь античной эпохи и фило 0x08 graphic

софии Гегеля, в 1960 г. опубликовал ставшую классической работу "Истина и метод". Он оттолкнулся от мнения Хайдеггера о том, что герменевтический круг нельзя трактовать как порочный или как неустранимое неудобство. В нем заключена позитивная возможность постижения изначального, возможность, улавливаемая лишь тогда, когда первая и последняя задачи интерпретации естественным образом поняты: не допускать привнесения того, что проистекает из предрасположенности, предвидения, предзнания случайного или общепринятого свойства. Та интерпретация, что вытекает из самих вещей, гарантирует научность поиска
Существенно здесь не указание Хайдеггера на герменевтический круг, перед которым мы всегда находимся, а наблюдение, что в нем есть онтологически позитивный смысл. Всякий, кто посвятил себя герменевтике, в состоянии дать прозрачное описание ситуации, если он избегает произвола и ограниченности, вытекающих из несознаваемых ментальных привычек. Подчинить себя изучаемому предмету, неуклонно поддерживать направление взгляда на объект, избегая колебаний и внутренних возмущений, -- едва ли не самое сложное в технике понимания. Читающий текст всегда имеет некий проект: даже самый непосредственный смысл читается в свете определенных ожиданий. Однако изначальный проект не может не пересматриваться по мере проникновения в текст.
Схема герменевтического перехода вкратце такова. Есть тексты, несущие смысл. Смыслы, в свою очередь, говорят о вещах. Толкователь входит в них умом, но не тем, который называли "tabula rasa", а с определенным пред-пониманием (Vorverstandnis). Первоначальный рисунок факта, события всегда есть просто потому, что интерпретатор читает текст с известным ожиданием, источник которого -- пред-понимание. Следует иметь в виду, что всякая ревизия первоначального проекта сменяется другим вариантом возможного смысла, дальнейшая разработка предполагает пересечение оппозиционных версий, что иногда ведет к пониманию единства сложного смысла.
Тот, кто ищет понимания другого, а не самоутверждения, готов к признанию собственных ошибок, вытекающих из неподтвержденных ожиданий и предположений. Единственная форма объективности здесь вытекает из подтверждения в процессе разработки гипотезы-проекта. Понимание приходит лишь тогда, когда изначальные предположения не во всем произвольны. Позитивный смысл рождается в подлинном контакте с текстом. Причастность к истокам доказывает ценность полученного результата.
Основываясь на культурной памяти, интерпретатор делает предположение. Лишь последующий анализ текста и контекста покажет, насколько верен первый проект. Если текст оказывает сопротивление, рождается второй проект, и так до бесконечности, поскольку бесконечны возможности герменевтики. Всякая интерпретация эффективна там, где она осведомлена, и молчит, о чем она не знает.
Растут знание и понимание контекста. Изменения, более или менее существенные, в сфере предпонимания дают повод для прочтения заново, поэтому новые интерпретации текста не иссякают.
Итак, сознание интерпретатора -- "tabula plena" -- переполнено предрассудками, ожиданиями, идеями. И почти всегда что-то не так, объект-текст вопиет против способа толкования. Именно эти вопли не могут не приводить в движение интерпретативную цепочку, устремленную ко все более точным версиям. Так мало-помалу возникает понимание инаковости, альтернативности текста. Мы открываем то, о чем говорит текст, затем приходим к осознанию несовпадения нашей ментальности с текстом -- культурной дистанции, и только "дарственные" данные смысла могут привести нас к искомому. Герменевтически рафинированное сознание сверхчувствительно в отношении инаковости текста. Такая чувствительность вовсе не нейтральная объективность, не забвение самого себя -- это на самом деле точное осознание предпонимания собственных предрассудков. Текст не должен быть предисловием к тому, о чем говорит интерпретатор. Слушать и слышать текст -- вот задача толкователя. Понимание, реализованное методологически последовательно, должно быть свободно от антиципации и предрассудков. Только тогда можно услышать изначальный текст и его тональность.
Нередко мы находимся в ситуации, когда изучаемый нами текст уже был объектом многих интерпретаций. Иногда кажется, что автору оригинала и во сне не могло бы привидеться то, что от его имени говорят. Интерпретации, находящиеся за пределами мыслимых намерений автора, тем не менее, по мнению Гадамера, не теряют своего смысла. Автор -- "элемент почти случайный", однажды созданный им текст начинает жить независимо от своего творца. А все потому, что текст производит исторический эффект, о котором автор и помыслить не мог. Интерпретатор перечитывает текст, отыскивая его черты в других культурных слоях. Ученый никогда не знает всего о своей теории, ему не достает многих частей мозаики, чтобы делать выводы. Историк, в силу временной дистанции, видит и понимает больше. Парадоксально, но чем дальше находимся хронологически мы от текста, тем с большим пониманием приближаемся к нему, благодаря багажу проверенных, более или менее точных толкований. И это относится к текстам любого свойства. Кто лучше понимал иероглифы -- древние грамматики или Шампольон?...
Когда мы с исторической дистанции, определяющей герменевтическую ситуацию, силимся понять какое-то событие-текст, мы уже под властью эффектов, им произведенных. Это проблемное поле и одновременно объект исследования, подчеркивает Гадамер. Время не пропасть, которую, как ни старайся, не перепрыгнешь. В нем таится позитивная и продуктивная возможность припоминания. Именно отсутствие временной дистанции, наполненной эффектами, делает трудным, а часто и невозможным толкование современных сочинений и художественных направлений. Лишь период созревания делает анализ плодотворным, перспективу развития -- открытой и ясной.
Гадамер анализирует предрассудки как идеи, вплетенные в культурную традицию, догадки, предположения. Он очищает их от негативного элемента. То, что сегодня мы обоснованно называем "суждением" (от слова "суд" -- судебное заключение), завтра может оказаться предрассудком, и наоборот, сегодняшние "предосудительные" мысли и поступки завтра могут оказаться вполне обоснованными здравыми суждениями. Предрассудки индивида, пишет Гадамер, сотканы из исторической реальности, в которой он живет в большей мере, чем из индивидуальных элементов...
Между традицией и разумом Гадамер не видит абсолютного контраста. Реставрация традиций или создание все новых, начиненных предрассудками, -- это романтическая (хотя в основе просветительская) вера в корни, пред силой которых разум должен хранить молчание. На самом же деле традиция есть не что иное, как момент свободы и самой истории. Самая прочная из традиций не исчезает, и все же она нуждается в постоянной культивации и адаптации.
Традиция -- это существенным образом сохранение, но такое сохранение, которое находится внутри каждого исторического изменения. Сохранение, прежде всего -- разумный акт, хотя и не слишком эффектный. Революционно-обновленческие проекты кажутся нам единственным способом употребления разума. Там, где жизненные перемены подобны ураганам, как в эпоху революций, когда хотят изменить сразу все, прошлое консервируется образом, хуже которого сложно себе и вообразить. Так или иначе, но сохранение -- акт свободы в не меньшей степени, чем мятеж или мирное обновление. Именно поэтому ни просветительская критика традиции, ни ее романтическая реабилитация не улавливают историческую суть истины.
В главе "Понятие опыта и сущность герменевтического опыта" книги "Истина и метод" Гадамер подчеркивает необходимость при анализе исторической обусловленности выяснить то, что имеет структуру опыта. Что же следует понимать под "опытом"? Понятие опыта, констатирует философ, оказалось среди самых путаных понятий из тех, какие только есть в нашем распоряжении. В индуктивной логике позитивные науки используют опыт в качестве "гида". Заключенное в гносеологические схемы, понятие теряет свой изначальный смысл. Так что же такое опыт?
Трудно не согласиться, что структурно опыт есть то, что сохраняет свою ценность, пока новый опыт не докажет нечто противоположное. Такое понимание принято как в науке, так и в обыденном опыте. Мы суть предпонимание, выраженное в предрассудках. Они могут сталкиваться с отрицающими их примерами. Vorverstandnis, вплетенный в Vorurteile: именно столкновения этих urti (по существу -- противоречий) и образует опыт. В том и состоит фундаментальная открытость опыта всему новому (и не только в общем смысле), что ошибки не проходят незамеченными. Опыт, по существу, ориентирован на непрерывное подтверждение и по необходимости становится иным, чем был, подтверждая недостаточность прошлого опыта...
Процесс опыта по существу -- негативный процесс формирования типично всеобщего. Обобщения непрерывно входят в противоречие с опытом, и некоторые элементы типического перестают считаться таковыми. В языке заметны как минимум два смысла понятия опыт: с одной стороны, -- нечто от наших ожиданий, с другой -- опыт того, кто делает нечто. Этот последний -- подлинный опыт -- всегда негативен. И именно в негативности опыта его особая продуктивность. Речь идет не просто об иллюзии, обнаруженной и откорректированной, -- в опыте мы завоевываем нечто большее, чем лучшее, чем предыдущее понимание предмета. То, что раньше считалось ясным и понятным всем, получает другое освещение в ином горизонте универсальности. Отрицание в силу происходящего обладает определенностью. Такой тип опыта Гадамер называет диалектическим опытом...
Итак, мы перед лицом опыта, завоевывая который, нельзя сэкономить. Виной тому, по мнению Гадамера, историческая суть человека Понятно желание родителей передать свой опыт в надежде уберечь детей от ошибок. "Это тот опыт, который сам должен быть постоянно приобретаем и от которого никто не может быть избавлен. Опыт означает здесь нечто такое, что относится к исторической сущности человека, и хотя частной целью воспитания, например родительской заботы о детях, может быть стремление избавить кого-либо от определенного опыта, опыт в целом не есть нечто такое, от чего кто-либо может быть избавлен. Опыт в этом смысле неизбежно предполагает скорее многочисленные разочарования и обманутые ожидания и достигается лишь таким путем. Если мы утверждаем, что опыт есть прежде всего болезненный и неприятный опыт, то это не свидетельствует о каком-то особенном пессимизме, но может быть усмотрено непосредственно из его сущности. Уже Бэкон понимал, что мы приходим к новому опыту лишь благодаря опровержению старого, его негативному результату. Всякий опыт, достойный этого имени, идет вразрез с нашими ожиданиями. Таким образом, историческое бытие человека включает в себя в качестве одного из своих существенных моментов принципиальную негативность, проявляющуюся в той существенной связи, которая имеет место между опытом и рассудительностью".
Подлинный опыт подготавливает человека к осознанию собственной ограниченности... Подлинный опыт есть тот, в котором человек осознает свою конечность. Могущество и самоуверенность его планирующего рассудка находят здесь свою границу. Убежденность в том, что все можно переделать, что для всего есть время и что все так или иначе повторяется, оказывается простой видимостью. Скорее наоборот, живущий и действующий в истории человек постоянно убеждается на собственном опыте, что ничто не повторяется. Признание того, что есть, означает здесь не познание того, что есть вот сейчас (einmal da ist), но осознание тех границ, внутри которых будущее еще открыто для ожидания и планирования, -- или, в еще более общей форме: осознание того, что все ожидания и планы конечных существ сами конечны и ограничены. Подлинный опыт есть, таким образом, опыт собственной историчности".
Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997. С. 423-431

Гадамер Х.-Г. Деконструкция и герменевтика // Герменевтика и деконструкция / Под ред. Штегмайера В., Франка Х., Маркова Б. В. СПб.,1999. С. 243 -- 254. http://anthropology.ru/ru/texts/gathered/hermdec/index.html
Диалог об отдельных последователях хайдеггеровского стимула во время моей парижской встречи с Дерридой несколько лет назад происходил с особыми трудностями. Прежде всего мешал языковой барьер. Он всегда велик тогда, когда мыслитель или поэт стремится покинуть традиционные формы и вывести из собственного родного языка новые предписания. В отношении Хайдеггера это в высокой степени является случайностью, но явно имеет значение для парижской встречи. Немецкие публикации, изданные под названием "Текст и интерпретация" (издательство "Fink", Мюнхен, 1985), прямо-таки пронизаны болью оттого, что французские доклады опубликованы на немецком языке. При этом стиль деконструкции Дерриды лишился своей гибкости. (Может быть, в обратном наше академическое буквальное прочтение что-то потеряло из-за своей честности.)
На самом деле достичь общей основы не помогает и языковое искусство Ницше. Ибо речь идет именно о том, что Ницше можно читать в корне различно: одни смотрят на бурлящую игру масок опытов и искушений и объясняют это концом не только метафизики, но и философии вообще. Тем самым все попытки другой стороны единообразно понять Ницше теряют свою основу. Так радикально оппонирует Деррида попытке представить хайдеггеровское толкование Ницше. Он видит в каждом однородном толковании произведений Ницше пристрастие к логоцентризму метафизики. Я совершенно недвусмысленно предлагаю самого себя в качестве готовой жертвы, если насилие, с которым Хайдеггер пытался провести диалог с философскими и поэтическими текстами, вопреки факту своего целостного осмысления воли к власти и вечного возвращения Ницше, я рассматриваю как совершенно убедительное и неопровержимое. Это правда -- я следую Хайдеггеру, когда вижу в Ницше самоликвидацию метафизики и вижу в свойственном Хайдеггеру мышлении попытку перехода к новому языку, к новому мышлению (возможно, вовсе не совсем к такому уж другому). Теперь следует спросить себя: может быть, это последнее предложение написано Дерридой? И он должен был бы перевести, в частности, заключенное в скобки дополнение на французский язык? Это выглядит так, словно между Хайдеггером и Дерридой обнаруживается, по меньшей мере, взаимовидимость, та самая, которой обладал Ницше, так, как будто бы между ними обнаруживается общая основа. Тогда я сам вместе со своими адептами и последователями философской герменевтики полностью остаюсь в роли овцы, заблудившейся в засохшем поле метафизики.
Разумеется, мне совсем не нравится эта самохарактеристика. Если я действительно только заблудился, если я только вообразил себе, что своим путем следую хайдеггеровскому призыву к преодолению или забвению метафизики? Несомненно, что понятие "герменевтика", воздвигнутое Хайдеггером в центр его онтологии бытия, я должен удержать вопреки его собственным более поздним решениям. Но тем самым я никоим образом не полагаю утвердить также и его трансцендентально осмысленную фундаментальную онтологию. Напротив, как раз новые направления взглядов позднего Хайдеггера, включившего в герменевтическое измерение темы художественного произведения, вещи, языка, я утверждаю на своем пути. Я не могу признать, что тем самым я впадаю в метафизику в смысле той самой онтотеологии, в преодолении и забвении которой Хайдеггер видел свою собственную теоретическую задачу. С точки зрения самого Хайдеггера, это метафизика "логоцентризма", поскольку вопросом о "что-бытии сущего" затемняется вопрос о "здесь" бытия. Если Хайдеггер в "Алетейе" тщетно стремится отыскать у досократиков вопрос о "здесь", вопрос о бытии (вместо чтойности существующего), то это убеждает меня, что он видит греческое мышление все еще на пути к метафизике. Она, наконец, завершает себя как "онтотеология", в которой вопрос о бытии нерасторжимо сплетается с вопросом о высшем существующем. Это явно та метафизика, форма которой была усвоена благодаря христианской теологии и впоследствии господствовала. С номиналистским поворотом этой традиции в век науки вопрос о бытии вообще стал непонятен. Это то, что Хайдеггер пытался обнаружить своим анализом наличного и что в христианской метафизике привычно трактовалось как отношение бесконечного интеллекта ("intellektus infinitus") к сущностному порядку творения. Однако, по мнению Дерриды, рассуждающего о метафизике настоящего, вероятно, эта "онтология наличного" является тем, чем очевидно, как и гуссерлевским анализом времени, владела сила Августина.
Но о таком понятии бытия было сказано уже в "Бытии и времени". Оно прямо-таки должно находиться в герменевтической структуре "существования" не наличного, а будущего. Если я со своей стороны исхожу из того, что следует отставить в сторону экзистенциальное слово диалога как действительное "движение к языку" и тем самым выдвинуть на первый план свет, который один может поднять к другому и который, как я хотел бы сказать, составляет подлинность совместного бытия, то я не ставлю акцент на "подлинности" здесь-бытия. Однако я методически придерживаюсь исходного пункта "Бытия и времени", а именно понимающего себя в своем бытии здесь-бытия. Соответственно, это самопонимание во всех своих формах является в высшей степени противоположностью самосознания и самообладания. Это все еще стоящее под вопросом понимание не только основано на свойности, которая становится очевидной перед лицом смерти, но и содержит также самоограничение посредством Другого, которое происходит в диалоге. Диалог повсюду там, где всегда с кем-либо что-либо становится предметом обсуждения. Является ли это Другое вещью, словом, "пламенным знаком" (Готфрид Бенн), все задается универсальностью герменевтического опыта. Это не непоследовательность в отношении притязаний понимания на то, что этот опыт в понимании самого опыта заключает в себе собственные границы. Напротив. Универсальность герменевтического опыта лучше всего сочетается с фактической ограниченностью всего человеческого опыта и с границами, которые устанавливают наши языковые коммуникации и возможности артикуляции. Как уже указывал Гумбольдт, жизнь диалога основывается на шатких значениях слов и все объяснения основываются на том, что во всем понимании также есть непонятное и что при каждом заключении договора, чтобы привести в исполнение решенный обмен, "осуществляют согласие" взаимными уступками обеих сторон. Вся совместная жизнь -- это такой диалог. Но совершенно неисчерпанный диалог как чтение (а именно, чтение с пониманием) отличается тем, что "текст", который кто-то произнес, в случае стихотворения представляет собой приказ, не отсылающий назад к автору и к его голосу, а указывающий вперед на смысл и звучание того, что читатель различил на слух.
Поэтому здесь мне кажется логичным, что диалог, в котором мы участвовали, -- это не закончившийся диалог. Ни одно слово не является последним, как нет и первого слова. Каждое слово само всегда является ответом и всегда само уже обозначает место нового вопроса. Я не могу следовать Дерриде в том, что герменевтический опыт чего- либо должен иметь дело с метафизикой настоящего, -- а именно в том, что это совсем особо касается живого диалога. Хайдеггер с совершенной критической ясностью говорил о "поверхностности греков" в отношении их окулярности, их образного мышления, их выравнивания логоса на логику мнения (apophansis). В известной степени это можно называть "логоцентризмом" -- и при этой критической характеристике чувствовать себя союзником Кьеркегора, Лютера, Ветхого Завета, ввиду того факта, что иудейско-христианский опыт веры определяет себя в качестве слушателя голоса Бога. Но в моих глазах критика логоцентризма с позиции логоцентризма является непониманием того, что представляет собой тайна слова. Это слово, которое один говорит, а другой его понимает. Каким образом должно быть охвачено настоящее? Разве кто слышит свой собственный голос? И кто понимает, когда он только слышит? Как мне кажется, здесь Деррида, вследствие своей самой по себе правильной критики (в его прекрасной книге "La voix et le phйnomиne") первого логического исследования Гуссерля и понятия "обнаружение" (демонстрация), которое там развивается, соблазнился ложным утверждением. Оно кажется мне губительным для его склонности к Хайдеггеру и к герменевтике.
Я не недооцениваю внутреннюю близость речи и письменного текста, которая заключается в письменной способности языка. Также я рассматриваю каждое слово языка всегда как "движение к письму" ( как я озаглавил небольшую статью 1983 г.) Но что такое письмо, если оно читается? Конечно, я разделяю убеждение Дерриды, что текст больше не зависит от своего автора и от его полагания. Когда я читаю, то я не стремлюсь прислушиваться к внутреннему звучанию во мне голоса Другого. Напротив, мы знаем по опыту, когда близкий нам текст, благодаря голосу автора, представляющего свой собственный текст, может стать прямо-таки отчужденным. Но, вероятно, я читаю текст с пониманием только тогда, когда знаки рукописи не только расшифровываются и превращаются в звуки, но и когда текст становится говорящим, а это означает, что он модулирует и артикулирует, читается адекватно и с подчеркиванием смысла. Искусство письма -- это я действительно должен сказать писателю не только уровня Дерриды, состоит в том, что писатель так владеет миром знаков, образующих текст, что ему удается возвращение текста к языку. Нововременной язык -- чаще всего безмолвный язык, но он тоже звучит благодаря взаимной игре смысла и звучания, которой отличаются все хорошо написанные книги и подавно вся поэзия как "литература". Я хотел бы действительно знать, что понимание и (что все же очевидно не выражено) чтение с пониманием имеют дело с метафизикой.
А также я говорю, что понимание -- это всегда понимание Другого. Что себя отодвигает, что себя сдвигает тогда, когда мое слово достигает Другого, или тогда, когда текст достигает своего читателя, -- никогда не может быть зафиксировано в жестком тождестве. Там, где должно быть понимание, там обнаруживается не только тождество. Напротив, понимание полагает, что один способен встать на место другого, чтобы сказать, что он здесь понял и что он на это должен сказать. Как раз последнее не предполагает повторения. Понимание в самом буквальном смысле означает именно то, что другой предмет перед судом или перед чем-либо еще может представить понимаемого, вступиться за него.
Несомненно, теперь Деррида возразит, что я недостаточно серьезно воспринимаю Ницше, -- и это означает: конец метафизики, разрушение, которое с этих пор делает иллюзорным всякое тождество и непрерывность с самим собой и с другими. Именно это является иллюзией логоцентризма, которой не смог избежать сам Хайдеггер, как показывает его истолкование Ницше. В последнем соображении остался без внимания Гегель, и это означает только одно: метафизика. Требованием Гегеля было диалектическое примирение разлома инаковости, и именно той инаковости, которая может быть использована для самопознания в инобытии. Но как раз это означает последнее завершение метафизики и со времен Ницше является вышедшим из употребления. Все разговоры о смысле и непрерывности смысла представляют собой метафизический реликт. Таким образом, также и мои герменевтические усилия интегрировать опыт искусства в непрерывность собственного самопонимания должны были бы вести к рецидиву идеализма. И в действительности тождество "Я" являлось бы иллюзией.
Как мне кажется, здесь в основе лежит неверное представление о самопонимании. Возможно, "самопонимание" -- это вводящее в заблуждение выражение, которое я использую и которое я вслед за современной протестантской теологией -- но также, вероятно, и за языковой традицией Хайдеггера, нахожу естественным. В действительности новое слово указывает, что здесь речь идет как раз не о непоколебимой достоверности самосознания. Напротив, слово "самопонимание" имеет пиетический оттенок и может напомнить, что именно человеку не удается самого себя понять и что эти шаги самопонимания и самоподтверждения должны вести по пути веры. Также, с соответствующими изменениями, это имеет значение и для герменевтического использования слов. Для человека самопонимание представляет собой нечто незавершенное, всегда новое дело и всегда новое поражение. Человек, который хочет понять себя в своем бытии, видит перед собой просто непостижимость смерти. Но теперь я спрошу: является ли это путем метафизики? Или это логоцентризм?
Тем самым мы столкнулись с ядром проблемы, которая резонирует во всех герменевтических усилиях и которая, вероятно, лежит в основе неприязни Дерриды по отношению к моим теоретическим экспериментам: Если не в герменевтике при всех ее усилиях понять инаковость как инаковость, другого как другого, произведение искусства как порыв, разрушение как разрушение, непостижимоcть как непостижимое, то где еще взаимопонимание и согласие настолько допустимы? Этот аргумент уже прежде выдвинул против меня Хабермас, когда он противопоставил мне искаженное взаимопонимание, делающее согласие только видимостью, даже манипулированным образованием. Конечно, его возражение было направлено против другого, политически ориентированного направления, и не являлось упреком в рецидиве метафизики настоящего. Можно поучиться у Левинаса, как серьезно это возражение для тех, кто не совершает политического выбора, а только стремится дать себе осмысленный отчет и хочет сказать, что есть. Я вполне осознаю, что усилиям понимания угрожает постоянный соблазн избежать "или-или", которое мы представляем собой как действующие, а также как живущие вместе.
Не без умысла я здесь намекаю на Кьеркегора. Я сознаю, что мое первоначальное обнаружение сравнений Кьеркегора было этическим и эстетическим периодом. Они находились в основе моего герменевтического выбора в пользу непрерывности, которая запечатлена в образе асессора Вильгельма в "Или-или". В нем этическая непрерывность противопоставляется эстетической непосредственности и эстетическому наслаждению самокритики желания обладания знанием. Того, чего с нетерпением ожидала "бесконечная медитация" гегелевской рефлексии, я, восемнадцатилетний, воспринимающий прежде всего себя в себе, конечно, не реализовал. Но я должен был, учась, наверстывать это всю свою долгую жизнь.
Так я смог понять, что мои собственные герменевтические опыты можно было бы назвать "диалектической" герменевтикой. Это правда, что не только Платон, но и Гегель оказывали мне постоянную теоретическую помощь -- Гегель, однако, тем, что я стремился сопротивляться его "бесконечной медитации". При этом также мне предчувствовалась "метафизика настоящего" Дерриды, поскольку я все еще говорю "языком метафизики" -- и разве он не является языком диалектики? По-моему, это пункт, на основании которого Деррида критикует также и Хайдеггера, когда он считает, что Хайдеггер возвращается к языку метафизики. И разве не сам Хайдеггер говорил, что мы все еще опасаемся возвращения к языку метафизики? Известно, что говорил он это прежде всего по поводу моего собственного усвоения и продолжения его герменевтического стимула.
В отношении этого я спрашиваю: что собственно должно быть названо "языком метафизики"? Существует ли он вообще? То, что я принял в результате сильного импульса молодого Хайдеггера после лет наивного, некритического обращения с понятийной традицией неокантианства было в сущности гегелевской "логикой", которая, как каменоломня, предоставляла материал для Тренделенбурга, Когена, Наторпа, Кассирера, Николая Гартмана, учивших Хайдеггера, что такое "понятийность" и что она значит для мышления. Прежде всего: сколько самоотчуждения вложено в понятийную традицию нововременного мышления. При этом, когда я противостою Хайдеггеру, я также следую пафосу деструкции. Это соответствует требованию постоянного сопровождения, которому я следовал в своих первых теоретических опытах и прежде всего в исследовании поэтического слова. Помимо этого я искал в распространенных филологических штудиях историко-понятийное основание этих теоретических опытов. Но я не мог следовать ни Хайдеггеру, ни кому-либо другому, когда они говорили на "языке метафизики" или на "правильном языке" философии и ему подобном. Язык всегда есть только одно, которым мы говорим с другими и для других. Когда мы говорим на другом языке, как на нашем собственном, то, напротив, он является тем, чем говорится с Другим и в чем я должен услышать Другого. Каждый знает, по опыту, как тяжело вести диалог, при котором один использует один язык, а другой использует другой язык, а также, когда они понимают друг друга в малой степени.
Когда говорят на языке философии, то могут иметь в виду только такие понятия, которые играют роль в опыте мышления, которые сами говорят за себя. Это правда, что в науке понятия выбираются и определяются, как знаки или символы. Они выполняют чисто коммуникативную функцию, которая должна указывать на то, что посредством их опыт, по возможности, характеризуется однозначно и тем самым становится контролируемым. Он представляет собой повторяемый опыт, который здесь позволяет осуществить однозначную идентификацию и тем самым однозначную символизацию. По моему мнению, искусственность этой понятийной символики научного опыта находит свое точное выражение там, где этот метод распространен на конкретно-комплексные состояния опыта, которые сами, как в естественнонаучном эксперименте, не создаются искусственно и не являются повторяемыми. В частности, это относится к социальным наукам и этому соответствует доминирование в них "интернационального языка" (lingua internationale). Уже энциклопедический острый взгляд Макса Вебера соединял дефиниции с настоящими событиями (эксцессами). Можно признать, что его здравый смысл, где это только имело значение, позволял упорядочить состояния опыта. Но, где речь идет о философии, азарт выдает дефиниции дилетантов. Философия должна прислушиваться к более старым истинам, которые звучат в более живом языке. Платон это сравнивает -- не очень романтично -- с хорошим поваром, который умеет разобрать мясо дичи на суставах, не распиливая костей ("Федр". 26 5е).
Философия в западноевропейском смысле развивалась в Греции, и это означает, что она развивала "понятия" из языка Греции. Но язык всегда является языком диалога. Никто не может сознавать того, что язык, на котором говорят люди с давних пор, уже осуществил подготовительную работу их собственного мышления. Таблица категорий Аристотеля в "Метафизике" -- это отличная иллюстрация развития понятий из языковой практики. Анализ различных значений слов, который представляет Аристотель, определенно служит прежде всего выработке значимых понятий для его мышления. Но одновременно, по мере надобности, они обеспечивают отношение к привычному языковому употреблению слов. Так его каталог понятий представляет собой живой комментарий к базовым понятиям его мышления. Теперь отчуждение, которое испытала греческая понятийность вследствие ее перемещения в латынь и включения в современные языки, заставляет этот комментарий молчать. При этом оно ставит задачу деструкции. По мнению Хайдеггера, "деструкция" -- это не разрушение, а демонтаж. Она должна вернуть застывшие значения понятий к их первоначальному опыту мышления, чтобы затем сопроводить это в язык. Такая деструкция совершенно не служит цели отклонения неясной причины "архэ" или всего того, что им являлось бы. Это фатальное недоразумение, на основании которого прежде всего предъявляют претензии к позднему Хайдеггеру. Что касается особого достижения представить хайдеггеровскую деструкцию субъективных понятий через возвращение их к понятиям субстанции и тем самым греческой интерпретации бытия как наличного, то следует видеть, что Хайдеггер посредством этой деструкции метафизической понятийности проложил себе путь к лучшему пониманию сегодняшнего опыта существования и опыта бытия.
Лозунгу деструкции можно следовать с очень различными намерениями и со слишком различными целями. Она всегда является критикой молчащих понятий. Так деструкция субъективных понятий, благодаря Хайдеггеру, отклонившему греческое "hypokeimenon" (подлежащее), имела свою специфическую цель. Но хайдеггеровская деструкция никоим образом не была направлена на исправление речевой практики. Я рассматриваю как недооценку сущности философских понятий ожидание того, что тематическое использование хорошо определенных слов речевой практики, ведущее к философской речи или фиксирующееся в философском тексте, налагает действительные оковы. Еще сегодня в моих ушах звучит пафосом прямо-таки святого кафедрального наставления мне, как начинающему свою академическую учебу, что смешение "трансцендентного" и "трансцендентального" выдает дилетантов в философии. Кант поставил препятствие для всех случаев этого смешения. Сегодня я рискую сказать: тогда Кант сам был в философии дилетантом. Само собой разумеется, он нередко, как и все люди, употреблял слово "трансцендентальный" также в смысле "трансцендентный". Вероятно, в равной степени это относится и к греческому понятию "phronesis" (разум). Его аристотелевское понятийное обострение противостоит свободному употреблению слова, которого придерживался также и сам Аристотель. Поэтому заблуждением было бы желание сделать из употребления слова Аристотелем хронологический вывод. В свое время я должен был бы возразить этим Вернеру Ягеру. Мне следовало бы согласиться на подобное. Если я и дальше говорю о "сознании", например, об "исторически действующем сознании", то это не является признанием себя сторонником ни Аристотеля, ни Гегеля. Это зависит от знания того, что сознание не является "res". Для этого не нужно очищение использования в языке "ментальных" понятий. Приблизительно так известная витгенштейновская критика "ментальных" понятий выполняет свою аргументационную функцию в отношении прагматики языка и дедогматизации психологии. Но сам Витгенштейн показывал, как нужно писать не очищенным языком. Связность оправдывает употребление языка.
Цель деструкции в том, чтобы вновь позволить понятиям в их переплетении заговорить на живом языке. Это задача герменевтики. Она не должна иметь дела с неясной речью о происхождении и первоначальном. Вероятно, Хайдеггер научил нас узнавать (видеть) в "ousia" (сущности) присутствие небольшого участка "oikos" (дома, жилища, отечества) и тем самым вновь осуществить смысл греческого мышления о бытии. В этом нет возврата к таинственному происхождению (хотя и сам Хайдеггер иногда мог таинственно говорить о "голосе бытия"). На самом деле Хайдеггер, возвратившись из схоластического отчуждения благодаря ознакомлению с греческим мышлением, достиг своего самоообретения и тем самым перешел к теме "Бытия и времени", а именно к последним точным выводам о темпоральности бытия, которую он позже назвал "событие". Все это смогло осуществиться путем подобной деструкции застывшей в традиции понятийности. -- Совсем другой вопрос, чем мотивировал Хайдеггер это взламывание окостеневшей понятийности, в какой особой подавленности он его начинал. То, что у Хайдеггера было сомнение в христианской теологии, которое им двигало и которое он разделял с Францем Овербеком, известно. При всех его возвратах к Аристотелю, Хайдеггер учился у Лютера необходимости отказа от Аристотеля. В известной степени было риском то, что его собственный путь мышления позже доверился поэтической силе языка Гельдерлина и такие метафоры, как "голос бытия", легко позволяли себя пародировать в ничтожности и пустоте.
Все же новые пути мышления нуждаются в новых путевых знаках, указывающих дорогу. Кто ищет такие пути, тот высматривает знаки, по которым он всегда их найдет. То, что я, со своей стороны, обратился к Платону в открытии установленной диалектики и что я сам стремился идти в-след -- вслед гегелевской спекулятивной реставрации и повторению Аристотеля, то в этом я не могу увидеть рецидив логоцентризма греческой метафизики. Так уже Платон (да и Парменид, как довольно поздно признавался Хайдеггер) подчинялся Логосу ("logoi"), хотя знал о его непрекращающейся слабости. А также он не терял себя в нем. Напротив, его неутомимые диалектические и диалогические старания удерживают нечто в установленной тайне диалога, дальнейший ход которого нас не только преображает, но и всегда отражается на нас самих, сам объединяясь с нами. Каждый читатель в состоянии привести к постоянной новой современности то, что поэтическая сила того, что сделал сам Платон, осуществивший деструкцию закостеневших слов и в некоторых своих мифах даже деконструкцию необязательно возникшей "истории", означает освобождение мышления.
Конечно, тем самым не следует отрицать, что "нестареющий пафос Логоса" направил Платона по пути логически-диалектической аргументации и подготовил почву истории западноевропейской рациональности. То, что мы как дети Западной Европы принуждены говорить на языке понятий, так что даже сам Хайдеггер, несмотря на его эксперименты с поэзией Гельдерлина, рассматривал стихи и мышление как "разделенные вершины", -- представляет нашу историческую судьбу. Она имеет свое собственное достоинство. Мы не должны забывать: это отделение мышления от поэзии сделало науку возможной и призванной вместе с ее философией к их абстрактной задаче, как бы рискованно ни выглядело это дело философии в век науки. То, что деконструкция только для Ницше и только для самого Дерриды может означать отказ от этой истории, я не смог увидеть.
ГАДАМЕР (Gadamer) Ганс-Георг (р. 1900) - немецкий философ, один из основоположников философской герменевтики. Профессор философии в Лейпциге (с 1939), ректор Лейп-цигского университета (1946-1947), профессор философии в Гейдельберге (с 1949). Основные сочинения: "Диалектическая этика Платона" (1931), "Гете и философия" (1947), "Истина и метод" (1960), "Диалектика Гегеля" (1971), "Диалог и диалектика" (1980), "Хайдеггеровский путь" (1983), "Похвала теории" (1984) и др. Подвергая критике методоло-гизм наук о духе, Г. придает герменевтике универсальный характер, видя ее задачу не в том, чтобы разработать метод понимания (что имело место у Дильтея), но в том, чтобы прояснить природу этого понимания, условия, при которых оно совершается. Всеопределяющее основание герменевтического феномена Г., вслед за Хайдеггером, усматривает в конечности человеческого существования. Противопоставляя теоретико-познавательной установке понятие опыта, Г. видит в нем опыт человеческой конечности и историчности. При этом укорененность в предании, которое и должно быть испытано в герменевтическом опыте, рассматривается им как условие познания. Исходя из конечности бытия человека и принадлежности человека истории, Г. подчеркивает онтологически позитивный смысл герменевтического круга (круга понимания) а также особую значимость предструктур понимания для герменевтического процесса. В связи с чем он, в частности, реабилитирует понятие предрассудка (Vorurteil), указывая на то, что предрассудок как пред-суждение (Vor-Urteil) вовсе не означает неверного суждения, но, составляя историческую действительность человеческого бытия, выступает условием понимания. Анализируя герменевтическую ситуацию (осознавание которой Г. называет действенно-историческим сознанием), Г. опирается на понятие горизонта. "Горизонтность" понимания характеризуется, согласно Г., принципиальной незамкнутостью горизонта - ввиду исторической подвижности человеческого бытия, - а также существованием только одного горизонта, обнимающего собой все, что содержит историческое сознание, так что "понимание всегда есть процесс слияния якобы для себя сущих горизонтов". При этом на первый план выходит центральная проблема герменевтики - проблема применения (Anwendung). Пересматривая традиционное решение этой проблемы, Г. выделяет применение, понимание и истолкование как интегральные составные части единого герменевтического процесса и подчеркивает, что понимание включает в себя и всегда есть применение подлежащего пониманию текста к той современной ситуации, в которой находится интерпретатор. Таким образом, указывает Г., понимание является не только репродуктивным, но и продуктивным отношением, что ведет к признанию плюральности интерпретации. Апеллируя к Гегелю, Г. в качестве фундамента герменевтики устанавливает абсолютное опосредование истории и истины, обусловливающее исторический характер понимания. Герменевтический феномен рассматривается Г. как своего рода диалог, который начинается с обращения к нам предания, оно выступает партнером по коммуникации, с которым мы объединены как "Я" с "Ты". Понимание как разговор оказывается возможным благодаря открытости навстречу преданию, которой обладает действенно-историческое сознание. Герменевтика становится у Г. онтологией, основанием которой является язык. Полагая язык в качестве среды герменевтического опыта, Г. исходит из того, что языковым (и потому понятным) является сам человеческий опыт мира. Сам мир выражает себя в языке. Философское значение герменевтического опыта состоит, по Г., в том, что в нем постигается истина, недостижимая для научного познания. Стремясь развить понятие истины, соответствующее герменевтическому опыту (формами которого являются опыт философии, опыт искусства и опыт истории), Г. обращается к понятию игры. Трактуя его в духе антисубъективизма, Г. отмечает, что игра обладает своей собственной сущностью, она вовлекает в себя игроков и держит их, и соответственно субъектом игры является не игрок, а сама игра. Основываясь на том, что понимающие втянуты в свершение истины и что герменевтическое свершение не есть наше действие, но "деяние самого дела", Г. распространяет понятие игры на герменевтический феномен и делает это понятие отправной точкой в постижении того, что есть истина.
http://fil.vslovar.org.ru
Ханс Георг Гадамер
(род. в 1900 г.)
Был учеником Хайдеггера, затем стал одним из основателей философской герменевтики. Занимался преподаванием философии в Лейпцигском университете (с 1939 г.), в Гейдельбергском университете (с 1949 г.). В 1946-47 гг. был ректором Лейпцигского университета. Слово "герменевтика" означает толкование различных
текстов. Гадамер придает герменевтике философское звучание и значение. Он полагает, что феномен понимания и правильного истолкования понятого - не только специальная
методологическая проблема наук о духе. Феномен понимания пронизывает все связи человека с миром. По словам Гадамера, науки о духе сближаются с такими способами
постижения, которые лежат за пределами науки: с опытом философии, искусства, самой истории. Все это такие способы постижения, в которых возвещает о себе истина, не
подлежащая верификации методологическими средствами науки. Герменевтика для Гадамера воплощает опыт истины, который не только философски обоснован, но сам является
способом философствования. Истоки герменевтики Гадамера - философии Гуссерля,
Дильтея, Хайдеггера. Гадамер полагает, что гермевтическая рефлексия вырастает повсюду из конкретной практики науки. Более того, эта герменевтическая рефлексия повсеместно
обнаруживается в научной практике. Своей герменевтикой Гадамер, по его словам, пытался примирить философию с наукой. В этом случае философское сознание исследует наряду с собственной постановкой вопроса также условия и границы науки во всеобщности человеческой жизни. Границы и условия деятельности науки должна прояснять именно философия, и это в то время, когда до суеверия верят в науку. "Именно на этом основан тот факт, что напряженное внимание к истине и методу имеет непреходящую актуальность".Кроме того, герменевтика занимает соответствующее место в теории науки, если открывает внутри науки - с помощью герменевтической рефлексии - условия истины, которые не лежат в логике исследования, а предшествуют ей. Герменевтика, по мнению Гадамера, выступает в
современную эпоху науки как самосознание человека. "Одним из важнейших уроков, которые дает история философии для этой актуальной проблемы, состоит в той роли, которую играют в аристотелевской этике и политике практика и знание, освещающие и ведущие ее, практический ум или мудрость" [Истина и метод. М., 1988. С. 621].Гадамер полагает, что "понятийная система, в которой развертывается философствование, всегда владела нами
точно так же, как определяет нас язык, в котором мы живем. Осознать подобную предопределенность мышления понятиями - этого требует добросовестность мысли. Таково
новое критическое сознание, неизбежно сопровождающее отныне всякое ответственное философствование и выводящее те языковые и мыслительные привычки, какие складываются у отдельного человека в процессе коммуникации с окружающим нас миром, на суд исторической традиции, которой мы все принадлежим" [С. 43]. Гадамер говорит, что "познание социально-
исторического мира не может подняться до уровня науки путем применения индуктивных методов естественных наук. Идеалом здесь должно быть понимание самого явления в его
однократной и исторической конкретности. При этом возможно воздействие сколь угодно большого объема общих знаний; цель же состоит не в их фиксации и расширении для
более глубокого понимания общих законов развития людей, народов и государств, но, напротив, в понимании того, каков этот человек, этот народ, это государство, каково было
становление, другими словами -как могло получиться, что они стали такими" [С. 45-46].
Гадамер останавливается на понятии "образование", которое, по его словам, "поможет наиболее отчетливо ощутить, как глубока духовная эволюция, позволяющая нам
все еще чувствовать себя как бы современниками Гете и, напротив, заставляющая уже все барокко считать доисторическим временем. Наиболее значимые понятия и
обороты речи, которыми мы привыкли оперировать, приняли свой облик именно в этом процессе, и тот, кто не желает заниматься языком, отдаваясь на волю его стихии, а
стремиться обрести самостоятельное и обоснованное понимание истории, обнаруживает, что вынужден переходить от одной проблемы из области слов и понятий к другой" [С. 50-51]. Такими понятиями Гадамер считает: искусство, гений, история, творчество, стиль, символ.
Другое ведущее понятие - "здравый смысл", который тесно связан со способностью суждения. Таким образом, Гадамер считает, что вопрос об истине зависит от философского понимания совокупности научно гуманитарных процессов. Гадамер исходит из поставленного Хайдеггером
вопроса о процессе понимания. Он пишет: "Тот, кто хочет понять текст, постоянно осуществляет набрасывание смысла. Как только в тексте начинает проясняться какой-то смысл, он делает предварительный набросок смысла всего текста в целом. Но этот первый смысл проясняется в свою очередь лишь потому, что мы с самого начала читаем текст, ожидая найти в нем тот или иной определенный смысл. Понимание того, что содержится в тексте, и заключается в разработке предварительного наброска, который, разумеется,
подвергается постоянному пересмотру при дальнейшем углублении в смысл текста. Предвзятые мнения, не подтверждающиеся фактами, грозят сбить с верного пути того, кто стремиться к пониманию. Разработка правильных, отвечающих фактам набросков, которые в качестве таковых
являются предвосхищениями смысла и которые еще только должны быть заверены "самими фактами", - в этом постоянная задача понимания. Здесь нет никакой другой "объективности", помимо того подтверждения, которое наше предварительное мнение получает в ходе разработки. Что еще характеризует произвольность не отвечающих фактам пред-мнений, как не то, что их уничтожает первая же попытка приложения к реальности? Понимание обретает
свои подлинные возможности лишь тогда, когда его предварительные мнения не являются случайными. А потому есть глубокий смысл в том, чтобы истолкователь не просто подходил к тексту со всеми уже имеющимися у него готовыми пред-мнениями, а, напротив, подверг их
решительной проверке с точки зрения их оправданности, т.е. с точки зрения происхождения и значимости" [С. 318-319]. Гадамер говорит: "Тот, кто хочет понять, не должен отдаваться на волю своих собственных пред-мнений во всей их случайности, с тем, чтобы как можно упорнее и последовательнее пропускать мимо ушей мнения, высказанные в тексте, покуда наконец эти последние не вырвутся в его иллюзорное понимание и не уничтожат его.
Скорее тот, кто стремится понять текст, готов его выслушать и позволяет ему говорить. Поэтому герменевтически воспитанное сознание должно быть с самого начала восприимчиво к инаковости текста. Такая восприимчивость, однако, не предполагает ни "нейтралитета" (в том, что касается существа обсуждаемого дела), ни самоуничтожения, о включает в себя снимающее усвоение собственных предмнений и пред-суждений. Речь идет о том, чтобы помнить о собственной предвзятости, дабы текст проявился во всей его инаковости и тем самым получил возможность противопоставить свою фактическую истину нашим собственным пред-мнениям" [С. 321]. Гадамер специально останавливается на понятии предрассудка, которое было разработано в эпоху Просвещения, и показывает, что предрассудки отдельного
человека в гораздо большей степени, чем его суждения, составляют историческую чувствительность его бытия [С. 329].Герменевтическое правило состоит в том, что целое
следует понимать, исходя из частного, а частное, исходя из целого. Понятным, полагает Гадамер, является лишь то, что представляет собой законченное смысловое единство. Так,
читая какой-либо текст, мы всегда предполагаем его смысловую завершенность, и только если это предположение оказывается неоправданным, т.е. текст непонятным, -лишь когда мы сомневаемся в точности дошедшего до нас текста и думаем о том, как бы нам исправить эту неточность. Этим еще раз подтверждается наш тезис, что понять означает прежде всего понять само дело и лишь во вторую очередь -выделить и понять чужое мнение в качестве такового. Наипервейшим из всех герменевтических условий остается, таким образом, пред-понимание, вырастающее из нашей обращенности к тому же делу... "Герменевтика должна
исходить из того, что тот, кто хочет понять, соотнесен с самим делом, обретающим голос вместе с историческим преданием, и связан или вступает в соприкосновение с той
традицией, которая несет нам предание. С другой стороны, герменевтическое сознание отдает себе отчет в том, что его связь с этим делом не может быть тем самоочевидным и несомненным единством, которое имеет место в случае непрерывно длящейся традиции"
Таким образом, при герменевтическом исследовании возникает так называемый ерменевтический круг (часть - целое), при котором "предвосхищающее движение предпонимания постоянно определяет понимание текста" [С. 348]. "Круг целого и части находит в законченном понимании не свое разрешение, но, напротив, свое подлин-нейшее осуществление, воплощение"
Важное место в концепции Гадамера занимают понятия ситуации и горизонта. Он пишет, что "действенно историческое сознание есть прежде всего осознание герменевтической ситуации... Понятие ситуации характеризуется тем, что мы ей не противопоставлены и
потому не можем иметь о ней предметного знания. Мы пребываем в ней, мы всегда преднаходим себя в какой-либо ситуации, высветление которой является для нас задачей, не знающей завершения" [С. 357]. Поэтому задача философской герменевтики "может быть определена так: она должна пройти путь гегелевской феноменологии духа в обратном направлении, поскольку во всякой субъективности должна быть показана определяющая ее субстанциальность.
Любое конечное настоящее имеет свои границы. Понятие ситуации определяется как раз тем, что она представляет собой точку зрения, ограничивающую возможности этого зрения. Это значит, что в понятие ситуации существенным образом входит понятие горизонта.
Горизонт - поле зрения, охватывающее и обнимающее все то, что может быть увидено из какого-либо пункта. В применении к мыслящему сознанию мы говорим, далее, об зости горизонта, о возможности расширения горизонта, об открытии новых горизонтов и т. д. Разработка герменевтической ситуации означает соответственно обретение правильного горизонта вопрошания для тех вопросов, которые ставит перед ними историческое
предание" [С. 357-358].Важное место Гадамер уделяет пониманию опыта и его роли в герменевтике. Он пишет: "Герменевтический опыт имеет дело с преданием. Предание - вот, что должно быть испытано в этом опыте. Однако предание есть не просто свершение, которое мы учимся познавать путем опыта, над которым учимся господствовать, оно есть язык, т.е. оно само заговаривает с нами, подобно некоему "Ты"[C. 421].Герменевтика Гадамера включает в себя проблему вопроса и ответа. Он пишет: "То, что пере-данный нам текст становится предметом истолкования, означает, что этот текст задает интерпретатору вопрос. Поэтому истолкование всегда содержит в себе существенную связь с вопросом, заданным нтерпретатору. Понять текст - значит понять этот вопрос. Как мы показали, однако, это происходит путем обретения герменевтического горизонта. Этот последний мы понимаем
теперь как горизонт вопроса, в границах которого определяется смысловая направленность текста" [С. 434-43].Среда герменевтического опыта - язык. Гадамер пишет: "... Понимание основывается вовсе не на попытках поставить себя на место другого или проявить к нему
непосредственное участие. Понять то что нам говорит другой, означает, как мы видели, прийти к взаимопониманию в том, что касается сути дела, а вовсе не означает поставить
себя на его место и воспроизвести его переживания. Мы подчеркивали, что постижение смысла, осуществляемое таким образом, всегда включает в себя аппликацию. Теперь
мы обращаем внимание на то, что весь этот процесс есть процесс языковый. Недаром собственная проблематика понимания, попытка овладеть пониманием как искусством -
а это и есть тема герменевтики - традиционно принадлежит сфере грамматики и риторики. Язык есть та среда, в которой происходит процесс взаимного договаривания собеседников
и обретается взаимопонимание по поводу самого дела" [С. 446-447]. "Язык - это универсальная среда, в которой осуществляется само понимание. Способом этого
осуществления является истолкование " [С. 452].Язык, таким образом, рассматривается Гадамером как особая реальность, внутри которой происходит понимание
человеком человека, а также понимание человеком мира. Язык - основное условие возможности человеческого бытия. Диалог, который происходит между различными культурами, имеет форму поиска общего языка.
http://persona.rin.ru

Последнее интервью Ханса-Георга Гадамера ("Corriere Della Sera", Италия)
Джанкарло Бозетти (Giancarlo Bosetti) и Нина Ферстенберг (Nina Furstenberg), 15 марта 2002
Несколько недель назад, это было 16 февраля, мы отправились навестить Гадамера в его доме среди холмов в десяти минутах езды от Гейдельберга. Он только-только отметил свой 102 день рождения. Мы спрашивали себя, насколько хорошо работает его память, поскольку хотели поговорить о его покойном ровеснике Карле Поппере (Karl Popper), родившемся на два года (в 1902) позже него и умершем восемь лет назад (тем не менее, тоже долгожителе). По сравнению с предыдущей встречей, он выглядел истощенным и согнувшимся, утратившим свою знаменитую осанистость, которая, несмотря на два ортопедических приспособления, была еще очень хорошо заметна на праздновании его столетнего юбилея. Но все, что касается философских проблем, всплывало в его памяти довольно быстро, хотя, конечно, с некоторым трудом. Гадамер тогда попросил нашего времени и терпения и предпочел говорить на своем звучном итальянском, некоторое время назад сотрясавшем его небольшой кабинет, переполненный книгами, которые, казалось, вот-вот выпадут из шкафов. Но вот уже несколько лет он говорит только по-немецки слабым и дрожащим голосом. Мы знали, что говорить о Поппере, еврее, эмигрировавшем из Вены в Новую Зеландию во время Третьего Рейха, для Гадамера означало прикоснуться в очередной раз к больной теме о Хайдеггере и его компромиссе с нацизмом, но знали также и то, что с 1980 и до смерти Поппера, между автором "Истины и метода" и автором "Открытого общества" началась переписка. Которая, однако, касалась не Хайдеггера, а Платона. Вот содержание нашего разговора.

- Встречались ли Вы с Поппером, и где?

- Однажды здесь, в Гейдельберге, а также в Лондоне. Мы уже были очень старыми, но наши диалоги обещали бурное развитие.
- Ваши отношения с Хайдеггером не вызвали трудностей в разговорах?

- Нет, ведь между мной и Поппером, и я скажу, к сожалению, отношения и переписка начались только на закате жизни. И в эти последние годы мы не говорили о Хайдеггере. Между нами были расхождения во взглядах на философию Платона. Я никогда не был согласен с критикой Платона Поппером, по отношению к его "утопизму" и "совершенству". Но, разумеется, я знаю, насколько тяготила Поппера проблема приверженности Хайдеггера к нацизму и мои с ним отношения. Но я совсем не Хайдеггер. И я уже много раз говорил, что думаю о его выборе.

- Не могли бы Вы вкратце повторить...

- Выбор Хайдеггера был для меня чем-то, что невозможно понять. Как он мог сделать подобную вещь? Необходимо принять во внимание, что он был весьма скромного происхождения: выходец из маленькой деревни, который по стечению обстоятельств неожиданно оказался на самой вершине научного мира. И это не сослужило ему хорошей службы. Однажды его жена рассказала мне, как он вернулся домой и сказал: "Я принял". А она в ответ: "Но ты не можешь, Мартин, ты сумасшедший". У этой женщины было нечто большее, к счастью для нее, и образование было лучше, чем у мужа. Он был менее образован, хотя, как я узнал позже, он глубоко изучал философию.

- Расскажите о Ваших встречах с Поппером. Осталось ли что-то на бумаге?

- Есть письма, но я не собирал их, по крайней мере, те, которые от Поппера, поскольку они были очень короткими. В то время, в восьмидесятые годы, я был поражен тем, что наши отношения складываются не так уж плохо.

- Каких тем касались ваши разговоры и письма?

- Касались Платона, позднего Платона и его интерпретации. Были моменты, в которых наши разногласия сразу бросались в глаза. Однако у меня сложилось четкое ощущение, что я встретил человека серьезного и строгого. Это не было мне столь ясно до нашей встречи, поскольку многие в хайдеггеровских кругах относились к нему с презрением. К сожалению, его неожиданная болезнь и смерть не позволили нашим отношениям продолжиться.

- Такое случается, когда люди знакомятся через восемьдесят лет.

- Возможно, что до конца дней, сохраняя огромный интерес к теме Платона, он продолжал критически относиться к моим работам. Он любил критику.

- Каково было различие в ваших интерпретациях, он критический рационалист, а Вы - основатель герменевтики?

- Он знал обо мне в основном то, что я - неокантианец. Мои более поздние работы были ему ближе.

- Различия касались как Платона, так и теории познания?

- Конечно. И кроме того, естественно, всего вопроса о пифагорейцах. Он полагал, что там есть соответствие его идеям, но я так не думал. Так жаль, ведь у нас начинались по-настоящему серьезные отношения, когда он заболел.

- Значит, где-то должен был быть зафиксирован этот обмен мнениями?

- Возможно, среди его документов есть мои письма, если он их не потерял. В своих произведениях я, разумеется, рассматривал проблему Платона у Поппера. Я писал ему больше, чем он мне, он не слишком часто отвечал, хотя со временем стал более любезным. Я сам был удивлен, что мои исследования Платона на протяжении десятилетий могут содержать нечто, что способно вызвать существенные противоречия в рамках современной дискуссии. Поэтому меня очень интересовали споры с ним, и я отбросил все эти глупые кривотолки о Поппере, существовавшие в хайдеггеровских кругах. Я и сам был раньше втянут в эту игру, как часто случается с теми, кто убежден, что придумал нечто оригинальное. Но потом я прекратил это, в частности, благодаря моему другу Якобу Клейну (Jacob Klein), автору поныне актуального очерка о математической мысли греков и происхождении алгебры. Он, тоже будучи ученым и евреем, был вынужден, как и Поппер, эмигрировать из Третьего Рейха в Америку, и много рассказывал мне об авторе "Открытого общества" и о его трудах по греческой философии. Клейн, которому я помог спастись от нацистских преследований, стал во многих смыслах мостом между мной и Поппером. Одним словом, начиная с определенного времени, я стал защищать Поппера, несмотря на противоположное мнение многих моих друзей. Поппер это понял и проявил интерес ко мне. Он понял, что я не отношусь к команде клеветников против него.

- Но вернемся к различиям в интерпретации Платона. В чем она заключается? Что самые смелые утопии Платона, как, например, идея отнимать детей у родителей или ставить философов во главе государства, - это своего рода игра и сатира на власть?

- Разумеется, иронический смысл для меня ясен, как и тот большой эффект, который могла произвести ирония Платона. Он сыграл огромную роль в политической жизни Сиракуз. Может быть, мы сегодня и представить себе не можем, насколько. В общем-то, недопонимание Платона касается не только Поппера, но и всех противников философа в диалогах, где мысль всегда находится как бы в тисках. Многие прочитывают Платона некорректно. Вся его политическая конструкция Республики - это, в то же время, и насмешка. Для нас все это ясно. Я не говорю, что убедил Поппера в своих тезисах. Не исключено, что если бы мы продолжали встречаться, он мог бы доказать мне, что это я ошибаюсь в определенных пунктах своей интерпретации.
http://www.inosmi.ru/stories/01/12/13/3035/140317.html "
Умер Ганс Георг Гадамер
Его называли "последним философом", хотя сам Ганс Георг Гадамер вряд ли бы согласился с таким определением.

Отец современной философской герменевтики прожил очень большую жизнь -- 11 февраля ему исполнилось 102 года. Внешне жизнь эта была размеренной и спокойной. В годы нацизма Гадамер не оставлял науки и преподавания, однако ни в коей мере не поддался воздействию зловещей "коричневой" магии и сохранил уважение интеллектуалов, покинувших Германию либо ушедших во внутреннюю эмиграцию. По окончании второй мировой войны он на два года возглавил Лейпцигский университет, однако затем счел разумным покинуть советскую оккупационную зону. В 1949 году Гадамер занял кафедру в Гейдельбергском университе (прежде этой кафедрой заведовал Карл Ясперс) -- лекции философ перестал читать только в 1986 году. Главная книга Гадамера "Истина и метод. Основы философской герменевтики" была опубликована в 1960 году и быстро завоевала мировую славу (ее русский перевод появился четверть с лишним века спустя -- М., "Прогресс", 1988).

В 1991 году издательство "Искусство" выпустило сборник статей Гадамера "Актуальность прекрасного" под эгидой серии "История эстетики в памятниках и документах". Живой и напряженно работающий мыслитель был, таким образом, поставлен в один ряд с Петраркой, Кантом, Шлегелем, Владимиром Соловьевым... В предисловии "К русским читателям" Гадамер писал: "Как уже понял немецкий романтизм, а прежде всего Шеллинг, масштаб искусства продолжает оставаться и масштабом философии. У нас в философии нет критериев достоверности, какие достигаются в науке с ее поступательным движением, основанным на применении методов и их проверке. У нас нет критериев, зато есть масштаб
http://www.vremya.ru/2002/46/10/20854.html "

0x08 graphic

Леви-Стросс (Levi Strauss) Клод (28.11.1908, Брюссель) - французский этнограф и социолог, один из основных представителей французского структурализма. Член Французской академии (с 1973). Испытал влияние французской социологической школы и америиканской антропологии культурной. Основной объект исследования - первобытные общества, преимущественно Южной и отчасти Севевной Америки.
Главный концептуальный акцент в творчестве Леви-Стросса - анализ структур мышления и социальной жизни, не зависящих от индивидуального сознания и выбора. При этом значение понятия "культура" у Леви-Стросса близко понятию "общество" у его предшественников из французской социологической школы; вслед за Моссом и Дюркгеймом Леви-Стросс считает разум "скорее продуктом, чем причиной культурной эволюции". Культура как универсальный атрибут человеческого бытия обладает примерно одинаковым набором признаков в различных обществах. Цель исследования социальных и культурных структур Леви-Стросс видит в "обнаружении законов порядка, лежащих в основе разнообразия верований и институтов".
Анализируя правила брака, терминологию родства, принципы построения первобытных классификаций природного и социального миров, ритуалы, тотемизм, мифы, маски как знаковые системы особого рода, Леви-Стросс выявляет за видимым разнообразием социальных установлений общие схемы и возможности обмена (товарами, женщинами, информацией) и преодолевает тем самым антиномию между постулируемым единством бытия и множественностью форм, в которых мы его постигаем. В методике этого анализа Леви-Стросс опирается на опыт современной структурной лингвистики как наиболее научно развитой области гуманитарного исследования, отдавая предпочтение синхронным (т. е. неизменным) отношениям перед диахронными (т. е. изменяющимися в истории). Анализируя социальные явления с помощью приемов структурной фонологии, он выявляет значение бинарных оппозиций (сырое - вареное, гниющее - нетленное, природное - культурное и др.) в мифе. С помощью тех же приемов Леви-Стросс построил абстрактно-математическую модель возможных типов брака и семьи.
В основу типологии современных обществ Леви-Стросс кладет следующие признаки: удаленность друг от друга в пространстве, во времени, а также одновременно и в пространстве, и во времени. Критерии кумулятивистского типа он считает применимыми только при сопоставлении обществ, соотнесенных во времени, в истории, причем сама история мыслится не как протяженная, а как дискретная - как последовательность сменяющихся во времени социальных состояний. Соотношение между сосуществующими в пространстве современными обществами - индустриально развитыми и "примитивными" - названо соотношением "горячих" и "холодных" об-в: первые стремятся производить и потреблять как можно больше энергии и информации, а вторые ограничиваются устойчивым воспроизводством простых и скудных условий существования. Однако человека нового и древнего, развитого и "примитивного" объединяют всеобщие законы культуры, законы функционирования человеческого разума.
Леви-Стросс выдвигает концепцию "нового гуманизма", не знающего сословных и расовых ограничений. Основу такого гуманизма составляет "сверхрационализм", предполагающий единство чувственного и рационального и опирающийся на "логику чувственных качеств" как прообраз совр. науки. Интеллектуальный пафос концепции Леви-Стросса - обнаружение единства физических, физиологических, психологических и социальных закономерностей (и в этом смысл провозглашаемой Леви-Строссом "редукции культуры к природе"). Несмотря на универсалистские претензии, предлагаемый Леви-Строссом подход оказывается наиболее эффективным как раз в объяснении и классификации отдельных деталей социального бытия (так, изучение формы ритуальных масок помогает уточнить стадии производственно-технологического развития этнической общности - наличие у нее меднолитейного производства и проч.).
http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=328
ЛЕВИ-СТРОСС (Levi - Strauss) Клод
(р. 1908) -франц. философ, социолог и этнограф, лидер структурализма, создатель структурной антропологии, исследователь первобытных систем родства, мифологии и фольклора. Его работы получили мировую известность и оказали большое влияние во многих областях философско-культурологич. исследований. Окончил Париж. ун-т. В 1935-39 проф. социологии ун-та в Сан-Паоло (Бразилия); предпринимает экспедиции для исследования бразильских индейцев. В 1942-45 проф. в Нью-Йорке, с 1946 преподает во Франции. В 1949 по инициативе ЮНЕСКО провел полевое исследование в Пакистане. В 1959 возглавил кафедру социальной антропологии в Коллеж де Франс. Член Франц. и многих иностр. академий. Его первая большая работа 'Элементарные структуры родства' (1949) была встречена с одобрением, однако только после появления 'Печальных тропиков' (1955), 'Структурной антропологии' (1958) и 'Мышления дикарей' (1962) Л.-С. получил широкую известность, и структурализм был признан самостоят, направлением.
Стремясь создать рационалистич. философию человека, он принципиально отверг субъективистский и психологизаторский подход экзистенциализма и феноменологии и в поисках объективной основы знания обратился к социологии и этнологии. Посредством изучения жизни и культуры первобытных народов Л.-С. надеялся найти решение проблем становления человеч. об-ва и формирования мышления. Поэтому даже его этногр. полевые исследования носили методич. и методол. характер, а не узкоэмпирический.

Формирование структуралистских представлений происходило у Л.-С. под влиянием разл. источников: структурно-функциональных исследований социальных институтов первобытного об-ва в этнографии, фрейдизма, гештальт-психологии, марксизма, структурной лингвистики. Л.-С. с юношеских лет увлекался сочинениями Маркса, считал, что понятие структуры заимствовано им, помимо иных источников, у Маркса и Энгельса. Несмотря на все различие марксизма и психоанализа, Л.-С. находил в них общую, важную для него идею: 'Понимание состоит в сведении одного типа реальности к другому, поскольку подлинная реальность никогда не является самой очевидной'.

Стремясь преодолеть недостатки традиц. рационализма и эмпиризма, Л.-С. предлагает свой подход, основанный на интеграции чувства и разума, - суперрационализм: его гл. идея в том, что универсальность человеч. природы заложена в подсознании, исследуя к-рое можно получить объективное знание о человеке, составляющее содержание новой науки - 'структурной антропологии'. Положение, что структурные модели, используемые в лингвистике (и во многом аналогичные моделям антропологии) коренятся в бессознательном, или в структуре человеч. ума, Л.-С. воспринял от лингвистов: де Соссюра, Якобсона и Н.Хомского. В рамках своей антропол. теории Л.-С. попытался наметить контуры общесоциол. теории, предполагающей объяснение человека и человеч.об-ва.

Он говорит о необходимости научной триады (этнографии, этнологии и антропологии), позволяющей, начав с регистрации конкр. фактов, перейти к первой стадии синтеза путем сравнит, метода, а затем к более высокой, конечной стадии синтеза - стадии структурной антропологии, выявляющей структурные элементы, совокупность к-рых составляет бессознат. структуру человеч.разума.

Многоплановость характерна не только для содержат. стороны сложной системы научных воззрений Л.-С., но и для эволюции его научных исследований. В них прослеживаются три осн. этапа: анализ структурной организации первобытных племен; совершенствование понятийного аппарата разрабатываемой им структурной антропологии; рассмотрение особенности 'мышления дикарей' и сопоставит, анализ мифов амер. индейцев для более детального и углубленного изучения универсальных структур, лежащих в человеч. подсознании. Важнейшей работой первого этапа явилась дис. 'Элементарные структуры родства' (1949). С помощью математика А.Вейля Л.-С. удалось построить математич. модели правил бракосочетания в архаич. об-ах австралийцев. Позднее Л.-С. писал о возможности применения ЭВМ для исследования мифа. Он явился пионером использования математич. моделей и ЭВМ в этнологии, его работы имеют существ, значение для математизации гуманитарного знания.

Для объяснения скрытых структур социокультурных явлений первобытного строя Л.-С. применил принцип 'взаимности', предложенный одним из учеников Дюркгейма Моссом, считавшим этот принцип основой древнейшего обычая обмена подарками. Введя его в этнологию, Л.-С. стал рассматривать ее как науку, исследующую разные виды обменов в человеч. об-ве и тем самым сблизил ее с науками, исследующими обмены сообщениями, в том числе словесными, - с семиотикой и лингвистикой. В конечном счете Л.-С. склонился к рассмотрению этнологии как части семиотики.

Модели, выделенные посредством структуралистского метода, не отражают эмпирич. реальности и их не надо смешивать со структурами, которые изучали исследователи первобытного об-ва Радклифф-Браун и Малиновский. Тем не менее эти модели реальны, хотя и не являются предметом непосредств. наблюдения. 'Чтобы достичь моделей, представляющих собой подлинную реальность, надо выйти за пределы конкретно воспринимаемой реальности'. Ментальные структуры никогда не осознаются и не изменяются в ходе истории, они даны самой природой, являясь 'отображением биол. характера человеч. мозга'. Выявив структуру разума, мы выявим структуру физич. реальности, сможем познать структуру Вселенной. Т.о. 'антропология' Л.-С. решает проблему понимания не только человека и его культуры, но и природы. Структурализм - не просто метод, но мировоззрение, особая филос. система.

Ключевое место в творчестве Л.-С. занимает исследование мифологии и фольклора, его называют отцом структурной типологии мифа как важнейшей части структурной антропологии (что не преуменьшает заслуг Проппа, положившего начало структурному анализу в этой области). Л.-С. считал, что мифол. сознание адекватно отражает 'анатомию ума', и поэтому придавал проблеме структуры мифа исключит, значение, поскольку ему так и не удалась попытка раскрыть структуру разума с помощью анализа брачных норм и систем родства. Л.-С. совершил переход от символич. теории мифа (Юнг, Кассирер) к собственно структурной, использующей операциональные методы теории информации и структурной лингвистики. В статье 'Структура мифа' (1955) он не только пытается применить к фольклору принципы структурной лингвистики, но и считает миф феноменом языка. Функция мифа усматривается в примирении исходных противоречий с природой, причем эта задача не решается, а только отодвигается и сглаживается, поскольку противопоставление крайних полюсов не устраняется, а заменяется парой противоположностей менее далеких.

В 'Мышлении дикарей' (1962) Л.-С. вслед за Дюркгеймом, но убедительнее, доказывает, что важнейшая функция тотемизма заключается в классификации природных и социальных объектов. Мифол. мышление Л,-С. характеризует как способное к обобщениям, классификации и анализу, как вполне 'научное', логическое (в противоположность утверждениям Леви-Брюля) и никак не зачаточное. Оно составило субстрат человеч. цивилизации и, по своей логике, в нек-рых аспектах предвосхитило совр. естествознание. Мифол. логика оперирует бинарными оппозициями типа небо/земля, день/ночь, правое/левое, причем обычно имеет дело не с изолированными оппозициями, а с их ансамблями, пучками. Выявление бинарных оппозиций является важнейшей стороной методики Л.-С. Анализируя их разнообразие и взаимопереходы, он показывает, что мифологичное мышление принципиально метафорично и его смысл раскрывается в бесконечных трансформациях образов. Л.-С. приписывает бинарности универсальный характер, хотя механизм человеч. мышления не сводится к бинарным оппозициям - он несравненно более сложен.

Осн. темы 'Мышления дикарей' развиты в произведении 'Мифологичные' (1964-71, 4 т.), где дан скрупулезный анализ структуры сотен мифов (сказок) амер. индейцев, обоснован тезис об исконном культурном единстве всех индейцев Америки. В этом произведении Л.-С. переориентировался с языка на музыку как образец мифа. Ссылаясь на Вагнера, анализировавшего мифы средствами музыки, он уподобляет миф муз. произведению и помещая его между языком и музыкой. Мифы, как и музыка, довольно близко воспроизводят универсальные структуры бессознательного. В 'Мифологичных' осуществлен полнейший переворот в способах исследования повествоват. фольклора и мифологии. Л.-С. противопоставил свой метод доминирующей до сих пор историко-геогр. школе, акцентирующей внимание на миграционном характере мифов.

В одной из последних книг 'Путь масок' (1979) он обратил внимание на исключит, сходство изображений мифол. существ с гигантскими высунутыми языками в искусстве североамер. индейцев и в культурах Юго-Вост. Азии.

С разработкой социальной антропологии Л.-С. связывал опр. социально-утопич. представления: выяснение бессознат. структуры разума должно внести самый важный вклад в обеспечение будущего человечества. Полагая, что эти фундаментальные структуры лучше всего сохранились у представителей первобытных племен, Л.-С. отдает тем самым дань идеализации 'естеств. состояния дикаря' в духе Руссо (каменный век он называет золотым, а первобытное об-во считает способным противостоять разрушит, воздействиям истории). Он резко критикует 'совр. об-во' и надеется в конечном счете реализовать надежды людей на жизнь без эксплуатации, без войн, в полном согласии друг с другом и в гармонии с природой. Этими упованиями Л.-С. снискал себе симпатии со стороны совр. представителей контркультуры и сторонников 'близости к природе', составивших со временем экологич. движение наших дней http://persona.rin.ru

МИШЕЛЬ ФУКО
0x08 graphic

Фуко (Foucault) Мишель Поль (15.10.1926, Пуатье-25.06.1984, Париж) - франц. философ, социолог, историк науки. Преподавал в университетах Парижа, Клермон-Ферранса, Варшавы, Уппсалы, Гамбурга и др., с 1970 г.- на кафедре истории систем мысли в Коллеж де Франс. Главные концептуальные влияния - Фрейд, Ницше, Ж. Ипполит, Ж. Кангийем, Г. Башляр. В творчестве Фуко ясно различимы три периода: период так называемой "археологии знания" (60-е гг.), период исследования "генеалогии власти" (70-е гг.), период преимущественного внимания к "эстетике существования" (80-е гг.).
В социологическом плане наибольшее значение имеют работы "генеалогического" цикла, и прежде всего "Надзор и наказание" (1975), "Воля к знанию" (1-й том "Истории сексуальности", 1976). Задача "генеалогии власти" - вычленение и анализ специфических комплексов власти-знания, стратегий власти и дискурсивных практик (Дискурс), характер взаимодействия которых определяет те или иные познавательные подходы к человеку в различные исторические периоды. Власть (Власть политическая), по Фуко, никогда не имеет чисто негативного характера (подавление, исключение и проч.): различные типы власти порождают и саму реальность, и объекты познания, и "ритуалы" их постижения. Типы соотношений власти-знания исторически различны. Совр. "диспозиция" власти-знания возникла на рубеже Просвещения и 19 в.: власть здесь не есть привилегия одного лица (как в монархиях), не имеет центра, не является привилегией государства и государственный аппарата, это власть, основа модальности которой - "всеподнадзорность" ("паноптизм"), дисциплинированно и нормирование. Она предполагает определенные стратегии управления индивидами (Физика социальная), надзора за ними (социальная оптика), процедуры их изоляции, перегруппировок (социальная механика), наказания или терапии социальных недугов (Физиология социальная). Наиболее яркое выражение всех этих процедур - тюрьма как социальный институт. Однако отношения власти пронизывают всю обществ, структуру и могут быть обнаружены в лицее и казарме, кабинете врача и семье. Современный индивид, его душа и тело, изучающие его гуманитарные науки - это порождение одновременно действующих механизмов социального нормирования и индивидуализации (чем анонимное власть, тем "индивидуализированнее" ее объект - он предстает как ребенок, больной, заключенный и проч.,- тем доступнее он эмпирическому контролю и изучению).
Концепция "генеалогии власти" оказала большое влияние на "новую философию" во Франции, на младшее поколение сторонников Франкфуртской школы, на современные конкретно-социологические и политологические разработки в ряде европейских стран. В работах 80-х гг. "Пользование наслаждениями" и "Забота о себе" (обе-1984, 2-й и 3-й тома "Истории сексуальности") намечается определенный "индивидуализирующий" поворот в исследовании темы социальной детерминации поведения человека и его познания, поднятой уже в работах первой половины 60-х гг. ("История безумия в классический век", 1961; "Рождение клиники", 1963). Перенос внимания с Нового времени на античность и период перехода к эллинизму позволяет здесь изучать поведение "морального субъекта" не только в его подчинении кодам, правилам, стереотипам социальным, но и в аспекте более свободного практического выбора собственного отношения к самому себе, своему телу, к окружающим, к обществ, долгу и проч.
Социально-практическая позиция Фуко выражена, в частности, в организации им "Группы информации о тюрьмах" (1971-1973), задачами которой были информирование общественности о положении заключенных как маргинальной группы, расширение их социальных прав, и прежде всего - права голоса. Творчество Фуко интерпретируется как в плане леворадикальных, так и в духе правых идейных ориентации, однако трезвость и критичность обеспечивают социальной и интеллектуальной позиции Фуко определенную независимость по отношению к этим истолкованиям. http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=420

АРХЕОЛОГИЯ ЗНАНИЯ - философский концепт, наименование нетрадиционной научной дисциплины, давший название одноименной работе Фуко (1969), завершающей первый, так называемый "археологический период" в его творчестве и составляющей своеобразный триптих с работами "Рождение клиники. Археологический взгляд медика" (1963) и "Слова и вещи. Археология гуманитарных наук" (1966). Может быть рассмотрена как рефлексия структуралистских подходов и методов исследования знания над самими собой. Концептуально оформляет А.З. как особую дисциплину и метод исследования документально зафиксированных дискурсивных практик, а также взаимосвязи последних с социокультурными обстоятельствами их конституирования и практикования. Подход Фуко акцентировано противопоставлен традиции "истории идей", что вызвало необходимость радикальной ревизии понятийно-концептуального аппарата истории и философии науки и сопредельных дисциплинарностей. Фуко выводит возможности А.З. как метода за пределы узкой дисциплинарной спецификации, считая, что этот метод, восстанавливая генеалогию знания, позволяет реконструировать целые культурно-интеллектуальные исторически маркированные эпохи, выражаемые через понятие эпистемы в работе "Слова и вещи. Археология гуманитарных наук", но практически не используемым в "А.З.". Тем самым "А.З." не только подводит черту под первым периодом творчества автора, фиксируя его определенную концептуальную завершенность, но и намечает разрыв с ним, открывая перспективу движения Фуко в новый (постструктуралистский) период его творчества. Понятие концептуальных (эпистомологических) разрывов (как переинтерпретации аналогичного понятия Башляра), примененное Фуко для анализа продуцирования целостностей дисциплинарных дискурсов, оказалось способным зафиксировать и переориентацию его собственного философского подхода, который, отличаясь цельностью, методологически развивал те же идеи, которые автор высказал в своих ранних работах, но концептуально строился далее на других основаниях (термины "А.З.", а тем более "эпистема" после работы "А.З." практически не употреблялись), фокусируясь вокруг концепта "власти-знания". Что же касается собственно "А.З.", то эта работа сместила анализ Фуко с проблематики рефлексии пределов, в которых люди того или иного исторического периода только и способны мыслить, понимать, оценивать, а следовательно, и действовать, - на рефлексию механизмов, позволяющих тематически концептуализировать возможные в этих пределах (эпистемах как общих пространствах знания, как способах фиксации "бытия порядков", как скрытых от непосредственного наблюдателя и действующих на бессознательном уровне сетей отношений, сложившихся между "словами" и "вещами") дискурсивные практики. Одна из ключевых методологических задач работы - окончательное развенчание представления классического рационализма о прозрачности сознания для самого себя, а мира для человеческого сознания. Ни сознание (в своем "подсознательном"), ни мир (в своей социокультурности) "непрозрачны", они сокрыты в исторических дискурсивных практиках, выявить исходные основания которых и есть задача А.З. как дисциплины и метода. Вторая ключевая методологическая установка работы - избегание модернизирующей ретроспекции, что требует рассмотрения выявленных прошлых состояний культуры и знания при максимально возможном приближении к их аутентичному своеобразию и специфике. Третья - избавление в анализе от всякой антропологической зависимости, но вместе с тем обнаружение и понимание принципов формирования такой зависимости. В соответствии с заявленными установками и тематизмами и строится структура работы. "А.З.", кроме введения и заключения, подразделяется на три части: "Дискурсивные закономерности" (7 параграфов), "Высказывание и архив" (5 параграфов) и "Археологическое описание" (6 параграфов). Первая часть работы рассматривает прежде всего специфику дискурсивных анализов как формы организации (по)знания. "Поначалу, - указывает Фуко, - нам требуется провести сугубо негативную работу: освободиться от хаоса тех понятий, которые (каждое по-своему) затемняют понятие прерывности". Это такие традиционно применяемые в анализах понятия, как традиция, развитие и эволюция, "ментальность" или "дух", т.е. те, которые исходно предполагают встраивание "единичностей" в некие предзаданные целостные ряды с нерефлексируемыми основаниями и принципами их конструирования. Все они - "неосознанные непрерывности, которые задним числом организуют дискурс, составляющий предмет нашего анализа". Тем же операциям необходимо подвергнуть и те целостные культурные формы, в которых принято фиксировать целостность и неизменность определенных содержаний. Речь идет прежде всего о таких кажущихся очевидно-однозначными понятиях, как "книга" и "произведение". Однако внимательный взгляд исследователя обнаруживает, что "границы книги никогда не очерчены достаточно строго", а "единство книги, понимаемое как средоточие связей, не может быть описано как тождественное". Еще неоднозначнее, согласно Фуко, понятие произведения, которое не может быть исследовано "ни как непосредственная, ни как определенная, ни как однородная общность". "Мы допускаем, что должен существовать такой уровень (глубокий настолько, насколько это необходимо), на котором произведение раскрывается во всем множестве своих составляющих, будь то используемая лексика, опыт, воображение, бессознательное автора или исторические условия, в которых он существует. Но тотчас становится очевидным, что такого рода единства отнюдь не являются непосредственно данными, - они установлены операцией, которую можно было бы назвать интерпретативной (поскольку она дешифрует в тексте то, что последний скрывает и манифестирует одновременно)". Нужно признать многоуровневость и разрывность в организации дискурса, наличие в нем "глубинных структур" и "осадочных пластов" и прервать, тем самым, нерефлексируемую игру "постоянно исчезающего присутствия и возвращающегося отсутствия", проблематизировать все наличные "квазиочевидности". При этом нет необходимости "отсылать дискурс к присутствию отдаленного первоначала", а необходимо понять, "как взаимодействуют его инстанции". Во имя методологической строгости необходимо уяснить, что можно иметь дело только с общностью рассеянных в поле дискурса событий как с горизонтом для установления единств, которые формируются в нем. "Поле дискурсивных событий ... является конечным набором совокупностей, ограниченным уже сформулированными лингвистическими последовательностями...". В отличие от анализа истории мысли, двигающегося из прошлого к настоящему, в дискурсивных анализах мы двигаемся в обратном направлении, пытаясь выяснить, "почему такие высказывания возникают именно здесь, а не где-либо еще?". Речь идет о том, "чтобы заново восстановить другой дискурс, отыскать безгласные, шепчущие, неиссякаемые слова, которые оживляются доносящимся до наших ушей внутренним голосом". В этом смысле анализ мысли "всегда аллегоричен по отношению к тому дискурсу, который он использует". Фуко же интересует проблема условий самой возможности того или иного типа дискурса (как связанной определенным образом совокупности высказываний) в том виде, в каком он есть, и на том месте, на котором он есть. "Основной вопрос такого анализа можно сформулировать так: в чем состоит тот особый вид существования, которое раскрывается в сказанном и нигде более?" В этом ключе Фуко рассматривает ряд гипотез, пытающихся объяснить сложившиеся дисциплинарные общности (медицины, грамматики, политической экономии), и показывает их несостоятельность. Это гипотезы, видящие общность как образованную: 1) совокупностью высказываний, соотносящихся с одним и тем же объектом (обнаруживается изменение объекта в истории и в разных аспектах дисциплинарных дискурсов); 2) единством формы и типов сцепления высказываний, их стилем (выявляется наличие разных типов высказываний в дисциплинарном дискурсе); 3) группой высказываний внутри определенной системы постоянных и устойчивых концептов, концептуальной архитектоникой дисциплины (фиксируются эпистемологические разрывы в развитии любого знания): 4) тождественностью тем (наличествуют случаи присутствия одной и той же темы в разных дискурсах). Учитывая неудачи всех этих попыток, Фуко предлагает "попытаться установить рассеивание точек выбора и определить, пренебрегая любыми мнениями, тематические предпочтения поля стратегических возможностей". С его точки зрения, речь в этом случае идет об условиях возможности "дискурсивных формаций". Дискурсивные данные перераспределяются внутри них в соответствии с правилами формации. Внутри дискурсивных формаций различаются объекты, модальности высказываний, концепты и тематические выборы. Все они подлежат специальному анализу. Объекты дискурсов задаются: 1) поверхностью их проявления, различной для различных обществ, эпох и форм дискурса; 2) инстанциями разграничения; 3) решетками спецификации. Однако план выявления (1), инстанции разграничения (2), формы спецификации (3) не формируют полностью установленные объекты, которые в дискурсе инвентаризируются, классифицируются, называются, выбираются, покрываются решеткой слов и высказываний. "Дискурс это нечто большее, нежели просто место, где должны располагаться и накладываться друг на друга - как слова на листе бумаги - объекты, которые могли бы быть установлены только впоследствии". Кроме того появляется несколько планов различий, в которых могут возникать объекты дискурса, что ставит вопрос о связи между ними. Таким образом, дискурс характеризуется не существованием в нем неких привелигированных объектов, а тем, как он формирует свои объекты, которые остаются при этом рассеянными, т.е. установленными отношениями между инстанциями появления, разграничения и спецификаций (в которых любой объект исследуемого дискурса обретает свое место). Отсюда: 1) объект существует в позитивных условиях сложного пучка связей; 2) отношения, внутри которых появляется объект, не представлены в объекте, не определяют его внутренней конституции; 3) сама система отношений имеет несколько уровней, они как связывают дискурс с условиями его появления, так и формируются внутри самого дискурса (вторичные, рефлексивные, собственно дискурсивные отношения); 4) дискурсивные отношения характеризуют "не язык, который использует дискурс, не обстоятельства, в которых он разворачивается, а самый дискурс, понятый как чистая практика". Объекты связываются тем самым не с "сутью вещей", а с совокупностью продуцирующих их правил. Они суть "не вещи", а дискурсивные объекты. Как таковые они не могут быть поняты вне дискурсивных практик и не могут быть редуцированы к их словарю (они - "не слова"). "Безусловно, дискурс - событие знака, но то, что он делает, есть нечто большее, нежели просто использование знаков для обозначения вещей. Именно это "нечто большее" и позволяет ему быть несводимым к языку и речи". В то же время способ сцепления высказываний между собой должен стать предметом специального рассмотрения в аспекте выяснения того, "почему появляются именно эти высказывания, а не какие-либо другие?". В этой связи возникает ряд вопросов, требующих ответов: 1) кто говорит, хранит данный вид языка и в силу каких своих характеристик; 2) исходя из какой институциализированной области разворачивается тот или иной дискурс; 3) какова позиция субъекта относительно различных областей и групп объектов (вопрошание осуществляется в соответствии с определенной решеткой исследования, даже если она не эксплицирована). Обновление дисциплинарных точек зрения в рассматриваемом ракурсе выступает как обновление модальностей, установление новых отношений между различными элементами в дискурсе. "Но ведь если существует общность, если модальность высказываний, которые в ней используются и в которых она раскрывается, не являются простым совпадением исторически случайных последовательностей, то таким образом устойчивые пучки связей решительно вводятся в обиход". В этом дискурсивном анализе, указывает Фуко, различные модальности высказываний манифестируют рассеяние, отсылая к различным статусам, местам и позициям субъекта в ходе поддерживаемого им дискурса, "к различным планам прерывности, "из которых" он говорит". Связь между этими планами устанавливается складывающимися в специфике дискурсивной практики отношениями. Дискурс не есть феномен выражения. Скорее, он есть "поле регулярности различных позиций субъективности". Таким образом, "дискурс - это внешнее пространство, в котором размещается сеть различных мест". Следовательно, как строй объектов дискурсивной формации нельзя определить через "слова" или "вещи", так и порядок высказываний субъекта нельзя понять ни с позиции трансцендентального субъекта, ни с позиции психологической субъективности. Следующая задача, которую ставит перед собой Фуко, - описание поля высказываний, в котором появляются и циркулируют концепты дискурсивной формации. Это предполагает выявление рельефа поля высказываний: 1) последовательностей и прежде всего возможных распределений рядов высказываний, их типов зависимостей, риторических схем; 2) форм сосуществования, которые, в свою очередь, намечают: а) поле присутствия (совокупность всех спродуцированных высказываний независимо от их статуса, но в соответствии с ним); б) поле совпадений (концентрации высказываний разной дискурсивной природы вокруг областей объектов); в) область памяти (высказывания уже не присутствующие в дискурсах актуально, но по отношению к которым устанавливаются родственные связи, генезис, изменения, историческая прерывность и непрерывность); 3) возможностей вторжения [выявляемых в: техниках переписывания (например, линеарности в табличность); методах транскрипции высказываний; способах взаимоперевода качественных и количественных высказываний; правилах применения; структурном анализе взаимоотношений элементов; приемах разграничения областей истинности высказываний; способах переноса типов высказываний из одного поля приложения в другое; методах систематизации уже существующих пропозиций; методах перераспределения высказываний]. Таким образом, дискурсивная формация на уровне концептов порождает весьма ощутимую гетерогенность. "Но принадлежит собственно дискурсивной формации, разграничивает группу совершенно разрозненных концептов и определяет их специфику только самый способ, который позволяет различным элементам устанавливать связи друг с другом". По сути речь идет не об описании концептов, а о концентрации анализа "вокруг некоего доконцептуального уровня, подчиняясь правилам которого различные концепты могут сосуществовать в одном поле". Этот уровень не отсылает ни к горизонту идеальности, ни к эмпирическому генезису абстракции, - "мы вопрошаем об уровне самого дискурса, который не является более выражением внешнего, а напротив, местом появления концептов". Тем самым выявляется совокупность определенных правил, находящих свое приложение в горизонте дискурса. "В анализе, который мы здесь предлагаем, правила формации имеют место не в "ментальности" или сознании индивида, а в самом дискурсе; следовательно, они навязываются в соответствии с некоим видом анонимной единообразности всем индивидуумам, которые пытаются говорить в этом дискурсивном поле". Доконцептуальный уровень позволяет выявить закономерности и принуждения, делающие возможной гетерогенную множественность концептов. Вывод, который делает Фуко из анализа концептов дискурсионной формации, гласит: "...Нет необходимости прибегать ни к допущению горизонта идеальности, ни к эмпирическому движению идей". Следующий предмет внимания автора - темы и теории в дискурсивных формациях, которые он предлагает обозначать как стратегии - независимо от их формального уровня. Проблема - механизмы их распределения в истории. С помощью исследования стратегий возможно выявление: а) точек несовместимости - объектов, высказываний, концептов, находящихся в одной и той же формации; б) точек эквивалентности (несовместимых элементов, сформированных одним и тем же способом); в) точек сцепления систематизации (формирующих ряды элементов). Далее необходимо исследование инстанций решений, позволяющих реализоваться тем или иным стратегиям, т.е. механизмов, формирующих принципы исключения из дискурса и возможности выборов внутри и между дискурсами. Далее важно выявить механизмы вовлечения дискурса в поле недискурсивных практик, т.е. порядок и процесс присвоения дискурса, транвестирования его в решения, институты и практики. Кроме того речь может идти и об возможных позициях желания по отношению к дискурсу. Таким образом, дискурсивные формации в своих стратегиях "должны быть описаны как способ систематизации различных трактовок объектов дискурса (их разграничения, перегруппировки или отделения, сцепления и взаимообразования), как способ расположения форм высказывания (их избрания, установления, выстраивания рядов и последовательностей, составления больших риторических единств), как способ манипулирования концептами (для чего необходимо дать им правила применения, ввести их в отдельные устойчивости и, таким образом, конституировать концептуальную архитектонику)". Над этими стратегиями надстраиваются элементы второго порядка, собственно и организующие дискурсивную рациональность. Тем самым нет никаких оснований "соотносить формации теоретических предпочтений ни с основополагающим замыслом, ни со вторичной игрой мнений и воззрений". Сам "выбор стратегий не вытекает непосредственно из мировоззрения или предпочтения интересов, которые могли бы принадлежать тому или иному говорящему субъекту, но сама их возможность определена точками расхождения в игре концептов". Стратегии строятся в соответствии со сложившейся системой "вертикальных зависимостей", спродуцированных в дискурсивной формации и подтверждаемых дискурсивными практиками, задавая принципы "финальной сборки текстов". Знание "закономерностей" организации дискурсивных формаций в их соотношении с дискурсивными практиками позволяет, согласно Фуко, перейти к рассмотрению правил образования дискурсов, выводимых из него самого. Рассмотрению этих вопросов и посвящена вторая часть его работы ("Высказывание и архив"). В качестве элементарной общности дискурса обычно рассматривают высказывание. Проведя анализ последнего, Фуко показывает, что оно, соотносясь, но не совпадая с понятиями пропозиции, фразы и акта формулирования, остается неопределяемым ни через одно из них. "Во всех трех случаях, - констатирует Фуко, - очевидно, что предложенные критерии слишком многочисленны и неоднозначны и не объясняют высказывание во всем его своеобразии". Во всех трех случаях высказывание играет роль относящегося к существу дела, не передаваемому ни одной из них: "...В логическом анализе высказывание является тем, что остается после извлечения и определения структуры пропозиций; для грамматического анализа оно - ряд лингвистических элементов, в которых можно признавать или не признавать форму фразы; для анализа речевых актов оно представляет собой видимое тело, в котором проявляются акты". Высказывание суть не структура, "но функция существования, принадлежащая собственно знакам, исходя из которой можно путем анализа или интуиции решить, "порождают ли они смысл", согласно какому правилу располагаются в данной последовательности или близко друг к другу, знаками чего являются и какой ряд актов оказывается выполненным в результате их формулирования (устного или письменного)". В этом смысле Фуко говорит о том, что отношение высказывания к тому, что высказывается, не совпадает ни с какими другими отношениями. Отношения, которые оно поддерживает с тем, что высказывает, не тождественны совокупности правил применения. Только внутри определенных отношений высказывания можно установить отношение пропозиции к референту и фразы к ее смыслу. Коррелятом высказывания выступает совокупность областей, в которых могут возникать данные объекты и устанавливаться данные отношения. Он устанавливается по законам возможности, правилам существования для объектов, которые оказываются названными, обозначенными или описанными, отношениями утверждения или отрицания. "...Посредством отношения с различными областями возможности высказывание создает синтагму или ряд символов, фразу, которой можно или нельзя придать смысл, пропозицию, которая может получить или не получить значение истины. Описание уровня высказывания возможно лишь путем анализа отношений между высказыванием и пространствами различения, в которых оно выявляет различия". Кроме того, высказывание всегда соотносится с субъектом ("автором" или любой иной производящей субстанцией). При этом последний "является определенным и пустым местом, которое может быть заполнено различными индивидуумами". Это "место", которое может и должен занять индивидуум для того, чтобы быть субъектом, принадлежит функции высказывания и позволяет его описать: "Если пропозиция, фраза, совокупность знаков могут быть названы "высказываниями", то лишь постольку, поскольку положение субъекта может быть определено". Следующая особенность функции высказывания заключается в том, что она не может выполняться без существования области ассоциируемого. "Для того, чтобы появилось высказывание и речь коснулась высказывания, недостаточно произнести или написать фразу в определенном отношении к полю объектов или субъекту; необходимо еще включить ее в отношения со всем прилегающим полем". Согласно Фуко, "высказывание всегда имеет края, населенные другими высказываниями". Именно эти "края" делают возможными различные контексты. "Не существует высказывание, которое бы так или иначе не вводило в ситуацию другие высказывания... Оно всегда занимает место вне линейного порядка и всегда включено в игру высказываний, всегда участвует в распределении функций и ролей, располагая "сигнификативные, или означающие, общности в пространстве, где они умножаются и накапливаются". Следующее требование, без которого невозможно продуцирование высказывания, - обладание материальным существованием. "...Нужно, чтобы высказывание имело материю, отношение, место и дату. И когда эти необходимые условия изменятся, оно само меняет тождественность". Материальность высказывания определяется его "всегда готовым быть поставленным под вопрос статусом", порядком институции, а не пространственно-временной локализацией, возможностью "повторной записи и переписи". Схема применения задает для высказываний поле стабилизаций, которое позволяет им повторяться в их тождественности, но и определяет порог, с которого тождественности (равноценности) более не существуют, и нужно признать появление нового высказывания. "Постоянство высказывания, сохранение его тождественности в единичных событиях актов высказываний, раздвоения в тождественности форм - все это является функцией поля использования, которым оно окружено". В конечном итоге мы сталкиваемся, отмечает Фуко, не с атомическим высказыванием, "но с полем изучения' функций высказывания и условий, при которых оно /поле - B.A./ вызывает к жизни различные общности, которые могут быть (но вовсе не должны быть) грамматическим или логическим порядком". Это порождает проблему определения того, что значит описать высказывание. Фуко предлагает понимать: 1) под высказыванием "разновидность существования, присущего данной совокупности знаков" - "модальность, которая позволяет ему не быть ни последовательностью следов или меток на материале, ни каким-либо объектом, изготовленным человеческим существом, модальность, которая позволяет ему вступать в отношения с областью объектов, предписывать определенное положение любому возможному субъекту, быть расположенным среди других словесных перфомансов, быть, наконец, наделенным повторяющейся материальностью"; 2) под дискурсом - "то, что было произведено (возможно, все, что было произведено) совокупностью знаков" ("дискурс является общностью очередностей знаков постольку, поскольку они являются высказываниями, т.е. поскольку им можно назначить модальности частных существований"). Окончательно дискурс можно определить "как совокупность высказываний, принадлежащих к одной и той же системе формаций". Он - принцип рассеивания и распределения высказываний, а анализ высказывания соответствует частному уровню описания. Таким образом, "описание высказывания не сводится к выделению или выявлению характерных особенностей горизонтальной части, но предполагает определение условий, при которых выполняется функция, давшая существование ряду знаков (ряду не грамматическому и не структурированному логически)...". В силу этого высказывание одновременно невидимо и несокрыто. "Оно несокрыто по самому своему определению, поскольку характеризует модальности существования, присущие совокупности действительно произведенных знаков". Рассмотреть можно только то, что "является очевидностью действующего языка". Однако высказывание не дано восприятию как явный носитель пределов и скрытых элементов. Необходимо перенести акцент в анализе с означаемого на означающее, "чтобы заставить появиться то, что есть повсюду в отношении с областью объектов и возможных субъектов, в отношении с другими формулировками и вероятными повторными применениями языка". Несокрытый и невидимый, уровень высказывания находится на пределе языка, указывает Фуко. "Он определяет модальность своего появления, скорее, ее периферию, нежели внутреннюю организацию, скорее, ее поверхность, нежели содержание". Проделанный анализ позволяет, согласно Фуко, предпринять упорядочивание того, что сможет индивидуализироваться как дискурсивная формация. Последнюю он переопределяет как основную систему высказываний, которой подчинена группа словесных перформансов, - "не единственная ею управляющая система, поскольку сама она подчинена помимо того и в соответствии с другими измерениями логическим, лингвистическим и психологическим системам". Четыре направления исследования формации (образование объектов, положений субъектов, концептов и стратегических выборов) соответствуют четырем областям, в которых выполняется функция высказывания. Соответственно, понятие дискурса переопределяется здесь как совокупность высказываний, образующих таковой постольку, поскольку они принадлежат к одной и той же дискурсивной формации; а понятие дискурсивной практики задается как "совокупность анонимных исторических правил, всегда определенных во времени и пространстве, которые установили в данную эпоху и для данного социального, экономического, географического или лингвистического пространства условия выполнения функции высказывания". Большей частью анализ дискурса проходит под знаком целостности и избытка означающих элементов по отношению к единственному означаемому ("каждый дискурс таит в себе способность сказать нечто иное, нежели то, что он говорил, и укрыть, таким образом, множественность смыслов - избыток означаемого по отношению к единственному означающему"). Однако анализ высказываний и дискурсивных формаций открывает, по Фуко, иной ракурс исследования: "он хочет определить принцип, в соответствии с которым смогли появиться только означающие совокупности, бывшие высказываниями. Он пытается установить закон редкости". Высказывания всегда в дефиците по отношению к тому, что могло бы быть высказыванием в естественном языке, - это принцип нехватки или, по крайней мере, ненаполнения поля возможных формулировок. В этом аспекте дискурсивная формация одновременно проявляет себя и как "принцип скандирования и переплетения дискурсов", и как "принцип бессодержательности в поле речи". Высказывания: 1) изучают на границе, которая отделяет их от того, что не сказано, в инстанции, которая заставляет их появиться в своем отличии от остальных, что позволяет обнаружить в дискурсивных формациях распределение лакун, пустот, отсутствий, пределов и разрывов; 2) анализируют не как находящиеся на месте других высказываний, но как находящиеся на своем собственном месте - "область высказывания полностью располагается на своей поверхности"; 3) рассматривают как управляемые предустановленными структурами и как имеющие статус в системе институций. Анализ же дискурсивной формации обращается собственно к редкости: "...Он рассматривает ее как объект объяснения, он стремится определить в ней единую систему и, в то же время, учитывает то, что она может иметь интерпретацию". Если интерпретация трактуется при этом как "способ реакции на бедность высказывания и ее компенсирования путем умножения смысла", как "способ говорить, исходя из нее и помимо нее", то анализ дискурсивной формации понимается как "поиск закона скудности, нахождение ее меры и определение ее специфической формы". Он ориентирован не на бесконечность извлечения смыслов, а на обнаружение отношений власти. "Позитивность дискурса ... характеризует общность сквозь время и вне индивидуальных произведений, книг и текстов". Предпринять в дискурсивном анализе исследование истории того, что сказано, означает "выполнить в другом направлении работу проявления". Для обеспечения этого анализа Фуко вводит понятие исторического априори как "априори не истин, которые никогда не могли бы быть сказаны или непосредственно даны опыту, но истории, которая дана постольку, поскольку это история действительно сказанных вещей". Это понятие позволяет учитывать, что "дискурс имеет не только смысл и истинность, но и историю, причем собственную историю, которая не сводит его к законам чужого становления". Но историческое априори не над событиями - оно определяется как "совокупность правил, характеризующих дискурсивную практику" и "ввязанных в то, что они связывают". Область же высказывания, "артикулированная согласно историческим априори и "скандируемая" различными дискурсивными формациями", задается системой, которая устанавливает высказывания как события (имеющие свои условия и область появления) и вещи (содержащие свою возможность и поле использования). Ее Фуко называет архивом. "Архив - это прежде всего закон того, что может быть сказано, система, обусловливающая появление высказываний как единичных событий". Архив, продолжает Фуко, - "это то, что различает дискурсы в их множественности и отличает их в собственной длительности". Он между языком и изучаемыми явлениями - "это основная система формации и трансформации высказываний". Архив нельзя описать во всей его целостности, а его актуальность неустранима. "Он дан фрагментами, частями, уровнями несомненно настолько лучше и настолько с большей строгостью, насколько время отделяет нас от него; в конечном счете, если бы не было редкости документов, для его анализа было бы необходимо самое великое хронологическое отступление". Архив маркирует кромку времени, которая окружает наше настоящее, - "это то, что вне нас устанавливает наши пределы". "Описание архива развертывает свои возможности (и принципы овладения этими возможностями) исходя из дискурсов, которые только что перестали быть исключительно нашими; его порог существования установлен разрывом, отделяющим нас от того, что мы не можем более сказать, и от того, что выходит за пределы нашей дискурсивной практики; оно начинается за пределом нашей собственной речи; его место - это разрыв наших собственных дискурсивных практик". Исследования архива Фуко называет археологией. "Археология описывает дискурсы как частные практики в элементах архива". Анализ А.З. как особой дисциплинарности Фуко проводит в третьей части своей работы ("Археологическое описание"). А.З. Фуко конституирует во многом через ее артикулированное противопоставление дисциплинарным притязаниям истории идей, которая рассказывает "историю побочных обстоятельств, историю по краям", презентируя "скорее анализ точки зрения, нежели анализ собственно знания, скорее анализ заблуждений, нежели анализ истины, наконец, скорее анализ менталитета, нежели анализ форм мысли". В этой трактовке история идей выступает скорее стилем анализа, чем дисциплинарностью, она занята "началами и концами, описанием смутных непрерывностей и возвращений, воссозданием подробностей линеарной истории". В то же время она оказывается способной описывать переходы из не-философии в философию, из ненауки в науку, из не-литературы в само произведение. "Генезис, непрерывность, подытоживание - вот предметы, которыми занята история идей, вот ее темы, с помощью которых она привязывается к определенной, теперь уже вполне традиционной форме исторического анализа". От всего этого и пытается уйти А.З., вырабатывающая "иную историю того, что было сказано людьми". Основными являются четыре различия между ними: 1) различие в представлении о новизне; 2) различие в анализе противоречий; 3) различие в сравнительных описаниях; 4) различие в ориентации трансформаций. Основными принципами А.З. являются: 1) ориентация на определение не мыслей, репрезентаций, образов, предметов размышлений, идей, которые скрыты или проявлены в дискурсах, а на исследование самих дискурсов в качестве практик, подчиняющихся правилам (археология обращается к дискурсу как к памятнику); 2) отсутствие в ней ориентации на поиск непрерывных и незаметных переходов в преемственности дискурсов, археология - "различающий анализ, дифференциальное счисление разновидностей дискурса"; 3) отсутствие ориентации на установление взаимопереходов между индивидуальным и социальным, А.З. определяет типы и правила дискурсивных практик, пронизывающих индивидуальные произведения; 4) отсутствие ориентации на поиск точки концентрации, где автор и произведение обмениваются тождественностями, - А.З. "не является ничем более и ничем иным, нежели перезаписью, трансформацией по определенным правилам того, что уже было написано, в поддерживаемой форме внешнего". Если история идей пытается установить идентичности в непрерывности преемственности и отделить "новое" от "старого", то А.З. говорит в этих случаях лишь об эффектах дискурсивного поля, в котором отмечаются рассматриваемые историей идей явления. А.З. стремится лишь установить регулярности (или закономерности) высказываний. Анализ регулярностей можно вести по многим направлениям: 1) через различение лингвистической аналогичности (или переводимости), логической идентичности (или эквивалентности) и однородности высказываний - последние и составляют предмет археологии; 2) через вскрытие внутренней иерархии высказываний, воссоздание деривационного (отличного от дедуктивного, исходящего из аксиом) древа дискурса (отличимого и от генетического и психологического анализов). "Порядок в археологии - не тот же, что в систематике или хронологической преемственности". Отсюда: "Нет большей ошибки, нежели стремление видеть в анализе дискурсивных формаций опыт всеобщей периодизации...". А.З. описывает уровень однородности высказываний, имеющих свой временной срез и не объемлющих всех остальных форм идентичности и различия, какие можно заметить в речи. Эти организованные однородности и рассматриваются ею как "эпохи". Будучи предназначенной для описания различных "пространств разногласия", А.З. при рассмотрении этих "связностей-эпох" имеет своей задачей "разрушить старые и открыть новые противоречия; это значит объяснить, в чем они могут выражаться, признать их значимость или приписать их появлению случайный характер". Для нее существенны прежде всего внутренне присущие дискурсам оппозиции. Она занята исследованием неадекватности объектов, расхождениями модальностей, несовместимостью концептов, случаев исключения теоретического выбора. Еще одна ее задача - выявить различие ролей всех этих форм оппозиции в дискурсивной практике. Подводя итог этой части своего анализа, Фуко отмечает: "Дискурсивная формация - это отнюдь не идеальный текст, протяженный и гладкий, протекающий в свете разнообразных противоречий и разрешающий их в спокойном единстве упорядоченной мысли; это и не поверхность, в которой отражается в тысяче разных видов противоречие, отступающее всегда на второй план и в то же время доминирующее. Это скорее пространство множества разногласий; это единство различных противоположностей, для которых можно выделить и уровни и роли". Горизонт, который рассматривает А.З., - "это не сама по себе наука, мышление, менталитет или культура; это скрещение интерпозитивностей, чьи пределы и точки пересечения могут быть мгновенно обозначены. Археология - сравнительный анализ, предназначенный не для того, чтобы редуцировать многообразие дискурсов и отображать единство, долженствующее их суммировать, а для того, чтобы разделить их разнообразие на отдельные фигуры". Следствие археологического сравнения - не объединение, но разделение. Она стремится "в специфике разграниченных между собой дискурсивных формаций установить игру аналогий и различий такими, какими они предстают перед нами на уровне правил формации". Она должна выявить: археологический изоморфизм, археологическую модель, археологическую изотопию, археологические расхождения, археологические корреляции в каждой из обнаруживаемых формаций. Археология раскрывает также связи между дискурсивными формациями и недискурсивными областями. Наконец, еще одной ее задачей является исследование изменений и трансформаций позитивностей, в которых она особо фиксирует ситуации возникающих разрывов и феномены сдвигов внутри дискурсивных формаций. А.З. исследует именно позитивности дискурсивных формаций, а не описывает дисциплины - первые далеко выходят за пределы вторых. "...Дискурсивные формы - это не будущие науки, находящиеся на той стадии развития, когда, еще не осознанные "внутри себя", они выглядят уже вполне сформированными. Они действительно не подлежат телеологической субординации по отношению к ортогенезу наук". Анализ позитивностей имеет своей целью показать, "по каким правилам дискурсивная практика может образовывать группы объектов, совокупности актов высказываний, игры концептов, последовательности теоретических предпочтений". Эту совокупность закономерно возникающих элементов Фуко предлагает обозначать термином "знание". "Знание - это то, о чем можно говорить в дискурсивной практике, которая тем самым специфицируется: область, образованная различными объектами, которые приобретут или не приобретут научный статус ... это пространство, в котором субъект может занять позицию и говорить об объектах, с которыми он имеет дело в своем дискурсе..." Знание следует определять и как "поле координаций и субординаций высказываний, в котором определяются, появляются, применяются и трансформируются концепты...". Кроме того, оно "определяется возможностями использования и присвоения, установленными данным дискурсом". Ряду сознание - познание - наука А.З. противопоставляет ряд практика - знание - наука. Тем самым необходимо разграничивать научные области и археологические территории. В этом аспекте можно говорить о том, что "науки появляются в элементе дискурсивной формации и на основе знания". Наука локализуется в поле знания. Таким образом, по мысли Фуко, наука не отказывает в определенных притязаниях донаучным уровням знания: она основывается на всем объеме познавательного материала, изначальную расчлененность и структурированность которого реконструирует А.З.
Новейший философский словарь. 3-е изд., исправл. -- Мн., Книжный Дом. 2003. -- 1280 с.

Мишель Фуко - представитель позднего структурализма; хотя в последних работах он довольно решительно протестует против причисления его к этому течению, и, может быть, поэтому историки философии предпочитают называть его "постструктуралистом". Однако, как я попробую показать, в его принципиальных установках немало общего с установками "классического" структурализма. Так же, как и основатель структурной лингвистики Ф. де Соссюр, Фуко не только ставит в центр своего внимания язык, но и рассматривает его как некую реальность, в онтологическом плане не только независимую от говорящих людей, но даже и базисную. Для того чтобы достичь этого уровня в исследовании языка, он считает необходимым провести довольно радикальную "редукцию": сначала надо "оставить за скобками" конкретное содержание фраз и слов - в результате мы получим синтаксис - хотя и "формальный", но все еще несущий определенную семантическую нагрузку; затем сделать то же со смыслом как таковым (это наиболее очевидным и понятным образом было осуществлено в обращении к "фонологии" у русских лингвистов Якобсона и Трубецкого). Когда в результате от языка останется только "чистая структура", связанная лишь с различиями в материале, который может служить знаками, у нас останется нечто вроде абсолютного (априорного) условия бытия речи. Нетрудно сделать вывод, что "фонологическое" пространство (пространство возможностей знаковой системы) несравненно шире, чем "пространство" любого "конкретного" языка. Последнее, в свою очередь, шире, чем "пространство" речи, наполненной осмысленными словами и выражениями.
Это - общие предпосылки, отправляясь от которых Фуко предпринял оригинальную попытку реконструкции исторического процесса с целью выявить его структуру и его наиболее фундаментальный слой. В этом плане он сам считает одним из своих главных предшественников К.Маркса, с его "материалистическим пониманием истории" как последовательной смены общественных формаций, отделенных друг от друга краткими периодами революций. Тем самым, по мысли Фуко, именно Маркс внес большой вклад в формирование нового подхода к истории, нового ее понимания, "когда историки могут позволить себе раскрывать, описывать, анализировать структуры, не заботясь о том, не упускают ли они при этом живую, нежную и трепетную историю".
Правда, Маркс делает упор на экономические структуры, выводя из них как из базиса все остальные. Фуко считает такой подход узким, полагая, что и литературный анализ, и теория мифов, и конечно же лингвистика могут быть в равной мере использованы как эффективные средства достижения того же результата.
То, что внимание, во всяком случае, должно быть сосредоточено на изучении структур, а не на "живой, нежной и трепетной истории", определено во многом происхождением Фуко из структурализма. Суть, конечно, не в терминологии: подобно тому, как язык, под углом зрения структурной лингвистики, в конечном счете, не что иное, как совокупность (система) различий, так и в истории, по мысли Фуко, следует выявлять, прежде всего, различия. Такой подход понятен, если не забыть, что непроблематизируемой посылкой для европейской философии после Гегеля стало убеждение, что история - это, так или иначе, "подлинная наука о человеке". И поскольку человеческое начало органически связано с языком, то и "объективное исследование" истории, как и исследование языка, должно быть нацелено на различения.
Мы уже знаем, что у европейских философов XX века (или как минимум у подавляющего большинства из них) понятие языка существенно расширено по сравнению с обиходным, наивным, согласно которому язык есть не что иное, как человеческая способность передавать и воспринимать информацию с помощью знаков, прежде всего звуковых, производимых акустическим аппаратом человека (отсюда сам термин "язык"). Современная философия склонна рассматривать в качестве языка любые образования культуры, коль скоро они являются знаками человеческой реальности, несут информацию об этой реальности - в этом плане позиция структурной антропологии Леви-Строса практически общепризнана. Поэтому можно сказать также, что любое образование культуры - это документ. А документ, согласно Фуко, "всегда понимался как язык, звуки которого низведены до немоты или невнятного бормотания, иногда по счастливой случайности распознаваемого". Это верно, но с точки зрения структурализма вообще и Фуко в частности далеко не полно и весьма не глубоко. Если "оставить за скобками" конкретную, содержательную сторону документа, то историк уже не ограничится тем, что, расценивая его как "неподвижную материю", попытается с его помощью "реконструировать дела и слова людей прошлого". Он непременно обращается к "внутреннему пространству" мира языка документов, то есть к выявлению рядов связанных друг с другом документов, классифицирует их по степени значимости, описывает отношения в этом "мире".
"Теперь, - пишет Фуко, - история пытается обнаружить в самой ткани документа указания на общности, совокупности, последовательности и связи".
Тем самым (и для определения позиции постструктурализма в отличие от структурализма "классического" это весьма существенно) история перестает служить антропологии. Теперь она может поставить своей задачей не реконструировать человека, а описать общество, к которому человек "принадлежит". Ведь Фуко в более ранних своих работах, как и французский литературовед Р.Барт, уже писал о "смерти человека".
Соответственно происходит инверсия прежнего взгляда на исторические свидетельства: раньше "памятник" представал как носитель информации о прошлом, как документ - теперь любой документ следует понимать как памятник, то есть как нечто самоценное, состоявшееся и устоявшееся, и как раз поэтому представляющее ценность для исследователя. Это значит, что историк превращается в археолога знания и при этом освобождается от прежней трактовки истории, которая была "наукой о человеке" и потому служила антропологии. Отныне он занят описанием мира памятников как самоценной данности.
В качестве памятников археолог принимает конечно же не только обломки утвари, развалины зданий, гробницы и пирамиды, но также и все то, что называется "историческими событиями". Вещественное воплощение памятника для такого археолога совершенно не существенно.
События любой природы должны быть различены не только по важности, но также по типам и уровням: "...так, можно говорить о событиях малой, средней (например, внедрение технических достижений или дефицит денег) и, наконец, большой длительности (демографическое равновесие или все более активное участие экономики в изменении климата). Отсюда же следует необходимость различать ряды, образованные редкими или, напротив, повторяющимися событиями".Потом эти ряды и конгломераты "памятников" индивидуализируются; их совокупности предстают как целостности, в результате чего история перестает выглядеть непрерывным процессом, определяемым единым законом. В результате место единой мировой истории занимает множество различных историй.
Соответственно, важнейшим понятием "новой" истории становится понятие прерывности, и историка теперь интересует, прежде всего, "определение границ того или иного процесса, точек изломов, нарушений привычного хода вещей, амплитуды колебаний, порогов функционирования, разрывов причинно-следственных связей".
Это сразу и главная "онтологическая" характеристика исторического бытия, исторической действительности, и главное понятие языка историка: "В самом деле, разве смог бы историк говорить, не будь разрыва, который представил бы ему историю (и свою собственную в том числе) как объект?"
Место "глобальной" истории, истории как целостного мирового процесса развития, занимает история "тотальная". Тотальна она потому, что пытается восстановить "лики времени": "формы единства цивилизации, материальные или духовные принципы общества, общий смысл всех феноменов данного периода и законы их объединения..."
Все явления культуры определенной исторической формации несут на себе общие черты, которые связывают их в некую целостность. Природа этой целостности, по Гуссерлю, должна быть "вынесена за скобки". На этом "онтологическом основании" и в границах этой целостности любое явление может "символизировать" явления, казалось бы, совершенно иного рода. Например, социальные образования могут быть соотнесены с экономическими структурами, политические действия - и с тем, и с другим, и т. д. Тогда историю можно представить как последовательность формаций. Эту последовательность, однако, не следует трактовать как причинную связь, как процесс порождения предыдущим последующего. Это уже выходит за границы компетенций и предмета той "новой" истории, провозвестником которой выступил Фуко. Она не ставит задачи объяснять и ограничивается описанием:
"Задача тотальной истории состоит в том, чтобы выяснить, какие формы отношений могут быть закономерно установлены между различными рядами; какие вертикальные связи они порождают; чем характеризуются их соответствия и преобладания. ...Глобальное описание собирает все феномены - принцип, смысл, дух, видение мира, формы совокупности - вокруг единого центра; тогда как тотальная история разворачивается в виде рассеивания".
Но в таком случае разве не получается у Фуко что-то вроде обновленного варианта позитивизма, который потерпел очевидный крах в работах представителей "исторической школы", разрывавшейся между радикальным эмпиризмом "собирания фактов" и попыткой видеть в этих фактах, соотнесенных с контекстом социальных организаций и этических установок, подлинную жизнь духа? Разве не более эффективными оказались здесь более последовательные концепции методологов-неокантианцев и онтологов-"философов жизни"?
Представляется, что исток мучительных метаний представителей "исторической школы" Фуко видит, прежде всего, в том, что они не избавились от наследия традиционной метафизики, от уверенности, будто бы история - это "живая жизнь духа", пусть не "абсолютного", а более приземленного, человеческого, например духа культуры или совокупного общественного сознания. Сам Фуко считает, что историку надо отказаться от привычки "думать об истоках, устанавливать бесконечную цепь предвосхищений, реконструировать традиции, следовать за движением эволюции, порождать различные телеологии, прибегать без конца к метафорам жизни..."
Короче, беда прежних историков в том, что они не могли избавиться от предпосылки, будто бы история имеет некую всепорождающую основу - в конечном счете, субъекта истории. А субъект этот (который вместе с тем и субъект культуры) после девальвации гегелевского абсолютного идеализма - не что иное, как человек, точнее, человеческое сознание.
"Именно непрерываемая история, - пишет Фуко, - служит необходимым коррелятом основополагающей функции субъекта......Превращая исторический анализ в дискурс непрерывности, а человеческое сознание - в исходный пункт становления и практики, мы сталкиваемся с двумя сторонами одной и той же системы мышления. Время, понятое в рамках всеобщности и революций, никогда не было ничем иным, кроме как моментом сознания".
Радикализируя установки структурализма, Фуко выступает противником любых попыток сохранить "антропное и гуманистическое начало". И здесь он считает своими союзниками и предшественниками не только Маркса, но и Ницше! Та историческая наука, которая увязла в метафизической традиции и не смогла сбросить со своих плеч "ветхого Адама" - субъекта истории, ницшеанскому перевороту (воплощенному в его "генеалогии морали") "противопоставила поиски первоначального основания истории, которое позволило бы превратить рациональность в telos человечества и связать с сохранением этой рациональности, с поддержанием этой телеологии и с вечным необходимым возвращением к самому себе всю историю мышления".
Устойчивостью такой традиции философствования, по мнению Фуко, можно объяснить то, что "мы пришли к тому, что антропологизировали Маркса, сделали из него историка целостности и открыли в нем гуманиста; мы принуждены были интерпретировать Ницше в понятиях трансцендентальной философии и повернуть его генеалогию к поиску первоначал; наконец, все это заставило нас пренебречь всем методологическим полем новой исторической науки".
Так каково же это "методологическое поле"? Один из его моментов нам уже понятен - это "вынесение за скобки" исторического субъекта и "дезактивация" синтетической трансценденталистской активности мысли исследователя. И сколько бы Фуко ни возражал против причисления его к структуралистам, его исходная позиция "освобождения от всякой антропологической зависимости" своим основанием имеет платформу структурализма. Кстати сказать, его понимание науки истории во многом аналогично также и подходу неокантианца Ф. Ланге к психологии, писавшего, что научная психология - это "психология без души". Вопросы человеческого бытия Фуко сохранил в качестве предмета анализа, но теперь это бытие предстает как фактичность, освобожденная от человека как ее творца, как субъекта (подобно тому, как структуралистская фонология не хочет иметь дела не только с конкретными смыслами слов, но и с той гаммой реальных звуков, которые производит человеческая гортань). Если уж культура имеется в наличии, то ее можно и нужно изучать как данность, уже не оглядываясь без конца на того, кто эту культуру создал: ведь можем же мы изучать культуру майя после того, как ее творцы исчезли с лица земли. Можно сказать и иначе, вспомнив по ходу дела трактовку языка в "лингвистической философии": область исследований Фуко - это "чистый" дискурс, дискурс без его субъектов; а главная задача - выявление свойственной дискурсу концептуальной структуры.
Как же Фуко решает эту задачу в книге "Археология знания", которую он сам противопоставил более ранним ("Слова и вещи", "История безумия", "Рождение клиники") как непоследовательным и несовершенным?
Прежде всего он формулирует понятие единицы дискурса, которое могло бы стать наиболее адекватным средством выражения прерывности дискурса. Средством его определения оказывается противопоставление его "отброшенным концептам" влияния и причинности, подобия и повторения, а также развития и эволюции, посредством которых связывались друг с другом у традиционных историков такие "единицы", составлявшие действительность человеческого бытия, как "индивиды", "произведения", "понятия" и "теории". Не говоря уж о понятиях "ментальность" и "дух", которые были нацелены именно на то, чтобы "установить общности смысла, символические связи, игры подобия и отражения между синхронными и последовательными феноменами данной эпохи, или выявляли в качестве принципа общности и объяснения суверенность человеческого сознания. Необходимо усомниться во всех этих предзаданных общностях, группах, существующих до чистого рассмотрения, связях, чья истинность предполагается с самого начала; необходимо изгнать всю эту нечистую силу, которая обычно сковывает друг с другом различные дискурсы, необходимо извлечь ее из той темноты, где простираются ее владения. Во имя методологической строгости мы должны уяснить, что можем иметь дело только с общностью рассеянных событий".
Эта операция феноменологической редукции должна быть проведена радикально: все те группы объектов, которые привычны в нашем предметном мире и которые сложились в науке, искусстве, литературе, философии, религии и пр., должны быть подвергнуты критическому анализу - не только поставив вопрос, можно ли их корректно использовать применительно к другим историческим периодам (очевидно ведь, что в поле дискурса XVII века все эти объекты и их отношения друг к другу были совсем иными, чем в XX веке), но прежде всего относительно того, насколько вообще оправдано их различать в качестве "индивидуальностей" в наши дни.
"Во всяком случае, эти различения (когда речь идет о тех из них, что мы допускаем, или о тех, что современны изучаемому дискурсу) сами по себе являются рефлексивными категориями, принципами классификации, правилами нормативного толка, типами институциали-зации; эти факты дискурса, разумеется, требуют анализа наряду с остальными, но вместе с тем они, со своими достаточно сложными взаимосвязями, не являются характерными, исконными и общепризнанными".
Прежде всего, уверен Фуко, "... необходимо отказаться от наиболее очевидного - от концептов книги и произведения" - несмотря на то что они даны нам очевиднейшим образом, что книги существуют как материальные пространственные объекты, а в их текстах, как правило, есть начало и конец. В пространстве дискурса как такового все обстоит не так: практически в каждой книге есть прямые отсылки другим, не говоря уж об отсылках косвенных, которые содержатся и в названии, и чуть ли не в каждой строке. Получается, что в книге как в моменте дискурса мы имеем вовсе не индивидуальный объект, не "атом дискурса", а скорее некий узелок языковой сети. Только на складе книга - это что-то вроде кирпича, поскольку она занимает здесь место и имеет вес; но ведь главное в книге вовсе не это!
Так же обстоит дело с произведением. Само это понятие расплывчато: произведением называют и совокупность изданных текстов, и наброски, и записные книжки. В самом деле, "Какой статус следует закрепить за дневниками, заметками, записками слушателей, - короче говоря, за всем тем муравейником словесных следов, которые человек оставляет после смерти и которые обретают голос в бесконечном пересечении множества языков?" 1 Достаточно чуть задуматься, чтобы понять, до какой степени произведение как единство в сфере культуры возникает в итоге интерпретации, которая к тому же различна у разных интерпретаторов.
Из всех таких рассуждений у Фуко следует практическое предложение: необходимо прорваться сквозь все эти мнимые очевидности к "чистому полю дискурса", на котором все эти очевидности растут; попытаться проникнуть к уровню более устойчивых "единств", которые сами по себе будут единицами, будут обладать непререкаемой индивидуальностью, а не сомнительной индивидуальностью "узелков" в непрерывной ткани. Этим базисным уровнем в его онтологической конструкции является уровень "событий", а дискурс на этом уровне предстает как "популяция событий".
Здесь следует иметь в виду, что дискурс и "пространство мысли" - совсем не одно и то же. Для исследователя дискурса речь должна идти о чистом описании дискурсивных событий. С похожим различением мысли и языка мы уже встречались в структурной лингвистике, для которой в "чистом" языке нет "ничего, кроме различий". Фуко считает, что он делает еще один шаг к сути человеческого бытия, продолжая работу, проделанную структурной лингвистикой. Ведь дискурс событий - это вовсе не тот предмет, который изучает лингвистика! Если структурная лингвистика конструирует систему правил, имеющих силу для всей бесконечности высказываний, возможных в языке, то анализ дискурса ставит вопрос диаметрально противоположным образом: в соответствии с какими "объективными" правилами было сконструировано данное конкретное высказывание? Иначе говоря, "Почему такие высказывания возникают именно здесь, а не где-либо еще?" Еще раз подчеркну: анализ высказывания (если высказывание понимать "чисто", только как событие) следует отличать от анализа мысли. Анализ мысли ставит своей задачей "разглядеть за самими высказываниями либо интенцию говорящего субъекта, активность его сознания, ... либо вторжения бессознательного, происходящие помимо воли говорящего в его речи или в почти неразличимых зияниях между словами; во всяком случае, речь идет о том, чтобы заново восстановить другой дискурс, отыскать безгласные, шепчущие, неиссякаемые слова, которые оживляются доходящим до наших ушей внутренним голосом". Поэтому анализ мысли неразрывно связан с ее историей в традиционной трактовке этого понятия - он просто требует исторического (в смысле - генетического) подхода. Описание же дискурса в таком подходе не нуждается; даже, более того, - оно его отвергает! Традиционный исторический подход неизбежно хочет найти связи; он их предполагает - и тем самым подрывает "индивидуальность" того, что исследует. Анализ дискурса стремится сначала избавиться от всяких следов "непрерывности", представив пространство дискурса как распределение, "рассеяние" составляющих его индивидов.
Далее, исследование "чистого" дискурса, как уже не раз было сказано, должно быть чистым описанием, в то время как анализ мысли таким описанием быть не может. Этот анализ "...всегда аллегоричен в отношении к тому дискурсу, который использует. Его главный вопрос неминуемо сводится к одному: что говорится в том, что сказано? Анализ дискурсивного поля ориентирован иначе: как увидеть высказывание в узости и уникальности его употребления, как определить условия его существования, более или менее точно обозначить его границы, установить связи с другими высказываниями, которые могут быть с ним связаны, как показать механизм исключения других форм выражения. ... Основной вопрос такого анализа можно сформулировать так: в чем состоит тот особый вид существования, который раскрывается в сказанном и нигде более?".
Вот еще один аргумент Фуко в защиту тезиса об отличии высказывания как единицы дискурса от "единичной" мысли: "...высказывание всегда является таким событием, которое ни язык, ни смысл не в состоянии полностью исчерпать. Это необычное событие: во-первых, потому, что оно связано с письмом или речевой артикуляцией и в то же время раскрывается в самом себе как остаточное существование в поле памяти или в материальности манускриптов, книг и вообще любой формы регистрации; во-вторых, потому, что оно остается единым и вместе с тем открытым повторениям, трансформациям, реактивациям; наконец, потому, что оно определено не только провоцирующей его ситуацией и следствиями, но и... теми высказываниями, которые ему предшествуют или его сопровождают".
В результате такой радикальной редукции, примененной в отношении фактов, происходит освобождение от всех тех предпосылок, которые определили формирование тех предметных единств, с которыми имеет дело сознание человека, приверженного (как сказал бы Гуссерль) не феноменологической, а естественной установке. Но таким способом открывается горизонт выявления связей другого уровня - структуры "чистого" дискурса как такового. Если феноменология обращает внимание на законы конструирования предметной сферы сознанием трансцендентального субъекта, то здесь открывается возможность увидеть "характерные черты существования и правила появления", которые не зависят от "столь мало осмысленных", по мнению Фуко, общностей, как говорящий индивидуум, субъект дискурса, автор текста - короче, которые свободны от всяких "антропологических концептов".
Такова преамбула книги, посвященной общим принципам "археологии знания". Теперь можно перейти к основным деталям этой концепции.
Что такое формация дискурса как совокупности высказываний и каковы отношения, которые определяют его структуру? Для начала Фуко ставит риторический вопрос:
"Что такое медицина? грамматика? политическая экономия? Что это, как не ретроспективно установленные общности, благодаря которым наука создает иллюзию своего прошлого? Быть может, это всего лишь формы, раз и навсегда определенные, но вместе с тем суверенные и развивающиеся во времени? Какого рода отношения возможны между высказываниями, составляющие столь привычным и настойчивым образом все эти загадочные образования?"
Разве не очевидно, к примеру, что содержанием понятия "безумия" или "душевной болезни" в XVII веке и в наши дни являются разные вещи? Быть может, есть основания утверждать, что в различные эпохи "речь идет о различных болезнях и совершенно различных больных"? Или, другими словами, можно предположить, что существовали различные "дискурсы безумия", с различным составом совокупностей высказываний, касающихся безумия? Но если так, то не следует ли отсюда вывод, что было бы напрасным трудом искать в культуре безумие как таковое, как некий самостоятельный объект, вроде строения молекулы воды, а в истории представлений о безумии видеть только (или главным образом) рост наших знаний об этом объекте? Но в таком случае придется сделать вывод, что в культуре не существует единого "горизонта объективности", - напротив того, существуют сменяющие друг друга разные "дискурсы безумия", в рамках которых коррелированны друг с другом разные практики: высказывания из области юриспруденции, религиозных проповедей и оценок, медицинская диагностика, правила лечения и пр.
Между такими дискурсами существуют "разрывы". Получается, что этапы в истории медицины характеризуются различными "стилями", а не разным уровнем знаний об одном и том же "объекте". Стиль, свойственный определенному "медицинскому дискурсу", можно было бы определить как "неизменный характер актов высказывания". Аналогично, "клинический дискурс был совокупностью гипотез о жизни и смерти, об этических предпочтениях и терапевтических предписаниях, сводом цеховых уложений и пропедевтических моделей, с одной стороны, и совокупностью описаний - с другой. Поэтому все вышеперечисленное не может быть абстрагировано друг от друга, и описательные высказывания были здесь лишь одним из видов формулировок, представленных в медицинском дискурсе".
Это одно из направлений исследования дискурса, когда внимание исследователя акцентировано на факторе прерывности. Но может быть и другое, в основе которого лежит гипотеза о наличии системы концептов, свойственных определенной эпохе, "содержание и использование которых было определено раз и навсегда". Пример этого - весь анализ языка и грамматики в классическую эпоху (вплоть до конца XVIII века) основывался на определении суждения как общей формы любой фразы, понятия существительного и прилагательного объединялись в категории имени; глагол был тождествен логической связке, а слово трактовалось как знак представления. Это значит, что существует жесткая архитектоника классической грамматики. Эта парадигма была выражена в трудах логиков Пор-Рояля. В рамки этой парадигмы не укладывались очевидные для нашего времени представления о том, что и звуки сами по себе также нечто выражают, что в словах имеется некое неочевидное "примитивное знание"; что лингвистика может заниматься такими вещами, как регулярности в изменениях согласных; что глагол можно рассматривать и в качестве простого имени. Не значит ли это, что мы имеем дело с двумя разными языково-грамматическими дискурсами?
Теперь открываются две перспективы: либо пытаться сформулировать некоторую совокупность обобщающих понятий, с позиций которых "классическая" и современная грамматика предстанут не как совершенно самостоятельные "индивиды", а как моменты некоей высшей целостности, либо же зафиксировать временную дистанцию, в пределах которой они никак не совместимы друг с другом.
Исследуя дискурсы, можно попытаться сгруппировать высказывания, основываясь на тождественности их тематики. Это, наверное, проще всего. Однако результат этой работы обладает сомнительной ценностью, поскольку чаще всего (если не всегда) темы дискурса в различные исторические эпохи только внешне кажутся тождественными. Например, контекст идеи эволюции в XVIII веке - это составление таблиц (списков) животных, принадлежащих разным эпохам ("теория катастроф" Кювье); а в XIX веке - это исследование взаимодействия организмов со средой, что делает излишним представление о катастрофичности истории жизни на нашей планете.
Из всего вышеизложенного следует вывод: "...вместо того, чтобы восстанавливать цепь заключений (как это часто случается с историей науки или философии), вместо того, чтобы устанавливать таблицу различий (как это делают лингвисты), наш анализ описывает систему рассеиваний". Такая система рассеиваний и есть дискурсивная формация. Наука, теория, идеология, медицина, искусство, литература и пр. конечно же могут быть поняты как дискурсивные формации, но если их брать только в качестве данности, описывать их так, как они есть "сами по себе", согласно их собственной внутренней связи, а не пытаясь строить конструкции, содержательно объясняющие их целостность и представляющие их чем-то вроде "книги", пусть даже написанной коллективным автором, но объединенной преемственной связью во времени, внутренней логикой и единой целью. Всякие подобные попытки толкования несут с собой опасность домысла и даже "метафизики", которые тем более опасны, что с точки зрения здравого смысла они как раз и выглядят как объективное описание.
Это значит, между прочим, что нужно (во всяком случае, для начала) избавиться от разделения дискурса как предмета исследования на "уровни" явления и сущности, ограничившись "поверхностью появления" составляющих его объектов, и зафиксировать связи, существующие на этой "поверхности", - и ничего больше. Если речь, к примеру, пойдет о психиатрии, то нужно обратить внимание на то, когда некие индивидуальные особенности человеческого поведения начинают рассматриваться как "ненормальность" и получают статус "отклонения от нормы", "сумасшествия", "психоза", "невроза", "дегенерации", "болезни" и т.п.; когда эти индивидуальные особенности, обретшие статус "ненормальности", в обществе терпят, когда их лечат и когда за них карают. Затем можно исследовать, когда в рамках этого психиатрического дискурса появляются другие "поверхности" - например, искусство с его собственными нормами и "отклонениями", сексуальность со своими нормами и "извращениями", и тоже с характерными оценками этих отклонений и действиями, предпринимаемыми обществом в отношении таких людей и продуктов их деятельности.
"Так в поле первичных различий, в дистанции, прерывности и непрерывности и раскрывающихся порогах, психиатрический дискурс находит возможность очертить свою область, определить то, о чем он будет говорить, придать этому статус объекта и вместе с тем заставить его выявиться, сделать его именуемым и описуемым".
После того как образовалась эта система отличий и связей между ними, появляется общепринятый язык с соответствующими терминами, в котором эти различия описываются, кодифицируются, входят в справочники и пр.
Далее следует фиксировать, когда медицина (а не религия, общественное мнение или политика) становится высшим арбитром во всех делах, связанных с безумием или вообще нервными расстройствами; как сообщество психиатров обзаводится своей, квазиадминистративной и квазиюридической, системой организаций и действий; кто и на каком основании выносит приговор о принудительном лечении, о возможности передать на поруки или необходимости заключения в сумасшедший дом и пр.; какие перемены синхронно происходили в уголовной и гражданской юриспруденции, где тоже образовывались свои понятия (вроде "убийства на почве ревности" или "в состоянии аффекта").
Так происходит нечто вроде инвентаризации проявившихся различий, которые получают имена и в конце концов покрываются "решеткой слов и высказываний". Но анализ дискурса на этом не должен останавливаться: следует поставить вопросы о том, как и почему образовались эти совокупности связанных друг с другом различений, как и почему они отличаются от других совокупностей, каковы связи между разными совокупностями? (Например, связь психической патологии с наследственностью или воспитанием; или связь юридической карательной практики с медицинской экспертизой.)
Так мало-помалу перед нашим взором проявляется "объект дискурса", характерный для той или иной эпохи. "Это значит, что мы не можем говорить - все равно, в какую эпоху - все, что нам заблагорассудится; нелегко сказать что-либо новое, - недостаточно открыть глаза, обратить внимание или постараться осознать, чтобы новые объекты во множестве поднялись из земли, озаренные новым светом". Таких "объектов дискурса", которые существуют до и независимо от дискурса и пока еще не появились в нем только потому, что мы их еще не заметили, скорее всего, в мире культуры вообще нет. Сам этот мир есть "пространство дискурса", и объекты, которые его населяют, порождены самим дискурсом Их рождение - процесс довольно сложный. Среди отношений, которые формируют объект дискурса, Фуко различает "первичные", которые могут быть установлены независимо от любого дискурса (он их иногда называет "действительными") - например, отношения между институтами, технологиями, социальными формами и пр. - и "вторичные", сформировавшиеся в самом дискурсе (например, то, о чем говорит психиатрия, рассуждая о связях между семьей и преступностью). "Первичные" отношения, согласно Фуко, реальны, "вторичные" же рефлексивны. Именно их можно назвать "собственно дискурсивными". Однако и эти, "собственно дискурсивные", отношения все же не принадлежат самому дискурсу - в том смысле, что они не синтаксис, и связывают они не слова и не фразы. Но вместе с тем они "в каком-то смысле располагаются в пределе дискурса, они предлагают ему объекты, о которых он мог бы говорить, ... они определяют пучки связей, которым дискурс должен следовать, чтобы иметь возможность говорить о различных объектах, трактовать их имена, анализировать, классифицировать, объяснять и пр. Эти отношения характеризуют не язык, который использует дискурс, не обстоятельства, в которых он разворачивается, а сам дискурс, понятый как чистая практика".
Трактовка дискурса как "чистой практики" может стать ключом для понимания сути всей концепции Фуко. На мой взгляд, во-первых, здесь понятие практики выполняет функцию, аналогичную той, которую оно играло в марксистской философии: оно предстает как "нейтральное поле", в пространстве которого устранена или по меньшей мере размыта базисная оппозиция традиционной философии - оппозиция субъективного и объективного. Специфика же конструкции Фуко по сравнению с марксистской (да и не только с ней) определена тем, что движение его мысли начинается не с поисков "посредника" между полюсами прежней гносеологической оппозиции, субъектно-объектного отношения, а с операции, аналогичной структуралистской редукции языка к совокупности "чистых различий", где обнаруживается система базисных отношений, которые неизбежно свойственны и любому реальному, содержательному языку, являясь необходимым (можно сказать, "априорным") условием его существования в качестве языка. Не так уж важен тот факт, что к системе отношений как совокупности правил, присущих дискурсу, Фуко приходит, отталкиваясь от "поверхности объектов". Позитивистским эмпиризмом здесь и не пахнет: не забудем, что объект дискурса (а о других объектах речь у него не идет) - вовсе не самостоятельная и первичная часть "объективной реальности", существующей до всякого дискурса и независимо от него, а момент самого дискурса, который, по словам автора, существует не иначе, как "в позитивных условиях сложного пучка связей".
В итоге область культуры, в самом общем виде, предстает как множество самостоятельных, стабильных единиц, напоминающих кольца дыма, которые умеют пускать некоторые курильщики: хотя в этих кольцах дыма нет ничего, кроме сгоревших частиц табака, они все-таки не просто случайные распределения таких частиц. "Динамические" единицы мира культуры - это дискурсы; их появление можно достаточно строго датировать, их пространство может быть достаточно строго определено, а отношения внутри этого пространства выявлены (пример тому - психиатрический дискурс, в отличие от неврологического и психологического). При этом, подчеркну еще раз, содержательная сторона объектов дискурса вполне сознательно "выводится за скобки". Как пишет Фуко, "...мы хотим, хорошо это или дурно, обойтись без всяких вещей, "депрезентифицировать" их. ...Нам необходимо заменить сокровенные сокровища вещей дискурсом, регулярной формацией объектов, которые очерчиваются только в нем, необходимо определить эти объекты без каких-либо отсылок к сути вещей, увязав их, вместо этого, с совокупностью правил, которые позволят им формироваться в качестве объекта дискурса, чтобы таким образом констатируя условия их исторического появления, создать историю дискурсивных объектов, которая не погружала бы их в глубины первоначальной почвы, а использовала связь регулярностей, упорядочивающей их рассеяние".
Он, правда, тут же оговаривается, что вовсе не против темы "вещи как таковой", но просто не интересуется ею, поскольку она "необходимым образом не связана с лингвистическим анализом значений. Когда мы описываем установление объектов дискурса, наша задача состоит в том, чтобы установить отношения, характеризующие дискурсивную практику; мы не определяем ни лексическую организацию, ни членения семантического поля, не исследуем смысл, который та или иная эпоха вкладывала в понятия "меланхолия" или "тихое помешательство", не противопоставляем содержание "психоза" и "невроза", и все такое прочее. Мы не делаем этого не потому, что подобного рода анализ рассматривается как незаконченный или невозможный, он просто кажется нам излишним. ...Анализ лексического содержания определяется либо элементами значения, которыми может располагать говорящий субъект данной эпохи, либо семантической структурой, которая выявляется на поверхности уже произнесенного дискурса; такой анализ не имеет отношения к дискурсивным практикам как к месту, где формируется или распадается и стирается одновременно артикулированная и лакунарная множественность переплетенных объектов".
Это значит - никакой "полноты жизненного опыта", никаких "вещей" и никаких "слов"! Дискурс как таковой - не совокупность знаков, так или иначе связанных со значениями, а очищенная от всего этого "практика, систематически формирующая значения, о которых они (дискурсы) говорят".
Теперь закономерный вопрос: можно ли все-таки вообще, в конечном счете, поставить и вопрос о том, кто такую практику практикует? Или, другими словами, если даже нельзя говорить об индивидуальном субъекте, то остается ли в такой концепции место для субъекта "практического" (или, точнее, "практикующего")? Или его тоже следует "вынести за скобки", объявив это понятие если не остатком "метафизики", то уж, во всяком случае, пережитком традиционной субъектно-объектной оппозиции? Фуко, как это ни странно, все-таки сохранил субъекта в пространстве дискурса. Чтобы понять, почему и в каком смысле он это сделал, полезно вспомнить историю превращений субъекта, которые он претерпел после краха прежней метафизики. Если в системе Гегеля субъектом, то есть основой всего сущего, был Абсолютный дух, то после "приземления" духа роль субъекта переходит к тому или иному виду "человеческой духовности". Соответственно и сущее превращается в предметный мир человека, или "мир культуры". Субъект тем самым становится центром предметного мира, во многом сходным с кантовским трансцендентальным субъектом, которому коррелирован мир "вещей для нас". Субъект в такой трактовке, понятно, вовсе не конкретное живое, "природное" существо, обладающее неким набором свойственных ему индивидуальных характеристик - он сам формируется вместе с его предметным миром, а в отдельных людях, так сказать, только воплощается случайным образом. Если речь идет о теоретико-познавательных и методологических концепциях, то здесь субъектом является гносеологический субъект, который возникает только в пространстве познавательной активности, вместе с субъектно-объектным отношением. Эмпириокритики говорят о "принципиальной координации" субъекта и объекта, вне которой о субъекте говорить нельзя. Маркс своего социального, или "практического", субъекта, трактуемого как "сущность человека", определяет как совокупность всех общественных отношений. Понятно, что такого субъекта до и вне общественных отношений тоже быть не может: он сам не что иное, как "пересечение" или "сплетение" отношений. Субъект в феноменологии Гуссерля, естественно, коррелирован с тем, что является результатом его интенционалъной активности. Если мы все это припомним, то без особых возражений сможем принять то, что Фуко сохраняет субъекта в пространстве дискурса, но отказывается и от объективистской, и от трансценденталистской, и от психологической его трактовки. В его онтологии субъект - это анонимное единообразие, которое навязывает дискурс всем индивидам, участвующим в этом дискурсе.
"При анализе правил формации объекта... нет необходимости ни связывать их с вещами, ни с областью слов; для анализа формации типов высказываний нет нужды связывать их ни с познающим субъектом, ни с индивидуальной психикой. Подобным же образом нет необходимости прибегать ни к допущению горизонта идеальности, ни к эмпирическому движению идей". Коль скоро речь идет о выявлении принципиальной схемы тех отношений, которые делают дискурс возможным в принципе, то все это мы вправе оставить "за скобками".
Онтологическая конструкция Фуко этим не завершается. За уровнем объектов "археологический" анализ дискурсов обнаруживает уровень стратегий. Вопрос можно поставить таким образом: что связывает друг с другом в ту или иную историческую эпоху разные дискурсы - такие, как экономика, медицина, грамматика, биология? Языковедов XX столетия интересует тема праязыка, породившего все остальные; филологов XIX века занимала тема родства индоевропейских языков с некоторыми архаичными диалектами; в XVIII веке ученых интересовала проблема эволюции видов. Эти темы Фуко и называет "стратегиями". Суть вопроса в том, что связывает их друг с другом - отношение преемственности или общий источник в виде комплекса идей, теоретических моделей, открытий и пр.? Чтобы ответить на эти вопросы, Фуко предлагает следующий алгоритм: для начала надо определить "точки перелома" дискурса, которые обнаруживаются в несовместимости друг с другом разных понятий, типов высказываний и объектов в пространстве одной и той же формации. Они несовместимы, но вместе с тем эквивалентны, поскольку формируются по одним и тем же правилам и в одних и тех же условиях. Их отношение друг к другу принимает форму альтернативы, и они становятся базой для альтернативных систематизации понятий, объектов и форм высказывания. В рамках каждой альтернативы остается открытой возможность образования и других совокупностей, помимо тех, которые и в самом деле имели место. Если это верно, то можно сформулировать "принцип обусловленности", который разрешает или запрещает появление определенных объектов, своеобразную систему правил предпочтения.
Теперь может быть поставлен вопрос о "субдискурсе", строение которого разрешает изменять в том или ином направлении систему правил, коль скоро дискурсы не замыкаются (во всяком случае, не всегда) в нечто похожее на "замкнутые культурные циклы" Шпенглера. Этот уровень культурного бытия Фуко обозначает термином "поле недискурсивных практик". Например, дискурс "общая грамматика" включен в пространство педагогической практики, а дискурс "анализ накоплений" входит в пространство каждодневных практик зарождающегося капитализма, которые не только не освоены теоретически, но и вообще почти не концептуализированы. На этом уровне происходит освоение дискурса современниками и участниками этих практик, а также возможно и формирование дискурсивных альтернатив (например, в рамках экономического дискурса XVII - XVIII веков соперничали друг с другом школы физиократов и утилитаристов).
Этот уровень практик, по мнению Фуко, и оказывается последним в археологическом анализе, поскольку, как он уверен, "не существует никакого идеального дискурса, одновременно и окончательного и вневременного, предпочтения и внешний источник которого были бы искажены, смазаны, деформированы, отброшены, может быть, к весьма отдаленному будущему..."
Теперь мы можем обратиться к заключительной части книги Фуко, в которой представлена, как мне кажется, квинтэссенция его концепции. Часть эта носит название "Высказывание и архив". Ее содержание, а также смысл этого названия станут понятны, если мы снова вспомним о структуралистских истоках исследований этого автора. При этом не забудем о том, что Фуко не пошел за структуралистами (во всяком случае, за структурной лингвистикой) в сферу чистых лингвистических образований с их структурами - ведь там "знаниевый аспект" языка был "выведен за скобки". Коль скоро у Фуко речь идет о знании, то и после того, как проведены все мыслимые операции феноменологической редукции, здесь мы имеем дело не с уровнем чистых языковых структур, а с областью дискурса, со сферой знания - этого наследника "духа" в классических философских концепциях. Поэтому "материей" этого "мира" у Фуко и являются высказывания. Их Фуко, естественно, отличает от "пропозиций" логики и от "фраз" грамматики. Хотя, разумеется, пропозициональная структура - непременное условие того, чтобы были возможны высказывания, однако это не одно и то же. Для примера Фуко приводит два высказывания, не различимые с логической точки зрения: "Никто не услышал" и "действительно, никто не услышал": первая - констатация факта, вторая же - фрагмент диалога, за которым стоит вопрос. Аналогично обстоит дело с отношением высказывания и фразы: везде, где есть фраза, имеет место высказывание; однако если фраза состоит из образующих ее лингвистических элементов, то под уровнем высказывания уже ничего нет. Например, классификация Линнея - совокупность высказываний, а не фраз, поскольку "...определить высказывание во всей его целостности грамматическими особенностями фразы не представляется возможным". Наконец, высказывание нельзя отождествить и с актом формулирования, хотя "каждый акт оформляется в высказывании, а каждое высказывание обживается одним из этих актов". В самом деле, speech act может содержать несколько высказываний, и этого достаточно, чтобы их не отождествлять. "Кажется, - пишет Фуко, - что вездесущее высказывание наделено более тонкой структурой и менее поддается определению, нежели все эти фигуры, а его характерные черты немногочисленны и легче поддаются объединению. Но в таком случае исключается возможность какого-либо описания, и чем дальше, тем все менее понятно, на какой уровень его поместить и каким образом к нему подступиться. ...Приходится окончательно согласиться с тем, что высказывание не может иметь собственных характерных черт и не поддается адекватному определению..."
С точки зрения специфики их бытия высказывания предстают как довольно странная вещь, даже по сравнению с бытием языка: ведь язык всегда "дан вторично и путем описания, объектом которого он является; знаки, являющиеся его элементами, суть формы, предписываемые данным высказываниям и управляющие им изнутри. Если бы не было высказываний, язык бы не существовал; но существование высказывания не обязательно для существования языка (поэтому всегда можно заменить одно высказывание другим, не изменяя язык)". Таким образом, язык и высказывание относятся к разным "уровням существования": существование не "структура", а "функция бытия знаков"; эта функция порождает смысл некоей совокупности знаков.
Каково же само это "функциональное существование"? Для того чтобы выявить его "природу", Фуко приводит пример: совокупность литер или клавиатура пишущей машинки - не высказывания; но если я переписываю их на лист бумаги в том же порядке, в котором они даны, та же совокупность превращается в высказывание. Однако нужно, чтобы переписывание не было механическим перенесением в другой материал - вроде того, что получается в результате последовательности нажимов на клавиши пишущей машинки. То, что эту чисто механическую операцию произведет человек, не принципиально. Что принципиально - так это специфика отношения между "тождественными рядами", возникшими в результате "удвоения". Оно само двойственно: в одном случае можно говорить о простой копии данного изначально, в другом - о высказывании об этом изначальном.
Это не отношение имени к тому, что оно обозначает, поскольку имя - "лингвистический элемент", связанный с возможностью рекурренции; имя повторимо, а для высказывания такая возможность повторения совсем не обязательна. Здесь нет речи о правилах применения - если "тождественная формулировка появляется вновь, то это те же, уже использованные слова, те же имена, - одним словом, та же фраза, но совершенно иное высказывание".
У высказывания есть коррелят. При этом коррелят этот не обязательно нечто действительно существующее или воображаемое; то, что возможно или невозможно, и пр., и пр. - его можно определить только как "совокупность областей, в которых могут возникнуть данные объекты и устанавливаются данные отношения". Не эти объекты детерминируют образование высказываний - скорее, наоборот, они сами возникают постольку, поскольку могут быть названы, обозначены или описаны; потому что образовано некое "пространство различения", в котором само высказывание выявляет различия.
У высказывания есть субъект - но это не "автор формулировки", и даже не тот или иной индивид: например, в математическом трактате не имеет значения для бытия высказывания принадлежность того или иного высказывания тому, кто его сочинил, или кто его читает, или кто о нем рассказывает. Скорее субъекта здесь можно определить, как "пустое место", "которое может быть заполнено различными индивидуумами" - здесь важно не то, кто исполняет роль, а исполнение роли.
Далее, высказывание в качестве такового непременно является единичным и конкретным: "...нет высказывания вообще, свободного, безразличного и независимого, но лишь высказывание, включенное в последовательность или совокупность, высказывание, играющее роль среди других, основывающееся на них и отличающееся от них..."
Наконец, и это также существенно: "для того, чтобы последовательность лингвистических элементов могла рассматриваться и анализироваться как высказывание, ...она должна обладать материальным существованием ... нужно, чтобы высказывание имело материю, отношение, место и дату".
Вместе с тем, хотя акт высказывания - не повторяющееся событие, высказывание может быть повторено. Убедительный пример тому - тираж книги, в каждом экземпляре которой повторяются одни и те же высказывания. К тому же эти высказывания даже могут быть повторены на разных языках, если книга будет переиздана в переводах.Однако является ли сфера возможности повторной записи и перезаписи высказываний ничем не ограниченной? Считать так было бы неверно, поскольку, например, высказывания "Земля круглая" и "виды эволюционируют", которые встречаются и в текстах до Коперника и Дарвина, - вовсе не те же самые, что повторяются после Коперника и Дарвина! Другой пример: фраза "в снах реализуются желания", которую мы встречаем в сочинениях Платона, вовсе не то же самое высказывание, что та же фраза из сочинений Фрейда.
Следовательно, можно говорить о существовании некоего "поля стабилизации" высказываний, которое вместе с тем и "поле использования".
Для того чтобы описывать все эти странные объекты, очевидно, нужен специальный словарь, соответствующий этому предмету. Коренные термины этого словаря нам уже известны - это "высказывание" и "дискурс". Высказывание было определено мной в ходе предшествовавшего изложения. Дискурс еще нуждается в определении, поскольку термин этот до сих пор не был в достаточной мере прояснен, хотя и использовался. Его Фуко определяет как "совокупность высказываний, принадлежащих к одной и той же системе формаций. Именно таким образом, - пишет он, - я могу говорить о климатическом дискурсе, дискурсе экономическом, дискурсе естественной истории и дискурсе психиатрии".
Таким образом, совокупности высказываний "сами по себе" образуют дискурсивные формации, к которым они принадлежат, коль скоро они определены некоторой совокупностью условий их существования. Эта совокупность условий существования высказываний в пространстве дискурса, совокупность анонимных исторических правил, которые можно зафиксировать как действующие в определенную эпоху и для определенного "социального, экономического, географического или лингвистического пространства", может быть раскрыта путем изучения "дискурсивной практики".
Коль скоро речь идет о культуре, даже если ее, согласно современной философской моде, называют "дискурсом", то обычно исследователи пытаются найти в культуре (всей культуре человечества, культуре определенной исторической эпохи или определенном регионе культуры) некую целостность. Тогда каждый ее элемент рассматривается как проявление или как порождение этой целостности; он - свидетельство о существовании этой целостности, обычно сокрытой от глаз профана, который просто принимает все сказанное, написанное, произведенное, построенное и пр. как данность. Понятно, что здесь (как и вообще в любом случае, который может быть охарактеризован как отношение общего к частному) сокрытая целостность богаче любого своего проявления и любой совокупности таких проявлений. При таком подходе в результат работы исследователя незаметно прокрадывается немало допущений, близких "метафизике сущностей" (вроде того утверждения, что в основе культурного дискурса России XIX века лежит "русский характер", а в основе романов Достоевского - больная русская душа). То, что такой способ исследования, принципом которого является синтез, ученые люди, его практикующие, как правило, называют (и считают!) анализом, а результат исследования оценивают как адекватный образ самой действительности - согласно Фуко, сразу и следствие эпистемологической ошибки, и причина ее превращения в серьезное "эпистемологическое препятствие", поскольку эту ошибку теперь многие принимают как самоочевидную истину.
Подход, который Фуко называет "анализом высказываний и дискурсивных формаций", идет в противоположном направлении: "Он пытается установить закон редкости". Что это значит? Соглашаясь с тезисом, что ограниченное число лингвистических элементов, правил грамматики и слов открывает такое поле возможностей, по сравнению с которым все реально сказанное составляет ничтожно малую толику ("всего никогда не сказать"), Фуко предлагает отнюдь не то, что было бы прямой противоположностью обычного подхода - ограничиться только сказанным на самом деле. Это, по понятным соображениям, невозможно. Он призывает попытаться изучать высказывания "на границе, которая отделяет их от того, что не сказано, в инстанции, которая заставляет их появиться в своем отличии от всех остальных".
При этом, согласно Фуко, задача не в том, "...чтобы изучать препятствия, которые помешали данному открытию, задержали данную формулировку, вытеснили данную форму акта высказывания, данное бессознательное значение или данное находящееся в становлении логическое обоснование" - во всех этих случаях мы вышли бы за пределы данного, которое подлежит анализу, связали бы его с тем, что находится за его пределами, и тем самым потеряли бы возможность изучить его собственную структуру (что обычно и получается у историков). Начинать анализ дискурсивной формации следует с того, "чтобы определить ограниченную систему присутствий".
"Значит, дискурсивная формация не является целостностью в развитии, обладающей своей динамикой или частной инертностью, вносящей в несформулированный дискурс то, что она уже не говорит, еще не говорит или то, что противоречит ей в данный момент. Это вовсе не богатое и сложное образование, а распределение лакун, пустот, отсутствий, пределов и разрывов".
Эти "отсутствия" и "лакуны" не нужно рассматривать как результат "вытеснения" или "подавления" чем-то скрытым и глубинным. Поэтому они не говорят, как в случае психоанализа, о чем-то ином, потаенном: дискурс в онтологии Фуко перестает быть "двухслойным", его пространство не обладает "глубиной"; то, что в нем расположено, занимает свое, и только свое место. Здесь нет никакого "подтекста", никакого "избыточного содержания". Здесь нет места диалектике "внешнего" и "внутреннего", нет места социологическим, психологическим, телеологическим или трансценденталистским толкованиям. В итоге высказывания предстают как подлинные индивиды, они рассматриваются под углом зрения "редкости". Благодаря этому они сами "являются вещами, которые передаются, сохраняются и оцениваются, ...которыми управляют предустановленные структуры и которым дан статус в системе институций, - вещами, которые раздваивают не только копией или переводом, но и толкованием, комментарием, внутренним умножением смысла. Поскольку высказывания редки, их принимают в целостности, которые их унифицируют и умножают смыслы, населяющие каждое из них" Анализ дискурсивных формаций признает возможность интерпретации высказываний, но расценивает ее как "способ реакции на бедность высказывания", как компенсацию этой бедности в практике дискурса путем "умножения смысла", но собственная задача этого анализа - это "поиск закона скудности, нахождение ее меры и определение ее специфической формы".
Соответственно "...поле высказываний не описывается как "перевод" операций или процессов, которые развертываются в другом месте (в мыслях людей, в их сознании или бессознательном, в сфере трансцендентных структур), но принимается в своей эмпирической скромности как место событий, закономерностей, налаживания отношений, определенных изменений, систематических трансформаций; короче говоря, его трактуют не как результат или след другой вещи, но как практическую область, которая является автономной (хотя и зависимой) и которую можно описать на ее собственном уровне (хотя следовало бы связать с другими).
...Итак, анализ высказываний осуществляется безотносительно к cogito. Он не ставит вопрос о том, кто говорит, проявляется или скрывается в том, что он говорит, кто реализует в речи свою полную свободу или уступает, не зная того, требованиям, которые он до конца не осознает. Анализ высказываний, в самом деле, располагается на уровне "говорения" - и под этим нужно понимать не род общего мнения, коллективной репрезентации, предписываемой любому индивиду, или великий анонимный голос, говорящий непременно сквозь дискурсы каждого, но совокупность сказанных вещей, отношений и трансформаций, которые в нем могут наблюдаться, - область, некоторые фигуры и пересечения которой указывают единичное место говорящего субъекта и могут получить имя автора. Неважно, кто говорит, но важно, что он говорит, - ведь он не говорит этого в любом месте. Он непременно вступает в игру внешнего".
Я привел эту длинную цитату потому, что в ней, на мой взгляд, содержится квинтэссенция методологической установки М. Фуко. Да и в самом деле, разве появление новых теорем с определенными правилами их доказательств в евклидовой геометрии определено исключительно (или хотя бы прежде всего) талантом тех, кто эти теоремы придумал? Разве не содержится возможность появления их (равно как и невозможность появления определенного класса других теорем) в самом "корпусе" математического дискурса, который уже образовался как некая "независимая" система, навязывающая свои правила любому математику (в том числе, кстати, и самому Евклиду)? Разве современные разделы математики (например, топология) "накапливают" свои теоремы по тем же правилам, что и планиметрия Евклида? За всеми этими риторическими вопросами - ведь отрицательный ответ на них очевиден - скрыто убеждение, что дискурс под этим углом зрения открывается не как творение его участников, субъектов дискурса, а как позитивность. Только в рамках "поля позитивности", считает Фуко, и можно говорить о тождественности определенных высказываний, устанавливать тематические связи, возможности и правила полемики.
Эти характеристики могут быть выражены в понятии исторического априори. Историческое априори - сразу и условие "законности суждений", и "условие реальности для высказываний". Оно принадлежит не разуму, а самому объекту. У каждого дискурса, который можно фиксировать в ту или иную эпоху, есть собственное априори. Дискурс той или иной эпохи вовсе не обязан быть единственным и всеобъемлющим, чем-то вроде универсального стиля мышления, или всеобщей парадигмы - иначе не было бы особого "математического", или "грамматического", или "медицинского", или "юридического" дискурсов как самостоятельных систем высказываний.
Совокупность таких систем высказываний Фуко называет "архивом". Акцент при этом сделан опять же не на конкретном содержании высказываний, не на том, "что сказано": поэтому архив в его толковании - не собрание текстов, а скорее "форма" собрания высказываний. Отличие архива от собрания текстов, в общем-то, очевидно: ведь и в обычных архивах хранится вовсе не все, что было написано! Но Фуко использует понятие архива все-таки в довольно непривычном смысле. "Архив, - пишет он, - это прежде всего закон того, что может быть сказано, система, обусловливающая появление высказываний как единичных событий. ...Архив - это вовсе не то, что копит пыль высказываний, вновь ставших неподвижными, и позволяет возможное чудо их воскресения; это то, что определяет род высказывания-вещи; это - система его функционирования. ...Архив - это то, что различает дискурсы в их множественности и отличает их в собственной длительности".
Что позволяет нам увидеть такой архив? Как пишет Фуко, "Он устанавливает, что мы являемся различием, что наш разум - это различение дискурсов, наша история - различие времен, наше Я - различие масок".
Такого рода архив, как гигантское хранилище записей, в принципе не нужно создавать. Он уже существует не как идеальная конструкция, созданная разумом философа, а вполне "натурально", в виде привычных и в принципе доступных государственных архивов, архивов медицинских учреждений, архивов следственных органов, исторических и даже семейных. В этом реальном материале нужно только суметь увидеть нечто иное, чем сам этот материал: подобно тому, как сказанное слово обладает смыслом, любой архив содержит описание дискурсивных формаций - "содержит" конечно же как слово содержит смысл, а не так, как хранится в историческом архиве некая бумага - например, донос Кочубея Петру на гетмана Мазепу. Под этим углом зрения исследование архивов и может быть названо "археологией знания".
Автор часто подчеркивает, что это - не только не "история идей", а в определенном смысле даже ее полная противоположность:
Во-первых, "Археология стремится определить не мысли, репрезентации, образы, предметы размышлений, навязчивые идеи, которые скрыты или проявлены в дискурсах; но сами дискурсы - дискурсы в качестве практик, подчиняющихся правилам. ...Это не интерпретативная дисциплина: она не ищет "другого дискурса", который скрыт лучше. Она отказывается быть аллегорической".
Во-вторых, она не хочет искать плавных переходов дискурса от того, что ему предшествует, к тому, что за ним следует; она стремится "определить дискурс в самой его специфичности, показать, в чем именно игра правил, которые он использует, несводима к любой другой игре..."
В-третьих, "Инстанция создающего субъекта в качестве причины бытия произведения и принципа его общности археологии чужда".
Наконец, в-четвертых, археология знания не стремится "восстановить то, что было помыслено, испытано, желаемо, имелось в виду людьми, когда они осуществляли дискурс... это систематическое описание дискурса-объекта".
В "систематическом описании" дискурса, в самом выявлении его наличия в качестве "индивида" важную роль, понятно, играет поиск противоречий. В конечном счете, противоречие оказывается основой историчности дискурса. Но вовсе не всякое! Среди них Фуко различает два уровня: уровень "случайных противоречий", которые могут быть устранены в рамках самого дискурса и могут быть интерпретированы как погрешности или дефекты рассуждения. От них можно избавиться, например, прояснением терминов или критикой рассуждения "с позиций логики". Но есть и такие, которые устранить нельзя, поскольку они образуют основу иного дискурса, не обязательно сменяющего данный, но и существующего, так сказать, параллельно данному как самостоятельная система. Его можно заметить во взаимоисключающих постулатах, несовместимых предпочтениях, в разрывающих общество политических конфликтах (в отличие, скажем, от борьбы за кресла в правительственных учреждениях). Эта разорванность - не "ошибка дискурса", а условие его существования. Поэтому такие противоречия фундаментальный. Пример - противоречие установок креационизма и эволюционизма в биологии одной и той же исторической эпохи.
Коль скоро в рамках археологии знания поставлена задача различить дискурсы, то возникает проблема сопоставительных фактов, в пространстве которых можно провести различающее сравнение и определить специфику каждого дискурса. При этом нужно решить серию задач:
Во-первых, выявить археологический изоморфизм различных формаций, то есть, например, принципиальное сходство концептов "естественной истории" и "экономики".
Во-вторых, определить археологическую модель каждой формации.
В-третьих, обнаружить археологическую изотопию формаций одного дискурса, то есть показать аналогичное положение разных концептов в одном дискурсе, даже если области их приложения, степень формализации и исторические корни различны (например, цена и специфический признак, стоимость и родовой признак в дискурсе экономическом).
В-четвертых, провести регистрацию археологических расхождений, то есть показать, где одно и то же понятие может означать два различных элемента, например понятия происхождения и эволюции в "естественной истории" и во "всеобщей грамматике".
Наконец, в-пятых, показать иерархию или отношения соподчинения в разных реальностях; это задача установления археологических корреляций.
Этим археологическое описание еще не ограничивается, поскольку можно заметить аналогию между "дискурсивными формациями" и недискурсивными областями (такими, как политические события, учреждения, процессы в экономике). Археолог культуры, правда, не озабочен тем, чтобы попытаться каким-либо образом объяснить этот феномен - он удовлетворится его констатацией.
Но если принять все это, то как же все-таки быть с проблемой изменений? Не требует ли вообще археологический подход, акцентированный на "разрывы", отказа от диахронического исследования культуры и даже объявления культурной эволюции нонсенсом? Не становится ли даже хронологическая датировка при таком подходе разве что средством зафиксировать "мгновения разрыва"? Не отторгает ли археология знания его развитие во времени?
Такие подозрения Фуко считает неосновательными. В истории, как он ее видит, процесс изменений не пропадает: здесь имеют место периоды "приостановленности временных цепей", которые затем сменяются более быстротечными, в рамках которых происходит "сцепление событий". К тому же существует и иная связь корпуса дискурсивных формаций: они как бы накладываются друг на друга "внахлест", подобно различным конструкциям строящегося здания; одни из правил образования формаций более общие, нежели другие, которые вытекают из первых. Значит, в знании есть не просто синхронная иерархия, но имеется и диахроническая связь. Например, эволюционная идея вводится с помощью предшествовавшей ей классификации видов по структурным признакам. Единственное, чему противопоставляет Фуко собственный подход, - это жесткий детерминизм, возведение в абсолют идеи эволюции как закономерной связи во времени моментов последовательности событий. Воплощенными случаями такой абсолютизации в его глазах предстают линеарная модель развития языка и модель "потока сознания".
"Дискурс, по крайней мере, дискурс, являющийся предметом анализа археологии, - то есть взятый на уровне позитивности, - это не сознание, которое помещает свой проект во внешнюю форму языка, это не самый язык и тем более не некий субъект, говорящий на нем, но практика, обладающая собственными формами сцепления и собственными же формами последовательности".
Ориентация интереса на различия естественным образом дополняется анализом того, что именно препятствует отождествлению культурных формаций, их слиянию в непрерывный и однородный поток. На это направлено разделение дискурса на "уровни": уровень единичных высказываний; уровень объектов, типов актов высказываний, концептов и стратегий; уровень отклонений в правилах, или деривации новых правил формации на основе уже применяющихся, когда новые правила все же остаются в рамках уже сложившейся "позитивности"; уровень замещения одной формации другой, то есть появления новой "позитивности". Здесь "археология знания" прибегает к анализу трансформаций. Смысл введения этого специального термина, употребляемого чаще во множественном числе, состоит в оппозиции модели универсальной эволюции. Трансформации происходят по-разному, с разными составляющими дискурса, и вместе с тем образуют систему трансформаций, которая и есть "изменение". Иначе говоря, новый индивид культуры, новая формация не появляется сразу и в завершенном виде, будучи организованной в тексте - иначе она не была бы исключительно "принципом рассеивания"; элементы могут быть теми же, что и прежде, но входить уже в другую формацию. Поэтому, к примеру, Французская революция "не играет роль внешнего дискурсу события, эффект раздела которого нужно было бы, по логике вещей, найти в любом дискурсе; она функционирует как сложная артикулированная подлежащая описанию совокупность трансформаций, которые оставили неповрежденными несколько позитивностей, которые зафиксировали несколько других правил, все еще остающихся нашими, а также установили позитивности, которые только что исчезли или же исчезают на наших глазах".
Последний вопрос, который поднимает Фуко в своей книге, посвященной принципам его подхода к исследованию культуры, - это вопрос о соотношении археологии знания и анализа науки. Из предыдущего изложения должно было стать очевидным, что его понятие "дискурсивной формации" не тождественно, скажем, науковедческому понятию "парадигмы" у Имре Лакатоша, при всей размытости значения этого термина, или более распространенному во французском философском сообществе понятию "эпистемы". Отсюда могло бы возникнуть представление, что Фуко интересуют скорее квазинаучные образования, и этим "археология" отличается от эпистемологии. Фуко решительно отвергает такое подозрение, ссылаясь на содержание собственных трудов, например "Истории безумия". Это - исследование такой истории психиатрической дисциплины, которая вовсе не имела того же содержания, не выполняла ту же практическую функцию, не находила тех же практических применений, как, например, глава из медицинского трактата XVIII века под названием "Болезни головы". Эта дисциплина, подчеркивает Фуко, могла появиться только в определенный момент времени, когда сложилась определенная совокупность "отношений между госпитализацией, содержанием в больнице, условиями и процедурами социального исключения, правилами юриспруденции, нормами буржуазной морали и индустриального труда". То, что характерно для этой дисциплины, проявляется не только в том, что имеет отношение к науке: "ее можно обнаружить и при работе с юридическими текстами, с литературными и философскими произведениями, событиями политического характера, сформулированными воззрениями и повседневными разговорами. Соответствующая дискурсивная формация шире, нежели психиатрическая дисциплина, указывающая на ее существование; она выходит далеко за границы последней".
В классическую эпоху просто не было этой дисциплины как довольно автономной целостности; хотя дискурсивная психиатрическая практика была. Однако утверждать, что современная психиатрическая дисциплина возникла из прежней психиатрической практики неверно. Следует различать науку и знание. Если наука устроена так, что все ее высказывания должны удовлетворять критериям научности, как экспериментальным, так и формальным, то знание - "...это то, о чем можно говорить в дискурсивной практике, которая тем самым специфицируется: область, образованная различными объектами, которые приобретут или не приобретут научный статус..."
Не дело "археолога" заниматься отношением между сознанием, познанием и наукой: его предмет - это отношение между дискурсивной практикой, знанием и наукой:
"Знание проявляет себя не только в доказательствах, но и в воображении, размышлениях, рассказах, институциональных распоряжениях, политических решениях". Это как раз тот предмет, которым занята "археология", в отличие от истории науки. В знании значительно более важен акцент, выражаемый понятием "идеология". Где не слишком много внимания уделяется теоретическим противоречиям, разрывам в системе доказательств и пр., но при этом постоянно провозглашается верность научному подходу и всячески демонстрируется почтение к науке, там мы уже имеем дело с научной идеологией. Однако идеологическое функционирование науки продолжается и тогда, когда знание оформлено в научные дисциплины, и это значит, что сама наука не является дискурсивной формацией - она только практика среди других практик.
Есть еще четыре понятия "археологии знания" М. Фуко, о которых следует хотя бы упомянуть. Первое, "порог позитивности", обозначает момент, когда дискурсивная практика достигает автономии, когда образуется новая дискурсивная формация. Когда во взаимодействии таких формаций возникает некая доминирующая система высказываний, претендующая на то, чтобы оценивать "нормы проверки и связности", преодолевается "порог эпистемологизации". Когда образуется система формальных критериев и высказывания должны подчиняться этим правилам, тогда преодолевается ".порог научности". Наконец, когда научный дискурс определяет необходимые аксиомы, пропозициональные структуры и возможные трансформации, когда дискурс сам выстраивает формальную структуру - он переступает "порог формализации". "Пороги" эти не являются необходимыми стадиями созревания дискурса во времени. К тому же существует (Фуко оговаривается: "возможно, существует") одна наука, в которой нет ни порогов, ни сдвигов - это математика, поскольку она с самого начала сформировала дискурс идеальных объектов. Поэтому для историка науки развитие математики не может служить примером его конкретного исследования.
В соответствии с этими принципами разделения история распадается на несколько типов:
Первый, анализ уровней формализации, более всего подходит для математики: это рассказ о том, чем математика располагает в тот или иной момент. Перемены в ней - это всего-навсего "рост"; здесь все, достигнутое ранее, сохраняется навеки, хотя форма представления и система связей иногда меняются.
Другой тип истории обращает внимание на то, как опыт донаучный превращается в опыт научный, с соответствующим преобразованием терминологии, понятий и всего прочего инструментария. Это - эпистемологическая история науки. Ее мы находим в исследованиях Г.Башляра и Г.Кангийема.
Третий тип истории - "археология истории". Она вычленяет дискурсивные практики, в которых возможно знание и в которых это знание способно стать наукой. Археология истории, по сути, анализ эпи-стемы, если ее понимать как совокупность "связей, которые могут объединить в данную эпоху дискурсивные практики... Иначе говоря, эдистема - это тот способ, в соответствии с которым в каждой из дискурсивных формаций становится и совершается движение эпистемологизации, научности и формализации... Эпистема - это не форма знания и не тип рациональности, который проходит через различные науки, манифестирует обособленные единства субъекта, духа или эпохи; эпистема - это, скорее, совокупность всех связей, которые возможно раскрыть для каждой данной эпохи между науками, когда они анализируются на уровне дискурсивных закономерностей".
В заключение Фуко отвечает на вопрос о сфере применения его археологии. Здесь он ограничивается лишь уверенностью, что она может быть эффективной не только при анализе знания, но и применительно ко множеству других предметов. "Речь может идти, например, об археологическом описании сексуальности. Теперь я отчетливо вижу, каким образом возможно ориентироваться в пространстве эпистемы: в первую очередь, необходимо показать, каким образом в XIX в. формируются такие эпистемологические фигуры, как биология и психология сексуальности, через какие разрывы, связанные главным образом с Фрейдом, устанавливается дискурс научного типа".
Конечно, это только пример. Ведь, независимо от установки на научность, существуют вещи, о которых можно или запрещено открыто говорить, системы предпочтений и устойчивого поведения. Все это, и многое другое, также связано с дискурсивной практикой, хотя, конечно, здесь важен не эпистемологический, а этический угол зрения. Точно так же дело обстоит со знанием в сфере искусства или политики.Видимо, Фуко не только из скромности не считал, что теперь ему все стало окончательно ясно в предмете, методе и сфере его исследования. Не случайно в "Заключении" он снова и снова говорит об отличиях его постановки вопросов от структуралистской (а также от "наивного позитивизма", который, кстати, скрыт и в структуралистской платформе - хотя не так уж он там наивен). "Сейчас я не располагаю, - пишет он, - подходящим именем, и мой дискурс, который не обрел еще почвы под ногами, также далек от того, чтобы я мог определить то место, откуда он говорит. Это дискурс о дискурсах; но я не пытаюсь извлечь из него какого-нибудь скрытого в нем закона или скрытый источник, для которого я не могу сделать ничего иного, кроме как даровать ему свободу".
Здесь скрыто некое лукавство: Фуко не столько "не может указать источник", сколько доказывает, что в таком источнике, будь то абсолютный субъект, будь то трансцендентальный субъект, его подход вообще не нуждается. Об этом говорит фраза, следующая практически непосредственно за только что приведенной:
"Речь идет о применении такой "децентрации", которая не оставила бы в привилегированном положении ни одного центра. ...Этот дискурс и не пытается быть молитвенным уединением первоначала или воспоминания об истине. Напротив, он порождает различия, конституируя их как объекты, анализирует и определяет их. ...И если философия есть память или возвращение к истокам, то в таком случае все, что делаю я, никоим образом не может рассматриваться как философия; и если история мысли состоит в возвращении к жизни полуистлевших фигур, то мои попытки отнюдь не являются историей"...
Во-первых, мир духовной культуры, который многие постгегельянские философы расценивали как отчуждение человеческой сущности и превращение продуктов человеческой деятельности в самостоятельную область, не только независимую от создавшего ее человека, но и подчинившую себе людей, и на самом деле автономен от человеческих существ. Поэтому вполне оправдан позитивный анализ этой реальности без того, чтобы постоянно оглядываться на человека как ее творца: можно ведь изучать устройство автомобиля, утюга или компьютера, не думая постоянно о том, кто их сделал? Или разве не можем мы с удовольствием читать уголовный роман, не держа в памяти постоянно, "на заднем плане сознания", имя его автора?Во-вторых (это следует из первого тезиса как частный случай), можно "оставить за скобками" и отношение человека к этой духовной реальности, принимая ее как данность. Сегодня, кстати, создание компьютерами (а не только с помощью компьютеров) текстов любого рода вышло за рамки примитивных экспериментов.
Совершив эти две предваряющие интеллектуальные операции, мы и получим предмет "археологического исследования" - знание как дискурс. Его "скелетом" являются высказывания - элементы дискурса, главная характеристика которых - их индивидуальность (или, что то же самое, их оригинальность). Я бы назвал эти элементы "оригинальными мыслями". Таких элементов сравнительно немного - во всяком случае, неизмеримо меньше, чем лингвистических элементов, слов, посредством которых высказывания существуют. Остальное - либо интерпретации высказываний, либо "болтовня".
Высказывания как "индивиды", определяющие дискурс, связаны друг с другом так, что они оказываются совместимыми друг с другом (или, как сказал бы Лейбниц, "компоссибельными", то есть возможными совместно). Это значит, что существуют правила дискурса, вследствие наличия которых дискурс - не россыпь оригинальных идей, а некая целостность.
Эта целостность не "сплошная", поскольку помимо актуализированных, наличествующих высказываний, в рамках, очерченных правилами дискурса, остаются незаполненные "лакуны", "места" для возможных, но еще не актуализировавшихся высказываний (иначе - оригинальных идей, совместимых с теми оригинальными идеями, которые уже оформились в целостность дискурса).
Дискурс как сложившаяся целостность либо вообще не допускает в свой состав таких высказываний, которые не соответствуют его правилам, либо оказывает сопротивление их появлению и распространению. Однако в результате того, что в практике дискурса происходит интерпретация оригинальных идей, продукты такой интерпретации могут настолько отходить от своего первоисточника, что незаметно ослабляют жесткость дискурса как целостности, вследствие чего оказывается возможным образование "зародышей" нового дискурса, появления нового "семейства" оригинальных идей (высказываний-индивидов), со свойственными этому новому "семейству" правилами и "лакунами". Это значит, что дискурсы образуют разного рода множества, которые могут как существовать синхронно друг с другом, в качестве относительно автономных образований (степень автономии при этом может быть различной), так и диахронно, исторично, то есть сменять друг друга. В этом случае историческое исследование обнаруживает "разрывы" между культурами; поэтому каждая культура как система взаимосвязанных дискурсов имеет свой, только ей присущий "облик". [Author ID1: at Sun Jan 22 18:52:00 2006 ]
Зотов А.Ф. Современная западная философия: Учебн. - М.: Высш. шк., 2001. С.638-683

Никогда не признававший себя структуралистом, Мишель Фуко (р. 1926) все же один из видных представителей этого направления. Более того, это едва ли не единственный философ, принесший структуралистские идеи в традиционную сферу, ревностно охраняемую от посягательств извне, -- в историю, и особенно в историю культуры и мышления. Автор книг "Безумие и неразумие. История безумия в классическую эпоху" (1961) и "Рождение клиники" (1963), Фуко не стал писать историю психиатрии как историю медицинских проблем. Он занялся реконструкцией способа, которым вполне "нормальные" и "рациональные" люди Западной Европы выражали свой страх перед неразумным. При этом они искусственно отделяли ментально "нормальное" от "ненормального"...
Структуралистский метод в применении к истории подводит Фуко к мысли, что прогресса, который чудится западному человеку, в его развитии на самом деле нет. Смысла в истории также нет, как нет и конечных целей. Что же касается истории культуры, то ее формируют "эпистемические структуры" (или эпистемы), действующие на бессознательном уровне и качественно определяющие разные области знания. Культура типизируется именно на базе ее эпистемической структуры, которую историограф выделяет при помощи дискурсивных практик. Последние, в свою очередь, образуются благодаря опеределенному набору знаков, способу, каким вырезана некоторая область знания.
"Когда я говорю об эпистемах, -- пишет Фуко, -- я имею в виду систему всех отношений, существующих в данную эпоху между разными областями знания. Имею в виду факт, например, что математика на определенном этапе стала использоваться для физических исследований, что лингвистику, или семиологию, науку о знаках, использовала биология (для генетической записи), что теория эволюции стала моделью для историков, психологов, социологов в XIX веке". Науку, изучающую эти дискурсы и эпистемы, Фуко называет археологией знания. Термин "археология" говорит о том, что здесь и речи нет о прогрессе и континуальности истории, есть лишь дискретно утверждающиеся и уходящие в небытие эпистемы.
"Моя проблема, -- писал Фуко, -- состоит в том, чтобы заменить абстрактную, общую и монотонную форму "изменений" анализом дифференциальных типов трансформации. Для этого необходимо: 1) взять в скобки старые континуальные формулы, придуманные для выражения примитивного факта изменения (традиций, влияний, привычек мышления, интеллектуальных конструкций), чтобы дать проявиться упрямой живой силе различий; 2) взять в скобки все психологические объяснения изменений (гений изобретателей, кризис сознания, новая форма интеллекта), чтобы определить с великой тщательностью те трансформации, которые не говорю -- спровоцировали, а конституировали данное изменение. Заменить тему становления (общей формы, абстрактного элемента, первой причины и универсального действия, мешанины равного и нового) можно анализом трансформаций в их специфичности".
В "Словах и вещах" Фуко выделяет в истории западной мысли три эпистемические структуры. 1. Первая сохранилась до Возрождения, для нее характерно, что слова обладают такой же реальностью, как и то, что они обозначают: вещи подобны знакам книги о природе. Например, монеты имели реальную ценность, как и товары, которые с ними соизмерялись. Для экономистов той поры достоинство и свойство монеты соизмерять товары и обменная сила основывались на ее внутренней ценности. 2. В конце XVI и начале XVII веков происходит трансформация, и новый дискурс взламывает связи между вещами. Знаки, чувственно воспринимаемые, если они не обманчивые идолы, оказывали небольшое вспоможение, ибо познающий субъект не терял связи с реальностью. Однако Линней для своей классификации уже не использует смешные древние формулы (типа: "Птица, которая охотится ночью", или: "Животное, обитающее в воде"), он оперирует тождеством и различием в аналитических целях. Аналогично, и внутренняя ценность металла в монете уже мало кого интересует: важнее форма или изображение монарха на обратной стороне. 3. С конца XVIII века появляется новый аспект. Не репрезентация видимого, а иное, скрытое измерение реальности волнует ученого. Языковая структура и грамматическая система дают смысл словам. Биологическая функция становится принципом классификации живых существ в сравнительной анатомии. Не деньги, а общественно необходимый труд определяет ценность товара Так с помощью бессознательных эпистемических структур Фуко описывает дискурсивные практики, которым соответствуют три эпохи западного мышления. Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997. С.633

ПОППЕР
Карл Раймунд Поппер родился в Вене в 1902 г... В 1928 г. Поппер защитил диссертацию на тему "К вопросу о методе психологии мышления" у психолога Карла Бюлера. Несколько лет он преподавал математику и физику в начальной и средней школе. В это же время он написал статью по проблеме аксиоматики в геометрии. Фундаментальная работа "Логика и рост научного знания" была написана в 1934--1935 гг. В 1937 г. Попперу как еврею пришлось эмигрировать в Новую Зеландию, где он начал преподавать в Кентерберийском университетском колледже. Здесь были написаны работы "Нищета историцизма" и "Открытое общество и его враги", опубликованные в 1945 г. В начале 1946 г. философ получил приглашение в Лондонскую школу экономики и переехал в Англию. Результаты своих исследований по философии науки Поппер опубликовал в двухтомнике "Предположения и опровержения" (1963) и книге "Объективное познание" (1972). В 1974 г. вышли "Автобиография (Поиску нет конца)" и "Ответ моим критикам". В соавторстве с Дж. Экклсом Поппер издал книгу "Личность и ее мозг" (1977). Член Королевского общества, Поппер участвовал во множестве конгрессов и симпозиумов, объездил множество стран. Его книги переведены на двадцать языков. Скончался Карл Поппер в 1994 г.
В философской литературе Поппера связывают с неопозитивизмом, в частности, с деятельностью Венского кружка. Тем не менее, как и Витгенштейн, он никогда не был его членом. Эта легенда развенчивается в "Ответе моим критикам", а в "Автобиографии" он взял на себя ответственность за смерть неопозитивизма Отто Нейрат не зря назвал Поппера "официальным оппонентом" кружка В самом деле, принцип верификации как принцип определения значимости он заменил критерием фальсифицируемости (демаркационное отличие науки от ненауки). Почтенный, но устаревший индуктивный метод он заменил на дедуктивный метод доказательства. В отличие от членов кружка, он доказывал, что протокольные предложения не абсолютны и даже не дефинитивны по природе. Предпочтительны, по его мнению, те научные теории, которые менее вероятны (как лучше контролируемые). В метафизике он видел прародительницу науки таких философов, как Кант, Гегель, Маркс, Дж. Стюарт Милль, Беркли, Бэкон, Аристотель, Платон, Сократ ему удалось прочитать под новым углом зрения, а досократиков он интерпретировал в эпистемологическом ключе, как создателей традиции критической дискуссии. Он обратился к классическим проблемам, таким как телесно-ментальное отношение, проблема смысла или бессмысленности истории. Драма нарастающего насилия не переставала занимать этого яростного противника тоталитаризма. Не в пример Карнапу и Нейрату (с их идеей "синтаксической фазы"), Поппер присоединился к регулятивной идее истины Тарского. В предисловии к английскому изданию "Логики научного открытия" (1959) он писал: "Сегодня, как и тогда, аналитики языка (кембридж-оксфордской школы) важны для меня не только как оппоненты, но и как союзники, ибо они только и остались верными рациональной философской традиции. Аналитики верят, что нет философских проблем в натуральном виде, что эти проблемы касаются лингвистического использования языка или словесных смыслов". О сути своей программы он говорит в предисловии к итальянскому изданию (1970): "Хватит копаться в словах и смыслах, важно разобраться в критикуемых теориях, обоснованиях и их ценности".
"Надеюсь, мне удалось решить проблему индукции... Решение было настолько плодотворным, что позволило мне решить большинство других философских проблем". Индукции нет, противоположная позиция ошибочна. Каким же путем пришел Поппер к такому выводу?
В прошлом термин "индукция" использовался двояко: а) индукция перечисления; б) индукция элиминации. Первая -- индукция повторения, или перечисления, -- должна бы обосновывать некое теоретическое обобщение. Малоценность такого способа рассуждения очевидна: любое число наблюдений лебедей белого цвета недостаточно для обобщения: "Все лебеди белые" (или что вероятность найти небелого лебедя мала). Таким же образом, сколько бы спектров атомов водорода мы ни наблюдали, нельзя сказать, что все спектры одного и того же рода. Следовательно, при помощи этой индукции ничего нельзя обосновать. С другой стороны, индукция посредством элиминации основана на методе вывода или опровержения ложных теорий. "На первый взгляд, -- пишет Поппер, -- этот тип индукции кажется весьма похожим на метод критической дискуссии, мной выдвигаемый, на деле же есть серьезное отличие. Бэкон и Милль, защитники этого метода, наивно верили, что, последовательно элиминируя ложные теории, можно оценить истинную. Но число оцениваемых теорий бесконечно, даже если в какой-то момент мы принимаем во внимание только часть из них. Тот факт, что для каждой проблемы существует бесконечное множество логически возможных решений, имеет ключевое значение для науки вообще, поэтому научные приключения и напоминают азартную игру. Там, где рутина, не может быть науки. Рискованные идеи и воображение в ней необходимы, как, разумеется, и суровый критический контроль.
Итак, индукция ничего не обосновывает, а методов, основанных на чистой рутине, не должно быть. Обычно думают, что от частных утверждений через упорядочение экспериментальных данных мы идем к универсальным суждениям, т.е. гипотезам и теориям. Но по причине неисчислимости первых любой из полученных таким образом выводов не будет логически безупречным.
Ситуацию неплохо прояснил Рассел. Один индюк заметил, что, как только он поселился на уютной ферме, корм стали давать ровно в девять утра. Как хороший индуктивист, он не поленился просчитать множество разных обстоятельств: в среду и пятницу, в жару и холод, в ненастье и в вёдро час кормежки оставался постоянным. Однако вывод: "Меня всегда кормят в девять утра" -- опровергли в день сочельника, когда важную птицу, ожидавшую гарантированный завтрак, отнесли поварам в разделочную.
Посмотрим на проблему с другой стороны. Основа индукции -- или аналитическое утверждение (т.е. тавтология), или синтетическое утверждение (т.е. эмпирическое). Значит, если бы принцип индукции был чисто логическим, не было бы никакой проблемы индукции, ибо все индуктивные выводы были бы логическими трансформациями выводов дедуктивной логики. Может ли быть принцип универсально-синтетическим утверждением? Если мы видим его истинность в опыте, возникают те же проблемы, что и вначале. Для его обоснования мы должны применить индуктивные выводы, а для оправдания последних нам придется принять индуктивный принцип более высокого порядка и т.д. Таким образом, любая попытка как-то обосновать индуктивный принцип на опыте проваливается, втягивая исследователя в бесконечный регресс.
Другое предубеждение индуктивистского толка состоит в том, что голова ученого должна быть свободной от предположений, гипотез, подозрений, короче, идеальный ум -- tabula rasa, в котором отражается Книга природы. Такую позицию Поппер назвал "философским мифом обсерватизма". Но наш ум скорее напоминает доску, испещренную знаками традиции, культурной эволюции. Наблюдение всегда направляется теоретическими ожиданиями, что легко проверить. Прошу, обращается Поппер к слушателям, понаблюдать здесь и сейчас. И кто-то непременно спросит: "А что именно надо наблюдать?" В этом вопросе -- удача эксперимента. Чарльз Дарвин заметил: "Странно, но никто не видит, что любое наблюдение не может не быть "за" или "против" какой-то теории". Нечто, подлежащее наблюдению или доказательству, -- это гипотезы (идеи, теории), изобретаемые для решения какой-то проблемы. Никто не взвешивает тела, не описывает форму, не рассчитывает расстояние до центра Луны, не считает песчинки всех пустынь и всех пляжей. Оно и понятно, ведь это никого не интересует, ибо наша культурная память нацелена на другое.
Ум, очищенный от предрассудков, будет пустым, а не девственным, как ожидают некоторые. "Наблюдения чистого, лишенного теоретического компонента, просто не существует. Все наблюдения, особенно экспериментальные, выполнены в свете той или иной теории". Даже животное рождается со множеством подсознательных ожиданий, что вообще-то говоря соответствует своего рода гипотетическому знанию. Врожденным посылкам нельзя доверяться: утрата иллюзий порождает проблемы, ведущие к росту знания через коррекцию и модификацию предыдущих сведений.
Итак, исследование начинается не с наблюдений, а с проблем практики или теории, оказавшейся в критическом состоянии. Проблема часто состоит в неоправдавшемся ожидании. По своей логической природе проблема есть противоречие между установленными положениями. Проблемы возникают в силу того, что мы располагаем культурно-биологической памятью, которая есть плод сначала эволюции биологической и лишь потом -- культурной. Когда некий осколок памяти (ожидание, гипотеза, предание) раздражается от соприкосновения с реальным фактом, рождается проблема.
Иногда, пишет Поппер, спускаясь по некой лестнице, мы замечаем, что это не та лестница, которую мы ожидали увидеть, или, наоборот, вдруг открываем, не предполагая, что это просто другой спуск. Исследование, стало быть, начинается с поиска выхода из затруднения, где творческое воображение необходимо. Как, впрочем, необходимо понимание разницы между контекстом открытия и контекстом доказательства. Одно дело -- психологический процесс, или генезис идей, и совсем другое -- их доказательство. У научных идей нет привилегированных источников: миф, метафизика, сон, галлюцинации могут породить открытие. Важно при этом, что так или иначе они должны подтверждаться фактами, быть контролируемыми и обоснованными.
Исследование начинается с проблем, а чтобы их решить, нужны гипотезы. Выдвинутые гипотезы подлежат проверке путем извлечения из них следствий и анализа того, что они дают. По характеру следствий мы судим, подтверждается гипотеза или нет. Другими словами, даны проблема Р и теория Т, предложенная как решение проблемы. Мы говорим: если Т верна, должны следовать p1, p2, р3.., подтверждающие эту теорию. Их отсутствие будет свидетельствовать об обратном.
Отсюда видно, что теория, чтобы быть подтвержденной, должна быть в принципе контролируемой, или, другими словами, фальсифицируемой со стороны фактов. В самом деле, если нельзя получить следствия, открытые контролю фактов, то это значит, что теория ненаучна. Заметим, что иной раз метафизическая на сегодня теория завтра может стать научной, так метафизика атомизма времен Демокрита в эпоху Ферми стала научной теорией.
Процесс извлечения следствий из теории под контролем базовых (протокольных) предложений, которые, как мы знаем, описывают факты, и составляет суть контрольно-дедуктивного метода.
В логической перспективе контроль не имеет конечной дефинитивной точки, ибо любой последующий контроль способен опрокинуть теорию, десятилетиями считавшуюся неуязвимой, что красноречиво подтверждается историей науки.
Между верификацией и фальсификацией существует логическая асимметрия. Миллиарды подтверждений не способны увековечить теорию, но достаточно одного негативного факта, чтобы логически подорвать ее. Например, суждение: "Куски дерева не тонут в воде" лишает всеобщности другое: "Этот кусок эбенового дерева не держится на поверхности воды". Из подобой асимметрии Поппер извлек методологический принцип: поскольку теория остается подверженной опровержению, то следует испытывать ее фальсификацией, ибо чем раньше будет найдена ошибка, тем быстрее мы найдем другую, лучшую теорию для необходимой проверки. Поппер впервые по-настоящему оценил позитивную силу ошибки. Опыт, любил он повторять вслед за Оскаром Уальдом, это имя, которое мы даем собственным ошибкам.
"От научной теории я не требую, чтобы она была выбрана позитивным образом раз и навсегда; однако я требую, чтобы ее логическая форма была явной для средств эмпирического контроля в негативном смысле. Эмпирическая система не должна исключать опровержения опытом". Адекватность такого критерия обнаруживается, когда мы обращаемся к метафизическим системам. Они всегда верифицируемы (какой факт не подтверждает хотя бы одну из многих философий истории?) и неопровержимы ничем (каким фактом можно ниспровергнуть философию, историю или некое религиозное видение мира?).
Цель науки, по Попперу, -- максимально приблизиться к истине. Теория Т2 лучше или правдоподобнее Т1, когда все верные следствия из Т1 суть верные выводы из Тг, когда ложные выводы из Т1 суть верные выводы из Т2. Значит, из Т2 дедуцируемы выводы, которые нельзя извлечь из Т1. Таким образом, приняв, что истинное содержание (верные выводы) и ложное содержание (ложные выводы) из двух теорий Т1 и Т2 несовместимы, мы можем сказать, что Т2 более правдоподобна и лучше соотносится с фактами, чем Т1, если и только если:
а) истинное содержание, но не ложное содержание Т2 превосходит Т1;
б) ложное содержание, но не истинное содержание Т1 превосходит Т2.
Эта идея большего правдоподобия Т2 в сравнении с Т1 привела Поппера к выводу, что правдоподобное (значит, более информативное, экспликативное и прогностическое) может быть и менее вероятным. Другими словами, если мы предпочитаем теорию с наибольшим информативным содержанием, то должны удовлетвориться меньшей ее вероятностью. В самом деле, говоря все больше, легче ошибиться. Поэтому теории, более открытые контролю, менее вероятны.
Обозначив содержание утверждения а) как Ct (а), утверждение б) как Ct (b), а конъюнкцию а и б как Ct (ab), мы получим:Ct (a) <Ct (ab) > Ct (b),
что противоречит закону, отвечающему расчету вероятности:где знаки неравенства перевернуты. Например, имеем суждение а): "В пятницу будет дождь" и суждение б): "В субботу прояснится", то аб): "В пятницу задождит, а в субботу будет ясная погода". Ясно, что информативность последнего суждения большая, чем а) и б) порознь. Но и вероятность аб) будет ниже, чем у а) и б) по отдельности. Следовательно, если наша цель -- прогресс и рост знания, то нельзя одновременно желать его высокой вероятности, ибо два эти показателя, заключает Поппер, обратно пропорциональны.
В науке ищут истину, но истина предписывается не фактам, а теориям. Теория верна (для Поппера, как и для Тарского), когда отвечает фактам. Все же у нас нет критерия истины, даже если мы на верном пути, нельзя знать об этом наверняка, ибо следствий из теорий бесконечно много, и контролировать их все невозможно. А если все так, то истина становится регулятивным идеалом. Прогресс науки, по Попперу, и состоит в исключении ошибок предыдущих теорий и приближении ко все более правдоподобному: от Коперника к Галилею, от Галилея к Кеплеру, от Кеплера к Ньютону, а от него к Эйнштейну.
Из этого не следует, что существует закон научного прогресса. Наука знавала и периоды стагнации, и препятствия эпистемологического, идеологического, экономического плана Нет закона, но все же есть некий критерий, по которому одна теория Т2 заменяет другую Т1. Поппер дает шесть спецификаций:
1). Т2 содержит более точные утверждения, чем Т1.
2). Т2 объясняет больше фактов, чем Т1.
3). Т2 описывает и объясняет факты более детальным образом, чем Т1.
4). Т2 выдерживает контроль, который не выдерживает Т1.
5). Т2 выдвигает новые формы экспериментального контроля, которые не учитывала Т1, и Т2 преодолевает их.
6). Т2 объединяет разные проблемы, до того бытовавшие вне связи.
Суть фальсификационизма Поппера состоит в следующем. Если снизу принята гипотеза-фальсификант, то теория, обнаруживающая себя как противоречащая ей, логически несостоятельна в силу modus tollens (аргументация типа: если t верно, то верно будет и р, но р ложно, значит, и t ложно. В символах: ((t --> р) ^ Г р) --> Г t). Как видим, методологическая позиция Поппера достаточно запутанна. В самом деле, чтобы вывести наблюдаемые следствия из некой гипотезы, необходима вспомогательная гипотеза (из ряда тех, что наряду с контрольными гипотезами дают возможность получить наблюдаемые следствия).
Именно вспомогательные гипотезы ответственны впоследствии за негативный результат. Более того, чтобы фальсифицировать теорию, мы нуждаемся в базисных утверждениях, полагаемых как верные. Но принятые как верные они далеко не всегда истинны на деле. Поэтому протокольные предложения не застрахованы от ошибок, а ложной может быть не проверяемая гипотеза, а посылка-фальсификант. Все это говорит о том, что, хотя логическая фальсификация окончательна, методологическая фальсификация не имеет итогового характера А если все так, то ясно, что претензию теории на научность нельзя обосновать эмпирически. Значит, мы перед лицом проблемы предпочтения одной теории другой. Стало быть, проблематику ступеней правдоподобия можно перевести вопросами: какие принципы предпочтения следует применять? можно ли говорить о "лучших" теориях?
Прежде всего отметим, что вопрос о предпочтениях рождается исключительно в условиях конкуренции теорий, предлагающих решение одной проблемы. Из разных решений ученый выбирает то, что ближе к истине. Но, преследуя истину, он ни на минуту не упускает из виду ложные решения, ибо установить ошибку означает через ее отрицание найти истинное решение, новую проблему для новой теории. Новая теория не только выясняет, что удалось предшественнику, но и его промахи и провалы. Именно поэтому она лучше старой.
Не будем забывать, что понятие "лучшая" всегда относится ко времени и средствам контроля, имеющимся в момент Т. Теория, пока она не опровергнута, вполне могла сходить за истинную, отвечая духу времени. Методом элиминации, используя воображение и средства контроля, мы можем напасть на верную теорию, но никакой метод не установит ее исключительную истинность. В любой момент Т есть множество неопровергнутых теорий, и теоретик может лишь указать на возможные эксперименты, элиминирующие одну (или все) из соперничающих теорий.
Фальсификация ведет к обогащению проблем: не вводя гипотез ad hoc, мы спрашиваем себя, почему теория рухнула. В ответ непременно должна появиться новая версия, лучшая теория. Хотя, подчеркивает Поппер, нет никаких гарантий нашего движения к прогрессу.
Таким образом, предпочтительнее та теория, которая в свете доступных на данный момент времени средств контроля содержит больше информации, точнее объясняет реальность. Нельзя доверяться ни одной из теорий, ибо нельзя доказать их истинность. Однако можно и нужно в качестве основы действия предпочесть теорию, в большей степени открытую для контроля.
В отличие от принципа верификации, критерий фальсифицируемости проводит демаркационную линию между утверждениями эмпирическими и неэмпирическими. Сказать, что положение ненаучно, не значит сказать, что оно бессмысленно. "Критерий демаркации, -- писал Поппер в письме редактору журнала "Erkenntnis", -- призван отделить научные системы от метафизических утверждений в полной мере значимых систем".
Неопозитивисты пытались элиминировать проклятую ими метафизику, но и не смогли ее избежать, когда ввели принцип верификации. Как обойти факт, что среди метафизических идей есть как те, что препятствовали прогрессу науки, так и те, без которых ни науки, ни прогресса не существовало бы? С психологической точки зрения, доказывает Поппер, научное открытие невозможно без веры в идеи чисто спекулятивного характера, при всей их непроясненности. Идеи реализма, универсального порядка и каузальности насквозь метафизичны. С психологической точки зрения исследование не может обойтись без них. С точки же зрения исторической нередки ситуации, когда идеи, прописанные веками в ареале метафизики, входили в контакт с наукой и срастались с ней. Среди них идеи атомизма, физического принципа первоэлемента, теория движения Земли, корпускулярная теория света, теория электрического тока и многие другие. Даже в примитивной форме эти идеи несли в сознание образ мирового порядка, идею, что некоторые события человек способен успешно предсказывать. Но идея такого рода достигает научного статуса лишь тогда, когда она представлена в форме, допускающей опровержение, когда возможно эмпирическое сравнение ее с другими теориями.
В "Postscriptum" (1957) Поппер излагает свою программу метафизических исследований: "Атомизм -- блестящий пример неконтролируемой метафизической теории, влияние которой на науку превосходит множество контролируемых теорий... Последняя грандиозная программа Фарадея, Максвелла, де Бройля и Эйнштейна -- попытка понять мир в терминах непрерывности... Каждая из этих метафизических теорий давала научную программу, указывая направление адекватных объяснений и полагая возможной оценку глубины теории". Подобную роль выполняли в биологии теория эволюции, клеточная теория и теория бактерий как переносчиков инфекции. Атомизм в психологии проявился в посылке, что опыт состоит из сенситивных элементов.
Таким образом, с точки зрения и психологической, и исторической, и логической сферу истинного нельзя отождествлять с областью эмпирически контролируемого знания. Впрочем, это не все. Метафизические теории, хотя и осмысленные, нередко верные и все же эмпирически неопровержимые, так или иначе могут быть объектом критики. Они не вне критики, ибо бытуют не изолированно от прочих теорий, а даны всегда в контексте объективно проблематичных ситуаций.
Например, кантианский детерминизм -- плоть от плоти ньютонианской науки того времени (мир как часовой механизм). И если следующая эпоха рождает образ мира как туманности, то неизбежно рушится то, что образует фон, в частности философская теория детерминизма Канта.
Об основах социальной философии Поппера мы можем узнать из очерка " Что такое диалектика!" С точки зрения методологии, с одной стороны, нет ничего общего между логическим противоречием и диалектическим, с другой -- диалектический метод, по мнению Поппера, скорее абсолютизация научного метода, и как таковой -недоразумение. Вряд ли речь идет о синтезе как необходимой форме сохранения тезиса и антитезиса. Диалектика как дескриптивная теория разрешается либо в банальную тавтологию, либо в доктрину, оправдывающую все и вся, благо тут же исчезающую из виду. Диалектика, будучи вне опытной проверки, в силу своей нефальсифицируемости и несмотря на декларируемую всесильность, по сути дела беспомощна.
Теперь посмотрим, как Поппер обосновывает свою позицию в работе "Нищета историцизма". Здесь он критикует идеи историцизма и холизма и защищает фундаментальное единство метода естественных и социальных наук, и как следствие -- рациональную социальную технологию, так называемый градуализм.
Социальные науки, согласно историцизму, вскрывают законы исторической эволюции с целью предвидения будущего. Однако, замечает Поппер, такие претенциозные пророчества не имеют ничего общего с научными предсказаниями, ибо не учитывают, что: 1) история науки полна неожиданных сюрпризов, которые серьезно ограничивают саму возможность прогнозировать; 2) ветхий предрассудок о существовании стабильного закона социального развития основан на скандальной методологической ошибке, смешивающей понятия закона и тенденции; 3) у истории нет иного смысла, чем тот, который предписываем ей мы; 4) наконец, история не оправдывает, но судит.
С другой стороны, холизм концептуально обосновывает возможность мысленного постижения тотальности объекта, события, общества и их практической трансформации. Против холистской трактовки Поппер возражает: 1) грубой методологической ошибкой будет думать, что известные нам теории, описывающие лишь небольшие фрагменты реальности, дают в сумме представление о целом (тем более что теорий бесконечно много и они все принципиально фальсифицируемы); 2) с точки зрения практики, холизм нередко вырождается в утопизм или тоталитаризм, знакомый по практически-политическим последствиям.
Что касается фундаментального единства научного метода, то эту модель Поппер рассматривает в сочинении "Логика научного открытия". Смешение методов и процедур естествознания и социальных наук часто санкционирует решение назревших проблем посредством серии экспериментов, которые произвольно меняют и комбинируют средства и ожидаемые цели.
Анализ методологических тезисов историцизма как теоретического обоснования тоталитаристской идеологии мы находим в двухтомном сочинении Карла Поппера "Открытое общество и его враги". Поппер рассматривает историцизм как реакционную философию и как защиту "закрытого" общества. "Закрытым" он называет общество, организованное по тоталитарному принципу на основе авторитарно установленных и неизменных норм. В противовес ему "открыто" общество, основанное на мощном критическом потенциале человеческого разума, где не просто терпят, а всячески стимулируют при содействии демократических институтов инакомыслие, интеллектуальную свободу индивидов и социальных групп, направленную на решение социальных проблем и непрерывное реформирование общества.
Уточняя смысл демократии, Поппер подчеркивал важность сохранения определенных институтов через непрерывное совершенствование, в частности, тех, которые дают эффективную (а не бумажную) возможность управляемым гражданам контролировать и критиковать власти предержащие, а в случае необходимости заменять их другими без кровавой резни. Впрочем, философ далек от призывов к демократам драться за власть общепринятыми методами.
"Я не во всем и не всегда против насильственной революции,-писал он во втором томе сочинения "Открытое общество и его враги", -- вместе с христианскими мыслителями средневековья и Возрождения я готов оправдать тираноубийство, когда насильственный переворот не имеет альтернативы. Однако я думаю, что любая революция имеет смысл, если имеет целью восстановление демократии, но не в расхожем смысле ("правление народа", или "власть большинства"), а тогда, когда социальные институты (особенно всеобщие выборы, право народа сместить правительство) реализуют общественный контроль за деятельностью управленческих структур и ненасильственные реформы".
Говоря о демократии, Поппер вносит следующие уточнения.
1. Демократию нельзя характеризовать как правление большинства, даже принимая во внимание важность института всеобщих выборов. В самом деле, большинство тех, кто не вышел ростом более шести футов, вполне могут порешить, что все налоги сподручнее возложить на тех немногих, кто уродился выше шести футов. Избежать подобной карикатуры может общество, где действия властей реально ограничены правом народа сместить их без кровопролития. Следовательно, если власти предержащие не признают институтов, гарантирующих меньшинству возможность проводить в жизнь мирные оздоровительные реформы, такой режим определенно квалифицируется как тирания.
2. Стало быть, будем разделять лишь две формы правления -- демократию и тиранию.
3. Демократическая конституция исключает только один тип изменений в системе законов -- перемены, подвергающие опасности саму демократию.
4. Демократия, в целом поддерживающая меньшинство, не распространяется на тех, кто попирает закон, особенно на тех, кто подстрекает других к насильственному ниспровержению демократии.
5. Политическая линия на укрепление охраняющих демократию институтов не может упустить из виду базовую предпосылку о наличии скрытых антидемократических тенденций как в среде управляемых, так и во властных структурах.6. Падение демократии означает исчезновение всех прав. Даже при условии сохранения экономического роста социальное повиновение становится императивом, а произвол властей безграничным.
7. Демократия дает неоценимую возможность отстаивать любую разумную реформу, если ее реализация не требует насилия. Стрессовый эффект насильственных перемен для цивилизации почти всегда реанимирует антидемократические тенденции. Именно поэтому каждый поединок может стать решающим, где ставка -- сама демократия.
Это было написано в 1945 г. Позже философ выделил две главные характеристики открытого общества. "Во-первых, в открытом обществе законно свободное обсуждение, и результаты публичных дискуссий оказывают влияние на политику. Во-вторых, в нем есть институты, содействующие свободе тех, кто не ищет выгоды".
"Я думаю, -- писал Поппер, -- что открытое общество -- и реальность, и вместе с тем некий идеал. В одном обществе демократия выйдет более зрелой, развитой, открытой, чем в другом. Это зависит от множества факторов: от исторического прошлого, традиций, политических институтов, методов воспитания, наконец от людей, наполняющих витальным содержанием социальные формы. Пожалуй, я бы смог провести достаточно четкую линию водораздела между демократией и диктатурой. Жива демократия, в рамках которой есть институты, позволящие осуществить полную смену правительства, не прибегая к насилию, то есть не применяя физических репрессий. Демократия, когда она есть, указывает путь в реально открытое общество. И это процесс постепенный. Я верю в разум, думаю, мы все должны немало поработать, чтобы подготовить себя к поведению такого рода. Не думаю, что это просто, что все такие разумные: разумные люди всегда редкость. Не говорю ни о силе, ни о власти разума Думаю только, что мы все перед выбором: разум или насилие, что это, наконец, преступно -- применение грубой силы, когда этого можно избежать... Одно насилие неизбежно порождает другое, революции уничтожают самих революционеров, компрометируя идеалы. Выживают лишь циники, поднаторевшие в искусстве выживания. Я утверждаю, что только в условиях демократии и открытого общества есть возможность уйти от многих бед. Если мы насильственно разрушим социальный порядок, мы будем ответственны не только за бесчисленные жертвы, но создадим ситуацию, при которой несправедливость и репрессии станут нормой. Я за индивидуальную свободу и, как немногие, ненавижу наглую вседозволенность бюрократов. К сожалению, государство -- неизбежное зло, которое нельзя упразднить. Верно и то, что чем больше население, тем нужнее государство. Нет ничего проще, чем уничтожить человечество, -- достаточно развязать насилие. Куда сложнее возделывать рациональное общество, конфликты которого разрешаются по большей мере разумным путем. Я говорю: более рациональное, хотя нет вполне рационального общества. Определенно есть более рациональное, чем существующее, а потому и должно к нему стремиться. Стремление реалистичное, а вовсе не утопия!"
Демократические институты подобны крепости, залог ее безопасности -- в недремлющем гарнизоне. Для Поппера важна иерархия ценностей: сначала -- свобода, лишь затем -- справедливость. В свободном обществе посредством суровой критики и взвешенных реформ можно добиваться справедливости. Но в условиях общества, закрытого для критики, где тиран окружен толпой льстецов, нет и речи о справедливости.
Рационализм, разумная аргументация, теория основаны на опытном контроле. Но сам выбор в пользу рационализма не может быть доказан аргументами и отсылкой к опыту. При любых дискуссиях последним основанием будет по сути иррациональная вера в разум. Впрочем, этот выбор, не будучи чисто интеллектуальным, имеет моральную окраску, ибо через него становится определенным наше отношение к жизни, социуму, близким и дальним.
Очевидно, что во многом человеческие существа неравны. Единственно, что не противоречит требованию не попирать человеческое достоинство, -- наличие у всех равных прав. Однако равенство перед законом не есть факт, это политический момент, основа которого -- моральный выбор, выбор в пользу разумности собственного и чужого поведения. Вера в разум неотделима от гуманности, терпимости и несовместима с авторитарными претензиями.
Историцизм и вера в железные законы исторического развития имеют достаточно длинную историю. Уже у Гераклита Поппер отмечает наличие идеи, сводящей на нет человеческие планы рациональной реконструкции общества как открытой системы. В мире правит безжалостная судьба, в мировом пожаре сгорает все, чтобы затем все повторилось в неизменном порядке.
Однако самого яростного противника демократии Поппер видит в лице Платона, теоретика идеального государства, окаменевшей структуры кастового характера, где правят философы. На все политические изменения наложено вето, ибо перемены не могут не нести разрушений. Трайбализм и тоталитаризм, по мнению Поппера, демонстрируют свою кровную связь с эссенциалистской методологией историцизма. Смиренному искателю истины сократического типа, критику и реформатору античного полиса Платон противопоставил фигуру правителя, владеющего истиной. Платоновское "Государство" Поппер поэтому ставит в связь не только с "Капиталом", но и "Mein Kampf".
Дух бесчестия воцарился в философии после Гегеля и Маркса как следствие гипертрофии "диалектических" законов. Принцип тождества разумного и действительного Поппер называет не иначе как оправданием мифа орды и апологией прусского государства. Конечно, прав Гегель, люди не создают мир из ничего, наши мысли в значительной степени продукт предшествующих эпох. Но все-таки гегельянство было и остается идейным арсеналом нынешних исто-рицистов, марксистов и тоталитаристов.
Что касается Маркса, то именно с его именем Поппер связывает своего рода схизму "odi et amo" ("ненависти и любви"). Нельзя не признать в Марксе бескомпромиссного исследователя острых реальных проблем. Возврат к домарксистской социальной науке немыслим, и многие современные ученые в долгу перед автором "Капитала", гуманизм которого и сострадание к угнетенным несомненны. Поппер согласен с марксистской критикой laisser faire капитализма, морализаторской риторики и фарисейства.
Вместе с тем Поппер называет Маркса фальшивым пророком. Метафизический детерминизм экономического плана и сциентистские предрассудки эпохи нельзя не обнаружить в основе так называемого исторического материализма, возвещающего приход коммунистического рая. Историцизм как вера в неотвратимый и абсолютный закон социального развития и псевдорелигиозная эсхатология стали составляющими тоталитарной идеологии.
Согласно Попперу, Маркс -- блестящий аналитик социологических и экономических институтов и их функций в современном ему обществе. Однако пророчества привели его к поражению, причина которого -- нищета историцизма -- заурядное суеверие. Бескомпромиссность молодого Маркса вызывает больше симпатий, чем пророчества автора "Капитала". "Научного коммунизма", очевидным образом, нет. Тем живее и ярче немеркнущий огонь страстной любви Маркса к свободе. Моральный радикализм, в отличие от радикализма политического, не может не восхищать. И наш долг, пишет Поппер, уберечь моральный радикализм от опасных сращений с политическими фикциями. Чувство социальной ответственности и любовь к свободе -- наследие, которое мы обязаны сохранить живым.
Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997. 661-677

ТОМАС КУН
КУН Томас Сэмюэл (Kuhn Thomas Samuel)
(1922-1996)
Родился 18 июля 1922 в Цинциннати (шт. Огайо). Изучал теоретическую физику в Гарвардском университете, где в 1949 защитил докторскую диссертацию. Преподавал с 1949 в Гарварде, с 1957 - в Принстоне. С 1968 по 1979 - профессор Принстонского университета, а с 1979 до выхода на пенсию в 1991 - профессор Массачусетского технологического института. Был членом Национальной академии наук, Американского философского общества, Американской академии наук и искусств. Умер Кун в Кеймбридже (шт. Массачусетс) 17 июня 1996.
Известность Куну принесла вторая из написанных им книг - Структура научных революций (The Structure of Scientific Revolutions, 1962). Ее идеи зародились в период преподавания в Гарварде, когда автор исследовал теоретические истоки механики 17 в. Кун обнаружил, что физика Аристотеля вовсе не была подготовительной фазой для физики Галилея и Ньютона. Если механика 17 в. понимает движение исключительно в терминах массы и силы, то в аристотелевской традиции движение рассматривается как качественное изменение состояния движущегося объекта. Анализируя революции в науке, Кун показывает, что история науки не была линейным процессом накопления знаний, скорее это чередование периодов 'нормальной науки' и отрицающей ее 'революционной науки'. Так, аристотелевская физика функционировала в качестве образца ('парадигмы') нормальной науки от классической античности до позднего Средневековья; в течение всего этого периода она задавала понятийный инструментарий и основное направление научного поиска. Физические и математические открытия 16 и 17 вв., связанные с именами Коперника, Галилея, Декарта и Ньютона, создали ситуацию научной революции, в ходе которой сторонники старой парадигмы столкнулись с приверженцами 'новой науки'. Период нормальной науки вновь наступил лишь в конце 17 в., когда ньютоновская физика обрела широкое признание среди ученых и утвердилась в качестве парадигмы научного исследования.

Хотя критики работы Куна поначалу сосредоточили внимание на концепции парадигмы, наибольшие дискуссии вызвал другой его тезис - о несоизмеримости научных теорий. Сторонники Карнапа и логического позитивизма рассматривали науку как процесс выдвижения и критической проверки (верификации) утверждений; последователи Поппера считали ключевой процедурой не верификацию, а фальсификацию (опровержение) научных гипотез. Но и те и другие исходили из представления о науке как процессе аккумуляции знания: аристотелевская и средневековая физика рассматривались как частичное понимание реальности, дополненное впоследствии новой наукой. Кун же настаивал на том, что учения Аристотеля и Ньютона представляют собой две несовместимые системы знания.

Среди других значительных произведений Куна Сущностное напряжение (The Essential Tension, 1977) и монографию Теория черного тела и квантовая прерывность, 1894-1912 (Black-Body Theory and Quantum Discontinuity, 1894-1912, 1978). http://persona.rin.ru

Вместе с Лакатосом, Фейерабендом и Лауцаном Томас Кун входит в плеяду известных эпистемологов-постпопперианцев, разрабатывавших концепцию истории науки. В известной книге "Структура научных революций" (1963) Кун показывает, что научное сообщество формируется путем принятия определенных парадигм. "Этим термином я обозначаю, -- писал он, -- научные завоевания, повсеместно принятые, из которых складывается, пусть на какое-то время, модель проблем и решений, устраивающая тех, кто занимается исследованиями в данной области".
Впрочем, Кун употребляет термин "парадигма" более чем в одном смысле. Этот термин мы встречаем в классических работах: в "Физике" Аристотеля, "Альмагесте" Птолемея, "Началах" и "Оптике" Ньютона, "Электричестве" Франклина, "Химии" Лавуазье и "Геологии" Лайелля. Птолемеевская (или коперниканская) астрономия, аристотелевская (или ньютоновская) динамика, линнеевская систематика, эволюционная теория Дарвина или теория относительности Эйнштейна -- все это различные парадигмы.
Как религиозная община или политическая партия формируются вокруг определенных ценностей, так парадигматическая теория конституирует научное сообщество. "Нормальная" наука пытается втиснуть природу в клетку концептов, отработанных системой профессионального образования. Это исследование, стабильно основанное на одном или нескольких уже достигнутых результатах, которому научное сообщество дает статус фундамента для будущей практики.
Последующая практика пытается реализовать прогнозы парадигмы, определяя значимые факты и сопоставляя их (посредством точных методов) с теорией, артикулируя понятия самой теории, расширяя область ее применения. Создавать нормальную науку -- означает, следовательно, разгадывать головоломку, т.е. определенные парадигмой проблемы, выросшие из нее и вернувшиеся в нее вновь. Неудачное решение головоломки выглядит уже не как провал парадигмы, а как поражение исследователя, не сумевшего разрешить вопрос, который на самом деле разрешим в рамках парадигмы. Так шахматист, не умея найти правильное решение, проигрывает не потому, что правила не работают, а потому, что он сам оказался не на высоте.
Нормальная наука, кроме прочего, кумулятивна (мощные инструменты, более точные измерения и концепты расширяют теорию). "Нормальный" ученый не ищет новаций. И тем не менее, новостей не миновать. Чем яснее теоретическая и эмпирическая артикуляция, чем информативнее теория, тем больше риск быть опровергнутой (в самом деле, чем больше мы говорим, тем больше риск ошибиться; кто не говорит, не ошибается; немного говоря, мы рискуем сделать немного ошибок).
Так возникают аномалии, с которыми на определенном этапе сталкивается научное сообщество. После серии атак на основные тезисы парадигмы и попыток их отразить определяется кризисная ситуация. Кризис парадигмы вызывает к жизни неординарную науку: начинается процесс размывания догм, как следствие, ослабляются правила нормального исследования. Перед лицом аномалий ученые теряют веру в прежде незыблемую теорию. Утрата начальной точки опоры часто сопровождается бурными дебатами по поводу философских оснований и проблем методологии. Эти симптомы кризиса продолжаются, пока через горнило новаций не пройдет иная парадигма и расшатанная теория не уступит место другой "нормальной науке", которая, впрочем, спустя более или менее продолжительный период времени принесет новые аномалии, за кризисом последует временная стабилизация и т.д.
Кун описывает переход к новой парадигме (скажем, от птолемеевской астрономии к коперниканской) как гештальт-переориентацию. Оперируя все тем же, что и прежде, набором данных и помещая их в систему новых связей, научное сообщество вынуждено маневрировать. Так переход от одной парадигмы к другой образует, по Куну, научную революцию. Так каков же этот переход, есть в нем рациональные мотивы или нет?
Кун утверждает, что "сменяющие друг друга парадигмы по-разному говорят об объектах, населяющих Вселенную, и их поведении". Именно в силу несоразмерности переход от одной парадигмы к противоположной не происходит разом, одним прыжком, им мы не обязаны ни логике, ни нейтральному опыту. Возможно, Макс Планк имел все основания для печального наблюдения: "Новая научная истина, как правило, торжествует не потому, что убеждает противников, открывая им новый свет, скорее она побеждает потому, что оппоненты, умирая, дают дорогу новому поколению, привыкшему к ней".
Опыт "обращения", уверен Кун, лежит в основе перехода от одной парадигмы к другой, а "обращение" нельзя навязать силой. Отдельные ученые попадают во власть новой парадигмы по разным причинам, и обычно одновременно по нескольким мотивам. "Некоторые из них (как, например, культ солнца для обращения Кеплера в коперниканство) совсем не имеют отношения к науке. Другие возникают из идиосинкразии личного плана. Немаловажны и национальность, и репутация новатора и его наставников. Возможно, наиболее веским основанием в его пользу можно считать претензию, что новая парадигма в состоянии решить проблему, повергшую в кризис старую парадигму. Такая аргументация, если она представлена законным образом, наиболее эффективна". Иногда новая парадигма обещает подтвердить старую во многих других областях либо нередко ссылается на эстетические моменты, что также важно для ее принятия.
Так или иначе, но, по мнению Куна, среди ученых не обсуждаются реальные возможности парадигмы решать те или иные проблемы, даже если в наличие имеется весь терминологический антураж. Главное в том, чтобы решить, какая из парадигм поведет будущие исследования (причем ясно, что ни одна из них не в состоянии решить всех проблем). Решение о том, какой из альтернативных форм научной активности следует отдать предпочтение, основано скорее на видении будущего, чем на завоеваниях прошлого. Носитель новой парадигмы часто действует, невзирая на доказательства. У него должна быть вера в силу новой парадигмы решить множество проблем (хотя известно, что лишь некоторые из них оказались не под силу старой парадигме). Решение такого сорта не может быть основано ни на чем ином, как на вере.
Следовательно, триумфу парадигмы должны предшествовать убеждения личного (либо эстетического) плана со стороны тех, кто ее поддерживает и развивает, пока не будут получены надежные аргументы. Но и тогда, когда аргументы есть, их нельзя считать решающими. Конечно, ученые -- люди рассудительные, и тот или иной довод способен убедить многих. Но нет такого аргумента, чтобы убедить всех. Необходимо "не столько обращение одной группы, сколько перераспределение доверия среди специалистов".
Теперь возникает вопрос: означает ли прогресс переход от одной парадигмы к другой? Ответ не очевиден. Только в период "нормального" развития науки прогресс кажется очевидным и надежным. Когда в какой-то области происходит переворот, сомнению подвергнуты основные теории, континуальность прогресса уже не так очевидна. Стоит парадигме утвердиться, сторонники оценивают ее как прогрессивную. Но, спрашивает Кун, прогресс -- относительно чего? В самом деле, процесс развертывания науки есть эволюционный процесс относительно начальной стадии, но значит ли это, что такой процесс непременно приведет исследование к истине?
"Так насколько необходимо, чтобы была непременно какая-то цель? Нельзя ли воспринимать факт существования науки и ее развития иначе, чем в терминах движения от того состояния знаний, котороми владеет сообщество в каждый данный период времени? Насколько полезно воображать, что есть полное, объективное и истинное объяснение природы, что мера завоеванного научного знания есть в то же время мера приближения к этой цели? Если вместо движения к тому, что еще хотим узнать, мы сможем научиться довольствоваться тем, что уже знаем, то, вероятно, множество неотложных проблем не покажутся неразрешимыми. Как в биологии, так и в науке вообще мы сталкиваемся с эволюционным процессом, развитие которого очевидно при сопоставлении с примитивной стадией. Но кто знает, какова цель такого развития?.."
Д. Реале, Д. Антисери. Западная философия от истоков до наших дней. Том 4. От романтизма до наших дней. - ТОО ТК "Петрополис", Санкт-Петербург, 1997. С.677-680
ЛАКАТОС (Lakatos) Имре (1922-1974) - британский философ венгерского происхождения. Занимался проблемой адекватного воссоздания и описания эмпирической истории науки и ее закономерностей путем создания нормативной методологии в рамках философии науки. В его творчестве выделяют два этапа. В работах раннего периода Л. предложил свой вариант рациональной реконструкции развития содержательной математики 17-19 вв. В работах позднего периода происходит переход от реконструкции частной науки к универсальной концепции развития научного знания, что нашло свою реализацию в т.наз. методологии научно-исследовательских программ. Главная идея этой концепции состоит в том, что развитие научного знания происходит в результате конкуренции научно-исследовательских программ, составляющих "внутреннюю историю" науки. Научно-исследовательская программа включает в себя: а) конвенционально принятое "жесткое ядро", которое состоит из метафизических "внешних" по отношению к науке предпосылок; б) "позитивную эвристику", которая определяет проблемное поле исследования, выделяет защитный пояс вспомогательных гипотез и предвидит аномалии. По Л., не аномалии, а "позитивная эвристика" диктует выбор проблем для научно-исследовательских программ: ученый видит аномалии, но поскольку его научно-исследовательская программа выдерживает их натиск, то он может свободно их игнорировать. "Позитивная эвристика" выступает в качестве наиболее быстро изменяющейся части этих программ, потому что она сталкивается с действительностью эмпирической истории науки, и должна ее истолковывать, опираясь на жесткое ядро программы. В случае, если теоретический рост научно-исследовательской программы предвосхищает эмпирический, то наблюдается прогресс. И наоборот: программа регрессирует, если ее теоретический рост отстает от эмпирического, т.е. когда даются только запоздалые объяснения открытий и фактов. Если исследовательская программа объясняет больше, чем конкурирующая, то она вытесняет ее и эта последняя может быть устранена. Л. называет такую ситуацию "прогрессивным и регрессивным сдвигом проблем". Однако, для Л. представило трудность установить момент, когда одна научно-исследовательская программа окончательно может вытеснить другую. Такое вытеснение происходит также и потому, что наступает "точка насыщения", когда программа встречает на своем пути все больше трудностей, противопоставляет им ad hoc гипотезы, которые размывают ее "жесткое ядро" и приводят к ее коллапсированию. Важным является различие, проводимое Л. между "внутренней" и "внешней" историей науки. Под "внутренней" историей Л. подразумевает научно-исследовательскую программу и составляющие ее структуру элементы - "жесткое ядро", "позитивную" и "негативную" эвристику, "защитный пояс" гипотез, прогрессивный и регрессивный сдвиг проблем. Внешняя история либо дает нерациональное объяснение исторических событий, интерпретируемых на основе "внутренней" истории, либо - если зафиксированная история значительно отличается от своей рациональной реконструкции - она дает эмпирическое объяснение этого отличия. Каждая рациональная реконструкция создает некоторую характерную для нее модель рационального роста научного знания. Однако все эти нормативные реконструкции должны дополняться эмпирическими теориями "внешней" истории для того, чтобы объяснить оставшиеся нерационализируемые факты: подлинная история науки всегда богаче любых ее реконструкций. По Л., история науки - это история событий, выбранных и интерпретированных некоторым нормативным образом. И если это так, то следующая проблема - это проблема оценки конкурирующих реконструкций или научно-исследовательских программ. Прогресс методологической ипостаси научно-исследовательских программ Л. видит, по сравнению с другими концепциями, в переводе многих проблем из "внешней" истории во "внутреннюю". http://fil.vslovar.org.ru
КУН (Kuhn) Томас Сэмюэл (1922-1996) - американский философ и историк науки, один из лидеров современной постпозитивистской философии науки. В отличие от логического позитивизма, занимавшегося анализом формально-логических структур научных теорий, К. одним из первых в западной философии акцентировал значение истории естествознания как единственного источника подлинной философии науки. Проблемам исторической эволюции научных традиций в астрономии была посвящена первая книга К. "Коперникан-ская революция" (1957), где на примерах птолемеевской и сменившей ее копериканской традиций К. впервые осуществил реконструкцию содержательных механизмов научных революций. Коперниканский переворот при этом рассматривается им как переход научного сообщества к принципиально иной системе мировидения, что стало возможным благодаря не только внутринаучным факторам развития, но и различным социальным процессам ренессансной культуры в целом. Свою конкретизацию и наиболее яркое выражение позиция К. нашла в его следующей книге "Структура научных революций" (1962), которая инициировала постпозитивистскую ориентацию в современной философии науки и сделала К. одним из ее наиболее значимых авторов. Анализируя историю науки, К. говорит о возможности выделения следующих стадий ее развития: допарадигмальная наука, нормальная наука (парадигмаяьная), экстраординарная наука (вне-парадигмальная, научная революция). В допарадигмальный период наука представляет собой эклектичное соединение различных альтернативных гипотез и конкурирующих научных сообществ, каждое из которых, отталкиваясь от определенных фактов, создает свои модели без особой апелляции к каким-либо внешним авторитетам. Однако со временем происходит выдвижение на первый план какой-то одной теории, которая начинает интерпретироваться как образец решения проблем и составляет теоретическое и методологическое основание новой парадигмальной науки. Парадигма (дисциплинарная матрица) выступает как совокупность знаний, методов и ценностей, безоговорочно разделяемых членами научного сообщества. Она определяет спектр значимых научных проблем и возможные способы их решения, одновременно игнорируя не согласующиеся с ней факты и теории. В рамках нормальной науки прогресс осуществляется посредством кумулятивного накопления знаний, теоретического и экспериментального усовершенствования исходных программных установок. Вместе с тем в рамках принятой парадигмы ученые сталкиваются с рядом "аномальных" (т.е. не артикулируемых адекватно в рамках принятой парадигмы) фактов, которые после многочисленных неудачных попыток эксплицировать их принятым способом, приводят к научным кризисам, связанным с экстраординарной наукой. Эта ситуация во многом воспроизводит допарадигмальное состояние научного знания, поскольку наряду со старой парадигмой активно развивается множество альтернативных гипотез, дающих различную интерпретацию научным аномалиям. Впоследствие из веера конкурирующих теорий выбирается та, которая, по мнению профессионального сообщества ученых, предлагает наиболее удачный вариант решения научных головоломок. При этом приоритет той или иной научной теории отнюдь не обеспечивается автоматически ее когнитивными преимуществами, но зависит также от целого ряда вненаучных факторов (психологических, политических, культурных и т.п.). Достижение конвенции в вопросе выбора образцовой теории означает формирование новой парадигмы и знаменует собой начало следующего этапа нормальной науки, характеризующегося наличием четкой программы деятельности и искусственной селекцией альтернативных и аномальных смыслов. Исключение здесь не составляет и тот массив знаний, который был получен предшествующей историей науки. Процесс принятия новой парадигмы, по мнению К., представляет собой своеобразное переключение гештальта на принципиально иную систему мировидения, со своими образами, принципами, языком, непереводимыми и несоизмеримыми с другими содержательными моделями и языками. Видимость кумулятивной преемственности в развитии знания обеспечивается процессом специального образования и учебниками, интерпретирующими историю науки в соответствии с установками, заданными господствующей парадигмой. В силу этого достаточно проблематично говорить о действительном прогрессе в истории естествознания. Усовершенствование и приращение знания отличает только периоды нормальной науки, каждый из которых формирует уникальное понимание мира, не обладающее особыми преимуществами по сравнению с остальными. К. предпочитает говорить не столько о прогрессе, сколько об эволюции (наподобие биологической), в рамках которой каждый организм занимает свою нишу и обладает своими адаптационными возможностями. Куновская интерпретация научного прогресса вызвала всплеск критических публикаций, и его последующие работы были связаны с уточнением исходных положений, сформулированных в "Структуре научных революций". В своей монографии "Теория черного тела и квантовая прерывность. 1894-1912" (1978) К. анализирует социально-психологические и теоретико-методологические факторы революции в квантовой физике, на примере которой показывает парадоксальную перманентность революционных открытий, психологию гештальт-переклю-чения при создании новых научных сообществ. Концепция К. оказала огромное влияние на современную философию науки. Обоснованные им историко-эволюционистский подход, антикумулятивизм, идея о социокультурной обусловленности научного познания (экстернализм), введенные понятия парадигмы и научной революции в значительной степени способствовали преодолению неопозитивистской традиции в философии науки и оформлению постпозитивизма, социологии и психологии науки. http://fil.vslovar.org.ru
ПОППЕР (Popper) Карл Раймунд (1902-1994) - британский философ, логик и социолог. До 1937 работал в Вене, с 1946 до середины 70-х - профессор Лондонской школы экономики и политических наук. Автор и представитель школы "критического рационализма" - попытки конструктивного теоретического преодоления логического позитивизма. Основные сочинения: "Логика научного исследования" (1935), "Открытое общество и его враги" (1945), "Нищета истори-цизма" (1945), "Предположения и опровержения" (1963), "Объективное знание. Эволюционный подход" (1972), "Автобиография (Поиску нет конца) "(1974), "Ответ моим критикам" (1974), "Личность и ее мозг" (в соавторстве с Дж. Экклсом, 1977), "Реализм и цель науки" (1983) и др. Главной целью философии видел изучение роста научного знания, в особенности - научной космологии. Последняя являет собой проблему познания мира, включая нас самих (и наше знание) как частей этого мира. По мнению П., не существует особого метода философии - есть метод любой рациональной дискуссии с четкой постановкой вопросов и критическим анализом предлагаемых решений. Предложил принцип фальсификации (принципиальной опровержимости любого утверждения) в противовес принципу верификации. Утверждал органическое единство теоретического и эмпирического уровней организации знания, а также гипотетический характер и подверженность ошибкам (принцип "фал-либилизма") любой науки. Отделение научного знания от ненаучного, науки от "метафизики" (или проблему "демаркации") обозначал как существенно значимую в противовес ориентациям на разработку критериев значения. Рост научного знания (в рамках которого особое внимание должно было уделяться, по П., проблемам и их решению) П. трактовал как частный случай общих процессов общественных изменений. История научного познания - это история смелых предположений и их перманентных опровержений. Глобальное же миропредставление П. (принципиально не онтологического характера) выступало в облике теории трех миров: мира физических явлений; мира субъективных (ментальных и психических) состояний сознания; мира объективного содержания мышления и предметов человеческого сознания вне познающего субъекта (подтвердившиеся и не-подтвердившиеся гипотезы, научные теории, материализовавшиеся проекты и непрочитанные никем книги и т.д.). "Мир" у П. - скорее метафора для обозначения существования разнокачественных уровней реальности. "Третий" мир нигде не локализован и относительно автономен, ибо любая теория или идея - первооснова для любых немыслимых для ее авторов следствий (самый первый числовой ряд содержал в себе и геометрию Евклида, и всю воспоследовавшую математику). Этот мир и воздействует на сознание людей, цивилизация есть результат реализации идеальных объектов. Мир первый и мир третий взаимодействуют в процессе интеракции только через второй мир. Человек обретает свою самость (самость - "пилот тела-корабля") в процессе развития. Единственное орудие, на которое человек, по П., генетически запрограммирован, - это язык. Эволюция самости и эволюция языка тесно переплетаются. Общественным идеалом П. выступало "открытое общество", власть разума, справедливость, свобода, равенство и предотвращение международных преступлений. По мнению П., "закрытые общества" (тоталитарные государства) характеризуются верой в существование магических табу в отличие от "открытого общества", в рамках которого "люди (в значительной степени) научились критически относиться к табу и основывать свои решения на совместном обсуждении и возможностях собственного интеллекта". П. подчеркивал, что только лишь учета общественного мнения недостаточно для конституирования общества в "открытое": общественное мнение, по П. нередко ошибочно, необучаемо и подвержено манипулированию. Согласно П., любые доктрины "общественной избранности" возникают как специфическая реакция на тот или иной вид угнетения: доктрина избранности еврейского народа возникает в эпоху "вавилонского пленения", доктрина господствующей арийской расы Ж. Гобино выступила ответом аристократа-эмигранта на идею об изгнании французской революцией "агрессивных тевтонцев", пророчества Маркса о победе пролетариата появились в период наиболее жестокой эксплуатации рабочего класса в середине 19 в. С точки зрения П., тезис Маркса о том, что классовое сознание рабочих (основанное на единстве и солидарности) может быть аккумулировано и сохранено после окончания классовой борьбы и с необходимостью должно и способно пережить породившие его условия и силы, не согласуется как с диалектикой самого Маркса, так и с его теорией о том, что классовое сознание рабочих является отражением тяжелых общественных условий их существования. То, что человек являлся рабочим, не есть гарантия того, что он всегда будет помнить о солидарности угнетенных и не будет стремиться к эксплуатации своих коллег. Пророчества и предсказания Маркса о необходимости и неизбежности пришествия социализма явились, по П., результатом "мышления, основанного на субъективных желаниях, веры в мистический коллективизм и иррациональной реакции на ход развития цивилизации". Глобальные теории общественного развития вкупе с социальными пророчествами могут результироваться только катастрофой. Недопустимо формулировать утопичную социальную цель и затем подыскивать рациональные средства для ее достижения. (П. таким образом формулировал запрет на процедуры социальной инженерии коммунистического толка, не трактуя при этом даже "открытое общество" как некий проект, а лишь как своеобычное общественное должное). С точки зрения П., "единой истории человечества нет, а есть лишь бесконечное множество историй, связанных с разными аспектами человеческой жизни, и среди них - история политической власти. Ее обычно возводят в ранг мировой истории, но... это оскорбительно для любой серьезной концепции развития человечества... история политической власти есть не что иное, как история международных преступлений и массовых убийств (включая, правда, некоторые попытки их пресечения)". П. принципиально отвергал "историцизм" "лжепророков Гегеля, Маркса и других оракулов". Историцизм у П. - концепция, согласно которой "область наук об обществе совпадает с областью применения исторического, или эволюционистского, метода и, в особенности, исторического пророчества". История, по П., не имеет смысла. Только люди в состоянии придать ей цель и смысл. П. доказывал, что "мы несем полную ответственность даже за те образцы, которые выбираем для подражания". "Историцизм допускает, что мы можем пожинать то, что мы не сеяли, убеждает нас в том, что все будет и должно быть хорошо, если мы пойдем в ногу с историей... Он пытается переложить нашу ответственность на историю... Историцизм рождается из крайнего разочарования в рациональности и ответственности наших действий... Историцизм есть попытка подменить надежду и веру человека, которые порождены моральным энтузиазмом и презрением к успеху, некоей уверенностью, основанной на... "человеческой природе" или на историческом предопределении... Если мы думаем, что история прогрессирует или что мы вынуждены прогрессировать, то мы совершаем такую же ошибку, как и те, кто верит, что история имеет смысл, который может быть в ней открыт, а не придан ей. Ведь прогрессировать - значит двигаться к некоей цели, которая существует для нас, как для человеческих существ. Для "истории" это невозможно. Прогрессировать можем только мы, человеческие индивидуумы... защищая и усиливая те демократические институты, от которых зависит свобода... и прогресс... Мы должны стать творцами своей судьбы... Отбросив идею о том, что история политической власти нас рассудит, и избавившись от беспокойства по поводу того, оправдает нас история или нет, мы, возможно, достигнем успеха в установлении контроля над властью. Именно таким образом мы... сможем оправдать историю". Мы, по мнению П., "не можем сотворить небеса на земле", надо отказаться от поиска чудодейственной формулы, которая превратит наше развращенное человеческое общество в идеальное "золотое" сообщество. За такими взглядами и надеждами стоит древняя как мир вера в возможность изгнания дьявола из нашего мира через разрушение государства (анархизм) либо путем ликвидации существующей экономической системы (Маркс). Значимые социальные успехи вполне достижимы, но цель политики в том, чтобы выбирать наименьшее зло из всех мыслимых. http://fil.vslovar.org.ru

ПАРСОНС
ПАРСОНС (Parsons) Толкотт (1902-1979) - американский социолог. Основатель школы структурного функционализма в социологии (линия функционального императивизма в отличие от линии функционального структурализма Мертона, по определению Дж. Тернера). На протяжении более чем 30 лет после 2-й Мировой войны являлся одним из основных теоретиков социальной мысли, по крайней мере, в англоговорящем мире. Образование: Амхерстский колледж (степень бакалавра, с отличием); Лондонская школа экономики (магистратура); Гейдельбергский университет (докторантура). С 1927 - преподаватель социологии в Гарвардском университете. В 1949 был избран президентом Американской социологической ассоциации. Являлся членом и президентом Американской академии искусств и наук. Для П. основной научно-исследовательской задачей было построение общей, системной, основанной на обобщении накопленного эмпирического и теоретического опыта, социологической теории. Для построения собственной концепции П. широко использует работы своих знаменитых предшественников: Дюрк-гейма, в частности, его идею "органической солидарности" и метод анализа стабильности социальной системы, состоящей из функционально-дифференцированных ролей; М. Вебера, - обоснование необходимости изучения социальных организаций и институтов через обобщенную схему - "рациональность социальной системы"; а также труды Парето (в интерпретации Л. Дж. Хендерсона). Кроме того П. придает большое значение положениям, разработанным в рамках антропологического и психологического направлений социальной мысли (Спенсер, Фрейд). В своей первой книге ("Структура социального действия", 1937) П. утверждает, что основным объектом анализа в социологической теории систем действия является единичный акт, который конституируется из: актера; целей деятельности; и социальной ситуации, представленной средствами и условиями, нормами и ценностями, посредством которых выбираются цели и средства: "Если что-либо и является существенным для концепции социального действия, так это его нормативная ориентация". Система действия является структурированным набором единичных актов. В таком социальном контексте индивиды стремятся к максимальному удовлетворению, а поведение и отношения, достигающие этой цели, становятся институционализированными в систему статусных ролей. П. описывает социальное действие как состояние напряжения между элементами двух порядков - "нормативными" и элементами "условий". Если рассматривать социальное действие как процесс, то он означает "последовательное отрицание элементов условий в направлении конформности с элементами норм". Впоследствии П. определяет социальную систему как "модель организации элементов действия, соответствующих последовательности или упорядоченному набору изменений интегративных образцов множества индивидуальных актеров". Социальная система, в соответствие с его теорией, предполагает наличие трех подсистем: (1) личностная система (действующие актеры); (2) система культуры (разделяемые ценности, которые обеспчивают преемственность и последовательность норм и предписанных им статусных ролей); (3) физическое окружение, на которое общество должно ориентироваться. Каждая система, развиваясь, сталкивается с двумя основными наборами проблем. Во-первых, внутренняя проблема достижения социального порядка или интеграции. Развитие проблемы в таком ракурсе приводит П. к формированию его знаменитой концепции систем и подсистем, каждая из которых отвечает "внутренним и внешним функциональным требованиям системы социального действия. Для того, чтобы выжить, любая система должна отвечать четырем функциональным требованиям: адаптация (к физическому окружению; экономика); достижение целей (средства организации ресурсов для достижения целей и получения удовлетворения; политика); интеграция (форма внутренней и внешней координации системы и пути ее соотнесения с существующими отличиями; социентальное сообщество); поддержание образцов, латентность (средства достижения относительной стабильности; социализация). Данная концепция широко известна под названием AGIL (адаптпция -цель -интеграция -латентность). Все подсистемы связаны между собой "средствами обмена" ("Экономика и общество", 1956), которые представляют собой деньги (А), власть (G), влияние (I), и обязательства (L). Равновесие социальной системы зависит от этих сложных процессов обмена между различными подсистемами. Условно, научную деятельность П. можно разделить на два этапа: доэволюционные и эволюционные работы. Основные положения его ранних работ, которые впоследствии были реализованы в эволюционной концепции истории, можно свести к нижеследующему: (1) все существующие живые системы, включая системы действия и общества, определяются двумя наборами отношений - отношениями между частями систем и отношения типа "система -окружение"; (2) концепция функции является ключевой для анализа обоих типов отношений. Анализ отношений между частями системы сводится к проблематике поддержания внутренней структуры (гомеостазиса). А анализ отношений типа "система -окружение" к проблеме адаптации к изменяющемуся внутреннему окружению; (3) и в том, и в другом случае, основной функциональной значимостью обладает система, а не ее части. Тематика доэволюци-онных работ П. сосредоточена, таким образом, на концепции социальной системы как ограниченно-замкнутой и поддерживающей стандартные образцы; иерархическом порядке концепции системы, функции, структуры и процесса; а также внутренне-внешней оси четырехфункциональной парадигмы. В более поздних работах П. обращается к проблеме истории и эволюции человеческого общества. Согласно теории "социокультурной эволюции общества", последнее развивается от простых форм к более сложным, через процесс деления и дифференциации с последующей повторной интеграцией. Фактором, направляющим эволюцию, является возрастание способности к адаптации. П. отмечает наличие критерия самодостаточности, который и отличает человеческое общество от других социальных систем и, таким образом, концептуализирует культурную систему, системы личности и поведения, как окружение социальных систем. Системы и подсистемы общества организуются в кибернетическую ие-рархю: культурная, социальная, личностная и биологическая. Эволюция проходит следующие стадии: примитивную, продвинутую примитивную, промежуточную и современную. Примитивное общество однообразно и гомогенно, отсутствует разнообразие подсистем. За счет процессов дифференциации подсистем и их функций примитивное общество проходит ряд стадий и в конце концов приходит к своему современному состоянию. Основными характеристиками современного общества являются: (1) полная дифференциация систем в соответствие со схемой AGIL; (2) доминирование в экономике массового производства, наличие бюрократической организации, -рынок, деньги являются общепризнанным средством обмена; (3) система права - основа социального контроля и координации; (4) наличие социальной стратификации, в основе которой лежит критерий успеха; (5) дифференцированная, сложная система социальных взаимосвязей. Творческое наследие П. огромно, однако среди основных его работ можно выделить следующие: "Социальная система" (1951), "К общей теории действия" (написана с Э. Шиллсом, 1951), "Общества: эволюционные и сравнительные перспективы" (1966), "Система современных обществ" (1971), "Социальное действие и условия человеческого существования" (1978). Теоретические идеи П., развиваемые им на протяжении 40 лет, подверглись резкой критике со стороны представителей других направлений, в частности сторонников конфликтной социологии, феноменологии, гуманистической школы в социологии. Критике подверглось обращение к биологическим и органическим аналогиям, анализ социального порядка и исключение из проблемного поля девиантных отклонений и социальных конфликтов; отсутствие удовлетворительного объяснения социальных изменений, их подмена теорией дифференциации; отсутствие определения и анализа социальных классов; тавтологичность самой теории, отсутствие возможности ее операционализации; ее излишняя "объективность", поскольку несмотря на то, что П. ввел элемент субъективности в свою теорию социального действия ("система отнесенного действия"), очевидно, что в его теории общество доминирует над субъектом действия. Однако, такая многоаспектность критики теоретической социологии П. может расцениваться как еще одно ее достоинство, поскольку большинство современных социальных теорий развивались, полемизируя с ней, оппонируя и заимствуя у нее теоретические положения, понятия и принципы. В последнее время обращение к теории структурного функционализма повторно входит в моду. Например: Дж. Александр "Возрождение Парсонса в немецкой социологии", Р. Коллинз "Социологическая теория" (1984), Р. Мюнх "Теория Парсонса сегодня: в поисках нового синтеза", работы Э. Гидденса и Дж. Тернера. http://fil.vslovar.org.ru

ПАРСОНС (Parsons) Толкотт
( (1902-1979) - амер. социолог, один из создателей теор. социологии и социальной антропологии 20 в. Образование получил в Амхерстском колледже, Лондонской школе экономики, Гейдельбергском ун-те, в 1926 защитил дис. о развитии понятия 'капитализм' в нем. социологии (у М. Вебера и В. Зомбарта). С 1927 преподавал социологию и экон. теорию в Гарвардском ун-те, где создал оригинальную школу теор. социологии (Гарвардская социол. школа). В 1949 избирался президентом Амер. социол. ассоциации.
П. стремился к созданию фундаментальной теоретико-логич. системы, описывающей механизмы взаимодействия человека с окружающей действительностью во всем ее многообразии. Ключевой для этой системы стало построение теории действия (поведения в социальной среде), к-рую П. разрабатывал и совершенствовал на протяжении всей жизни. На раннем этапе характер работ П. определяется стремлением найти опр. компромисс между 'социологизмом' Дюркгейма, жестко детерминировавшим человеч. поведение влиянием внешней социальной среды, и 'понимающей' теорией социального действия М. Вебера, описывающей человеч. поведение через соответствие 'идеальным типам' - когнитивным моделям. Значит, влияние на ранние работы П. оказал также итал. социолог В. Парето (предлагавший сходную с веберовской модель деления человеч. действий по мотивации на 'логические' - рационально осознаваемые, и нелогические - аффективные) и англ. экономист А. Маршалл.

Стремясь к преодолению как социол. идеализма, объяснявшего социальное действие исключительно субъективными мотивами, так и жесткой утилитарности позитивистского бихевиоризма, П. предлагает свое определение человеч. (социального) действия как самоорганизующейся динамичной системы. Осн. компонентами этой системы являются 'деятель' (индивид или группа, совершающая действие) и 'ситуация' (совокупность внешних факторов, определяющих среду, в к-рой совершается действие). Отличие социального действия от биол. и физического П. усматривает в его 'волюнтаризме' (ориентации деятеля на собственное понимание ситуации), а также в наличии символич. (язык, культура) и нормативных (общезначимые нормы, ценности, правила) механизмов регуляции действия. Мотивация действия определяется наличием у деятеля стремления к удовлетворению опр. потребности (недостатка в чем-либо), а также его способностью к когнитивной (определение и классификация элементов среды), катектической (выявление значимых для удовлетворения его потребности элементов среды) и оценочной (сравнение этих элементов с его представлениями о формах удовлетворения потребности) ориентации в ситуации. Благодаря способности к оценке последствий своего действия (т.е. тех временных изменений, к-рое действие привнесет в ситуацию) деятель способен ставить перед собой цель и осуществлять ее. Однако на оценку ситуации и само действие влияют специфич. внешние детерминанты: наличие у каждого из участников действия опр. представлений о поведении других его участников ('взаимных ожиданий'), сформированных ценностями (общезначимыми 'внешними символами' - эталонами оценки действия). Т.о. в человеч. действии как системе становится возможным выделение четырех взаимосвязанных подсистем: организмической (биол. составляющая действия), личностной (потребности и ориентация деятеля в ситуации), социальной (комплекс 'взаимных ожиданий' и социальных норм) и культурной (ценности и символич. реализация действия). Соответственно становится возможным разведение в изучении человека как целостного существа четырех аналитич. полей: организма (информативные и энергетич. возможности, обусловленные биол. характеристиками человека), личности (индивидуальные психич. черты, потребности, эмоции, воля), социального субъекта (набор социальных ролей, функций, поведенч. ожиданий), культурного существа (ценности, предпочтения, представления, сформированные культурным опытом).

Для аналитич. описания социального действия П. также формулирует набор дихотомич. характеристик, размещение по осям к-рых (шкалирование) характеризует само действие и его мотивацию: 'универсальное - партикулярное' - ориентация на стандартные правила поведения или уникальные характеристики ситуации; 'достигнутое - предопределенное' - ориентация на социальные (статус, профессия) или биологически присущие (пол, возраст) характеристики человека во взаимодействии; 'аффективное - нейтральное' - ориентация на получение немедленного удовлетворения потребностей или отказ от него во имя более важных целей; 'специфичное - диффузное' - ориентация на общие или специфичные характеристики ситуации; 'индивидуальное - коллективное' - ориентация на собственные или коллективные цели и интересы.

Эти дихотомич. характеристики реализуются в каждой из подсистем действия: на организмическом (субъектном) уровне - как возможные альтернативы поведения; на личностном уровне - как индивидуальные установки; на социальном - как 'взаимные ожидания'; на культурном - как ценности (нормативные эталоны).

Сформулированная П. теория действия получает далее интерпретацию в рамках общей теории систем. В работах 50-х гг. П. совместно с Э. Шилзом формулирует четыре общие проблемы, решение к-рых необходимо для существования любой системы: адаптация системы к внешней среде; достижение опр. целей; интеграция (ликвидация конфликтов и снятие напряжения между элементами системы); воспроизводство (поддержание существующих в системе отношений и механизмов их регулирования). В соответствии с этим П. рассматривает подсистемы действия как функциональные элементы, обеспечивающие решение указанных проблем: организм обеспечивает адаптацию к среде и поддержание энергетич. баланса; личность, исходя из потребностей, осуществляет ориентацию в ситуации и формирует цели; социальная подсистема через 'взаимные ожидания' обеспечивает интеграцию в процессе целедостижения; культурная подсистема дает ценностные критерии и образцы для коммуникации и поддержания отношений в системе. Очевидно, что два последних элемента данной системы действия являются выходами в более широкие, надиндивидуальные системы - социальную и культурную, однако в последующих работах П. развернутое рассмотрение получила только социальная система. Рассматривая об-во как рез-т взаимодействия индивида и, одновременно, регулятор совместного целедостижения, П. дает трактовку об-ва как функциональной системы. В социальной системе решение проблемы адаптации к среде обеспечивается хоз. подсистемой экон. организаций; совместное целедостижение обеспечивается и регулируется полит, подсистемой; интеграция осуществляется через правовые нормы и другие нормативные формы (обычаи, паттерны, ценности); воспроизводство обеспечивается формами социально-значимого знания - религ. представлениями, моралью, наукой, а также институтами социализации (семья, первичные группы, образоват. институты). Культура в работах П. интерпретируется в достаточно узком понимании - как часть социальной системы, обеспечивающая структурирование и существование ценностных форм - и рассматривается в чисто функционалистском ключе.

Анализируя каналы взаимодействия между элементами систем, П. рассматривал их преимущественно как эмоц. и символические. В рамках системы действия средствами взаимообмена между подсистемами являлись удовольствие - в обмене между организмом и личностью; эмоции - в обмене между личностью и культурой, культурой и социальной подсистемой; язык, желания, интересы - для обмена между участниками действия. В рамках же социальной системы средства обмена носят преимущественно символич. характер (являются 'символич. посредниками') - к числу этих посредников П. относил язык, деньги, власть, ценности.

В более поздних работах (60-е - нач. 70-х гг.) П., завершая свою теоретико-социальную теорию, обратился от синхронич. системного анализа действия как универсальной категории человеч. поведения, и об-ва как всеобъемлющей среды реализации действия к диахронич. рассмотрению общественного развития. Анализируя развитие человеч. сооб-в, П. стоял на позициях эволюционизма и рассматривал социальную историю как последоват. процесс повышения адаптивных способностей об-ва, реализующийся прежде всего через усложняющуюся функциональную дифференциацию в социальной системе (распространение социальных институтов и групп, специализирующихся на реализации опр. функций). Эволюция осуществляется путем последоват. появления и распространения 'эволюционных универсалий' - новаций, обладающих значит, адаптивными преимуществами и обеспечивающих обладающему ими об-ву возможность дальнейшего постулат. развития. С этой т.зр. П. делил об-ва на 'примитивные', 'промежуточные' и 'современные'. Смену 'примитивных' (не знающих дифференциации) об-в 'промежуточными' (в к-рых функциональные подсистемы выделены, но тесно смыкаются друг с другом) П. связывал с появлением письменности и социальной стратификации. Появление 'совр.' об-в связывается с развертыванием рыночной экономики, демократии 'избирательного' типа, гос. бюрократии, универсалистской правовой системы. Появление этих универсалий знаменовало последоват. отделение экономики от политики, религии от права, науки от религии, выделение в самостоят. подсистему образоват. институтов.

Последние работы П. были посвящены анализу форм и каналов взаимовлияния и взаимообмена системы действия с природной средой, а также с устойчивыми культурными образованиями (трансценденциями).

Предложенная П. теория действия остается одной из наиболее разработанных в антропологии; она оказала значит, влияние на формирование совр. социальной антропологии и сохраняет свою актуальность, продолжая совершенствоваться и дополняться. Системнофункционалистская концепция об-ва, несмотря на критику со стороны 'левых' социологов и представителей радикальной социологии за чрезмерную генерализацию и консерватизм, стала тем не менее существ, стимулом для развития структурно-функционального метода в социологии. П. оказал существенное влияние на неоэволюционизм как методол. направление макродинамич. исследований об-ва и культуры
http://persona.rin.ru/cgi-bin/rus/view.pl

Теория социального действия была разработана Т. ПАРСОНСОМ, (1902--1979). Американский социолог рассчитывал на то, что эта теория станет "всеохватывающей". Он исходил из понимания общества как самоорганизующейся системы, специфика которой заключается в наличии символических форм регуляции индивидуальных действий (язык и пр.), нормативности, воли (волюнтаризма) и иррациональных моментов в поведении людей. Социальные системы, учит Парсонс, имеют две оси ориентации. Первая ось соответствует векторам внутренних и внешних связей, вторая ось - одним полюсом связана с сиюминутными факторами человеческой жизни. Наложение этих осей дает систему координат, выражающую четыре ряда функциональных категорий в обществе: во внешней ориентации -- категории адаптации и целедостижения, во внутренней -- категории системной интеграции и образа взаимодействия людей в системе. Эти общие категории по мере дифференциации и специализации социальных систем (общество -- государство -- семья и т.д.) дифференцируются, конкретизируются и специализируются. Функциональные императивы проявляются в таких специфических формах, как мотивы, установки и пр.
Функционирование социальных систем осуществляется как процесс социального действия, ориентированного на определенные ценности, которые Парсонс разделяет на пять основных групп в оппозиционной связи: 1) "универсализм -- партикуляризм", 2) "достижение -- предписывание", 3) "аффективность -- нейтральность", 4) "специфичность -- диффузность", 5) "ориентация на себя -- ориентация на коллектив". Эти пять оппозиций социального действия реализуются на четырех системных уровнях: субъекта действия, где оппозиции проявляются как многообразные варианты реальных форм действий.
Социальная система функционирует нормально в тех случаях, когда решаются следующие "системные задачи": неуклонно поддерживаются ценностные образцы системы, обеспечивается системная интеграция, имеются условия для достижения системной цели (системных целей), обеспечивается адаптация.
На появление и последующее развитие школы структурно-функционального анализа повлияли в значительной мере общие теории систем, кибернетика, теория информации. Наряду с определенными достижениями -- разработкой вопросов социальной организации, законов функционирования, обеспечивающих системную целостность и устойчивость, к которым относятся социальные нормы и нормативы, а также ролевой концепцией личности, учением о средствах и формах социального контроля и т.д., школа структурно-функционального анализа страдает целым рядом существенных недостатков. В частности, ей присущ крайне абстрактный (академический) подход к исследованию сложнейших социальных процессов, формализм и антиисторизм. Школа структурно-функционального анализа не сумела избежать метафизического преувеличения статического аспекта социальных систем. В тени остается круг вопросов, связанных с развитием, с противоречиями общества. Оказался незатронутым и вопрос о причинной детерминации социального действия. Авторы теории функционального анализа полностью обошли проблемы материально-производственного, экономического основания социальных процессов. Все это вызвало справедливую критику многих видных специалистов.
Курс лекций "Теоретическая социология" В.П. Григорьев. Ярославль, 2002

Парсонс (Parsons) Толкотт (13. 12.1902, Колорадо-Спрингс - 08.05. 1979, Мюнхен) - американский социолог-теоретик. Получил образование в Амхерстском колледже, Лондонской школе экономики, Гейдельбергском университете. С 1927 г. преподавал в Гарвардском университете. Избирался президентом Американской социологической ассоциации (1949). Создатель теории действия и системно-функциональной школы в социологии. Парсонс пытался построить общую аналитическую логико-дедуктивную теоретическую систему, охватывающую человеческую реальность во всем ее многообразии.
На первом этапе теоретического конструирования такой системы Парсонс отталкивался от работ М. Вебера, Дюркгейма, Парето и английского экономиста А. Маршалла, стремясь выявить в них элементы нового общего подхода, которые свидетельствовали о кризисе утилитаристских и позитивистских интерпретаций человеческого бытия в обществе. На основе этого анализа Парсонс приходит к пониманию человеческого действия как самоорганизующейся системы, специфику которой, в отличие от системы физического и биологического действия, он усматривал, во-первых, в символичности, т. е. в наличии таких символических механизмов регуляции, как язык, ценности и т. п.; во-вторых, в нормативности, т. е. в зависимости индивидуального действия от общепринятых ценностей и норм; наконец, в волюнтаристичности, т. е. в известной иррациональности и независимости от условий среды и в то же время зависимости от субъективных "определений ситуации". Детальную разработку эти идеи получили в совместной с Шилзом, Г. Олпортом, Р. Шелдоном и рядом др. исследователей монографии "К созданию общей теории действия", в которой исходными понятиями выступают понятия "деятель", "ситуация" и "ориентация деятеля на ситуацию".
Подразумевается, что субъект действия (будь то индивид или коллектив) способен вычленять из окружающей среды отдельные объекты, различая и классифицируя их по месту, свойствам и т. д. (познавательная или когнитивная ориентация); что он различает в ситуации объекты, имеющие для него положительное или отрицательное значение с точки зрения удовлетворения его потребностей (катектическая ориентация); что среди познавательно и катектически оцененных объектов он вынужден производить дальнейший отбор и сравнительную оценку в плане первоочередности удовлетворения тех или иных своих потребностей (оценочная ориентация). Кроме того, ориентация деятеля на объекты ситуации имеет временное измерение, т. е. связана с представлением деятеля о том, какие изменения будут иметь место в ситуации в случае того или иного его действия (или бездействия). Это представление лежит в основе способности деятеля ставить перед собой цель (не обязательно реалистическую) и стремиться к ее достижению.
Далее Парсонс и его соавторы исследуют ситуацию взаимодействия социальных субъектов, связанных между собой системой "взаимных ожиданий" в том смысле, что их действия ориентированы на ожидания партнера. Вследствие этого к когнитивной, катектической и оценочной ориентациям, образующим так называемую структуру "потребностных диспозиций" деятеля или его мотивационную структуру, добавляется ценностная ориентация как область не зависящих от каждого данного деятеля "внешних символов", регулирующих образ действия всех принадлежащих одному культурному полю деятелей. Четкое аналитическое различение потребностей и ценностей, не исключающее их взаимопроникновение, позволило Парсонсу развести и разграничить такие относительно автономные подсистемы действия, как личность и культура, и показать несостоятельность как представлений о полностью независимой спонтанной личности, так и представлений о жестко культурно запрограммированных индивидах.
С др. стороны, Парсонс проводит различение понятий личности как целостной психологической структуры, с одной стороны, и социального деятеля как абстрактного комплекса ролей, аналитически вычленяемого из этой целостной структуры,- с др., и на этой основе формирует представление о социальной системе. Так образуется формализованная модель системы действия, включающая культурную, социальную, личностную и органическую подсистемы, находящиеся в отношениях взаимообмена, что является одним из главных теоретических достижений Парсонса. Другим важным компонентом теории действия являются переменные стандартов ценностных конфигураций (Типовые переменные действия), которые, по мнению Парсонса, исчерпывающим образом описывают в наиболее общем виде ориентацию любого социального действия с учетом того обстоятельства, что оценка деятелем ситуации основывается не только на его индивидуальных потребностях, но и сообразуется с определенными общими для данной культуры стандартами.
В это же время (50-е гг.) теория Парсонса обогащается системными представлениями, почерпнутыми главным образрм у биологов (Л. Гендерсона, У. Кеннона). В рамках этих представлений Парсонс совместно с Р. Бейлзом и Шилзом формулирует инвариантный набор функциональных проблем, решение которых обязательно, если система действия действительно сохраняет свои границы: проблема адаптации системы к внешним объектам, проблема целедостижения (получения от внешних объектов с помощью инструментальных процессов удовлетворения или консумации), проблема интеграции (поддержания "гармонического" бесконфликтного отношения между элементами системы) и проблема воспроизводства структуры и снятия напряжений (сохранения интернализованных и институционализованных нормативных предписаний и обеспечения следования им). Между этими проблемами и способами ориентации, описываемыми с помощью переменных, обозначающих ценностные стандарты, была установлена связь в том смысле, что каждой из проблем соответствует определенная комбинация переменных. С др. стороны, оказалось возможным анализировать системы действия любого уровня в терминах функциональных подсистем, специализированных на решении одной из названных проблем. Так, на уровне самой общей системы человеческого действия личность оказывается специализированной на выполнении функции целедостижения, социальная система обеспечивает интеграцию действий множества индивидов, культура содержит наиболее общие образцы действий, принципы выбора целей, ценности, верования, знания - иными словами, "смыслы", реализуемые в действии, а также символические средства, обеспечивающие коммуникацию этих смыслов, сообщая, такми образом, действию упорядоченный характер и освобождая его от внутренних противоречий. Наконец, организм в этой схеме может быть рассмотрен как подсистема, обеспечивающая функцию адаптации, т. е. дающая системе действия физические и энергетические ресурсы для взаимодействия со средой.
На уровне социальной системы функцию адаптации обеспечивает экономическая подсистема, функцию целедостижения - политическая, функцию интеграции - правовые институты и обычаи, функцию воспроизводства структуры - система верований, мораль и органы социализации (включая семью и ин-ты образования). Поскольку каждая из подсистем рассматривается как специализированная на выполнении одной из функций, от которых зависит сохранение границ более широкой системы, результаты деятельности каждой подсистемы могут быть интерпретированы как вход в более широкую систему. В свою очередь каждая подсистема зависит от результатов деятельности остальных подсистем, интерпретируемых как вход в данную подсистему. В сложных системах взаимообмен осуществляется не прямо, а опосредованно, с помощью обобщенных эквивалентов или символических посредников. К числу таких эквивалентов Парсонс относит на самом общем уровне системы действия - язык, во взаимообмене между организмом и личностью - удовольствие, между культурой и социальной системой - эмоции; на уровне социальной системы - деньги, власть, влияние, ценностные приверженности.
В работах 60-х гг. Парсонс обратился к проблемам эволюции обществ, положив в основу своей эволюционной доктрины идею дифференциации. Он отстаивает представление о всеобщем направленном развитии обществ в сторону повышения "обобщенной адаптивной способности" в результате функциональной дифференциации и усложнения социальной организации. Парсонс различает три типа обществ: "примитивные", "промежуточные" и "современные".
На примитивном уровне дифференциация отсутствует. Развитие происходит путем последовательного развертывания универсалий эволюционных. Переход к "промежуточной" фазе определяется появлением письменности, социальной стратификации и культурной легитимизации. Переход к "современному" типу совершается с отделением правовой системы от религиозной, формированием административной бюрократии, рыночной экономики и демократической избирательной системы. За "промышленной революцией", означающей у Парсонса дифференциацию экономической и политической подсистем, следует "демократическая революция", отделяющая "социальное сообщество" от политической системы, а затем "образовательная революция", начавшаяся ныне в США и призванная отделить от социального сообщества подсистему воспроизводства структуры и поддержания культурного образца.
Своими эволюционистскими работами Парсонс завершил построение общей теории социальной системы и в 70-е гг. сосредоточился на завершении разработки теории системы человеческого действия, а затем на анализе ее взаимосвязей или "взаимообменов" со средой, т. е. такими подсистемами мироздания, как мир физических объектов, биосфера (включая самого человека как биологический организм и вид) и трансцендентный мир "конечных смыслов бытия" (по Парсонсу, "телическая" система, от греческого telos - "результат", "завершение", "цель"). Введенная Парсонсом система понятий оказала значительное влияние на западную социологию, в том числе на эмпирические исследования. Теоретические и методологические положения Парсонса продолжают разрабатываться и подвергаться критическому осмыслению и уточнению в работах нового поколения американских и европейских социологов. Вместе с тем его теория подвергается критике со стороны радикально мыслящих буржуазных социологов за ее усложненность и консерватизм (Миллс).
Соч.: 1) The structure of social action. N. Y., 1937. 2) The social system. N. Y., 195!. 3) Societies: evolutionary and comparative perspectives. New Jersey, 1966. 4) Social system and the evolution of action theory. N. Y.- L., 1977, 5) Action theory and the human condition. N. Y., 1978. http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=366&page=3

Тоффлер (Toffler) Олвин (04.10. 1928, Нью-Йорк) - амер. публицист и футуролог. Всемирную известность Тоффлеру принесла его книга "Шок будущего", переведенная на многие языки. Ее основная идея: ускорение социальных и технологических изменений создает все больше трудностей для адаптации, оказывающих шоковое воздействие на индивида и на общество в целом. В данных условиях сохранение демократии возможно лишь на основе ее расширения и признания плюрализма как основного принципа во всех сферах общественной жизни.
Эти идеи были теоретически углублены в книге "Третья волна", посвященной направлению изменений в жизни современного общества. Тоффлер констатирует крах всех социальных институтов последнего и стремится выявить тенденции, свидетельствующие, что производство, семья, система коммуникаций, само направление научной мысли (от анализа к синтезу) ведет от централизации к децентрализации, от концентрации к диффузии, от иерархии к независимости, от скученности на предприятиях к надомному труду в "электронном коттедже", от унификации к многообразию жизни в децентрализованных общинах.
Кризис, переживаемый современным обществом, Тоффлер объясняет переходом к новой цивилизации "третьей волны" (первая - аграрная цивилизация, вторая-индустриальная). Современное общество может выжить в неизбежных катаклизмах лишь при условии перехода к новым формам социальной жизни на основе нового уровня равенства, участия в принятии политических решений и социального многообразия. Тоффлер не берется дать точное определение новой цивилизации. Такие определения, как "космическая эра", "информационное общество", "глобальная деревня", "постиндустриальное общество" и др., с его точки зрения, неприемлемы, т. к. "не дают ни малейшего представления о действительной динамике происходящих изменений и вызываемых ими напряженностях и конфликтах".
В противовес утопии и антиутопии свою концепцию будущего Тоффлер называет "практопией". Концепция Тоффлера эклектична и методологически ординарна, но она выражает широкий спектр идей экологизма с его требованием "мягкой технологии", его антимонополистический демократический пафос. В своих выступлениях Тоффлер ратует за революцию в сфере мышления. Не относя себя ни к левым, ни к правым, считает, что политическая ось "левые - правые" устарела, как и вся политическая система, в которой центральное место занимают партии.
Соч.: 1) Future shock. N. Y., 1970. 2) The eco-spasm. Toronto, 1975. 3) The third wave. N. Y., 1980. 4) Previews and promises. N. Y., 1983. 5) The adoptive corporation. Aldershot, 1985. http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=398

ТОФФЛЕР.
В своих работах "Сдвиг власти", "Футурошок" Тоффлер делит жизнь (человечества) на жизнь поколений (За 50 тыс. лет - 800 поколений). Понимание законов функционирования и развития социальных систем (кризисы и адаптивные способности человека) - футорошок - это болезнь индивида, возникающая на почве неизбежности социальных изменений. Футурашок приводит к состоянию - апатии, эмоциональной выключенности, снижению социальной активности, тем самым порождая кризис в обществе. Футурошок - существует не всегда. Тоффлер вводит понятие Культурошок - это состояние противостояния ценностей. Для исключения этого состояние необходимо контролировать социальное развитие.
Поведение масс достаточно дифференцированно. Для его характеристики Тоффлер вводит понятие стиля жизни. Стиль жизни - это существование субкультуры, т.е. люди помещены в различные социальные группы с особым образом жизни. Необходимо налаживать взаимодействие субкультур, контролируя темп и анализируя их развитие. Также нужно производить перестройку системы воспитания и образования, выделяя стимулы развития
Курс лекций "Теоретическая социология" В.П. Григорьев. Ярославль, 2002

БЕЛЛ (Bell) Даниел (р. 1919) - американский философ и социолог, профессор Гарвардского университета. Основные сочинения: "Новое американское право" (1955), "Конец идеологии. Истощение политических идей в 50-х годах" (1960), "Марксистский социализм в Соединенных Штатах" (второе издание, 1967), "Грядущее пост-индустриальное общество. "Опыт социального прогнозирования" (1973), "Культурные противоречия капитализма" (1976), "Социальные науки после Второй мировой войны" (1982) и др. В конце 30-х и в 40-е принимал участие в леворадикальном движении, а затем, в начале 50-х, эволюционировал к либеральному реформизму, и, наконец, в 60-е перешел на позиции неоконсерватизма. В 1955 Б. вместе с И. Кристолом и Д. Мойнихеном основал журнал "The Public Interest". Б. - один из наиболее выдающихся представителей сциентистско-технократического направления социальной философии. В 1960 Б. выступил одним из основных авторов (одновременно с Ароном) концепции деидеологизации, ставшей истоком теории индустриального общества. Согласно Б., центральными переменными, обуславливающими тенденции, динамику и направленность развития индустриального общества, являются труд и капитал, а противоречия между ними составляют основной источник его развития. Основным инструментом оптимизации такого общества, а также управления существующими в нем организациями и предприятиями выступает машинная технология. Технологии как инструментальные способы рационального действия являются главным детерминантом общественного развития. Само же развитие технологии происходит рывками. Более того, можно выделить целые эпохи в ее автономном саморазвитии, в рамках которых происходят разнообразные социальные трансформации. Хотя технологические революции идеальны в своих теоретических основаниях, их символами и одновременно носителями выступают вполне реальные материально-вещные формы, например, для постиндустриального общества эта "вещь" - компьютер. В. вводит в свою философско-социологическую концепцию в качестве теоретико-методологического основания т.наз. "осевой принцип". Суть его заключается в том, что различные типы общества развиваются в контексте определенной стержневой линии, обуславливающей социальный, экономический, культурный и политический облик их осмысления. В зависимости от выбора основной оси, согласно Б., исторический процесс можно, например, рассматривать как смену форм собственности и соответствующих им общественных формаций. И тогда правомерна его интерпретация в терминах "феодализм", "капитализм", "социализм". Если же вместо данного измерения использовать иной "осевой принцип", где "главная стержневая линия" - статус и историческая роль человеческих знаний, то социальная эволюция выглядит совершенно иначе: доиндустриальное - индустриальное - постиндустриальное общество. В отличие от индустриального общества, в постиндустриальную эпоху именно знание выступает по Б., основным источником богатства и власти, поэтому решающим средством управления выступают уже не машинные, а интеллектуальные технологии. В наступающем столетии определяющее значение будет иметь становление системы телекоммуникаций. Для понимания сущности и характера "телекоммуникационной революции", играющей решающую роль в организации и обработке информации и знаний, особенно важны три аспекта: 1) переход от индустриального к "сервисному обществу"; 2) первостепенное значение кодифицированного теоретического знания для осуществления технологических нововведений; 3) превращение новой интеллектуальной технологии в ключевой инструмент системного анализа и теории принятия решений. Взаимодействие этих трех аспектов предопределяет громадное значение теоретического знания в качестве "осевого принципа" постиндустриального общества. Одновременно в контексте проблемы "направляющей и определяющей" силы социальных изменений этого общества возрастает значимость того, что оно становится все более открытым и индетерминированным, а также увеличивается его "социальная плотность". Признавая, что знания и информация становятся стратегическими ресурсами и агентами трансформации постиндустриального общества, Б. вместе с тем стремится избежать упреков в приверженности технологическому детерминизму. Поэтому он формулирует концепцию многоаспектности социального организма. В этой концепции каждая из сфер - экономика, социальная жизнь, культура, политика - развивается по особым, только ей присущим законам. Поэтому эти сферы способны не только взаимодействовать, но и противостоять друг другу. В частности, "информационное общество" в силу нарастающих культурных противоречий может оказаться перед опасностью еще более глубокого разрыва между культурной и социальной жизнью. Возрастает противоречие между весьма нежелательной и опасной для развития общества "революцией растущих притязаний", и, вытесняемой ею, но действовавшей прежние десятилетия "революцией растущих ожиданий". Самые существенные причины этих нежелательных революций, считает Б., заключаются как в непомерном уровне требований, предъявляемых их поборниками, так и в том, что они носят всеобщий характер. Это нарушает установленный в обществе порядок, расшатывает социальную устойчивость, порождает многочисленные межгрупповые конфликты. Следствием такой ситуации становится политическая нестабильность, дополняемая нестабильностью экономической. Лучшими средствами для искоренения этих нестабильностей выступают рыночная система организации экономики и основанные на философии неоконсерватизма принципы порядка и устойчивости, активно внедряемые в жизнь современного общества. http://fil.vslovar.org.ru

ТОФФЛЕР (Toffler) Олвин (р. 1928) - американский социолог, философ и публицист-футуролог. Основные сочинения: "Шок будущего" (1970), "Культурные потребители" (1973), "Доклад об эко-спазме" (1975), "Третья волна" (1980), "Предварительные заметки и перспективы" (1983), "Восприимчивая корпорация" (1985) и др. Автор одного из вариантов концепции постиндустриального общества. Считает, что историческая эволюция не может быть описана в виде процесса линеарного, плавного развития, а осуществляется через социальные противоречия и конфликты, которые, однако, не хаотичны, а укладываются в общую картину изменений, протекающих через некие интервалы, дискретности. Этот процесс можно уподобить вечно живому океану, через который время от времени перекатываются огромные волны, втекая в поток изменений всех людей, которые вследствие этого и становятся участниками цивилизационных трансформаций. В общественном развитии, по Т., взаимодействуют четыре сферы: техно-, социо-, инфо- и психосфера, но решающую роль в волнообразном потоке изменений играет первая из них. Поэтому источником и движущей силой нововведений в обществе выступают технологические революции. В зависимости от характера такой революции определяется и сущность возникающей на ее основе цивилизации. В результате развертывания первой технологической революции - аграрной (по Т.) - возникла гигантская волна сельскохозяйственной цивилизации. Основополагающие признаки этой цивилизации таковы: 1) земля - основа экономики, семейной и политической организации, культуры; 2) господство простого разделения труда и связанное с этим наличие нескольких четко определенных каст и классов: знать, духовенство, воины, рабы или крепостные крестьяне; 3) жестко авторитарная власть; 4) сословное положение - определяющий параметр социального статуса и индивида и социальной группы; 5) экономика децентрализована, т.к. каждая община производит большую часть того, в чем испытывает нужду. На смену этой цивилизации на гребне второй волны приходит новая, индустриальная цивилизация. Ее символом становится заводская труба, главным двигателем - мускульная сила работников промышленного производства, которые становятся придатками машины, порождающей гигантизм и единообразие (массовидность) во всех сферах жизни, включая труд, культуру, образ жизни. Индустриально-заводской тип производства продуцирует машины и:их системы, создающие новые машины, а это открывает двери для массовой продукции, массового распределения, массовой торговли и массовой культуры. В соответствии с этим и социосфера, базирующаяся на индустриальной техносфере, приспосабливается к жизни людей, связанных с фабричным производством: возникающие с ней нуклеарная семья, корпорации, массовое образование (школы, вузы), клубы, библиотеки, церкви, профсоюзы, партии, искусство и даже правительство, становящееся политическим эквивалентом фабрики, строятся по принципу массовидной иерархической структуры и ориентированы на рынок, т.е. на анонимного потребителя. Индустриализм расслаивает единство общества, разделяет две половины целостной человеческой жизни - производство и потребление, создавая образ жизни, наполненный экономической напряженностью, социальными конфликтами, семейными драмами и психологическими недомоганиями. Все эти социальные пороки проистекают из действия шести взаимосвязанных принципов индустриализма, программирующих поведение миллионов людей: стандартизации, специализации, синхронизации, концентрации, максимизации и централизации. Ныне индустриальная цивилизация изжила себя по многим причинам, из которых основными являются две: 1) биосфера больше не в состоянии выдерживать беспрерывные и неконтролируемые индустриальные атаки; 2) мы не можем больше бесконечно полагаться на невосстановимую энергию, являющуюся главной предпосылкой и субсидией индустриального развития. В пределах индустриальной цивилизации во второй половине 20 в. возникла и начала ее захлестывать Третья гигантская волна технологических и социальных трансформаций. Последняя вызвана нарастающим и повсеместным распространением компьютеров, лазерной техники, биотехнологии, генной инженерии, информатики, электроники, теле- и видеокоммуникаций, составляющих базисные отрасли постиндустриального производства. Возникает новая энергетика, базирующаяся на обновляющихся, а не на истощающихся источниках. В отличие от индустриального производства, в котором главными были мускулы и машинная технология, в развитых отраслях постиндустриального производства главными становятся информация, творчество и интеллектуальная технология. На смену пролетариату, являвшемуся придатком машины, приходит по Т., "когнита-риат", т.е. интеллектуальный работник, обладающий мастерством и информацией, которые составляют набор его духовных инструментов, позволяющих квалифицированно и эффективно работать со все более сложной и разнообразной информацией. В процессе преобразования предприятий Второй волны в предприятия Третьей волны возрастает безработица, из различных видов которой наиболее распространенными становятся структурная, технологическая и временная, связанная с коренными технологическими преобразованиями основ производственной деятельности, содержание и характера труда. Происходит воссоединение разделенных индустриализмом производителя и потребителя, возникает новый тип работника - "произтребитель": потребитель более активно вовлекается в производство, в принятие управленческих решений. В этих условиях на каждый доллар, вложенный в экономику Третьей волны, должно приходится несколько долларов, вкладываемых в человеческий капитал - в обучение, образование, переучивание работающих, переселение, социальную реабилитацию, культурную адаптацию. Самое важное здесь - трансформация не машин, а людей, перевооружение их сознания, переход к пониманию первичной значимости культуры в жизни человеческих сообществ. Одновременно с преобразованием техносферы происходит ре-волюционизация инфосферы. Эволюция производства демас-сифицирует умы и культуру. Мир в целом перестает казаться машиной; он заполняется инновациями, для восприятия и понимания которых необходимо постоянное развитие способностей, непрерывное образование, широкомасштабное мышление, подвигающее человека к граням новой эры синтеза, к пониманию связей между событиями, которые на поверхности кажутся независимыми друг от друга, но в сущности составляют звенья единого целого. Разумеется, столкновение Второй и Третьей цивилизационных волн не проходит безболезненно. Если из противоречий зарождающейся индустриальной и сельскохозяйственной цивилизации возникли многочисленные революции, контрреволюции и войны второй половины 18-20 вв., то из столкновения Третьей волны со Второй проистекают экономический кризис, вызванный хищническим отношением к природе с губительными последствиями для человечества, опасность "электронного смога", информационное загрязнение, борьба за интеллектуальные ресурсы ("инфовойны"), широкое распространение психических заболеваний. Чем активнее и целеустремленнее человечество станет вовлекаться в глобальную революцию Третьей волны, несущую ему с собой "первую действительно гуманную цивилизацию в известной нам истории", считает Т., тем эффективнее будут разрешаться возникающие в процессе этого перехода противоречия и конфликты, тем масштабнее станут создания ценностей за пределами рынка. Разносторонние уровни и формы индивидуальной и групповой идентичности позволят человеку более быстро, эффективно и безболезненно адаптироваться к ускоряющимся трансформациям в техносфере, экономике и культуре. http://fil.vslovar.org.ru

БЕЛЛ (Bell) Даниел (р. в 1919) - американский философ и социолог, профессор Гарвардского университета. Основные сочинения: "Новое американское право" (1955), "Конец идеологии. Истощение политических идей в 50-х годах" (1960), "Марксистский социализм в Соединенных Штатах" (второе издание, 1967), "Грядущее пост-индустриальное общество. Опыт социального прогнозирования" (1973), "Культурные противоречия капитализма" (1976), "Социальные науки после Второй мировой войны" (1982) и др. В конце 1930-х и в 1940-е принимал участие в леворадикальном движении, а затем, в начале 1950-х, эволюционировал к либеральному реформизму, и, наконец, в 1960-е перешел на позиции неоконсерватизма. В 1955 Б., вместе с И. Кристолом и Д. Мойнихеном, основал журнал "The Public Interest". Б. - один из наиболее выдающихся представителей сциентистско-технократического направления социальной философии. В 1960 Б. выступил одним из основных авторов (одновременно с Ароном) концепции де-идеологизации, ставшей истоком теории индустриального общества. Согласно Б., центральными переменными, обуславливающими тенденции, динамику и направленность развития индустриального общества, являются труд и капитал, а противоречия между ними составляют основной источник его развития. Основным инструментом оптимизации такого общества, а также управления существующими в нем организациями и предприятиями, выступает машинная технология. Технологии как инструментальные способы рационального действия являются главным детерминантом общественного развития. Само же развитие технологии происходит рывками. Более того, можно выделить целые эпохи в ее автономном саморазвитии, в рамках которых происходят разнообразные социальные трансформации. Хотя технологические революции идеальны в своих теоретических основаниях, их символами и одновременно носителями выступают вполне реальные материально-вещные формы, например, для постиндустриального общества эта "вещь" - компьютер. Б. вводит в свою философско-социологическую концепцию в качестве теоретико-методологического основания т.наз. "осевой принцип". Суть его заключается в том, что различные типы общества развиваются в контексте определенной стержневой линии, обуславливающей социальный, экономический, культурный и политический облик их осмысления. В зависимости от выбора основной оси, согласно Б., исторический процесс можно, например, рассматривать как смену форм собственности и соответствующих им общественных формаций. И тогда правомерна его интерпретация в терминах "феодализм", "капитализм", "социализм". Если же вместо данного измерения использовать иной "осевой принцип", где "главная стержневая линия" - статус и историческая роль человеческих знаний, то социальная эволюция выглядит совершенно иначе: доиндустриальное - индустриальное - постиндустриальное общество. В отличие от индустриального общества, в постиндустриальную эпоху именно знание выступает, по Б., основным источником богатства и власти, поэтому решающим средством управления выступают уже не машинные, а интеллектуальные технологии. В наступающем столетии определяющее значение будет иметь становление системы телекоммуникаций. Для понимания сущности и характера "телекоммуникационной революции", играющей решающую роль в организации и обработке информации и знаний, особенно важны три аспекта: 1) переход от индустриального к "сервисному обществу"; 2) первостепенное значение кодифицированного теоретического знания для осуществления технологических нововведений; 3) превращение новой интеллектуальной технологии в ключевой инструмент системного анализа и теории принятия решений. Взаимодействие этих трех аспектов предопределяет громадное значение теоретического знания в качестве "осевого принципа" постиндустриального общества. Одновременно в контексте проблемы "направляющей и определяющей" силы социальных изменений этого общества возрастает значимость того, что оно становится все более открытым и индетерминированным, а также увеличивается его "социальная плотность". Признавая, что знания и информация становятся стратегическими ресурсами и агентами трансформации постиндустриального общества, Б., вместе с тем, стремится избежать упреков в приверженности технологическому детерминизму. Поэтому он формулирует концепцию многоаспектности социального организма. В этой концепции каждая из сфер - экономика, социальная жизнь, культура, политика - развивается по особым, только ей присущим, законам. Поэтому эти сферы способны не только взаимодействовать, но и противостоять друг другу. В частности, "информационное общество" в силу нарастающих культурных противоречий может оказаться перед опасностью еще более глубокого разрыва между культурной и социальной жизнью. Возрастает противоречие между весьма нежелательной и опасной для развития общества "революцией растущих притязаний", и, вытесняемой ею, но действовавшей прежние десятилетия "революцией растущих ожиданий". Самые существенные причины этих нежелательных революций, считает Б., заключаются как в непомерном уровне требований, предъявляемых их поборниками, так и в том, что они носят всеобщий характер. Это нарушает установленный в обществе порядок, расшатывает социальную устойчивость, порождает многочисленные межгрупповые конфликты. Следствием такой ситуации становится политическая нестабильность, дополняемая нестабильностью экономической. Лучшими средствами для искоренения этих нестабильностей выступают рыночная система организации экономики и, основанные на философии неоконсерватизма, принципы порядка и устойчивости, активно внедряемые в жизнь современного общества.
Белл (Bell) Даниел (Ю.05.1919, Нью-Йорк) - американский социолог, специалист в области истории обществ, мысли, политических течений и социального прогнозирования. В конце 30-х и в 40-е гг. 0x08 graphic

Белл принимал активное участие в леворадикальном движении, был сотрудником и одним из издателей журналов "New Leader" (1939-1944) и "Fortune" (1948- 1958). В начале 50-х гг. перешел на позиции либерального реформизма. Вместе с Ароном, Шилзом, Липсетом и др. выступил поборником концепции деидеологизации. Название книги "Конец идеологии", противопоставлявшей науку идеологии и проповедовавшей "истощение левых идей и политических течений" в 20 в., стало нарицательным обозначением для конформистской тенденции в западной социологии.

Впоследствии под влиянием движения "новых левых" Белл вынужден был признать, что его предсказания "конца идеологии" не оправдались. Разработанная им концепция постиндустриального общества выдвинула Белла в число ведущих представителей социального прогнозирования на Западе. Согласно этой концепции НТР делает излишней социальную революцию. Отвергая "односторонний детерминизм" из-за стремления свести движущие силы развития общества к одному источнику, Белл считает, что различные сферы общества (технология, социальная структура, политика, культура и т. п.) самостоятельны и "разобщены" в том смысле, что каждая обладает независимой от других логикой развития. Он отвергает материалистическое понимание истории как неоправданный монизм, а себя считает "постмарксистом". Теоретическим и методологическим обоснованием концепции "постиндустриального общества" служит "осевой принцип" интерпретации социальных явлений, позволяющий социологу в зависимости от поставленных перед собой познавательных задач конструировать различные идеальные типы параллельно сосуществующих или сменяющих друг друга обществ, систем.

Допуская относительную правомерность марксистского анализа обществ, развития сквозь призму собственности и выделение по этой "оси" феодализма, капитализма и социализма, Белл противопоставляет ему свою интерпретацию всемирной истории сквозь призму технологии и знания (доиндустриальное, индустриальное и постиндустриальное общества), как, по его мнению, наиболее содержательную и плодотворную в научном отношении. Для эволюции взглядов Белла характерно, что постиндустриальное общество, первоначально изображавшееся как технократическая утопия (Технократия), постепенно превращается у него в новую стадию антагонистического общества, увековечивающего конфликты между управляющими и управляемыми и раздираемого новыми экономическими, социальными, политическими и культурными противоречиями. Называющий себя "социалистом в экономике, либералом в политике и консерватором в культуре", Белл является одним из наиболее видных представителей американского неоконсерватизма, ведущим органом которого стал основанный им вместе с И. Кристолом и Д. Мойнихеном в 1955 г. журнал "The Public Interest".

Соч.: 1) The end of ideology. N. Y., 1960. 2) The cultural contradictions of capitalism. N. у. 1976. 3) The coming of post-industrial society. A venture in social forecasting. N. Y., 1973.
Феноменология А. Шюца и П. Бергера
Шюц (Schutz) Альфред (1Э.04. 1899, Вена - 20.05.1959, Нью-Йорк) - австр. философ и социолог, последователь Гуссерля, один из основоположников социальной феноменологии и феноменологической социологии; изучая юриспруденцию в Вене, служил юрисконсультом в банковских фирмах, одновременно посвящая себя научным занятиям, с 1939 г.- в эмиграции в США, с 1953 г.- проф. социологии нью-йоркской Новой школы социальных исследований.

В философии Шюц разрабатывал своеобразную версию нетрансцендентальной феноменологии, близкую экзистенциалистской трактовке феноменологии у Хайдеггера. Основное внимание уделял созданию философского фундамента социальных наук. Используя описательный феноменологический метод и идеи М. Вебера. Дж. Г. Мида, Бергсона, У. Джемса, Шюц выдвинул собственную версию понимающей социологии, в которой прослеживаются процессы становления человеческих представлений о социальном мире от единичных субъективных значений, формирующихся в потоке переживаний индивидуального субъекта, до высокогенерализованных, интерсубъективно обоснованных конструкций социальных наук, содержащих эти значения в преобразованном, "вторичном" виде. Тем самым Шюц пытался решить (применительно к области социального знания) поставленную Гуссерлем задачу - восстановить связь абстрактных научных понятий с жизненным миром, миром повседневного знания и деятельности.

Фактически задача состояла в необходимости понять процесс становления объективности социальных феноменов на основе субъективного опыта индивидов. Шюц показал, как неизбежная ограниченность и специфичность индивидуального опыта преодолеваются благодаря свойственным повседневному взаимодействию идеализациям ("тождества объектов" и "взаимозаменяемости точек зрения"), в силу действия которых складывается стандартизованная типологическая структура восприятия объектов, личностей, мотивов деятельности в повседневной жизни. Повседневные типы ("конструкты первого порядка") являются основой формирования объективных научных понятий ("конструктов второго порядка"). Последние связаны с первыми генетически и схожи по способу образования. Таким образом, наука связывается с повседневностью, научные понятия обретают фундамент и историю в повседневном знании и деятельности.

В то же время наука утрачивает свое привилегированное положение, теряет право на исключительную объективность и истинность суждений о социальной жизни. Она всего лишь один из институтов, формирующихся в рамках повседневности и удовлетворяющих потребностям повседневной практической деятельности. По Шюцу, сфера научного знания - одна из многих "конечных областей значения", один из многих "миров опыта", каждому из которых может быть приписано свойство реальности. Другие подобные "миры" - мир художественной фантазии, мир религиозной веры, мир душевной болезни и т. д. и т. п. Каждый из этих миров представляет собой совокупность данных опыта, характеризующуюся опред. "когнитивным стилем" и представляющую собой - по отношению к этому стилю - единое и непротиворечивое целое.

Когнитивный стиль - сложное образование, сочетающее в себе специфическое решение проблемы существования данных в опыте объектов и явлений, специфическую форму личностной вовлеченности, своеобразие проявления человеческой активности и т. п. Шюц показывает, что наиболее полно и последовательно человеческая субъективность реализуется в мире повседневности. Повседневность - одна из сфер человеческого опыта, характеризующаяся особой формой восприятия и осмысления мира, возникающей на основе трудовой деятельности. Как таковая, повседневность является "высшей реальностью", она неизбежно оказывается основой, на которой только и могут формироваться все прочие миры опыта.
Соч.: 1) Структура повседневного мышления //Социологические исследования. 1988. No 2. 2) Collected papers. I-HI. Hague, 1962-1966. 3) The phenomenology of the social world. L., 1972. . http://socio.rin.ru/

Бергер (Berger) Питер Людвиг (17.03.1929, Вена) - американский социолог, ведущий представитель феноменологической социологии знания, видный идеолог неоконсерватизма, директор института экономической культуры Бостонского университета. Главные работы Бергера посвящены разработке феноменологической социологии знания, социологии религии, теории модернизации и развития стран "третьего мира", проблемам литературы, семьи и т. д. Социология знания Бергера в значительной степени обусловлена влиянием феноменологической социологии Шюца, символического интеракционизма Д. Г. Мида, социологической традиции Дюркгейма и М. Вебера.
В ранних работах "Шум торжественных ассамблей" (1961) и "Двусмысленное видение" (1961). Бергер в духе неоортодоксии критиковал институциональную религию, противопоставляя ее подлинной вере. Широкую известность в США и за их пределами получила книга "Введение в социологию" (1963), где была показана взаимосвязь между "человеком в обществе" и "обществом в человеке". Впоследствии идеи этой книги использовались Бергером при разработке совместно с Лукманом феноменологической социологии знания в работе "Социальное конструирование реальности" (1966).
Социология религии, являющаяся составной частью феноменологической социологии знания, наиболее полно изложена Бергера в книге "Священная завеса" (1967), где, применяя разработанный им совместно с Лукманом понятийный аппарат, он стремится показать взаимосвязь между религией и конструированием человеком социальной реальности, проследить процесс секуляризации в исторической перспективе, понять роль и значение религии в совр. мире. Работа "Слухи об ангелах" (1969) была, по собственному выражению Бергера, "попыткой преодоления кризиса секуляризма изнутри" и возрождения веры в нашем безрелигиозном мире, где о сверхъестественном остались лишь слухи.
Единственной возможностью выхода из кризиса Бергер считает индуктивный подход к интерпретации религиозных истин, восходящий к "теологии сознания" Ф. Шлейермахера. Этот подход представляет собой историко-феноменологический метод исследования религиозных феноменов, позволяющий проследить традицию вплоть до первоначального опыта, уловить сущность этого опыта и сделать свой собственный выбор. Отправным пунктом этого метода является человеческий опыт, а не божественное откровение, а его цель - поиски сущности христианства, в конечном счете приводящие к усмотрению бога, т. е. к вере.
Проблемы модернизации, социального изменения и развития рассматриваются Бергером в работах: "Бездомное сознание" (1973), "Пирамиды жертв" (1975), "Лицом к современности" (1977), "Капиталистическая революция" (1986), "В поисках Восточно-Азиатской модели развития" (1988). В результате контакта с "третьим миром" Бергер пришел к выводу о необходимости диалога с различными религиями, что означало сдвиг "влево" по сравнению с его изначальной неоортодоксальной позицией. В то же время политические взгляды Бергера эволюционировали (вправо", что выразилось в его переходе на позиции неоконсерватизма. В "Пирамидах жертв" (1975) Бергер равным образом осуждал те способы модернизации, которые были реализованы в Китае времен "культурной революции" и в Бразилии в 60-70-е гг., как наиболее характерные примеры экспериментов в рамках социалистической и капиталистической моделей развития. Обе эти модели Бергер считал в то время неприемлемыми с этической точки зрения, поскольку они потребовали колоссальных жертв в настоящем ради предполагаемых целей в будущем. В "Капиталистической революции" (1986), явившейся итогом разрабатывавшейся на протяжении многих лет теории модернизации, всякие сомнения относительно того, является ли благом для развития стран "третьего мира" капитализм и модернизация, у него отпадают и он становится активным защитником капиталистического пути развития.
Соч.: 1) The sacred canopy. N. Y., 1967. 2) The pyramids of sacrifice. N. Y., 1974. 3) The heretical imperative. N. Y., 1979. 4) The capitalist revolution. N. Y., 1986. http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=256
Феноменология - социологическая парадигма, основанная на философии Э.Гуссерля (1859-1938), согласно которой индивиды воспринимают окружающий мир через призму субъективных значений, приобретенных в процессе социализации. Отсюда следует, что общество - часть человеческого творения. Основателем этого соц. направления был австро-американский философ и социолог Альфред Щюц (1899-1959), разработавший своеобразную разновидность "понимающей социологии". Его основные труды:
-- "Феноменология соц. мира" (1932),
-- "Возвращающийся домой".
Считая, что позитивизм искажал природу соц. явлений, отождествляя их с явлениями природы, Щюц разработал концепцию интерсубъективного мира. Суть этих представлений в том, что позиции, взгляды на соц. реалии одного индивида и другого несовместимы, ибо каждый человек оказывается в своем особом мире повседневной жизни. Шюц считал, что адекватная коммуникация возникает благодаря появлению общего для взаимодействующих интерсубъективного мира, т.е. привычного соц. мира, который в конечном счете обусловлен интеракциями между людьми, принадлежащими к одной весьма узкой соц. группе, которую социолог называет "домашней" группой.
Концепция дома. Особый интерес для Шюца вызывает проблема реадаптации индивида к своей "домашней" группе после того, как они ее покинули по тем или иным причинам и какое-то время жили в иных соц. группах, неизбежно усваивая новые знания и новые измерительные линейки ценностей, типичные для этих групп. Здесь положение возвращающегося отлично от положения чужестранца, поскольку последний готов к тому, что этот мир организован иначе, чем тот, из которого он прибыл. Возвращающийся же ожидает встретить то, что ему хорошо знакомо, но ситуация полностью меняется для возвращающегося домой индивида (пример с солдатом). Шюц приходит к выводу, что "поначалу не только родина покажет возвращающемуся незнакомое лицо, но и он покажется странным тем, кто его ждет".
Питер Бергер (1929) - американский социологи, австриец по происхождению - также представитель феноменологической школы социологии. Его основные работы:
-- "Шум торжественных ансамблей";
-- "Приглашение в социологию";
-- "Социальное конструирование реальности"
-- "Священная завеса" и т.д.
В 1966 году Бергер с в соавторстве с Т.Лукманом написал сою самую известную работу "Соц. конструирование реальности", в которой излагалась теория феноменологической социологии знания, ориентированная на реальность "жизненного мира", на "повседневное знание", предшествующее научному и любому другому. Смысл теории в том, что общество создается благодаря деятельности индивидов, которые обладают знанием в виде субъективных значений или коллективных представлений. Следовательно, соц. реальность конструируется конкретными субъективными значениями людей в процессе их деятельности. Созданный в процессе социализации интерсубъективный мир продолжает существовать, но его необходимо поддерживать. Эту функцию выполняет легитимация, т.е. способы объяснения и оправдания соц. реальности. Главные агенты поддержания - значимые другие. Субъективная реальность по Бергеру всегда зависит от специфического соц. базиса и требуемых для ее поддержания соц. процессов. Важнейшим средством поддержания здесь является общение и употребление одного языка. Через общение индивиды сохраняют в памяти реальности. Но субъективная реальность может трансформироваться (напр., при прекращении общения или контакте с альтернативной реальностью). Курс лекций "Теоретическая социология" В.П. Григорьев. Ярославль, 2002

Феномен - это в переводе с греческого то, что является. В нашем случае речь идет о том, что явилось в сознание человека в его чувственном опыте и далее в процессе его осмысления. Феномен - это и ощущение, и восприятие, и представление, и мысль. Феноменология - это учение о сознании, о феноменах и их смыслах. Основателем феноменологии в том виде, в котором она культивируется в конце ХХ века, считается Эдмунд Гуссерль. Сторонников феноменологии можно обнаружить в любой стране. Из российских философов прекрасными феноменологами были Г. Г. Шпет и А. Ф. Лосев. Обозначим ту проблему, которая занимает феноменологов. Ведь всякое философское направление жизненно лишь в том случае, если оно разрабатывает действительно важную проблему, которая беспокоит многих.
Феноменологи озабочены тем, что богатый жизненный мир человека, наполненный красками, запахами, разнообразными впечатлениями, пройдя через сознание и достигнув стадии науки, мыслей, понятий, идеализаций, оказывается чрезвычайно обедненным, сухим, абстрактным, обезжизненным. Почему это происходит? Потому, утверждают феноменологи, что мы плохо понимаем само сознание. Забвение жизненного мира - это результат плохого философствования. Феноменология как раз и стремится восполнить этот недостаток. Феноменологи считают, что их коллеги, представители других философских направлений, не обращают должного внимания на работу сознания. А между тем современный мир, всемерно культивируя идеалы обезжизненного знания, не только не избегает кризисных явлений, а наоборот, плодит их (бесконечные войны, конфликты, экологические катастрофы, обезличивание жизни человека).
Итак, феноменологи стремятся помочь людям избегать забвения жизненного мира. С этой целью вырабатывается особый феноменологический метод.
Соотносительность субъекта и объекта. Гуссерль недоволен жестким (как, например, у Канта) противопоставлением субъекта объекту. При таком противопоставлении преувеличивают либо значение субъекта (что приводит к субъективизму), либо объекта (что приводит к натурализму). Субъективизм приводит к психологизму, полагают, что содержание науки берется исключительно из сознания. Натурализм понимает сознание как пассивное отражение реальности, а между тем оно активно. Правильная точка зрения состоит в том, что в явлениях сознания субъект и объект даны в их соотносительности.
Эпохе, феноменологическая редукция, интенция. Внешний для человека предмет дается ему в ощущениях, восприятиях, созерцаниях. Но этим познание не закончено, а только начинается. Теперь наступает черед специальной работы сознания. Не навсегда, а на время надо внешний мир "заключить в скобки", воздержаться от поспешных суждений о нем (такое воздержание со времен древних греков называется эпохе). На время анализа внешний мир "замкнут", сведен (редуцирован) к явлениям сознания. При этом нельзя забывать, что в стратегическом смысле сознание всегда ориентировано, направлено на предмет. Это и означает, что сознание интенционально, т.е. направлено на предмет.
Идентирование. Эйдос. Интуиция. Рассмотрим феноменологический метод на конкретном примере. Как воспринять и осмыслить, что такое яблоня? Человек рассматривает конкретную яблоню и синтезирует получаемые от нее восприятия. Человек имеет дело с восприятиями от одной и той же яблони, поэтому синтезирование выступает как идентирование, т.е. "схватывание" одинакового. Так субъект формирует представление "об этой яблоне".
Но как составить себе идею (по Гуссерлю, эйдос) о яблоне вообще? Кстати Гуссерль не случайно использует слово эйдос. Эйдос - это идея, не потерявшая своей конкретности, образности. На пути к эйдосу "яблоня" субъект воображает (фантазирует), представляет себе различные яблони, в том числе и такие ее свойства, которые присущи всякой яблоне. В результате достигается эйдетическое описание. Оно формируется в сознании, без какого-либо вмешательства предмета.
Акту переживания соответствует высказывание. Динамике переживаний соответствует динамика высказываний. Все дело в том, чтобы высказывание обладало подлинным значением. Есть слова и выражения, которые всего лишь указывают на нечто, это бедные знаки. И есть высказывания подлинные, полновесные знаки, в которых человек выражает свое отношение к происходящему, делает себя ответственным за происходящее.
Феноменолог стремится сохранить и приумножить полноту бытия, которая реализуется в динамике созерцаний, переживаний, их смыслов (эйдосов), высказываний. Но благодаря чему удается совершить переход от созерцания отдельных предметов к их смыслу? Благодаря интуиции.
Существенное обстоятельство состоит в следующем: едва ли не во всяком высказывании содержится больше того, на что указывает содержание. Допустим, я, указывая пальцем на книгу, утверждаю: "На этом столе лежит книга". Я вижу два предмета - стол и книгу. Я никогда не увижу в словах "на", "этом", "лежит" тот смысл, который вкладываю в слово "книга". Человек образует смысл не на пустом месте, а благодаря исходным созерцаниям. Но в смыслах заключено больше, чем в созерцаниях.
Итак, феноменолог берет предмет созерцания "в скобки", затем он обогащает созерцание смыслами и только после этого полученный эйдос возвращается предмету, что и означает сохранить полноту жизненного мира. В этом смысле очень показательно, что Алексей Лосев, высоко оценивая гегелевскую диалектику идей, настаивал на замене идей эйдосами. Эйдосы по сравнению с идеями более конкретны, более жизненны, более смыслоемки.
Основные положения феноменологии
-- Начиная философствование, на время анализа самого сознания абстрагируйтесь от внешнего мира, "заключите его в скобки".
-- Обогатите материал созерцания своим воображением (представьте себе то, что вы анализируете так и эдак).
-- Воображение приводит к эйдосу, который обозначьте высказыванием.
-- На основе полученных эйдосов и высказываний интерпретируйте содержание предмета анализа.
-- Избегайте всякого обеднения жизненного мира человека.
В.А.КАНКЕ Электронный учебник "Философия" 2001
Лукман (Luckmann) Томас (14.10. 1927, Есенице, Югославия) - профессор социологии университета в Констанце (ФРГ), ученик и последователь Шюца, ведущий представитель феноменологической знания социологии. После смерти Шюца реализовал задуманный тем проект книги "Структуры жизненного
Феноменология - социологическая парадигма, основанная на философии Э.Гуссерля (1859-1938), согласно которой индивиды воспринимают окружающий мир через призму субъективных значений, приобретенных в процессе социализации. Отсюда следует, что общество - часть человеческого творения. Основателем этого соц. направления был австро-американский философ и социолог Альфред Щюц (1899-1959), разработавший своеобразную разновидность "понимающей социологии". Его основные труды:
-- "Феноменология соц. мира". Подобно Шюцу, философское обоснование социальных наук и возможность выхода из переживаемого современной наукой кризиса Лукман видел в феноменологии жизненного мира.
По замыслу Лукмана, феноменология жизненного мира должна была стать "универсальной социальной наукой", "матрицей" всех социальных наук, способной с помощью метаязыка дать описание универсальных структур жизненного мира. Это необходимо для того, чтобы человек и его жизненный мир заняли в научной космологии соответсвующее место, утраченное ими со времен Галилея. В 1966 г. Лукман опубликовал совместный с американским социологом Бергером труд "Социальное конструирование реальности", в котором разрабатывается феноменологическая версия социологии знания. Эта версия противопоставляется авторами всей предшествующей социологии знания, предметом к-рой было теоретическое знание.
Последнее, по мнению авторов, не только не исчерпывает всего запаса знания, существующего в обществе, но и играет далеко не главную роль в жизни большинства людей, поэтому "ядром" социологии знания должно быть обыденное, дотеоретическое знание, которым человек оперирует в своей повседневной жизни. Теория Бергера и Лукмана связана с анализом "социального конструирования реальности", ее предметом являюися процессы и механизмы, с помощью которых происходит возникновение, функционирование и распространение знания в обществе. Использование феноменологического анализа в качестве метода освещения знания "реальности повседневной жизни" позволяет социологам воздерживаться от причинных и генетических гипотез, а также от утверждений относительно онтологического статуса анализируемых феноменов. Социальная реальность предстает в их концепции в качестве феномена "жизненного мира", как нечто непосредственно данное сознанию индивидов, существующее в их "коллективных представлениях" и конструируемое интерсубъективным человеческим сознанием. При этом снимается качественное различие между социальной реальностью как объективной реальностью, существующей независимо от сознания людей, и социальной реальностью как общественным сознанием.
Основная работа Лукмана по социологии религии "Проблема религии в современном обществе" была написана в 1963 г. Центральным понятием его концепции религии являются "трансцендирование" (выход за пределы биологического существования человека), понимаемое им в духе идей философской антропологии (Шелер, Плеснер, Гелен) как процесс конструирования смыслового универсума. Трансцендирование, согласно Лукману, неотъемлемая сторона человеческой жизни, наиболее ярко проявляющаяся в религиозности. Религиозность - качество самой природы человека, неизменно присутствующее в ней во все времена. Меняются лишь формы ее проявления, которые Лукман связывает с социальными изменениями, происходящими в данном обществе.
Лукман был одним из первых социологов религии, обративших внимание на то, что при упадке "церковно-ориенти-рованной религии" внецерковная религиозность может сохраняться и даже возрастать. Так как сакрализация мира, по его убеждению, необходима неспособному жить без опыта трансценденции человеку, то последний вынужден создавать в современном секуляризованном обществе свою собственную "приватную" религию. По мнению Лукмана, именно эта возникающая на основе различ. религий и культов "невидимая религия" гарантирует человеку "автономию" и возможность "самореализации". Лукман занимался также разработкой социологии языка, рассматривая влияние языка на сознание, обыденную жизнь и конституирование социальных структур.
Соч.: 1) The social construction of reality (with P. Berger). N. Y" 1966. 2) The invisible religion. N. Y" 1967. 3) The structures of the li-vesworld (with A. Schutz) Evanston, 1973. 4) The phenomenology and sociology. N. Y., 1978 http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=334
Самым последова-тельным выражением идей понимающей социологии стала феноменологическая социология, основателем которой стал австрийский философ и социолог, последователь Гуссерля, Альфред Шюц (1899-1959). Основное внимание он уделил созданию философского фундамента социальных наук, оригинальным образом соединив экзистенциализм Хайдеггера, феноменологию Гуссерля, понимающую социологию Вебера и Дж. Мида, философию жизни А. Бергсона.
Методологию понимания (в веберовском смысле как постижение субъ-ективно подразумеваемого смысла социального действия) Шюц перенес из сферы гносеологии в область онтологии. Иными словами, понимание перестало служить исключительным методом социальных наук. Оно превратилось в универсальный прием конструирования любого социального действия, института, статуса, роли и т.д., который присущ любому человеку.
Шюц продолжил идею Дильтея о внутреннем мире человека как потоке пере-живаний, отображенных в социальных символах и значениях. Жизненный ми-р, ключевая категория феноменологической социологии, обозначает мир повседневного знания и деятельности. На его базе формируется сложнейший мир научных абстракций. Шюц проследил эту связь и доказал, что прототип научных понятий кроется в пов-седневном знании людей. Он открыл множественность миров, из которых состоит вселенная человеческого существования: жизненный мир повседневности, мир науки, мир художествен-ной фантазии, мир религиозной веры, мир душевной болезни и т. д. Высшее место в иерархии миров занимает повседневность, на основе которой формируются все прочие миры. Каждый из этих миров представляет собой совокупность данных опыта, характеризующуюся определенным когнитив-ным стилем. Ког-нитивный стиль - неповторимый узор, включающий личное отношение к миру, способы решения проблем существования, фор-мы восприятия и осмысления мира и т.п.1
Идеи Шюца получили распространение в 60-70-е годы, став исходным пунктом множества концеп-ций феноменологической социологии (<структурная социология> Э. Тирикьяна, социология знания Бергера и Лукмана, этнометодология Гарфинкеля, когнитивная социология А. Сикурела, многочисленные версии социологии повседневности). Феноменологическая социология (<социология знания>) в лице П. Бергера и Т. Лукмана дает следующий ответ в <Основах знания в повседневной жизни>: <Метод, который мы считаем соответствующим прояснению оснований знания в повседневной жизни, - это феноменологический анализ, чисто описательный <эмпирический> метод>, тяготеющий к <естественным> (natural) данным>2.
В феноменологической социологии, как и во всех прочих ответвлениях понимающей социологии, общество рассматривается не как жесткий каркас, структурирующий вокруг себя множество текущих событий, а как неустойчивое образование, созданное и постоянно воссозда-ваемое в духовном взаимодействии индивидов. Общеродовая черта, объединяющая все эти направления, - сознательное противопоставление количественной методологии позитивизма новых приемов познания, свойственных только гуманитарному знанию, стремление осмыслить социальный мир в его человеческом измерении, в соотнесении с ценностными ориентациями, идеями, целями и мотивами реальных людей.

ЛУКМАН (Luckmann) Томас (р. 1927) - немецкий социолог, ученик и последователь Шюца, ведущий представитель феноменологически ориентированной социологии, профессор социологии университета в Констанце (ФРГ). Основные сочинения: "Проблема религии в современном обществе" (1963), "Социальное конструирование реальности" (совместно с Бергером, 1966); "Невидимая религия" (1967); "Структуры жизненного мира" (совместный проект с Шюцем, опубликовано после смерти последнего в 1973) и др. В книге "Социальное конструирование реальности" развил идеи Шю-ца ("Структуры жизненного мира") о потенциале феноменологического анализа реальности повседневной жизни. "Социальное конструирований реальности" предлагает феноменологическую версию социологии знания, предмет интереса которой составляют не "идеи" или теории, но то, что считается "знанием" в обществе, в повседневной, дотеоретической жизни. Иначе - она должна понять процессы, в результате которых человеческое знание развивается, передается и сохраняется в социальных ситуациях, в результате чего знание становится основополагающей реальностью для рядового человека, т.е. социология знания имеет дело с анализом социального конструирования реальности. Теоретическое знание, традиционный предмет анализа, представляет собой, по Л., лишь часть существующего знания и должно пониматься в контексте общего "запаса знания", существующего в обществе. Феноменологический анализ повседневной жизни - ее субъективного восприятия - позволяет воздержаться от причинных и генетических гипотез, а также от утверждений относительно онтологического статуса анализируемых феноменов. При описании повседневной реальности особый интерес представляют до - и квазинаучные интерпретации повседневной жизни, которые считаются само собой разумеющимися, но в рамках феноменологических скобок. Мир осознается как состоящий из множества реальностей, высшая из которых - реальность повседневной жизни, представляющая собой интерсубъективный мир, разделяемый с другими людьми. По сравнению с реальностью повседневной жизни другие реальности оказываются конечными областями значений, отмеченными характерными способами восприятия. Реальность повседневной жизни воспринимается и понимается в континууме типизации, анонимность которых возрастает по мере их удаления от ситуации "здесь и сейчас". Таким образом, социальная структура - это вся сумма типизации и основанных на них повторяющихся образцов взаимодействия, т.е. реальность повседневной жизни, ее ясность и устойчивость, становится возможной благодаря процессам объективации, важнейший из которых - процесс сигнификации. Общество, по Л., производится в процессе объективирования субъектов, которые затем повторно присваивают или интернализуют его (через сигнификацию), что образует непрерывный диалектический процесс. В дальнейшем Л. продолжил исследования влияния языка на сознание и конструирование социальных структур. Социология знания предполагает разработку проблем социологии языка и социологии религии, которые перестают считаться периферийными специальностями, но, напротив, представляют непосредственный интерес для социологии как таковой. Основная работа Л. в данной области - "Проблема религии в современном обществе", а главное понятие - "трансценди-рование", понимаемое как конструирование символического универсума, основная функция которого заключается в легитимации и интеграции всего социального порядка. Транс-цендирование - необходимая сторона человеческой жизни, наиболее ярко проявляющаяся в религиозности, истоки которой коренятся в конституции человека. Исторически меняются формы ее проявления. При упадке церковной религиозности внецерковная (или "неспецифическая"), представляющая собой всеобщую социальную форму религия дает возможность личной самореализации, формируя "невидимую религию". http://fil.vslovar.org.ru
Добреньков В_И_, Кравченко А_И_ Методология и история социологии.

ЛУМАН (Luhmann) Никлас (р. 1927) - немецкий социолог, представитель системного и функционального подходов, профессор общей социологии и социологии права Би-лефельдского университета. Основные работы: "Социальные системы: очерк общей теории" (1984), "Наблюдения современности" (1992) и др. В своем творчестве пытается ассимилировать идеи различных социологических ориентации (структурного функционализма, феноменологии, философской антропологии). Предмет социологии, по Л., - социальные системы, определяемые не как вид объектов, а как форма различения системы и среды. Самореференция, в отличие от инореференции, устанавливает тождественность системы через отношения между ее элементами, только внутри системы может быть установлено, что к ней относится, а что - нет. Как только появляется потребность управлять самонаблюдениями, не ставя их всецело в зависимость от наличных ситуаций, можно говорить о самоописаниях. Самоописания фиксируют структуру, "текст" для возможных наблюдений, проходят проверку в эволюции идей и существуют как традиция. Между комплексностью системы и традициями самоописания (социальной структурой и семантикой) нет синхронизированного соответствия, в чем Л. видит большинство теоретических трудностей социологии. Положение осложняется тем, что современное общество, основанное на функциональной дифференциации, утратило бесконкурентную репрезентацию тождества. Функциональные системы (политика, хозяйство, наука, право, воспитание, уход за больными, религия и семья) оперативно замкнуты и обладают каждая своим способом рефлексии, опирающимся на то, что функционально важно и имеет смысл для системы. Отсутствие в обществе независимой позиции, исходя из которой можно было бы описать его обязательным для других образом, приводит к увеличению степени контингентности ("возможности быть по-другому"). Но современное общество не признается в своих проблемах и вырабатывает темпоральные и идеологические различения, благодаря которым оказывается в состоянии образовывать теории общества. Для европейской рациональности характерно также систематическое наблюдение второго порядка (рынок, общественное мнение), определяющее, какое именно различение используется и что может или не может видеть наблюдатель. Способность видеть различения как различения, а не просто объекты, лежит в основе воспроизводства (аутолойесиса) системы. Ау-толойетическая операция не предполагает воспроизводимости причин и условий производства, поэтому социальная система состоит из коммуникаций как ограничителей, допустимых в системе отношений. Понятие коммуникации существенно для теории систем, т.к. у Л. оно тождественно определению социального: с помощью коммуникации система выделяет себя из среды и отличается от всего, что не является коммуникацией, коммуникация служит и элементом, и операцией системы, коммуникация о коммуникации создает самоописание общества и одновременно воспроизводит его. Для того, чтобы коммуникация могла заниматься сама собой, она должна быть достаточной степени сложности, т.е. различать информацию, сообщение и понимание. Значение языка проявляется в том, что он обеспечивает структурное соединение коммуникации и сознания, возбудимость общества посредством сознания. http://fil.vslovar.org.ru

Луман (Luhmann) Никлас (08.12. 1927, Люнебург) - немецкий социолог-теоретик, ведущий представитель системного и функционального подхода в социологии; ординарный профессор общей социологии и социологии права в Билефельдском университете (с 1968). Испытал влияние и ассимилировал существенные аспекты концепций Парсонса, Гелена, феноменологии и кибернетики.
Начиная с первых методологических работ, содержащих программу "радикализованного функционализма", Луман решительно борется с элементами любого рода телеологии и "онтологической метафизики" в социологии. Для Лумана нет ни самодостаточного бытия, ни самоценного смысла. Все может быть иначе ("контингентно"). Т. обр., нет традиционной расшифровки функциональности как "полезности", "целесообразности" и т. п. Функция оказывается "регулятивной смысловой схемой" сравнения контингентного и поиска функциональных эквивалентов. Область сопоставления указывает системная теория. В центр исследования Луман ставит отношение "система - окружающий мир", где функционально эквивалентные способы решения возникающих проблем получают общую точку отсчета. Система отграничена от окружающего мира как область меньшей "комплексности" от области большей "комплексности". "Комплексность" - не онтологическое свойство, а соотносительная характеристика системы и окружающего мира, зависящая от кол-ва элементов, возможных между ними связей, состояний, совместимых с опред. структурой, избирательности в соотнесении и др. Решение проблемы комплексности называется редукцией.
По Луману, редукция комплексности в психических и социальных системах носит смысловой характер. Предмет социологии - социальные системы. Смысловой выбор характеризуется тем, что за избранным всегда как бы просвечивает неизбранное, определенность достигается через отличенность от иного. Смысл имеет три измерения: предметное, временное и социальное. Самотождественность предмета - в отличии от др. предметов. Самотождественность настоящего - в различении горизонтов прошлого и будущего. Смысл социальности (и социальность смысла) - в непременной импликации "другого Я" при любом индивидуальном смыслополагании. Взаимодифференциация трех измерений - один из рез-тов эволюции. Простейшие социальные системы - "интеракции" - образуются через взаимосогласование (а не благодаря общим культурным нормам, как считал Парсонс) действий и переживаний присутствующих участников общения. Принципиально иной тип социальной системы - об-во, охватывающее все действия, достижимые для соотнесения друг с другом в коммуникации. Действие (понимаемое как "событие" в системе) есть подлинный элемент социальной системы, оно производится и воспроизводится в ней в соотнесении (коммуникации) с др. действиями-событиями.
Человек как целостная личность не входит ни в одну систему, а является составляющей окружающего мира, комплексность которого представляет проблему для системы. Это становится особенно очевидно при эволюции и дифференциации социальных систем, удалении от непосредственного межличностного общения и автономизации крупных систем при нарастающей абстрактности общества как такового. В прошлом приоритет политики позволял обществу самоинтерпретироваться ("тематизировать себя") как государство. Затем то же произошло с приоритетом экономики. Ныне об-во не более, чем предельная возможность повсеместного социального взаимодействия ("мировое об-во"). Автономизировавшиеся системы - "политика", "хозяйство", "наука", "религия", "право" - самопроизводятся ("аутопойесис"), их элементы соотнесены исключительно друг с другом ("самореференция"), что делает их непрозрачными друг для друга и осложняет взаимосогласование и совместное оперирование ("взаимопроникновение"). Но точно так же как любой элемент становится элементом лишь в самосоотнесении и само-отличении от иного, так и самотождественность системы обеспечивается через самосоотнесение с иным ("рефлексия"). Для этого разрабатываются специальные "рефлексивные механизмы", "органы рефлексии" и т. п., одновременно повышающие чувствительность системы к окружающему миру и неспособность воспринимать его помимо специфических системных критериев. Поэтому внутрисистемное общение гарантировано "символически обобщенными средствами коммуникации" ("власть" в политике, "истина" в науке, "вера" в религии "любовь" в семье), а межсистемное`- затруднено.
Описанное состояние современного общества Луман рассматривает как ненеобходимый результат ненеобходимо протекающей эволюции. Механизмы эволюции ("изменчивость", "отбор", "стабилизация") и ее осн. этапы (переход об-ва от "сегментарной" дифференциации к "стратификации", а затем - к "функциональной" дифференциации) описаны в более традиционном ключе, чем все остальное. В целом системно-социологический словарь Луман все более широко используется в западно-германской социологии, признанным лидером которой он является наряду с Хабермасом уже более 10 лет.
Соч.: 1) Soziologische Aufklarung. Bde. 1-3. Opiaden, 1970-1984. 2) Gesellschaftsstruktur u. Semanti.. Bde. 1-2. Fr./M" 1981-1982. 3) So-ziale Systeme. Fr./M., 1984. http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=335

Современное общество есть аутопойетическая и самореферентная система, т.е. современное общество самовоспроизводит и самоопределяет себя. Оно уже больше не нуждается ни в какой внешней среде для самовоспроизводства. Нет необходимости ни в Боге, ни в системе трансцендентных ценностей, выполняющих латентную функцию, согласно Т. Парсонсу. И в этом заключается принципиальное отличие в понимании общества между Луманом и Парсонсом.
Одна из аксиом Парсонса заключалась в признании самовоспроизводящейся системе ценностей и норм, имеющих значение для общества в целом. Н. Луман утверждает обратное, что эта аксиома не применимо как раз к современному глобальному обществу, она не применима к описанию общества на уровне всего общества. Н. Луман считает, что одна из функций современного общества, проявляющаяся в его аутопойетичности и самореферентности, состоит в снятии общего нормирования, что позволяет анализировать современное общество без привлечения нормативных суждений, без привлечения "категорических" императивов и "трансцендентных" систем.
И здесь надо обратить внимание, что Н. Луман подходит социологически очень конкретно к описанию общества. Дело в том, что не всякое общество предстаёт аутопойетической и самореферентной системой. Н. Луман старается описать новые социальные реалии, новый тип социального общества, которого раньше человечество не знало. И для теоретического осмысления, описания этого нового общества нужны новые средства, понятия. Для этих целей приходится социологу обратиться к современной кибернетике, теории систем, к теории вероятностей и др. современным наукам. Общество является одной из наиболее сложных систем, поэтому и нужны здесь заимствования из наук, изучающих более простые системы.
Н. Луман выделил три типа общества: архаические общества, общества высокой культуры и современные, глобальные общества. Между ними есть существенные различия.
Архаические общества, по определению Лумана, - это малоразвитые общества, дифференцированные на равные единства - сегменты по принципу родства или совместного проживания. Здесь слабое разделение труда на основе возрастных и половых ролей. Почти нет политического господства, либо оно только формируется.
Общества высокой культуры - это более крупные и комплексные общества. Им уже знакомо функциональное разделение, и прежде всего в сфере политики и религии. Для них характерна социальная стратификация, наличие городов, где наблюдается экономическое разделение труда. "Иногда они образуют огромные империи".
"Современное общество - общество, постепенно охватывающее весь населённый мир в одну гигантскую социальную систему". Структурно оно основано на функциональном разделении, а не на стратификационном. Функциональное разделение охватывает такие области социума как политика, экономика, научные исследования, сфера семьи. Это общество создаёт неподвластное центральному контролю многообразие возможностей переживаний и действий, ускоряющих общественные изменения в "дотоле неведомых истории масштабах". Современное общество "может индустриально-технически перестроить свои отношения с естественной окружающей средой, добившись более высокого уровня относительной независимости".
В этих трёх типах общества по-разному решаются социальные проблемы. Н. Луман показывает это на примере взаимопомощи. Так, в архаическом обществе взаимопомощь понималась, как обязанность помогать либо отдавать излишки. Само общество в известной степени основывалась на взаимопомощи. В обществах "высокой культуры" помощь основывается на морально обоснованной, упорядоченной в соответствии с социальными слоями структуре ожиданий. Помощь здесь оценивается как нравственный и религиозный долг. Она мотивируется индивидуализированной моралью и религией. Но общество уже не включало в себя помощь как необходимый элемент, хотя подобные вероучения и соответствующие моральные принципы взаимопомощи способствовали интеграции общества. Современное глобальное общество не основывается на взаимопомощи и не интегрируется посредством вероучений или систем нравственных норм. "Зато оно формирует окружающую среду, способную создать организованные социальные системы, специализирующиеся на помощи. Благодаря этому помощь становится услугой с недосягаемым уровнем гарантированности".
Таким образом, современное общество проблему помощи, как и др. социальные проблемы, решает через создание соответствующих социальных систем, организаций, институтов, "посредников", т.е. системно. При этом на организацию помощи влияют уже не столько моральные факторы, сколько системные факторы тех же организаций помощи, - кто эффективнее работает, тот получает больше субсидий и т.п.
Н. Луман не отрицает существования и личной помощи как социальной формы. "Конкретная помощь так же возможна и так же имеет смысл, как и раньше, - и сегодня можно взять за руку пожилого человека и помочь ему перейти через улицу с оживлённым движением. Вот только пафосу помощи действительно пришёл конец. Можно помогать, а можно и не помогать, если у тебя в этот момент другие цели. Общество признаёт, в том числе нормативно, свободу индивидуального решения. В этом заключаются условия индивидуализации и добровольности, которые без исчезновения общественного нормирования просто бы не могли появиться".
В условиях глобального общества меняется само понятие "помощи". Так проблема "помощи развивающимся странам", которую надо решать в глобальном масштабе, не умещается в прежние формы "помощи". Они требуют планового управления социальным развитием, самой общественной эволюцией. "И с тех пор, как стало ясно, что земля круглая и ресурсы ограничены, напрашивается новое, глобальное определение помощи, а именно как проблемы распределения". Для её практического решения не достаточно ни морали, ни религии. И пока, к сожалению, нет и достаточных политических, организационных и научных ресурсов. Но, следуя принципу "невероятности коммуникаций", можно всё же ожидать вероятного её разрешения самим обществом.
К глобальному обществу привели качественные изменения в прежнем типе общества. Это изменения в экономике, где утвердилась рыночная форма, предполагающая свободную конкуренцию и мировое хозяйство. В социальной сфере - это переход от стратификации к функциональной дифференциации, - важнейшее социальное изменение. Дело в том, что стратификация для своего существования нуждалась во "внешних" системах, выполняющих латентную функцию, функцию легитимности. В конечном счёте стратификационная иерархия упиралась "своим верхним концом" для устойчивости в неподвижного Бога. Для общества функциональной дифференциации ничего подобного не надо.
Как можно оценить социальное учение Н. Лумана? Он, несомненно, правильно обратил внимание на изменившийся характер современного общества. Он поставил проблему адекватного его социологического описания и понимания. Н. Луман правильно выделил такие черты современного общества, как его аутопойетичность, самореферентность, глобализм, системность, институциональность и др.
И в то же время не со всеми его идеями можно согласиться. Глобальное общество обладает не только чертами аутопойетичности и самореферентности, но и чертами открытости, интерреферентности. Об этом, в частности, свидетельствуют проблемы "социального риска", "социальных конфликтов", от которых не может избавиться и аутопойетическая и самореферентная система. - Примерами являются глобальная экологическая проблема, религиозные войны, движение антиглобалистов и другие. Вопрос об отношении к природе, вопрос об её соответствующем описании и понимании в рамках той или иной гуманитарной теории, от социологии и философии до этики, является определённой "лакмусовой бумажкой" на реальность этих теорий, как раньше таковой являлась проблема Бога.
Н. Луман не учитывает в должной степени и ценностный фактор, в частности морально ценностный. А ведь моральные ценности трансцендентны, и в этом смысле всеобщи, абсолютны. Следовательно, они присущи и глобальному обществу, его системным элементам, институтам. И если это не столь важно для самого подобного общества, то это важно для человека. И согласится ли человек жить в таком аутпойетическом и самореферентном обществе, которому нет дела до морали, до моральных оценок, до религии?! Одной из причин исторического поражения марксизма было пренебрежение им в теории и на практике морали и религии. Н. Луман сказал бы, что то, что случилось с марксизмом и должно было случится в условиях общества "высокой культуры". Марксизм действовал не в его парадигме, хотя исторически принадлежал ему. И общество расправилось с ним. Иное дело современное глобальное общество, для такого общества марксизм не подходит уже по другим, содержательным причинам. Но не произойдёт ли подобное и с теориями типа Лумана?! Я именно так считаю. Вот только нужны рациональные обоснования, доказательства для подобного интуитивного вывода!
Думается, что возразить Н. Луману можно и с точки зрения субъекта. Любой системный подход плохо учитывает субъективный фактор, как и развитие предмета. Так вот, точка зрения Лумана есть точка зрения определённого субъекта, а именно субъекта конца XX века, при этом принадлежащего к социальной группе разделяющей атеистический взгляд на мир. С точки зрения именно такого субъекта религия и мораль трансцендентная ничего не значат, они воспринимаются как продукты определённого социального времени, т.е. как нечто относительное, историческое. Но сама подобная точка зрения относительна. Эта точка зрения субъекта не видящего ничего объективного и трансцендентного за ценностями религиозными и моральными. Это парадокс герменевтики, герменевтический круг. Но если подобный субъект не замечает интеллигибельного трансцендентного содержания предметов, то это ещё не значит, что его и в реальности нет.
Как разорвать герменевтический круг? Один из путей - вера в трансцендентность. Другой путь - теории трансцендентные, думается, более обоснованы, способны рационально объяснить более широкий круг явлений, нежели теории имманентные. В любом случае, теории не признающие трансцендентное не более обоснованы, нежели признающие таковое. Другими словами, имманентизм не более обоснован, чем трансцендентализм
Против точки зрения Н. Лумана и др. можно также возразить, что их социология не учитывает в должной степени и связь общества с природой и с Богом, а не только с человеком. Их исходная посылка о самореферентности и аутопойетичности общества может быть принята лишь отчасти. Дело в том, что современное общество действительно обладает свойствами и аутопойетичности и самореферентности, но не в абсолютной степени. Общество есть лишь часть универсума, которая может быть адекватно понята лишь в единстве с другими частями космоса, в том числе и в связи с человеком, с природой и с Богом.
Теории аутопойетического общества предстают абстракциями. Да, подобное общество даже может проектироваться, конструироваться, но насколько оно будет жизнеспособным?! Глобальные проблемы, в том числе экологическая, свидетельствуют об ограниченности таких теорий и социальных конструкций, и даже об их социальной и нравственной вредности.

Сорокин Питирим Александрович (21.01.1889, Жешарт, ныне Коми АССР,- 10.02.1968, Уинчестер, США) - американский социолог русского происхождения. После эмиграции в 1922 г. занял видное положение в западной социологии. Сорокин критиковал господствующую в США эмпирическую тенденцию и развивал учение об "интегральной" социологии, охватывающей все социологические аспекты широко понятой культуры. Социальная действительность рассматривалась Сорокиным в духе социального реализма, постулировавшего существование сверхиндивидуальной социокультурной реальности, несводимой к материальной реальности и наделенной системой значений. Характеризуемая бесконечным многообразием, превосходящим любое отдельное ее проявление, социокультурная реальность охватывает истины чувств, рационального интеллекта и сверхрациональной интуиции. Все эти способы познания должны быть использованы при систематическом исследовании социокультурных феноменов, однако высшим методом познания Сорокин считал интуицию высокоодаренной личности, при помощи которой были, по его мнению, совершены все великие открытия.
Сорокин различал системы социокультурных феноменов многих уровней. Самый высокий из них образуют социокультурные системы, сфера действия которых распространяется на мн. общества (суперсистемы). Они организуются вокруг фундаментальных предпосылок реальности и основы методов ее познания, т. е. мировоззрений. Из них он выделяет следующие: (1) "чувственная" суперсистема (реальность воспринимается непосредственно чувствами); (2) "умозрительная" (реальность познается при помощи интуиции); (3) и "идеалистическая" (рассматриваемая как комбинация двух первых). Им соответствуют три формы истины - чувственная, духовная (интуитивная) и рациональная.
В различные периоды истории эти базовые предпосылки и соответствующие им суперсистемы находятся в различных фазах своего развития. В то же время в любой период истории сосуществуют пять основных, стремящихся к постоянству культурных систем низкого уровня: язык, этика, религия, искусство, наука. Создавая концепцию всемирно-исторического развития человеческой культуры, Сорокин, в качестве ее философской базы полагает идеалистическое понимание истории, опирающееся на интуитивный метод познания. В то время, когда проблема социального изменения почти не привлекала внимание западных социологов, Сорокин предложил своеобразную теорию социокультурной динамики. Он рассматривал действительность как процесс закономерного изменения, к-рый внутри социокультурных систем носит диалектический характер. Доминирующее мировоззрение и обусловленные им основные принципы восприятия действительности постепенно исчерпывают свои возможности и заменяются одним из двух других альтернативных мировоззрений. Соответственно сменяются тотальные типы культурных суперсистем.
При помощи диалектики Сорокин стремился объяснить ритмическую периодичность социокультурных изменений, искал их источники. Процесс перехода суперсистемы от одного доминирующего мировоззрения к др. (подобно изменениям в движении часового маятника) сопровождается радикальной трансформацией социальных институтов и нормативных образцов. Три главных типа таких образцов (семейные, договорные и принудительные) Сорокин расположил в континууме солидарность - антагонизм. Разрушение интегративной базы и возникновение альтернативного доминирующего культурного этоса сопровождается длительными периодами социальных и культурных кризисов, войн и др. бедствий.
Согласно Сорокину, первая мировая война и Октябрьская революция - результат огромных переворотов в социокультурной системе западного общества, предвосхищающий дальнейшие социальные и культурные потрясения. Исследовав влияние социальных потрясений на поведение личности, Сорокин выдвинул "принцип поляризации", согласно которому тенденция к моральной индифферентности и рутинному поведению усиливается в периоды обострения общественных кризисов, когда большинство ищет гедонистического удовлетворения, в то время как меньшинство ориентировано на альтруистическую, религиозную и т. п. активность. Когда социальное потрясение минует, поведение возвращается к прежнему, "нормальному" распределению. Сорокин не верил, что Запад выйдет из фазы имманентного кризиса и вступит в период гармонического международного развития. Он остался острым критиком тех социальных тенденций, которые считал ответственными за кризис, - концентрации власти в руках безответственных личностей и анархизации моральных норм, типичных для последней фазы чувственных систем.
Западная Европа, обогатившая чувственную культуру, по убеждению Сорокина, уже прошла пик своего творческого развития. Исходя из этого, он фокусировал свои исследования после второй мировой войны на способах поведения, значение которых, по его мнению, возрастало на позднесенситивной стадии: на формах и проявлениях любви и альтруизма, их распределении и социальном выражении. Знание этого жизненно важно для подготовки к следующей за сенситивной эпохе. В западной социологии высоко ценятся как концепция социокультурной динамики Сорокина, так и его эмпирические исследования мобильности социальной и социальной стратификации. Значителен и его авторитет как критика чрезмерного увлечения количественными методами и др. формальными процедурами в социологии в ущерб содержательному анализу.
Соч.: 1) Система социологии Пг., 1920. Т. 1-2. 2) Social and cultural dynamics. N. Y., 1962. V. 1-4. http://socio.rin.ru/cgi-bin/article.pl?id=386

Социокультурой Сорокин называет тот суперорганический мир, ту новую вселенную, которая создана человеком. Социокультура включает следующие составные части:

- бесконечно богатую идеологическую совокупность смыслов, объединенных в системы языка, науки, религии, философии, права, этики, литературы, живописи, скульптуры, архитектуры, музыки, экономических, политических, социальных теорий и т.д.;

- материальную культуру, представляющую предметное воплощение этих смыслов и охватывающую все, начиная с простых средств труда и кончая сложнейшим оборудованием;

- все действия, церемонии, ритуалы, поступки, в которых индивидами и их группами используется тот или иной набор смыслов.
Как говорит Сорокин, социокультура имеет свою ментальность, собственную философию и мировоззрение, собственную религию и образец "святости", собственные представления правового и недолжного, собственные формы изящной словесности и искусства, свои нравы, законы, кодекс поведения, свои доминирующие формы социальных отношений, собственную экономическую и политическую организацию и, наконец, собственный тип личности со свойственным только ему менталитетом и поведением.

Основой и фундаментом всякой социокультуры являются, по Сорокину, ценности, определяющие ее центральный принцип. Понятие ценности Сорокин разъясняет на примере культуры Запада средних веков. Главным принципом или главной ценностью этой культуры являлся Бог. Все важные ее разделы выражали данную фундаментальную ценность. Архитектура и скульптура были библией в камне, живопись, музыка, литература были насквозь пронизаны религией. Наука являлась лишь ее прислужницей. Даже семья была только священным религиозным союзом. Организация экономики контролировалась религией. Господствующие нравы и обычаи, образ жизни и мышления исходили из своего единства с Богом, а чувственный мир рассматривался только как временное прибежище человека на пути к вечной обители Бога.

Любое общество характеризуется присущей ему системой ценностей Она является основным регулятором человеческой деятельности, от нее зависят мысль, творчество и верования индивидов каждого общества. Сорокин полагает, что, исследуя культурные качества (значения, нормы, ценности), скрытые в сознании индивидов и выявляющиеся в их деятельности (в культурных образцах), можно выявить длительные, опирающиеся на одни и те же ценности периоды человеческой истории, т.е. разные культуры. Каждая из этих культур неповторима, она рождается, достигает расцвета и затем умирает. На смену ей приходит другая культура, опирающаяся на новую систему ценностей и создающая свой, особый мир человеческого существования. Культура как специфический тип исторической целостности имеет в основе несколько главных посылок: представления о природе реальности, о природе основных потребностей человека, о степени и методах их удовлетворения. Последовательность уникальных культур и представляет собой исторический процесс.

Сорокин выделяет три основных типа культуры, или типа мировосприятия в истории человечества: идеационалъную (ideatiional), идеалистическую (idealistic) и чувственную (sensate). Буквальный перевод не отражает вполне смысла терминов Сорокина. В. Сербин предлагает переводить их как "религиозная", "промежуточная" и "материалистическая" культура [1]. Каждая из основных культур подчиняется одному общему фундаментальному принципу и основывается на общей фундаментальной шкале ценностей.
Основу религиозной культуры составляет представление о боге как всепроникающей реальности, которой подчинено земное существование человека. Примером такой культуры является западноевропейское средневековье. Материалистическая культура основывается на противоположном принципе: реально существует только то, что поддается восприятию органами чувств. На принцип "вещности" опираются все стороны жизни данной культуры - ее политика и экономика, искусство и литература, этика и право. Даже религии в период материалистической культуры являются псевдорелигиями, имеющими дело прежде всего с земным, а не небесным содержанием. В частности, в США миллионы людей всерьез верят, что Бог может помочь разбогатеть, сделать карьеру, обойти конкурентов и т.д. тем, кто усердно ему молится. Промежуточная культура соединяет в себе элементы как религиозной, так и материалистической культур. Основной ее принцип: существующая реальность частично поддается восприятию органами чувств, а частично схватывается интуицией.

Всю человеческую историю Сорокин истолковывает как смену этими тремя типами культур друг друга. В античной Греции до конца IV в. до н.э. господствовала религиозная культура. На смену ей пришла греко-римская материалистическая культура, существовавшая примерно до IV в. н.э. Эта эпоха сменилась христианской религиозной культурой. Затем, после сравнительно непродолжительной промежуточной культуры, утвердилась материалистическая культура. Теперь эта культура находится уже в глубоком кризисе, предвещающем становление новой, более совершенной формы религиозной культуры. Как говорит Сорокин, ночь переходной эпохи начинает спускаться на нас, с ее кошмарами, пугающими тенями, душераздирающими ужасами. За ее пределами различим, однако, рассвет новой великой идеациональной культуры, приветствующей новое поколение - людей будущего.

Распад каждой культуры сопровождается кризисными явлениями во всех сферах жизни общества. Например, в заключительный период греко-римской материалистической культуры наблюдались падение морали и нравов, распад семейных связей, разрушение экономических устоев общества, резкий рост "кривой насилия". Современникам представлялось, что близится конец мира и что будущего не существует.

27

Сорокин подробно останавливается на кризисе современной, материалистической культуры. Ее началом была эпоха Возрождения. После аскетизма средневековья и явного приоритета небесной жизни над земной люди заново начали открывать красоту земного мира и земной жизни, познавать окружающую их природу, расширять горизонты своего видения - географические, научные, духовные. Но постепенно творческая энергия материалистической культуры истощалась, ее ценности все более обесценивались, идеалы тускнели. Этот кризис начался с конца XIX в. и теперь все усиливается. Искусство современной культуры дало миру выдающихся художников, но оно же несло в себе зародыши собственной гибели, ставшие очевидными сейчас. В средние века искусство связывало человека с богом, в материалистической культуре оно сделалось средством общения художника со зрителем и превратилось в рыночный товар. Кубизм, абстракционизм и т.п. - это восстание против изживших себя форм искусства, но не искусство будущего. В науке, обеспечившей блестящие технические достижения, наблюдается острый кризис материалистического подхода. С появлением теории относительности Эйнштейна, квантовой механики, принципа неопределенности понятие материи стало расплывчатым, смешалось с понятием энергии. Раздробленность и неопределенность, царящие в науке, подталкивают к идее, что в мире должно существовать некое направляющее начало, не поддающееся физическому восприятию. Выражением кризиса в области этики и права является снижение авторитета этических и правовых норм. Моральные ценности рационализируются, им придается утилитарный смысл. Понятие негативной моральной ценности подменяется понятием противозаконности, и дозволенным оказывается все, что не преследуется по закону. Утилитарное истолкование морали и права ведет к росту преступности, насилия и терроризма. Кризисная ситуация затронула семью, политическую организацию, экономическую структуру, международные отношения. Человек, говорит Сорокин, морально деградировал до уровня усложненного животного, оправдывающего с помощью напыщенных идеологий наихудшие из своих действий. Мир брошен в пучину катаклизмов, войн, мятежей, революций. Зажатый между двух эпох, современный человек подобен лодке без весел, которую бросают из стороны в сторону ветры его животных страстей, выскользнувших из-под контроля рациональных и сверхрациональных сил. Но мировая культура вечна, и на смену уходящей в прошлое материалистической культуре идет новая, более совершенная культура. В настоящем и в ближайшем будущем, - мрак, но, пройдя через этот мрак, человечество опять выйдет к свету, как это уже не раз случалось в мировой истории.

Сорокин выводит общую формулу перехода от материалистической к религиозной культуре: кризис - крушение - очищение - переоценка ценностей - возрождение. Под "возрождением" подразумевается появление новой религии или возрождение старой. "Крушение" - это осознание пустоты и тщетности материалистического подхода к жизни, завершающееся переоценкой ценностей и возникновением новых идеалов и новой философии жизни.

28

Концепция мировой истории, развиваемая Сорокиным, чрезвычайно схематична. Если оставить в стороне промежуточную культуру, иногда оказывающуюся прослойкой между религиозной и материалистической культурами, то суть концепции сводится к тому, что последние две культуры чередуются друг с другом. Религия оказывается, таким образом, вечным фактором жизни человечества и человеческой истории. Меняются формы религии, но сам тип религиозной культуры вечен, и он всегда будет приходить на смену приземленной материалистической культуре. Эта идея хорошо согласуется с представлениями Сорокина о цели истории: историческая миссия человечества состоит в безграничном созидании, накоплении и усовершенствовании истины, красоты и добра, что приближает человека к высшему творцу, делает его сыном божьим. Сомнительно, однако, что перед историей действительно стоит цель постепенного уподобления человека богу. Не очевидно также, что религия всегда будет сопровождать человечество. Она зарождается у самых истоков человеческой истории, является неотъемлемой характеристикой древней и средневековой культуры, но с возникновением капитализма постепенно отходит на второй план. В тоталитарных, атеистических по своей природе обществах, она вообще не играет заметной роли. Есть основания думать, что человечество движется не к новой великой религии, а, напротив, стоит на пороге упадка религиозности. Во всяком случае, никаких признаков зарождения такой религии нет.

Схема Сорокина, чередующая религиозную и материалистическую культуры, с известными оговорками приложимая к западноевропейской истории, оставляет в стороне все другие регионы мира. Является ли современная материалистическая культура всемирной? Очевидно, нет. Она охватывает только развитые капиталистические страны. Остальной мир остается в тени.

В рассуждениях Сорокина имеется известная внутренняя непоследовательность. Сначала культура представляется как сложное, многоаспектное и дифференцированное целое, включающее всю духовную и материальную культуру. Однако затем культура сводится к некоему простому основополагающему принципу, а смена культур - к смене таких принципов. Но можно ли свести, скажем, современный капитализм к одному принципу или к немногим фундаментальным принципам? В сущности, это означало бы аксиоматизацию теории капитализма. Но такой общепринятой теории не существует, и если бы даже она была, она вряд ли допускала бы аксиоматическое построение. Сходным образом обстоит дело со средневековой культурой, чересчур сложной, чтобы ее сводить к богу как ее основополагающему принципу. Не вера в бога определяла все остальные черты средневековой культуры, а, напротив, сама система этой культуры была такой, что предполагала, в частности, данную веру в качестве одного из своих элементов.

29

XX в., истолковываемый Сорокиным как кризисный и переходный, не привлекает его особого внимания. В результате в стороне остаются тоталитаризм и то противостояние коллективистических и индивидуалистических обществ, которое составляет суть политической истории этого века.

И наконец, действительно ли современное общество переживает тот глубокий кризис, который так ярко описывается Сорокиным? Поскольку проблемы современного коллективистического общества оставляются им в стороне, речь должна идти о кризисе современного капитализма. Развитие последнего и в самом деле является противоречивым, но нет оснований говорить о таком глубоком его кризисе, который способен в обозримом будущем привести капитализм к краху. Сорокин придерживается мнения, что XIX в. был периодом высшего расцвета капитализма и что далее могут следовать только упадок и разложение. Однако история последующего столетия показала, что капитализм только начинает осознавать свои потенции и говорить о его закате даже в конце этого века рано. Нет экономического кризиса капитализма и нет политического его кризиса. Современная наука заметно усложнилась и рассталась с мечтой об абсолютном и конечном познании всех тайн природы. Но ни в науке, ни в связанной с нею технике нет никаких намеков на кризис и тем более на признание неких, стоящих выше науки начал, управляющих миром. Вряд ли можно говорить о кризисе в сфере морали, хотя здесь есть проблемы, связанные с автономией индивидов и ослаблением коллективистических начал в жизни общества. Нельзя с уверенностью также сказать, что в современном искусстве, столь разительно отличающемся от реалистического искусства XIX в., есть определенные признаки кризиса.

СОРОКИН Питирим Александрович (1889-1968) - русский и американский социолог. Представитель позитивистской ориентации в русской социологии. Сам себя С. считал представителем эмпирического неопозитивизма или критического реализма. В детстве С. рано оказался сиротой и бродяжничал. В 1902 поступил, а в 1904 - с отличием окончил Гамскую двухклассную школу, затем поступил в Хре-новскую церковно-учительскую школу. В 1906 - арестован за революционную деятельность, заключен в тюрьму в Ки-нешме, где много читал (Лавров, Михайловский, Маркс, Ленин, Плеханов, Дарвин, Спенсер, Конт и др.). По освобождению решил продолжить образование. В 1909 С. поступает в столичный Психоневрологический институт, где была открыта кафедра социологии Е.В. Де-Роберти и Ковалевским. Через год С. переводится на юридический факультет университета, где проходит обучение под началом Петражитского. Главным достижением этого периода творчества С. становится его монографическая работа "Преступление и кара, подвиг и награда" (1914), которая представляет собой обстоятельный обзор современных криминологических теорий. В 1917 С. получил звание приват-доцента Петербургского университета. Был активен в области популяризаторства, пытался донести до читателя мысли Дюркгейма, идеи которого пронизывают почти все его работы. Февральская революция застала С. "посреди дел". Отложив работу, он опять занялся политикой, принимал активное участие в работе Госдумы, Временного правительства, редактировал эсеровские газеты. За это время им была написана целая серия социально-политических памфлетов. В 1918 опять арестован, но уже новым, большевистским правительством. В 1920 С. избирается руководителем кафедры социологии при факультете об-ществознания Петроградского университета. Предлагает конструирование новой дисциплины - "родиноведения" - призванной синтезировать знания разных естественных и гуманитарных наук. Тогда же он пишет популярные учебники по праву и социологии, публикует работу в двух томах "Система социологии" (1920), которая стала венцом его творчества в России. В 1922 начались массовые аресты среди научной и творческой интеллигенции. В России оставаться было опасно и С. вместе с женой эмигрируют за границу. Сначала С. жил и работал в Праге, а потом переехал в Америку и прожил там весь остаток своей жизни. Творчество С. принято делить на два периода: русский и американский. Его основные работы: русского периода - "Преступление и кара, подвиг и награда"; "Система социологии"; американского - "Социология революции" (1925), "Социальная мобильность" (1927), "Современные социологические теории" (1928), "Систематическая антология сельской социологии" (1930-1932), "Социальная и культурная динамика" (1937-1941), "Общество, культура и личность" (1947) и мн. др. Изначально в своем творчестве С. исходил из позитивистско-бихевиорист-ских оснований. Он считал, что если любое взаимодействие обладает психическим характером, то оно суть социальное явление. Но по мнению С, социолог имеет дело только с внешней стороной социального явления, т.е. с символической, и поэтому в попытке генерализации он неизбежно приходит к утверждению трех основных форм актов: "дозволенно-должные", "рекомендуемые" ("сверхнормальная роскошь"), "запрещенные". Каждая форма существует в связке с соотносимой с ней санкцией. Вся социальная жизнь - нескончаемая цепь акций-реакций, а их взаимодействие - суть исторического процесса. В своей книге "Система социологии" С. предлагает пять принципов построения социологии: (1) социология может и должна быть построена по принципу естественных наук; (2) социология должна отказаться от какого-либо нормативизма; (3) она должна изучать только те явления, которые доступны наблюдению, измерению, проверке; (4) социология должна исходить из фактов и отказаться от всякого философствования; (5) социология является изначально плюралистической дисциплиной. Коль скоро социология изучает взаимодействия (духовное и психологическое), то ее задачей будет являться выявление черт этого взаимодействия. Теоретическая социология по С. изучает взаимодействие с т. зр. сущего и включает в себя три раздела: социальная аналитика (структура социального взаимодействия); социальная механика (социальное поведение и природа, механизмы социальной циркуляции); социальная генетика (основные тенденции развития общества). Практическая социология изучает взаимодействие с т. зр. должного и должна давать рецепты для улучшения социальной реальности. Элементами взаимодействия являются: индивиды, акты (действия) и проводники общения (они же символы интеракции). Индивидам, которые взаимодействуют в социальной реальности, присуще наличие потребности и способность реагировать на стимулы. Акты - выражение внутренних переживаний одних индивидов и стимул, раздражитель для реакций других индивидов. Проводники это то, через что передаются раздражения актов от одного индивида к другому, т.е. по сути, это социальная среда, в которой действуют индивиды (культура). Проводники бывают: физические и символические. Взаимодействие может выступать как антагонистическое или со-лидаристическое, одностороннее или двустороннее, шаблонное или нешаблонное. Классическим трудом в области социальной мобильности и стратификации явилась работа С. "Социальная мобильность". Термин "социальная мобильность" был впервые введен С. и определяется как естественное и нормальное состояние общества; подразумевает не только социальные перемещения индивидов и групп, но и социальных объектов (ценности), т.е. всего того, что создано и модифицировано в процессе человеческой деятельности. Мобильность бывает горизонтальная и вертикальная. В рамках вертикальной мобильности различают нисходящую и восходящую, т.е. социальный подъем и социальный спуск. Все люди в обществе взаимодействуют под влиянием целого комплекса факторов: бессознательных, биосознательных, социосознательных регуляторов. Общество продуцирует нормы, ценности, значения, циркулирующие между социосознательными "эго" - конструирующими общество индивидами. Общество понимается только через эту систему ценностей, норм, значений, присущую только ему. Система эта - культурное единовременное качество. С помощью эмпирических исследований культурных качеств (значений, норм, ценностей) можно выделить близкие, культурные похожие образцы - виды деятельности, мысли, творчество и т.п., но сами эти образцы могут закрепиться в схемах взаимодействий лишь потому, что они являются продуктами логико-значимых культурных систем. Они (культурные системы) формируются под воздействием "двойственной" природы человека - существа мыслящего и существа чувствующего. Если основной акцент делается на чувственной стороне человеческой природы, то детерминируется чувственный образец культурных ценностей, если же на воображении и разуме - нечувственный. При условии баланса чувственных и рациональных стимулов формируются идеалистические культуры. С помощью выработанных в античности ценностных классов: когнитивной деятельности (Истина), эстетического удовлетворения (Красота), социальной адаптации и морали (Добро), конституирующей все остальные ценности в единое целое Пользы, можно объяснить любую социально значимую человеческую активность. Культура становится интегральной лишь тогда, когда общество добивается успеха, балансируя и гармонизируя энергию людей, отданную на службу этим четырем классам ценностей. Дескриптивный анализ должен быть подчинен исходному примату культурных ценностей, даже в таких аспектах социального бытия, где отсутствует прямое восхождение к культурно-ценностным системам. В силу этого новая философия истории должна исходить из тезиса, что в пределах заданных констант физических условий (климат, географическое положение и т.п.), важнейшим фактором социокультурных изменений становится распад той или иной доминантной культурной сверхсистемы. Здесь философия истории и социология становятся тождественными, т.к. изучают проблемы генезиса, эволюции, кризиса систем, выясняют, когда и почему происходят те или иные социокультурные изменения. Словом, центральным понятием в теории С. можно считать "ценность". Современное ему состояние культуры С. считал кризисным. Нынешняя "чувственная" культура обречена на закат, поскольку именно она виновна в деградации человека, превращении ценностей в простые релятивные конвенции. http://fil.vslovar.org.ru/

Комментарии: 4, последний от 12/09/2009.
Размещен: 01/06/2006, изменен: 17/02/2009. 967k. Статистика.
Справочник: Философия

Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"
Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"

Гуляева Наталья Павловна Материалы для подготовки к семинарам Тор

Гуляева Наталья Павловна
Материалы для подготовки к семинарам Тор