Дайв

Аня стояла по колено в траве на обочине, запрокинув голову, и щурилась от солнца. Ветер трепал длинные каштановые волосы, прижимал к телу тонкую ткань парео, завязанного на бёдрах поверх бирюзового бикини. Она подняла руку козырьком ко лбу и смотрела куда-то вниз, туда, где за изломом склона угадывалось море.

Олег, иди сюда. Видишь, вон там, левее скалы, плоский такой выступ? Похож на стол.

Я захлопнул дверь Лэнд Крузера, обошёл капот и встал рядом. Солнце жарило макушку. Воздух над каменистой тропой дрожал, и сквозь это марево побережье внизу казалось чуть размытым. Можжевеловый дух стоял такой густой, что першило в горле.

Вижу. Там и встанем.

Туда вообще можно спуститься с баллонами?

Можно. Тропа паршивая, но пройдём.

Она повернулась, и я поймал этот её прищур, слегка насмешливый, слегка оценивающий, как будто она прикидывала, насколько серьёзно стоит отнестись к моим словам. Так она смотрела на студентов, когда те выдавали что-нибудь совсем уж нелепое на семинаре по сравнительному литературоведению. Аня преподавала в Кубанском государственном, вела курс зарубежной литературы двадцатого века, и этот её профессорский прищур включался порой автоматически, без всякого злого умысла.

Паршивая тропа с тридцатью кило на спине, проговорила она. Ты романтик.

Аня присела на корточки, сорвала сухую травинку и покрутила между пальцами, разглядывая берег.

А ты точно уверен, что здесь вообще кто-то нырял? Ни одного отзыва на форумах, ни одной метки на карте. Глухомань полная.

Именно поэтому и интересно. На популярных точках всё давно облазили и обфотографировали. А здесь стена уходит от берега практически вертикально, рельеф не обследован, течений сильных нет. Идеально.

Идеально для того, чтобы нас никто не нашёл, если что-нибудь пойдёт не так.

Не начинай.

Я не начинаю. Я констатирую.

Она выбросила травинку, поднимаясь.

Связь здесь есть хотя бы?

Я вытащил телефон. Одна полоска, слабая, мерцающая.

Еле-еле.

Чудесно. Если меня сожрёт акула, ты даже скорую не вызовешь.

В Чёрном море нет акул. Катран не в счёт.

Катран тоже акула. Маленькая, но с характером.

Ты когда-нибудь видела катрана?

Нет. И не хочу.

Они безобидные. Метр длиной, пугливые, жмутся ко дну. Ты его скорее напугаешь, чем он тебя.

Аня хмыкнула и посмотрела на далёкую бухту, откуда долетали обрывки музыки. Там, на оборудованном пляже, люди лежали на лежаках, пили коктейли и катались на надувных бананах. Нормальный отдых нормальных людей.

Иногда я думаю, проговорила она задумчиво, что мы с тобой выбираем не те развлечения. Вот Ленка с Вадимом поехали в Турцию, всё включено, анимация, бассейн. А мы стоим на обочине в пыли, смотрим на скалы и прикидываем, как не убиться, спускаясь с тридцатью кило железа на спине.

Тебе хочется в Турцию?

Нет. Мне хочется под воду. Но иногда, знаешь, приятно осознавать, что у тебя есть выбор.

Что мне на это было ответить. Да, мы не полетели в Турцию. Да и обсуждения этого, признаться честно, не было.

Спарки понесём раздельно, возвратился я к нашей теме. Сначала снарягу, потом вернёмся за остальным.

Два раза по этим козьим тропам?

Три, если не повезёт.

Жена фыркнула, но я видел, что она уже смотрит вниз с тем жадным, узнающим выражением, которое появлялось у неё каждый раз перед погружением.

Три года. Я до сих пор не верил в цепочку совпадений, которая нас свела. Мы познакомились здесь, в Крыму, и об этой истории друзьям рассказывают, чуть понизив голос.

Летом двадцать третьего я приехал в Симеиз с компанией. Четверо мужиков под сорок, пиво, шашлыки, пьяный отпуск. На третий день кто-то из них, кажется, Серёга Волков, потащил всех на дикий пляж за мысом Панея.

Собственно, пляж, как оказалось, был нудистским. Серёга и Димка разделись в первую минуту и не смущаясь, с хохотом полезли в прибой, я же остался в шортах на камне. Никто меня не гнал, так как на таких пляжах порядки не писаны,, но среди обнажёнки я чувствовал себя пришельцем. Нудизм никогда не входил в список моих увлечений. Я сидел, глядя в море, и ждал, пока друзья нарезвятся.

Аня лежала на полотенце в двадцати метрах от меня, совершенно голая, с книгой. Бродский, Урания, потрёпанный бумажный томик, который она возила с собой повсюду. Она потом рассказывала, что давно ходила на такие пляжи, ещё со студенческих времён, и относилась к этому спокойно, без вызова и без стеснения. Просто ей нравилось ощущение солнца на коже. Всей коже, целиком, без тканевых границ.

Познакомились мы, когда я полез в воду за ластой, которую стащило волной, и чуть не наступил на её полотенце. Она сказала: Осторожнее, вы на Бродского встали. Я посмотрел вниз и увидел томик под своей мокрой пяткой. Потом поднял глаза и увидел её. Мне в тот момент казалось, что нормальной реакцией на голую незнакомку должно быть смущение, но её взгляд не допускал этого чувства. Она смотрела спокойно, с лёгким любопытством, и я вдруг обнаружил, что стою перед ней, как дурак, с мокрой ластой в руке.

Мы разговорились. Потом пили кофе в Симеизе. Потом ужинали. И только через два дня, когда она спросила, чем я занимаюсь, и тогда я обмолвился о дайвинге, и она удивлённо уставилась на меня. Оказалось, у неё открытая вода PADI и полсотни погружений, и она приехала в Крым именно нырять, а на нудистский пляж забрела от скуки, потому что подруга слегла с отитом.

Разница в возрасте нас не остановила. Четырнадцать лет, это звучит внушительно, но Аня никогда не относилась к возрасту как к чему-то определяющему. Она цитировала Йейтса по памяти и разбирала Целана в оригинале, а я знал немецкий потому, что по первому образованию был историк-германист, специализация по военно-морской истории Третьего рейха. Мы нашли общий язык буквально: немецкий, литературный, подводный. Через год она переехала ко мне в Краснодар. Через два мы расписались.

И вот теперь мы стояли на обочине горной дороги между Симеизом и Кацивели, разглядывая дикий участок побережья, где я хотел понырять ещё в прошлом году, но не сложилось.

Теперь же скалистый берег тянулся внизу изломанной линией, отвесные известняковые стены падали прямо в воду, и между ними кое-где виднелись плоские уступы, пригодные для входа. Место нежилое, без троп и маркировки, вдали от туристических маршрутов. Ближайший оборудованный пляж лежал в полутора-двух километрах к западу, в бухте у подножия горы Кошка, и оттуда, если прислушаться, долетали рваные обрывки музыки и далёкий смех.

Там мороженое продают, кивнула в сторону бухты Аня. И на бананах катают.

Ты хочешь на банан?

Я хочу под воду. Но мороженое тоже хочу.

Я открыл багажник. Снаряжение лежало аккуратно, как я уложил его. Два комплекта спарок по двенадцать литров, компенсаторы, регуляторы, фонари. Дайверские ножи в ножнах. Подводное ружьё, мой старый Мастер, со слипом на титановом наконечнике. Я всегда таскал его на случай встречи с чем-нибудь крупным и недружелюбным, хотя здесь такое никогда не происходило. Катушка с ходовым концом. Маски, ласты. Тонкие летние гидрокостюмы, трёхмиллиметровый неопрен, больше для защиты от царапин и медуз, чем для тепла.

Я вытащил первую спарку и поставил на землю. Баллоны глухо звякнули.

Первый заход: я несу твою спарку и компенсатор, ты берёшь ласты, маски, фонари. Второй заход: моя спарка и ружьё. Идёт?

Идёт.

Мы спускались по тропе, которая заслуживала этого названия лишь условно. Узкая промоина в красноватой глине, заросшая скумпией и низким можжевельником, петляла между валунами и корнями. Скумпия цвела, и её дымчатые метёлки покачивались на уровне лица. От них исходил сухой, чуть горьковатый запах, смешиваясь с раскалённым ароматом смолы. Я шёл впереди, баллоны давили на плечи, ремни врезались сквозь футболку. Пот катился по спине. Аня шла сзади, лёгкая, с ластами под мышкой и сумкой через плечо. Я видел, как на её коже проступают мелкие капли пота, блестящие, как морская соль.

На середине спуска тропа сделала резкий поворот, и мы оказались на узком каменном карнизе, откуда открывался вид на всю бухту. Аня остановилась, поставила сумку с ластами и вытерла лоб запястьем.

Подожди секунду. Дай отдышаться.

Я поставил спарку и сел на камень, вытянув гудящие ноги. Жара плавила воздух, и сквозь это марево далёкий горизонт казался волнистым, подвижным, ненастоящим. Я вдруг вспомнил, как впервые увидел океан. Не Чёрное море, не Средиземное, а настоящий Атлантический океан, тёмный, тяжёлый, бесконечный, от которого веяло совсем другим масштабом.

Это случилось в двенадцатом году, задолго до знакомства с Аней. Я только защитил диссертацию по минным постановкам кригсмарине в Бискайском заливе и, получив грант от исторического общества во Фрайбурге, и впервые вылетел за границу. Португалия, мыс Сагреш, самая юго-западная точка Европы. Скалистый обрыв, внизу Атлантика, а ветер такой, что стоять приходилось, расставив ноги и наклонившись вперёд. Местный дайв-центр организовывал погружения к затонувшему фрегату восемнадцатого века, лежавшему на тридцати пяти метрах у подножия мыса. Название корабля давно стёрлось из памяти. Но что-то португальское, длинное, с обилием гласных. А само погружение я помнил с фотографической точностью.

Океанская вода оказалась совсем другой. Не по температуре, не по солёности, а по ощущению. Она была плотнее, тяжелее, и тело в ней двигалось иначе, как будто среда сопротивлялась каждому гребку чуть настойчивее, чем привычное Чёрное море. Видимость стояла метров двенадцать, и в зеленоватом, насыщенном планктоном свете всё казалось немного нереальным, будто глядишь через бутылочное стекло.

Фрегат я увидел не сразу. Сначала показалось дно, песчаное, с крупной рябью от придонного течения, потом какие-то тёмные холмы, обросшие водорослями и губками. И только когда инструктор ткнул пальцем вниз, я понял, что нахожусь над кораблём. За два с половиной столетия на дне фрегат перестал быть кораблём и стал частью рельефа. Шпангоуты, обглоданные временем и древоточцами, торчали из песка, как рёбра огромного скелета. Обшивка давно сгнила, и от корпуса остались лишь нижние поясья, засыпанные илом и обросшие актиниями. Якорь, массивный, адмиралтейского типа, лежал в стороне от корпуса, вросший в дно по самую скобу. На нём сидел крупный конгер и смотрел на меня круглыми немигающими глазами, охраняя свою территорию с ленивым достоинством старого хозяина.

Я провёл ладонью по шпангоуту и почувствовал сквозь перчатку структуру дерева, мягкого, волокнистого, пропитанного морем до последней клетки. Много лет этот корабль нёс пушки, порох, людей. Выходил в штормы, стрелял по врагам, скрипел снастями на ветру. А теперь лежал на дне, неузнаваемый, безымянный, и единственным его экипажем были рыбы, крабы и морские черви.

Именно тогда, на тридцати пяти метрах Атлантики, над рёбрами мёртвого фрегата, я впервые ощутил то, что потом стало определяющим чувством моей жизни. Не страх, не восторг, а тихое, почти благоговейное осознание того, что под водой скрыта другая история. Не та, которую пишут в учебниках для масс, а та, которую море записало само, на своём языке, ржавчиной и обрастанием, тишиной и темнотой. И каждый затонувший корабль, каждый утопленный бункер, каждый замурованный грот есть страница этой книги, которую никто не прочёл.

С тех пор я нырял при каждой возможности. В Чёрном море, в Средиземном, а однажды даже на Мальдивах, куда меня вытащили друзья. Но тот первый океанский спуск, к призраку португальского фрегата, остался точкой отсчёта. Планкой, относительно которой я мерил все последующие погружения. Ничто пока не дотягивало.

Красиво, проговорила жена, глядя на воду.

Красиво. подтвердил я, возвращаясь из воспоминаний.

А помнишь, ты рассказывал, что во время войны здесь шли бои? Прямо на этих скалах?

Не совсем здесь. Восточнее, ближе к Севастополю. Но береговая оборона тянулась по всему южному берегу. Немцы, когда заняли Крым в сорок первом, понатыкали укреплений на каждом мысу. Доты, наблюдательные пункты, артиллерийские позиции.

А потом?

А потом пришли наши и всё это раскатали. Но кое-что осталось. Бетон живучая штука, он переживает и войну, и мир. На побережье до сих пор находят доты, полузасыпанные, заросшие кустарником. Местные используют их как погреба для вина. Или как мангальные площадки.

Аня улыбнулась.

Мангал в немецком доте. Звучит как метафора.

Звучит как Крым.

Она подобрала сумку, закинула на плечо, и мы продолжили спуск.

Ты читал Никудышные собаки Халка Халгримссона? спросила она вдруг.

Я перешагнул через корень и поправил лямку.

Нет. Это кто?

Исландский автор. Современный. Он пишет о рыбаках, которые ходят в море и каждый раз не знают, вернутся ли. И у него есть потрясающая фраза: Море не враждебно и не дружелюбно, а оно просто не замечает тебя.

Утешительно.

Это не утешение. Это констатация. Мне кажется, дайвинг именно про это. Ты входишь в среду, которая тебя терпит, но не ждёт. И если ты об этом забудешь, то она тебя выплюнет. Или не выплюнет.

Тропа пошла круче. Я вцепился свободной рукой в выступ скалы и спустился на следующий уступ. Внизу открылось море. Отсюда оно выглядело плоским и бесконечным, тёмно-бирюзовым, почти синим, с белой кромкой прибоя у подножия скал. Ни волн, ни ряби. Штиль. Идеальные условия.

Давай здесь, поставил я спарку на плоский камень, я вернусь за остальным.

Аня положила ласты и села на край уступа, свесив ноги. Подошвы повисли в метре над водой. Она смотрела на поверхность с тем выражением, которое я видел десятки раз и которое каждый раз поражало меня сходством с детским восторгом. Двадцативосьмилетняя женщина с кандидатской степенью по литературоведению, которая разбирала Элегию Рильке на языке оригинала, сидела на скале в бирюзовом бикини и болтала ногами, как девчонка на речке.

Я поднялся обратно. Второй спуск дался тяжелее, так как моя собственная спарка весила больше, и ружьё, закреплённое поперёк, цеплялось за ветки. Можжевельник скрёб по баллонам, сухие иглы сыпались за шиворот. Солнце стояло почти в зените, тени превратились в узкие полоски под камнями.

Когда я вернулся на уступ, Аня уже разложила снаряжение. Маски на полотенце, ласты рядом. Фонари проверены. Катушка с ходовым концом, жёлтый полиамидный линь, двадцать пять метров. Ножи в ножнах, мой тяжёлый, с широким лезвием, скорее мачете, чем нож, и её компактный, с серрейторной заточкой.

Давай одеваться, кивнул я.

Она встала, развязала бикини, стянула его и бросила на камень. Я на несколько секунд задержал взгляд на обнажённом теле, загорелом, без следов от купальника, так как привычка загорать без одежды по-прежнему у неё осталась. Потом она взяла гидрокостюм и начала натягивать, заправляя длинные волосы под ворот. Трёхмиллиметровый неопрен на такой жаре превращался в пыточное устройство, но Аня одевалась быстро и привычно, без гримас и жалоб. Я смотрел, как она расправляет складки на плечах, подтягивает молнию, и думал о том, что из всех людей, с которыми я нырял за двадцать лет, она остаётся лучшим напарником. Спокойная, внимательная, с хорошей плавучестью и правильным дыханием. Единственный её недостаток под водой состоял в том, что она иногда слишком увлекалась и забывала следить за расходом воздуха, но для этого рядом находился я.

Олег, а тебе не кажется, что вода сегодня какая-то тёмная? спросила Аня, заглядывая вниз с уступа.

Я подошёл к краю и посмотрел. Вода у основания стены действительно казалась чуть темнее обычного, с зеленоватым оттенком, но это могло быть игрой света, тенью от скалы или просто глубиной.

Обычный цвет для такой глубины. У стены всегда темнее, тень падает.

Мне показалось, что там внизу что-то мелькнуло. Крупное.

Я снова посмотрел. Ровная бирюзовая поверхность, ни ряби, ни движения.

Ничего не вижу. Может, дельфин прошёл. Или кефаль.

Кефаль не бывает крупной.

Бывает. Лобан вырастает до семидесяти сантиметров. Серьёзная рыбина.

Это было длиннее семидесяти сантиметров.

Я пожал плечами.

Тогда дельфин. Или тень от облака. Здесь бояться нечего, Ань. Это Чёрное море, самый безопасный водоём на планете. Ни опасных акул тебе, ни смертельной заразы. Максимум, что грозит, так это скорпена или морской дракончик, на которых ты наступишь, если не будешь смотреть под ноги. И скат-хвостокол.

Утешил. Правда, попасть в тот же кисель из (корнеротов), знаешь, не особо приятно.

Она фыркнула.

Я стянул футболку и шорты, натянул свой костюм. Неопрен облепил тело, как вторая кожа, и я почувствовал, как пот мгновенно скопился под тканью. Нужно побыстрее в воду.

Подойди, я тебе застегну.

Аня встала за моей спиной, и я ощутил, как её пальцы потянули молнию, аккуратно заправляя клапан.

Спасибо.

Мы помогли друг другу со спарками. Двадцать пять килограммов на спину, покачнуться, устоять, подтянуть поясной ремень. Компенсатор плавучести, тугие карабины, привычный щелчок застёжек. Я проверил её регулятор, она проверила мой. Воздух шёл ровно, манометры показывали двести бар в каждом баллоне. Октопус работал, инфлятор шипел, клапан стравливал. Всё штатно.

Фонари, напомнил я.

Она подала мне основной, тяжёлый канистровый Хайлайт, с аккумулятором на поясе и головкой на запястье. Запасной, маленький, я сунул в карман компенсатора. Аня взяла свой, ручной, с широким конусом луча.

Ружьё? удивлённо приподняла бровь Аня. Мы же не охотиться пришли?

Верно, кивнул я, защёлкивая карабин.

Тогда зачем оно тебе?

Местные ребята предупредили, что в этой акватории сейчас крутится стая дельфинов. Совсем обленились, негодяи. Они выпрашивают рыбу у дайверов, ласты кусают, проходу не дают. Только представь, дикая афалина под триста килограммов весит. Если начнёт играть в кошки-мышки на глубине, то мало не покажется.

И ты будешь в них стрелять? округлились испуганно её глаза.

Ещё чего. Они же в Красной книге. Нет, конечно же. Стрелять не буду. Но если подплывут слишком близко и начнут наглеть, то просто выставлю гарпун вперёд. Так, на всякий случай. Огреть по носу полутораметровой стальной палкой, лучший способ объяснить им, что такое личные границы.

Я закрепил Мастер на карабине слева. Нож в ножне на правом бедре, тяжёлый и знакомый, как рукопожатие старого друга.

Катушка?

Я прицепил катушку к D-кольцу.

План погружения, проговорил я, и это звучало как привычный ритуал, каким и являлось. Вход с уступа, шаг. Под нами сразу глубина. По описаниям, стена начинается от полутора метров и уходит вертикально. Идём вдоль стены вправо, на глубину двадцать пять, не больше. Смотрим рельеф, ищем гроты, расщелины. Время на дне, тридцать минут максимум. Декомпрессия не планируется, остаёмся в бездекомпрессионных пределах. Идём по правилу третей. Поворот на ста тридцати пяти барах, всплытие с железным запасом. Связь жестами. Если разделились, ищем минуту, потом всплытие.

Принято, ответила жена, опуская маску на шею. Олег?

Да?

Если найдём что-нибудь интересное, не лезь внутрь без ходового конца.

Само собой.

Я серьёзно. Ты всегда говоришь само собой, а потом ныряешь в какую-нибудь дыру.

Я осторожный.

Ты любопытный. И это другое.

Она улыбнулась, но я прочитал в этой улыбке настоящую заботу, замаскированную иронией. Она знала, что моё профессиональное любопытство, историк-германист, помноженный на подводного археолога-самоучку, порой перевешивало здравый смысл. Я знал это тоже, но пообещал себе, что сегодня буду вести себя прилично.

Маски, скомандовал я.

Мы привычно сполоснули маски в прохладной воде и натянули на лица. Мир сузился до прямоугольника обзора. Я взял загубник в рот, сделал пробный вдох. Сухой, чуть металлический привкус сжатого воздуха. Привычный вкус. Кивнул Ане. Она ответила кивком.

Мы подошли к краю уступа. Полметра до воды. Внизу, под гладкой бирюзовой поверхностью, сразу угадывалась глубина. Стена уходила вертикально, и цвет воды у основания менялся от светлого к густому, тёмному, синему, почти чёрному. Чайка пролетела внизу, скользнув по поверхности крылом, и тень промелькнула по камням.

Готова?

Аня подняла большой палец.

Мы шагнули.

Мгновение невесомости, подхваченное внутренним провалом, когда земля уходит из-под ног и ты висишь между небом и водой. Потом удар поверхности, столб пузырей, глухой рёв в ушах, и мир перевернулся.

Холод ударил сквозь неопрен. На поверхности вода прогрелась до двадцати трёх градусов, но контраст с сорокаградусной жарой на камнях всё равно ощущался остро. Тело мгновенно покрылось тонким водяным слоем между кожей и костюмом, согревая его. Наверху было комфортно, но я знал, что ниже пятнадцати метров нас ждёт ледяной термоклин.

Я коротко поддул компенсатор, поймал нейтральную плавучесть и завис у стены. Аня оказалась рядом, в метре справа. Она продула маску, показала окей. Я ответил.

Стена перед нами уползала вниз, и это зрелище, как всегда, на секунду перехватило дыхание. Вертикальная плоскость известняка, покрытая бурыми и зеленоватыми водорослями, мидиями, крошечными актиниями. Свет проникал сверху, пронизывая воду косыми столбами, и в этих столбах кружились мельчайшие частицы, планктон, взвесь, крошечные медузы, похожие на стеклянные бусины. Ниже свет слабел, стена уходила в сумрак, и там, в глубине, проступали тёмные пятна. Расщелины, ниши, выступы.

Мы пошли вдоль стены, двигаясь на правом плече, как договаривались. Глубиномер на моём запястье показывал десять метров, потом пятнадцать, потом двадцать. Вода вокруг резко, словно по линейке, обдала ледяным холодом. Мы пробили термоклин, и температура упала почти до десяти градусов, заставив выдохнуть облако пузырей. Давление росло, привычное и почти незаметное. Я продувался через каждые два метра, и перепонки отвечали мягким щелчком.

Море вокруг жило безмолвной, какой-то своей жизнью. Стайка зеленух проплыла мимо, вспыхнув пёстрыми боками в конусе моего фонаря. Краб-отшельник застыл на выступе, выставив клешню, и его глаза-бусины провожали нас с бессмысленной настороженностью. В расщелине, забитой мидиями, шевелились мягкие красные щупальца актинии. Аня тронула меня за плечо и показала рукой: вон, смотри. Крупная скорпена, угрюмая, усаженная колючими ядовитыми наростами, сидела в нише, и прямо на её голове пряталась маленькая, с ноготь, креветка, почти прозрачная. Жена поднесла фонарь ближе, и креветка метнулась вглубь ниши, мелькнув розоватым хвостом.

Стена была хороша. По-настоящему хороша, из тех, что дайверы называют живой. Каждый квадратный метр представлял собой маленькую экосистему. В трещинах сидели веерные черви, высунув перистые кроны наружу, и при нашем приближении мгновенно втягивались в известковые трубки, как испуганные ёжики. Мидиевые друзы облепляли каждый выступ, каждый козырёк, каждую горизонтальную полку, образуя тёмно-синие наросты, местами такие плотные, что под ними уже не угадывался камень. Между мидиями ползали бычки, мелкие и пучеглазые, с комичными выражениями на тупых мордочках. Они останавливались, пялились на луч фонаря и нехотя убирались с дороги, юркнув в ближайшую щель.

Аня плыла ровно, с хорошей горизонтальной трим-позицией, не задевая стену ластами. Её движения были экономными, без лишних гребков, и пузыри из регулятора шли размеренно, крупными серебристыми медузами, уплывающими к далёкой поверхности. Я ловил себя на том, что время от времени оглядываюсь на неё не только по необходимости, но и с удовольствием. Она красиво двигалась под водой. Естественно, без суеты, как человек, который чувствует себя в этой среде если не дома, то по крайней мере желанным гостем.

Мы шли дальше. Двадцать пять метров. Стена здесь стала менее ровной, появились крупные валуны, осыпавшиеся сверху, между ними темнели трещины и небольшие гроты. Я заглядывал в каждый, подсвечивая фонарём. Под одним из навесов луч выхватил массивную клешню каменного краба размером с хороший кулак. Тот сидел глубоко в узкой щели, выставив вперед свое мощное оружие, покрытое темными пупырышками. Чуть дальше, на плоском уступе, громоздились старые, обросшие белесым известковым налетом раковины рапан, похожие на хаотично разбросанные булыжники. Кое-где на камнях желтели бесформенные наросты черноморских губок, впитывающих воду сквозь едва заметные поры.

В одном из завалов из песка торчал погнутый стальной штырь. Я подплыл ближе и аккуратно поскреб его пальцем в перчатке. Под слоем ила и ракушечника проступили контуры старинного четырехрогого якоря-кошки, потерянного каким-нибудь рыбацким баркасом лет сто назад. Для серьезной археологии находка не тянула, но сердце все равно привычно екнуло.

Обычный черноморский рельеф. Камни, водоросли, следы человеческой жизни и ничего особенного.

И тут я заметил что-то инородное. Между двумя крупными валунами, полузасыпанное каменной мелочью и илом, торчало нечто, не вписывавшееся в природный ландшафт. Ровная линия. Слишком ровная. Я подплыл ближе и направил луч фонаря вдоль неё.

Край бетонной плиты. Массивной, толщиной сантиметров тридцать, покрытой наростами мидий и трубчатых червей так плотно, что без фонаря она сливалась с окружающим камнем. Но свет безжалостно обнажил геометрию: прямой угол, ровный скол, тёмные точки заполнителя в структуре бетона. Ни один природный процесс не создаёт таких углов.

Я провёл ладонью по поверхности ещё раз, убирая обрастание. Бетон был плотным, качественным, с мелким заполнителем, без воздушных пор и раковин. Такой бетон не льют наспех. Его готовят по рецептуре, с точным соблюдением водоцементного соотношения, выдерживают при правильной температуре. Военный бетон. Я видел такой же в развалинах атлантического вала на нормандском побережье, куда ездил ещё студентом, на практику. Немцы строили на совесть, и эта совесть переживала десятилетия, землетрясения и бомбардировки.

Я оглянулся на Аню. Она висела в полутора метрах за моим плечом и уже смотрела туда же. Я показал ей жестом: Видишь? Она кивнула.

Я подплыл ещё ближе и начал счищать нарастания ладонью в перчатке. Мидии отрывались с трудом. Их биссусные нити цеплялись за бетон, как проволока. Из-под слоя обрастаний проступала серая, плотная поверхность. Я очистил участок размером с ладонь и обнаружил под ним тёмный металлический край. Ржавый, изъеденный коррозией, но несомненно стальной. Рама. Часть стальной рамы, замурованной в бетон.

Аня подплыла вплотную, посветила своим фонарём. Мы начали обследовать структуру, двигаясь вдоль бетонного края. Через несколько метров стало понятно, что перед нами не просто обломок, а стена из бетона, которая шла вглубь скалы, частично обрушенная, заваленная каменной осыпью. Кто-то когда-то намеренно завалил вход в грот изнутри. Тонны камня и бетона, обрушенные сверху, перекрывали проём почти полностью. Почти.

Интересно, кому это понадобилось?

С правой стороны, где осыпь неплотно прилегала к скальному основанию, оставалась щель. Узкая, около метра в ширину и около полутора метров в высоту. Из неё не шло заметного течения, а только лёгкое, почти призрачное движение воды.

Я завис перед щелью и направил в неё фонарь. Луч упёрся в бетонную стену в полуметре от входа, потом скользнул дальше, потерялся в темноте. Там, за щелью, угадывалось пространство. Не тупиковая ниша, а проход. Стены покрывал тёмный налёт, сквозь который проступали ржавые прутья арматуры.

Аня взяла мою руку и развернула к себе ладонью вверх. Пальцем по перчатке она написала знак вопроса. Я понял: Что это?

Я пожал плечами. Жест, который под водой выглядит неуклюже. Какая-то затопленная постройка. Береговое укрепление, бункер, техническое сооружение. На черноморском побережье их тысячи, от немецких до советских, и большинство давно ушло под воду. Ничего необычного.

Я показал ей жестом бетон, постучав кулаком по ладони, потом старый, проведя пальцами по воображаемой бороде. Она нахмурилась за маской. Потом показала на щель и сделал жест нет, резко качнув ладонью из стороны в сторону. Не лезть. Я поднял палец, прося подождать, и подплыл ближе к щели, заглядывая внутрь.

Аня схватила меня за ласту. Не за руку, не за ремень, а именно за ласту, и потянула назад. Я обернулся. Она отрицательно мотала головой, и в её глазах за маской я видел то выражение, которое появлялось, когда она чувствовала неладное. Не страх, скорее тревога. Интуиция, которой она доверяла больше, чем фактам.

Я показал ей: Только посмотрю. Не полезу. Она отпустила мою ласту, но продолжала качать головой. Между нами происходил безмолвный спор, из тех, что мы вели под водой десятки раз. Она тянула к осторожности, я тянул к любопытству, и обычно побеждал компромисс. Но сейчас щель в бетонной стене, из которой тянуло слабым течением, была слишком интересной, чтобы просто развернуться и уплыть.

Я показал ей на ходовой конец на катушке и на скобу у входа. Привяжу линь, пойду на привязи, если что, вернусь по нему. Она несколько секунд смотрела на меня, потом подняла обе руки ладонями вверх в жесте бессильного согласия. Делай что хочешь, но я это не одобряю.

Я достал катушку с ходовым концом, привязал конец к массивному выступу скалы рядом с щелью, проверил узел. Потом обернулся к Ане и показал серию жестов: Я иду внутрь. Пять минут. Жди здесь. Если не вернусь, иди наверх.

Аня покачала головой. Резко, категорично. Потом ткнула пальцем в себя и в меня, и показала жест вместе. Я посмотрел на неё через стекло маски, и она посмотрела на меня, и в её глазах, увеличенных линзой, я прочитал одновременно и тревогу, и решимость. Она не отпустит меня одного. Чёрта с два. Но и оставаться снаружи в одиночестве не хочет.

Я показал: Держись за мой баллон. Не отпускай ходовой конец.

Она утвердительно кивнула.

Я развернулся к щели, выдохнул и начал протискиваться внутрь.

Первые полтора метра дались тяжело. Спарка за спиной цеплялась вентилями за бетон, и мне пришлось повернуться боком, чтобы протащить баллоны. Арматурные прутья, торчавшие из стены, скребли по неопрену. Один из них зацепил шланг инфлятора. Я дёрнул, шланг соскочил, и пузыри хлынули из разъёма с обиженным шипением. Нащупав шланг, я вставил обратно. Тесно. Стены давили с двух сторон, потолок нависал в двадцати сантиметрах над головой, и я ощущал каждый выступ, каждый ржавый прут, каждую каменную крошку, которая скрежетала между моим баллоном и бетоном.

Видимость в коридоре упала мгновенно. Каждое движение поднимало со дна взвесь, мелкодисперсную илистую муть, которая клубилась в луче фонаря, превращая его в бесполезный столб жёлтого молока. Я переключил фонарь на минимум и двигался больше наощупь, одной рукой перебирая ходовой конец, другой ощупывая стену.

Потом стены раздвинулись. Это произошло так резко, что я едва не кувыркнулся: левая рука, которая секунду назад упиралась в бетон, ушла в пустоту. Я замер, повисел, дожидаясь, пока муть осядет, и включил фонарь на полную мощность.

Луч ушёл вперёд и не нашёл стены. Я висел на краю огромного затопленного пространства. Потолок терялся где-то наверху, за пределами досягаемости луча. Стены справа и слева расходились, и между ними, в темноте, угадывались какие-то конструкции. Металлические. Ржавые.

Аня выбралась из коридора за моей спиной. Я почувствовал, как её рука легла мне на плечо, и ощутил через перчатку лёгкую дрожь её пальцев. Она направила свой фонарь в сторону, и луч выхватил из темноты нечто, от чего мы оба удивлённо замерли.

Рельсы. Узкоколейные рельсы, проложенные по бетонному полу, уходили вглубь зала. На них, завалившись набок, стояла ржавая рамная конструкция, остов вагонетки. Дальше, у стены, громоздились какие-то цилиндрические ёмкости, бочки или цистерны, покрытые бурым налётом коррозии и белёсой плёнкой биообрастания.

Это явно было не береговое укрепление. Не рыбацкий грот. Не хозяйственная постройка, а что-то другое.

Я повернулся к Ане. Она смотрела на меня, и я видел, как расширились её глаза за стеклом маски. Она показала жест наверх, жест аварийного всплытия. Хотела уходить. Я поднял ладонь: Подожди. Минуту.

Я сделал два гребка вперёд, подсвечивая стену. Бетон, грубый, с отпечатками опалубочных досок. Массивный, военного качества. На стене, под слоем обрастаний, проступали крупные буквы. Я провёл ладонью по поверхности, сдирая нарост. Краска давно сгнила, но буквы, выдавленные в сыром бетоне, сохранились.

ACHTUNG. ZUTRITT VERBOTEN.

Внимание. Вход запрещён.

Немецкий. Шрифт антиквой.

В моей голове что-то сместилось, какая-то шестерня встала на место, и я понял, что смотрю на объект, которого не существует ни на одной карте. Немецкий подземный бункер, замурованный при отступлении, затопленный морем, восемьдесят лет пролежавший на дне в полутора километрах от курортного пляжа. Объект, о котором не знали ни историки, ни поисковики, ни дайверы. Мне захотелось рассмеяться в голос. Но, понятное дело, этого не сделал.

Я оглянулся на Аню, показал ей надпись. Она прочитала, я видел, как её глаза двигались по буквам. Она знала немецкий чуть хуже меня, но ZUTRITT VERBOTEN поймёт любой. Она снова показала наверх. Я показал: Ещё две минуты.

Мне нужно увидеть, что там дальше. Это сильнее меня.

Я поплыл вглубь зала, держась в метре над рельсами, разматывая ходовой конец за собой. Аня, помедлив, двинулась следом. Я слышал её дыхание в тишине, ритмичные щелчки клапана, чуть более частые, чем обычно. Она нервничала.

Фонарь выхватывал из темноты детали, одну за другой. Ржавые стеллажи вдоль стен, обрушившиеся, перекрученные. Обломки деревянных ящиков, превратившихся в коричневую труху. Обрывки кабелей, свисавшие с потолочных крюков, как мёртвые лианы. И повсюду, на каждой поверхности, на каждом выступе, белёсая слизистая плёнка, живая, подрагивающая в потоке воды от наших ласт.

Зал уходил дальше, чем доставал луч. Потолок проступил наконец, метрах в четырёх над головой, грубый бетонный свод с отпечатками опалубки. Рельсы на полу раздваивались, одна ветка уходила вправо, в тёмный проём, другая терялась в нагромождении обломков.

Я завис, разглядывая пространство. И тут я заметил движение. В луче моего фонаря, в полуметре от маски, скользнуло что-то. Это было длинное. Белое. Извивающееся.

Я рефлекторно отпрянул. Баллоны ударились о стену, звон металла по бетону разнёсся по залу. Существо, потревоженное светом и вибрацией, метнулось в сторону, описав в воде плавную петлю, и на секунду оказалось в полном конусе моего фонаря.

Мурена. Но мурена, какой я никогда не видел. Ни здесь, ни в Красном море, ни на Мальдивах.

Два с половиной метра, может, больше. Тело цилиндрическое, толщиной с моё бедро. Кожа молочно-белая, полупрозрачная, и сквозь неё, как через матовое стекло, просвечивала сеть кровеносных сосудов. Красные жилы ветвились под поверхностью, пульсировали в ритме, который я почти мог сосчитать. Тёмные контуры мышц проступали продольными полосами. Глаза, если они вообще имелись, прятались под кожными складками: два бугорка на плоской голове, затянутые белёсой плёнкой. Слепая. Тварь двигалась не плавно, как нормальная мурена, а рывками, конвульсивными, дёрганными, как механизм с испорченным приводом.

Она развернулась в двух метрах от нас, и в свете фонаря я увидел её пасть. Раскрытую. Ряды зубов, загнутых назад, жёлтых, как старая кость. И за ними, глубже, в горле, второй ряд. Глоточные челюсти. У обычных мурен они спрятаны глубоко в глотке и выстреливают вперёд, чтобы протолкнуть добычу в пищевод. У этой твари они торчали наружу. Вытянутые, удлинённые, похожие на сегментированные червеобразные отростки с иглами на концах. Они шевелились независимо от пасти, слепо ощупывая воду перед собой.

Мурен не бывает в Чёрном море. Это факт, который знает каждый, кто хоть раз открывал учебник по ихтиологии. Чёрное море слишком холодное, слишком пресное, слишком бедное кислородом в глубинных слоях. Мурены живут в Средиземном, в тропиках, в коралловых рифах. Здесь их нет и быть не может.

Но эта тварь висела в двух метрах от моего лица и медленно покачивала головой, ощупывая электрическими рецепторами окружающую воду.

Я повернулся к Ане. Она не двигалась. Она висела в воде, вцепившись обеими руками в мой ремень, и смотрела на тварь. Пузыри из её регулятора шли непривычно мелкие, частые. Жена дышала быстро и поверхностно. Я осторожно положил руку на её запястье и сжал. Она вздрогнула.

Я показал ей жестом: Не двигайся. Медленно назад. К выходу.

Мурена скользнула вбок и исчезла за ржавой цистерной. Я проводил её взглядом. Потом перевёл фонарь дальше, в глубину зала, и увидел ещё одну. Поменьше, метра полтора, такая же белая, с просвечивающими венами. Она лежала в нише между стеллажами, свернувшись кольцами, и её глоточные челюсти мерно двигались.

Третья показалась слева, у самого пола, скользнув из-под рельсов. Четвёртая, самая крупная, толщиной с мою голень и длиной метра три, медленно проплыла вдоль потолка, подрагивая всем телом.

Это не пещера. Это их дом. Возможно, много лет в темноте, в замурованном пространстве, в воде, которая сочилась сквозь бетон и известняк. Поколения, родившиеся в абсолютном мраке, ослепшие, побелевшие, выродившиеся до полупрозрачных уродов. Они жили здесь, размножались, питались, бог знает чем, друг другом, быть может, и ждали.

Ждали ли?

Я начал медленно отступать, подбирая ходовой конец. Аня двигалась рядом, прижимаясь к моему боку. Мы отплыли от центра зала метров на пять, когда случилось неизбежное.

Супруга задела ластой бочку. Звук разнёсся по залу, как удар колокола. Ржавый металл загудел, вибрация пошла по воде, и я физически ощутил, как она прошла сквозь мой костюм, сквозь тело, сквозь кости. Для мурен, чьи рецепторы боковой линии чувствовали малейшие колебания, этот удар, вероятно, прозвучал как взрыв.

Они среагировали мгновенно. Из темноты, из ниш, из труб, из-под рельсов, буквально отовсюду одновременно метнулись белые тела. Не плавно, не текуче, а рывками, конвульсивными бросками, как сороконожки, застигнутые светом. Они шли на вибрацию, возможно, на электрическое поле наших фонарей и приборов, на биотоки наших сердец, которые сейчас колотились, как бешеные.

Самая крупная, та, трёхметровая, что проплывала вдоль потолка, развернулась с немыслимой для своего размера скоростью и бросилась на Аню. Я успел увидеть, как раскрылась пасть, белая, усаженная зубами, и из горла выстрелили глоточные челюсти, длинные, сегментированные, слепо ищущие. Жена дёрнулась в сторону. Челюсти сомкнулись на её компенсаторе плавучести, на лямке, на клапане поддува.

Хруст. Я слышал этот звук сквозь воду. Хруст прокусываемой ткани, рвущегося неопрена, лопающегося пластика. Мурена мотнула головой, как собака, терзающая тряпку, и глоточные челюсти вонзились в компенсатор, пробивая воздушную камеру. Воздух хлынул из разрыва потоком пузырей. Аня закричала, крик вошёл в регулятор и вышел бульканьем, бессмысленным, животным звуком.

Она дёрнулась. Мурена рванула. Лямка компенсатора лопнула, оторвался клапан поддува, а вместе с ним ушёл и кусок неопрена с плеча. Мурена, получившая добычу, метнулась прочь, волоча в пасти лоскут чёрной ткани и белый обломок пластикового клапана. Глоточные челюсти втянулись обратно в горло, заталкивая трофей глубже.

До Аниного тела зубы не добрались. Чудом, чистым слепым везением. Неопрен и ткань компенсатора приняли удар на себя.

Но компенсатор перестал существовать как устройство. Воздушная камера разорвана, клапан поддува оторван, лямки висели лохмотьями. Поддувать компенсатор, чтобы регулировать плавучесть, стало невозможно.

Аня бессознательно замахала руками. Это самое опасное, что может сделать дайвер в стрессе. Каждое движение поднимало ил, каждый взмах руки создавал вибрации, привлекавшие тварей. Видимость рухнула до нуля. Клубы мути заволокли фонарь, и мир превратился в жёлтое непроглядное месиво, в котором мелькали белые тела, щёлкали челюсти, и глухие удары хвостов по бетону разносились, как барабанный бой.

Я схватил Аню за руку. Сжал до боли, я знал, что она почувствует даже через перчатку, потому что я вложил в это сжатие всё, что не мог сказать словами под водой: Стой. Замри. Я здесь. Прекрати.

Она замерла. Правой рукой, не отпуская жену, я нащупал на карабине ружьё. Отщёлкнул. Перехватил. Мастер лёг в руку привычным весом.

Белое тело метнулось из мути справа. Я не целился, а просто развернул ствол в направлении движения и нажал спуск. Отдача толкнула в запястье. Слип ушёл в темноту, линь разматывался с тихим свистом, и через секунду я ощутил рывок. Попал. Мурена дёрнулась, линь натянулся, тварь забилась, и из мути хлынуло чёрное облако. Кровь. Густая, тёмная, нечеловеческая.

Вторая мурена атаковала слева. Я увидел её в последний момент. Белый силуэт, бросок, раскрытая пасть. Уйти в сторону со спаркой за спиной я не успевал. Поэтому, перехватил ружьё за ствол, я ударил прикладом. Удар пришёлся по голове, ниже, по жаберным щелям. Тварь отшатнулась, крутанулась на месте и метнулась прочь.

Третья повисла на моём баллоне. Я услышал скрежет зубов по стали, и вибрация прошла через раму спарки, через компенсатор, через всё тело. Зубы скользили по алюминию, не находя опоры, и через несколько секунд тварь отцепилась. Но эти секунды я чувствовал её вес на спине, живой, конвульсивно дёргающийся вес, и глоточные челюсти скребли по шлангу регулятора, пытаясь прокусить резину.

Кровь раненой мурены сделала своё дело. Твари, почуяв кровь сородича, впали в то, что я могу описать только словом ярость. Они бросались на источник крови, на раненую, на мёртвую, рвали её, мотали головами, и зал наполнился дёрганным мельканием белых тел, чёрными клубами крови и хрустом.

Это дало нам секунды. Может быть, десять. Может быть, пятнадцать. Не знаю. За временем я не следил. Как-то не до него было.

Я рванул Аню к стене, туда, где начинался другой коридор, шкуродёр, наш единственный путь, так как назад пока выбраться возможности не было из-за мурен. Главное, сейчас затаиться и переждать, а уж потом

Вход в коридор. Узкая щель, бетонные стены, арматурные прутья. Я впихнул Аню первой. Она протиснулась, баллоны скрежетнули по бетону. Я полез следом. За спиной, в мути, мелькнуло белое, щелчок челюстей раздался в сантиметрах от моих ласт. Я ударил ногой назад, и попал по чему-то плотному, скользкому. Тварь отстала.

Мы ползли. В абсолютной мути, по-пластунски, прижимаясь к бетону, протаскивая баллоны через узкую щель, сдирая кожу на локтях через неопрен. Я слышал дыхание жены, хриплое, частое, на грани гипервентиляции. Я слышал свои собственные вдохи, глубокие и медленные, контролируемые, потому что если я тоже начну паниковать, мы оба умрём здесь, в этой бетонной кишке, в полутора километрах от пляжа, где продают мороженое.

Коридор тянулся, давил, скрежетал. Я полз и считал метры по ходовому концу. Пять. Семь. Десять.

На двенадцатом метре Аня остановилась. Я почувствовал, как она перестала двигаться, и обернулся. В мутной воде, в слабом свете, пробивавшемся сквозь взвесь, я разглядел, что она прижалась лицом к стене и не шевелится. Её рука лежала на ходовом конце, пальцы разжались. Я подполз к ней и тронул за плечо. Она вздрогнула, повернула голову. Глаза за маской были закрыты.

Паника. Или то, что предшествует панике, когда тело ещё слушается, но разум уже начинает отключаться, уступая место древним, рептильным инстинктам. Замри. Не двигайся. Притворись мёртвым.

Я взял её руку, положил на свой баллон, прижал. Потом постучал по её манометру. Она открыла глаза, посмотрела на прибор. Ещё достаточно. Я показал ей окей, вопросительно. Она помедлила, потом ответила тем же жестом. Неуверенно, но ответила.

Мы поползли дальше. Медленнее, чем раньше, но вперёд.

И тут коридор внезапно пошёл вверх. Я заметил это не сразу, а только когда угол наклона стал ощутимым и мои баллоны перестали цепляться за потолок. Коридор расширялся и поднимался. Я посмотрел вверх и увидел нечто невозможное.

Свет. Не дневной свет, не солнечный луч, а слабое, мерцающее свечение, отражённое от поверхности воды. Потолок над нами исчез, и над головой колебалась тёмная граница, отделяющая воду от воздуха. Воздушный карман. Полость в скальном массиве, не залитая водой, сохранившая воздух, который, возможно, не обновлялся десятилетиями.

Я вынырнул. Плеск, эхо, кашель. Я выплюнул загубник и вдохнул. Воздух оказался затхлым, с привкусом чего-то металлического, но пригодным для дыхания. Я включил фонарь и направил его вперёд.

Аня вынырнула рядом, содрала маску, закашлялась. Вода текла по её лицу, волосы облепили щёки, и в свете моего фонаря я увидел, как её руки трясутся. Не мелкой дрожью, а крупной, судорожной, всем телом, от плеч до кончиков пальцев.

Она несколько секунд не могла вдохнуть. Кашель рвал её изнутри, мокрый, хриплый, и между приступами она хватала воздух короткими судорожными глотками. Я поддерживал её за плечи, не давая погрузиться. Вода вокруг нас была тёмной, неподвижной, и каждый звук отражался от бетонных стен многократным эхом, превращая кашель в грохот.

Наконец она отдышалась. Вцепилась в мою руку и посмотрела на меня глазами, в которых ещё стояли слёзы, но уже проступало осознание.

Я думала, мы задохнёмся в этой трубе, выговорила она. Я думала, что стены сомкнутся.

Не сомкнулись.

Я знаю. Но я думала.

Она сплюнула в воду и вытерла лицо мокрой перчаткой.

Господи, какой здесь воздух. Как в склепе. Как в чёртовом склепе.

Но он пригодный. Дышать можно.

Можно. Если не думать о том, чем он пахнет.

Я не стал говорить ей, что воздух в замурованных полостях действительно может содержать повышенную концентрацию углекислого газа и радона. Что головокружение и тошнота, которые она, вероятно, скоро почувствует, могут быть связаны не только со стрессом, но и с составом атмосферы. Сейчас это было не важно. Важно было выбраться на твёрдую поверхность.

Анют.

Я втянула она воздух, я здесь. Я в порядке.

Она не была в порядке. Но она дышала, она говорила, она держалась на воде. Этого пока хватало.

Я повёл фонарём по пространству. Каверна. Невысокий потолок, метра три, грубо обработанный, со следами отбойного молотка. Стены бетонные, покрытые белёсым налётом высолов и тёмными пятнами плесени. И прямо перед нами, в трёх метрах от кромки воды, из темноты выступал край бетонной платформы. Пирс. Небольшой, метров пять на десять, с ржавыми кнехтами по краю и остатками деревянного настила, сгнившего до состояния коричневой губки.

Я подплыл к краю пирса и вылез на бетон. Тяжело, со спаркой за спиной, упираясь коленями. Потом развернулся и протянул руку Ане. Она ухватилась, и я вытащил её. Мы сидели на бетоне, мокрые, тяжело дышащие, с баллонами за спинами, и смотрели друг на друга в перекрещённых лучах фонарей.

Её компенсатор свисал лохмотьями. Правая лямка оторвана, левая держалась на одной нитке. Воздушная камера разодрана, из разрыва торчал клочок внутренней мембраны. На правом плече, там, где мурена рванула ткань, неопрен гидрокостюма разорван по шву, обнажая кожу. Светлая, бледная кожа без единой царапины. Зубы не дотянулись. На левом бедре ещё один разрыв, длинный, косой, и сквозь него виднелся участок бедра, тоже неповреждённый. Но сам костюм превратился в лоскутное одеяло.

Я осмотрел своё снаряжение. Баллоны целы, регулятор работает, манометр показывал сто сорок бар. Компенсатор на месте, функционирует. Ружьё разряжено, слип потерян вместе с раненой муреной. Нож на бедре, в ножнах. Фонарь горит. Ходовой конец на катушке, размотанный, уходящий обратно в воду, в темноту, туда, откуда мы только что выбрались.

Жена сидела на мокром бетоне, обхватив себя руками, и её зубы стучали. Мелко, часто, как метроном на быстром темпе. Она пыталась остановить их, стиснув челюсти, но через несколько секунд стук возобновлялся.

Эти твари, проговорила она, и голос её срывался на каждом слове. Они не должны здесь быть. Это неправильно. Это физически невозможно.

Я знаю.

Нет, ты не понимаешь. Я видела глоточные челюсти. У обычных мурен они внутри, глубоко, их даже не видно. А у этих они торчат наружу, шевелятся, как пальцы. Как чёртовы пальцы, Олег.

Я видел.

И эта прозрачная кожа. Сквозь неё видно, как кровь течёт. Видно мышцы. Видно, как оно живёт изнутри. Это не нормальное животное. Это что-то

Она замолчала, стиснув руками колени, и уставилась на тёмную воду у края пирса. Поверхность лежала неподвижно, чёрная и маслянистая, как разлитая нефть.

Мне нужно минуту, попросила она. Просто минуту. Посидеть.

Сиди. Времени пока хватает.

Она кивнула и уткнулась лицом в предплечья. Я дал ей эту минуту. Дал бы и десять, если бы мог.

Аня, покажи манометр.

Она подняла прибор. Сто двадцать бар. Расход воздуха из-за паники вырос вдвое.

Хватит минут на пятнадцать-двадцать экономного дыхания, сказал я. Может, чуть больше.

А у тебя?

Сто сорок. Минут двадцать пять.

И нам нужно обратно, проговорила она тихо. Через них.

Я не ответил сразу. Посветил фонарём на воду у края пирса. Поверхность лежала неподвижно, чёрная, маслянистая, непроглядная. Где-то там, в глубине, в затопленном зале, мурены доедали свою раненую сородичу. Или уже закончили и кружили в темноте, ощупывая рецепторами пространство, ища новый источник.

Нам нужно осмотреться, предложил я. Может, есть другой выход.

Жена сняла с себя остатки компенсатора, отбросила изодранную сбрую. Спарка осталась стоять на пирсе, прислонённая к кнехту. Она села, обхватила колени руками и уткнулась лицом в предплечья. Её плечи мелко вздрагивали, но плакала она или просто тряслась, я определить не мог.

Я сел рядом. Положил руку ей на спину. Неопрен под ладонью ещё хранил холод воды. Да и здесь, честно сказать, было не слишком тепло.

Аня.

Она подняла голову. Лицо бледное, губы синеватые, но взгляд уже чуть осмысленный.

Я в порядке, повторила она, и на этот раз это звучало убедительнее. Что это за место?

Я встал, снял спарку, поставил рядом с её баллонами. Взял фонарь и направил луч вглубь каверны, за пирс, туда, где бетонная платформа переходила в коридор.

Немецкий бункер, произнёс я. Вторая мировая. Судя по надписям и конструкции, кригсмарине. Может быть, береговая оборона, может быть, что-то другое.

Другое?

Она на секунду призадумалась.

Подожди. Немцы? Здесь, на южном берегу?

Да. Помнишь ведь, что они оккупировали Крым с осени сорок первого по весну сорок четвёртого. Почти три года. Здесь стояли части одиннадцатой армии вермахта, потом семнадцатой. Румынские горные стрелки, немецкая береговая артиллерия, люфтваффе на аэродромах. Крым для них был стратегической точкой. Контроль над Чёрным морем, авиабазы для бомбардировки Кавказа, нефть, хромовая руда.

И они строили бункеры?

Строили всё. Укрепления, склады, командные пункты. Использовали труд военнопленных и местного населения. В Севастополе до сих пор стоят руины батареи Максим Горький, которую немцы брали месяцами. А когда взяли, перестроили под свои нужды. Они вообще были помешаны на фортификации. Атлантический вал, Линия Зигфрида, подземные заводы в горах. Здесь, на южном берегу, скальный рельеф идеально подходил для подземных сооружений. Известняк легко обрабатывается, но при этом прочный.

И о таких объектах никто не знал?

Знали о многих. Но не обо всех. Немцы перед отступлением уничтожали документацию. Взрывали входы, заливали бетоном. Советские сапёры после освобождения находили десятки замурованных объектов, но далеко не все. Побережье длинное, скалы высокие, а ресурсов на тотальную проверку каждого мыса не хватало. Плюс, начиналось послевоенное восстановление, людям было не до подземных нор. Так что вполне возможно, что этот бункер просто пропустили.

Аня слушала, обхватив колени, и в её глазах появился тот самый блеск, который я видел, когда она натыкалась на что-нибудь по-настоящему необычное. Профессиональный интерес. Несмотря на страх, несмотря на мурен, несмотря на всё.

А что конкретно они делали в Крыму? Ну, помимо войны?

Много чего. Грабили музеи, вывозили коллекции Бахчисарайского и Херсонского музеев. Вырубали виноградники на дрова. Расстреливали мирное население, особенно в первые месяцы оккупации. В Симферополе, в Керчи, в Феодосии были массовые казни. Использовали газенвагены. Устроили лагеря для военнопленных, где смертность доходила до семидесяти процентов. Партизанское движение в Крымских горах не утихало все три года оккупации, и немцы проводили карательные операции, сжигали деревни, угоняли население.

Я помолчал.

А ещё были исследовательские программы. Рейх вообще любил совмещать оккупацию с научными проектами. Аненербе, институт военных исследований, медицинские эксперименты. Крым привлекал их как географическая и климатическая точка. Субтропики, море, горы, пещеры. Идеальные условия для того, чего нельзя было делать на территории Рейха. Слишком заметно, слишком много глаз.

И биологические эксперименты?

Возможно. Документальных подтверждений мало. Но косвенные указания есть. Были свидетельства о подземных лабораториях на южном берегу, о грузовиках, которые ночами привозили что-то к береговым скалам. Местные жители после войны рассказывали о странных звуках из-под земли, о свете в скальных расщелинах. Их списывали на слухи и военные травмы.

А оказалось, что не слухи.

Оказалось, что не слухи.

А мурены? Откуда здесь мурены?

Не знаю.

Олег, их не бывает в Чёрном море.

Я знаю.

Тогда откуда?

Понятия не имею, повторил я. Но нам нужно выяснить, что к чему здесь.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде промелькнуло то выражение, которое я привык видеть, когда она ловила меня на чём-то, с её точки зрения, иррациональном. Так она смотрела, когда я лез в очередную дыру. Так она смотрела, когда я покупал оборудование, которое, по её мнению, нам не нужно.

Ты сейчас серьёзно, проговорила она. Мы сидим в затопленном нацистском бункере, за нами охотятся мурены-мутанты, у нас двадцать минут воздуха, и ты хочешь выяснить.

Я хочу найти выход. Другой выход. Если этот бункер строили немцы, у него должна быть вентиляция, аварийная шахта, что-нибудь.

А если нет?

Тогда мы вернёмся тем же путём. Но сначала я хочу посмотреть.

Она помолчала. Потом встала, отряхнула колени, поправила разорванный ворот костюма и кивнула.

Хорошо. Идём.

Мы оставили баллоны на пирсе. Брать с собой столько килограмм и тащить по сухому бетону, не имело смысла. Я взял нож, основной фонарь и запасной. Аня взяла свой фонарь. Мы пошли.

Коридор за пирсом оказался широким, около двух метров, и высоким, под три. Потолок дугообразный, классический германский тоннельный профиль. Стены бетонные, с аккуратно заделанными швами, местами облицованные квадратной плиткой, растрескавшейся и осыпавшейся. Под ногами хлюпала вода, сантиметров пять, просочившаяся сквозь стены и собравшаяся в низинах пола. Воздух здесь стоял неподвижный, густой, с привкусом ржавчины и тлена.

Пол коридора был неровным, с выбоинами и трещинами, через которые сочилась вода. В одном месте обрушился кусок облицовки, обнажив грубую кладку из тёсаного камня, подложенную под бетон. Немцы использовали местный материал, известняк-ракушечник, в качестве основы, а поверх заливали бетон. Рациональный подход, экономящий цемент, которого на оккупированных территориях всегда не хватало.

У стены, на полу, лежали два ржавых ведра, смятых и продавленных, и рядом с ними обрывок верёвки, превратившийся в коричневую волокнистую массу. Дальше, в нише, я заметил стопку противогазных коробок, квадратных жестяных контейнеров с надписью Gasmaske и орлом вермахта на крышке. Крышки проржавели насквозь, и внутри виднелись истлевшие резиновые маски, слипшиеся в бесформенные комки.

Смотри, указал я Ане на нишу. Индивидуальные средства защиты. Значит, персонал работал с чем-то опасным. Не просто бетон заливали.

Супруга подошла ближе, но трогать не стала. Она смотрела на противогазные коробки так, как смотрят на предметы в музее, с интересом, но без желания прикасаться. Музейная привычка, усвоенная на экскурсиях и в архивах.

По левой стене, через каждые десять метров, тянулся толстый кабель в свинцовой оплётке, прикреплённый ржавыми скобами. Вдоль правой стены шла труба, широкая, сантиметров двадцать в диаметре, покрытая бугристой ржавчиной. Я постучал по ней костяшками пальцев. Пустой гулкий звук. Внутри ничего.

Олег.

Голос Ани прозвучал тихо, как шёпот, хотя она стояла в полуметре от меня. Она показывала фонарём на стену.

Табличка. Жестяная прямоугольная табличка, привинченная к бетону четырьмя болтами, покрытая ржавчиной, но ещё читаемая. Шрифт, белые буквы на чёрном фоне.

Biologische Forschungsstelle Sd. Abschnitt III.

Я прочитал вслух и перевёл:

Южная биологическая исследовательская станция. Секция три.

Биологическая?

Биологическая.

Аня молча посмотрела на меня. Потом на табличку. Потом снова на меня. Она не сказала ни слова, но я прочитал на её лице всё, что она думала. Мурены. Биологическая станция. Немцы. Восемьдесят лет.

Мы пошли дальше.

Коридор разветвлялся. Направо уходил более узкий проход с надписью Maschinenraum, налево, шире, с табличкой Labor. Прямо коридор продолжался, и в его конце, метрах в двадцати, фонарь нащупал тёмный прямоугольник двери.

Я повернул налево, к лаборатории. Аня шла за мной, и я чувствовал, как она периодически оглядывается. В этих коридорах, сухих и пустых, не из-за чего оглядываться. Но темнота за нашими спинами давила, плотная, весомая, и в ней чудилось присутствие, которое невозможно объяснить рационально. Призраки прошлого.

Проход к лаборатории шёл с небольшим уклоном вниз, и через двадцать метров под ногами зачавкала вода. Она прибывала, сантиметр за сантиметром. По щиколотку. По колено.

Олег, звучал напряжённо голос жены, я не хочу идти по воде.

Я тоже. Но лаборатория там, если судить по плану.

Может, обойдём?

Нечем обходить. Это единственный путь. Да и вряд ли там будут мурены. Слишком мелко.

Вода дошла до пояса, когда коридор расширился и мы вступили в помещение. Я поднял фонарь выше. Потолок здесь сохранился хорошо, бетонный свод без трещин. Стены облицованы белой кафельной плиткой, местами осыпавшейся, но в целом уцелевшей. Вода стояла чуть выше пояса, мутная, с плёнкой на поверхности. И в этой воде, на уровне нашего бедра, что-то шевельнулось.

Аня вскрикнула. Коротко, сдавленно. Она подпрыгнула, насколько позволяла вода, и вцепилась в мою руку. Что-то скользкое и холодное обвило её щиколотку. Я ощутил это через её дрожь, прежде чем увидел.

Я направил фонарь вниз. Под водой, в мутном жёлтом свете, я различил длинное серо-красное щупальце, обмотавшееся вокруг Аниной ноги. Присоски, бледные, мелкие, впивались в неопрен. Щупальце уходило под воду, к источнику, который скрывался в тени ржавой трубы.

Я выхватил нож и ударил. Лезвие рассекло воду, рассекло щупальце. Из-под воды метнулось тело, маленькое, сантиметров сорок, конусообразное, с неестественно длинными щупальцами и большими овальными глазами, в которых отразился луч моего фонаря. Кальмар. Прямоугольные зрачки сузились, тело потемнело, пошло бурыми полосами, и существо выбросило облако чернил. Непроницаемое чёрное облако заволокло воду перед нами. Кальмар исчез, скользнув в ржавую трубу.

Я стоял, тяжело дыша, с ножом в руке. Обрубок щупальца ещё извивался на поверхности воды, мелко подрагивая, как разрезанный червь.

Кальмар, проговорил я. Обычный. Маленький.

В бункере, заметно дрожал голос супруги. Кальмар. В бункере. Под землёй.

Не обычный, поправил я себя. Не обычный.

Я посветил фонарём в трубу, куда скрылся кальмар. В глубине, в ржавом нутре, блеснули глаза. Много глаз. Десятки прямоугольных зрачков, отражавших свет, как кошачьи. Они смотрели на нас. Не двигались. Просто смотрели.

Твою мать! Да сколько их там?

Я отступил от трубы, ощущая от этого зрелища страх, хотя и старался его не показывать. Аня стояла рядом, скрестив руки на груди, по пояс в воде, и я видел, как она стискивает зубы, не давая им стучать.

Они не атакуют, тихо произнёс я. Слишком мелкие. Нас двое, мы крупнее. Они падальщики, наблюдатели.

Ты это знаешь или предполагаешь?

Предполагаю.

Замечательно. Просто великолепно.

Мы прошли через затопленный участок, стараясь не касаться труб и стен. Несколько раз я замечал движение в периферии фонаря, быстрые тени, скользившие вдоль стен, но кальмары не нападали. Они следили. Десятки прямоугольных глаз провожали нас из ниш, из труб, из-под затопленных стеллажей.

Лаборатория. Мы вышли из воды на приподнятый участок пола, облицованный плиткой, и я направил фонарь вперёд.

Длинное помещение, метров пятнадцать на восемь. Потолок ниже, чем в коридорах, чуть больше двух метров. Вдоль стен тянулись столы из нержавеющей стали, покрытые буроватой ржавчиной и белёсым налётом. На столах, в относительном порядке, стояло оборудование. Микроскопы, три штуки, массивные, латунные, с почерневшими окулярами. Центрифуга, ручная, с рукояткой и зажимными гнёздами для пробирок. Набор хирургических инструментов в открытом металлическом футляре, скальпели, зажимы, пинцеты, покрытые ровным слоем патины.

На стенах висели каким-то чудом сохранившиеся таблицы. Большие листы плотной бумаги, пожелтевшие, покоробленные от влажности, но всё ещё читаемые. Графики, колонки цифр, схемы анатомических разрезов каких-то существ. Рядом, на кнопках, фотографии. Чёрно-белые, выцветшие до охры. На одной я различил длинное змееподобное тело на секционном столе, вскрытое, с отвёрнутыми лоскутами кожи. На другой, групповой снимок. Люди в белых халатах поверх военной формы, трое мужчин и одна женщина, стоят у стола с каким-то аппаратом. Лица размыты от времени. На заднем плане виднелся бетонный бассейн, из которого торчало что-то белое и длинное.

И на полках вдоль задней стены, банки. Стеклянные, литровые и трёхлитровые, запечатанные сургучом, с мутной жидкостью внутри. В некоторых я разглядел тёмные, бесформенные сгустки. Эмбрионы. Уродливые, скрученные, с непропорционально большими головами и рудиментарными конечностями. В других лежали высушенные, мумифицированные останки. Кальмары. Мелкие, с чернильными мешками, вывернутыми наружу, и щупальцами, зафиксированными в неестественных позах.

Аня стояла у входа и не двигалась. Она смотрела на банки, и луч её фонаря мелко подрагивал.

Что это за место?

Голос её прозвучал так тихо, что я едва расслышал.

Лаборатория, ответил я. Биологическая лаборатория.

Я подошёл к столу и увидел то, что искал. Стопка журналов. Толстые тетради в кожаных переплётах, потемневших от времени и влаги, но не разрушенных. На обложке верхней тетради, тиснением, золотом по тёмно-коричневой коже, ручным шрифтом: Geheime Kommandosache. Совершенно секретно, командный вопрос. Высший гриф секретности вермахта.

Я счистил пыль с обложки. Открыл. Пропитанные защитным составом страницы слиплись, но аккуратно, одна за другой, поддавались. Почерк на первой странице ровный, мелкий, с характерными петлями немецкого рукописного стиля.

Projekt Nixe. Biologische Forschungsstelle Sd. Leiter: Dr. Med. Werner Klein. Beginn: September 1943.

Проект Nixe. Нимфа. Южная биологическая исследовательская станция. Руководитель: доктор медицины Вернер Кляйн. Начало: сентябрь 1943 года.

Я начал читать. Потом переводить вслух, фрагментами, перескакивая через технические детали и латинские термины, которые не мог разобрать. Аня слушала, стоя у стены, обхватив себя за плечи.

Первые записи носили деловой, почти бюрократический тон. Доктор Кляйн описывал прибытие оборудования, персонала, биологического материала. Мурены, Muraena helena, доставлены из Средиземного моря через Босфор и Дарданеллы в закрытых контейнерах с аэрацией. Двенадцать экземпляров. Кальмары, Illex coindetii, привезены из Эгейского моря. Тридцать экземпляров. Бассейн оборудован, дренажная система функционирует, подогрев воды обеспечен дизельными генераторами.

Дальше шли записи о селекции. Кляйн отбирал самых крупных и агрессивных мурен, скрещивал их в замкнутом бассейне, подвергал потомство кислородному голоданию и термическому стрессу. Те, что выживали, размножались. Те, что не выживали, шли на корм оставшимся.

Я читал и ощущал, как мой собственный голос становится тише с каждым абзацем.

Экземпляр 14-А сегодня перекусил стальную сетку толщиной четыре миллиметра. Кислородное голодание стимулирует агрессию и рост челюстной мускулатуры. Они чувствуют страх. Они чувствуют электрические токи сердечной мышцы. Когда лаборант Фишер входит в помещение бассейна, все экземпляры разворачиваются в его сторону одновременно. Фишер просит перевода. Я отказал. Идеальный страж для минных заграждений.

Вехтер, я перевёл название проекта. Страж. Они выводили мурен как охранных животных. Для портов. Чтобы не пускать водолазов к минам.

Они здесь восемьдесят лет, прошептала Аня.

Да.

Без выхода.

Щель. Та, через которую мы попали. Она могла появиться позже, от подвижки грунта, от эрозии. Но для мурен она слишком узкая. Они застревают, не могут протиснуться. Так что да, они здесь восемьдесят лет. Без выхода.

А мы её расширили.

Выходит так. Но кто же знал.

А как они здесь выжили, без еды?

Еда попадала, скорее всего. Да и здесь, где-то я видел, что-то было написано об анабиозе. Чёрт. Дальше не разобрать.

Я перелистнул несколько страниц. Пошли записи о кальмарах.

Проект Geist. Направление Б. Кальмары. Они мельче, чем мы ожидали, но умнее. Мы поместили их в барокамеры, имитируя глубины в двести-триста метров. Выживших кормили экстрактами глубоководных рыб и облучали ультрафиолетом. Попытка номер семнадцать вживить электроды в нервные узлы закончилась частичным успехом: экземпляр реагировал на электрические импульсы направленным движением. Протобиокибернетика.

Мурены, это собаки. Кальмары, это крысы и убийцы одновременно. Стая может проникнуть в любой трюм, в любой клапан. Они перекусывают шланги дыхательных аппаратов своим клювом, как секатором. Если мурена убивает одного водолаза, то стая кальмаров способна вывести из строя целый катер, забившись в водозаборники и системы охлаждения.

Аня слушала, не перебивая. Я видел, как она прижимается спиной к стене, и плиточные швы оставляют красноватые полосы на мокром неопрене.

Я добрался до последних страниц. Почерк изменился. Буквы стали крупнее, неровнее, строчки плясали, некоторые слова перечёркнуты.

Январь 1944 года. Фронт приближался к Крыму. Советские войска готовили наступление. Кляйн писал о приказе из Берлина. О срочной эвакуации документации. О том, что биологический материал эвакуации не подлежит.

И потом пошли записи, от которых у меня пересохло во рту.

Мурены и кальмары, это побочный продукт. Мне стыдно. Мне должно быть стыдно, но мне не стыдно. Главная цель проекта Nixe заключалась не в биологическом оружии для портов. Берлин хотел большего.

Мы пытались создать сыворотку для адаптации человека к глубине. Используя ферменты из желез мутировавших мурен и нейромедиаторы кальмаров, мы стремились научить человеческую кровь усваивать растворённый в воде кислород. Подводные диверсанты-сверхлюди, которые могли бы часами работать на глубине без снаряжения. Прикреплять мины к днищам линкоров голыми руками.

Эксперименты проводились на добровольцах. Нет. Вычёркиваю. Эксперименты проводились на военнопленных из лагеря под Бахчисараем. Их привозили по ночам, по шестеро, в закрытых грузовиках.

Сыворотка не работала. Подопытные не мутировали. Они задыхались. Их лёгкие наполнялись жидкостью, и они умирали в судорогах, в барокамере, за стеклом, а мы смотрели. Один из них, перед смертью, рвал ногтями обшивку камеры и кричал по-русски что-то, чего я не понял.

Семнадцать подопытных. Ни одного выжившего.

Я остановился. Голос не слушался. Я проглотил ком в горле, перелистнул страницу. Последняя запись. Апрель 1944 года.

Мы ошиблись. Природа не терпит вмешательства. Те, что в бассейне, чувствуют это. Они голодны. Они помнят вкус мяса. Фишер пропал вчера ночью. Утром нашли его руку в бассейне, только руку, по локоть, и экземпляр 14-А находился неподалёку.

Мы закладываем бетонный саркофаг над входной шахтой. Мы запечатываем Nixe навсегда. Всю документацию приказано сжечь, но я не стану этого делать. Пусть кто-нибудь когда-нибудь найдёт и узнает, что мы здесь делали. Пусть они знают.

Пусть они гниют здесь, в темноте. Бог простит нас, потому что мы сделали всё для Рейха.

Dr. Werner Klein

Projekt Nixe

20. April 1944.

Я закрыл журнал. Положил на стол. Провёл ладонью по обложке, стирая пыль с букв.

Двадцатое апреля, произнесла Аня из-за моей спины. День рождения Гитлера.

Я обернулся. Она смотрела на меня, и в её взгляде уже не осталось страха. Или, точнее, страх опустился так глубоко, что на поверхности осталось только холодное, отстранённое понимание.

Они вывели этих тварей, проговорила она. Восемьдесят лет назад. Замуровали. Ушли. И забыли.

Не забыли. Частично уничтожили документацию. И думали, что уничтожили этих гадин.

А твари выжили.

Да.

Восемьдесят лет. В темноте. Поколение за поколением. Чем они питались?

Говорю же, друг другом. Рыбой, которая просачивалась через дренажную систему. Кальмарами. Тем, что заносило течение. Или находились в некой спячке.

И теперь мы должны пройти через них обратно.

Я не ответил сразу. Положив журнал Кляйна обратно на стол, я повёл фонарём по лаборатории ещё раз, медленнее. В дальнем конце помещения, за последним стеллажом, обнаружился ещё один проход. Низкий, не выше полутора метров, без двери. Просто прямоугольный проём в бетонной стене, над которым кто-то от руки написал белой краской по-немецки Aufbewahrung II. Хранилище номер два.

Олег, не надо.

Я только загляну.

Ты всегда только заглядываешь. А потом мы оказываемся по горло в неприятностях.

Я пригнулся и шагнул в проём. Аня постояла секунду и пошла следом, потому что оставаться одной в лаборатории с банками и мертвецами ей хотелось ещё меньше, чем идти за мной.

Коридор тянулся метров семь, низкий, давящий, с потолком, который задевал макушку. Стены здесь были не облицованы, голый бетон с отпечатками опалубочных досок и потёками высолов.

Хранилище оказалось квадратным, метров шесть на шесть. Потолок выше, чем в коридоре, около двух с половиной метров. И здесь было холоднее. Заметно холоднее, чем в лаборатории и в коридорах. Воздух тянул из какой-то невидимой щели в стене, и этот воздух нёс в себе сырость.

Я направил фонарь вперёд и остановился. Вдоль трёх стен, на стальных стеллажах, в четыре яруса, стояли банки. Не десятки, а сотни. Стеклянные ёмкости от литровых до десятилитровых бутылей, запечатанные сургучом, парафином, свинцовыми крышками. Часть разбилась, и их содержимое давно вытекло, оставив на полках бурые, смолистые пятна. Но большинство уцелело.

В ближайшей банке, трёхлитровой, с пожелтевшей клеёнчатой этикеткой, на которой я разобрал номер S-47 и дату 11.1943, плавало существо. Рыба. Или то, что когда-то было рыбой. Тело обычное, сантиметров двадцать, серо-серебристое, с чётко различимыми чешуйками. Плавники, хвост, жаберные крышки. Всё нормально, всё анатомически верно. Кроме глаз.

Глаза были круглые, крупные, непропорционально большие для такой головы. И радужка, сохранившаяся в формалине, была не рыбьей. Не круглый, не овальный зрачок, а нечто иное. Зрачок имел неправильную форму, вытянутую вертикально, с рваными, лучистыми краями, напоминающими человеческую радужную оболочку. И цвет. Даже после восьмидесяти лет в консерванте радужка сохранила серо-голубой оттенок, который не встречается ни у одной черноморской рыбы.

Я поднёс фонарь ближе. Рыба висела в мутной жидкости, чуть наклонившись, и её глаза, эти неправильные, полулюдские глаза, смотрели прямо на меня. Тупо, мёртво, бессмысленно. Но от этого взгляда по спине прошёл холодок, который не имел отношения к температуре воздуха.

Аня, не подходи.

Я уже подошла.

Она стояла рядом и смотрела на банку. Луч её фонаря подрагивал.

Что это, произнесла она.

Не вопрос. Утверждение. Она не хотела знать ответ. Она хотела, чтобы я сказал что-нибудь успокаивающее.

Не знаю. Какая-то генетическая модификация. Или мутация. Кляйн экспериментировал не только с муренами и кальмарами.

Я перешёл к следующей полке. Банка побольше, литров на пять, с металлической крышкой, залитой сургучом. Внутри лежало нечто, напоминающее лягушку, но с длинным, сплющенным туловищем и четырьмя конечностями, которые заканчивались не лапками, а чем-то вроде плавниковых лучей, собранных в пучки и напоминающих расставленные пальцы. Задние конечности были значительно длиннее передних, непропорциональные, с утолщёнными суставами, как у недоразвитого зародыша, которого заставили расти слишком быстро. Кожа амфибии была бесцветной, полупрозрачной, и через неё, даже в формалине, проступали тёмные контуры внутренних органов и сосудистая сетка.

На этикетке значилось Versuch-R, Serie 9, Amphibia mod. Эксперимент-Р, серия девять, модифицированная амфибия.

Следующая банка. Ещё одна рыба, крупнее первой, с уродливо раздутой головой, в которой не помещались все зубы, и они торчали из пасти под разными углами, как кустарная ограда. Глаза у этого экземпляра были маленькие, почти атрофированные, утопленные в кожные складки. Зато по бокам головы тянулись длинные, ветвистые отростки, похожие на жабры аксолотля, только сухие, ломкие, скрученные.

Я переходил от полки к полке, и каждая банка показывала мне что-нибудь новое и каждый раз хуже предыдущего. Существо, которое я не смог идентифицировать вообще, бесформенная масса с множеством маленьких ртов, расположенных по всей поверхности тела. Ещё одна мурена, маленькая, сантиметров тридцать, но с двумя головами на одном теле, обе с раскрытыми пастями, обе с выдвинутыми глоточными челюстями. Кальмар с семнадцатью щупальцами вместо десяти, скрученными в тугую спираль.

И на нижней полке, в самом углу, в большой, литров на восемь, бутыли из толстого зеленоватого стекла, лежало нечто, от чего я отступил на шаг и уткнулся спиной в стеллаж позади.

Конечность. Рука. Человеческая рука, отсечённая ниже локтя. Кожа набухшая, белёсая от формалина, но по форме, по пропорциям, по ногтям на пальцах это была несомненно человеческая рука. Мужская, крупная, с широкой ладонью. И между пальцами, от основания до вторых фаланг, тянулись перепонки. Тонкие, полупрозрачные, с видимой сетью кровеносных сосудов. Как у лягушки. Как у водоплавающей птицы. Перепонки были вшиты хирургически, я видел тёмные точки швов по краю кожи, мелкие, аккуратные, наложенные опытной рукой.

На этикетке, написанной тем самым почерком, который я уже узнавал, стояло: Proband 11. Transplantation gescheitert. Gewebe abgestorben nach 72 Stunden.

Подопытный номер одиннадцать. Трансплантация не удалась. Ткани отмерли через семьдесят два часа.

Аня стояла у входа в хранилище. Она не подходила ближе. Она смотрела на меня, и в свете моего фонаря, отражённого от стеклянных банок, её лицо казалось восковым, без кровинки.

Выходим, попросила она. Олег. Выходим отсюда. Сейчас. Иначе меня стошнит.

Голос её звучал ровно, но под этой ровностью я понимал то, что понимаешь много раз на глубине, когда дайвер держится на последнем резерве самоконтроля, и одного лишнего слова, одного неправильного жеста хватит, чтобы этот резерв лопнул.

Да, ответил я. Выходим.

Я бросил последний взгляд на хранилище. Сотни банок на полках, сотни уродцев, законсервированных в формалине. Неудавшиеся эксперименты, тупиковые ветви безумного проекта. Кляйн и его команда не просто выводили боевых мурен и кальмаров. Они пытались переделать живую материю на фундаментальном уровне. Скрещивали виды. Пересаживали ткани. Вживляли чужеродные органы в человеческую плоть. Здесь, в скале над крымским побережьем, под звёздами и можжевельником, восемьдесят лет назад происходило то, что нормальный человек не может вообразить без содрогания.

И ни одна живая душа об этом не знала.

Я выключил фонарь на секунду. Просто на секунду, чтобы убедиться, что темнота реальна. Она была реальной. Абсолютная, плотная, физически ощутимая. В этой темноте банки стояли на полках, и существа в них плавали в своих стеклянных саркофагах, и их мёртвые глаза, человеческие и нечеловеческие, были открыты.

Я включил фонарь и вышел из хранилища. Супруга ждала в коридоре, прижавшись спиной к стене. Когда я появился, она молча взяла меня за руку и сжала так, что я почувствовал боль.

Мы вернулись в лабораторию, прошли мимо столов с микроскопами и дневниками, и у выхода Аня остановилась.

Там на столе, проговорила она тихо. Ты видел?

Я не видел. Вернулся, посветил на стол, который она показывала. На дальнем краю, на оцинкованном лотке, лежало нечто мумифицированное. Высохшее до состояния пергамента, скрюченное, неопределённой формы. Размером с кошку, может, чуть крупнее. Покрытое тёмно-коричневой, ломкой кожей, потрескавшейся по складкам. Конечности, если это были конечности, подвёрнуты под тело. Голова, если это была голова, прижата к груди.

Я наклонился ближе. Фонарь выхватил деталь, которую я предпочёл бы не видеть. Рот. Небольшой, с тонкими, высохшими губами, приоткрытый. И в нём, в этом маленьком рту, располагались зубы. Мелкие, острые, загнутые назад. Как у мурены. Два ряда, наружный и внутренний.

Я не стал рассматривать дальше изуродованного мутацией ребёнка. Не хотел. Хватило. Выпрямился, отошёл от стола, и рука, державшая фонарь, несколько секунд мелко дрожала, прежде чем я взял себя в руки.

Я не знаю, что это, сказал я Ане, стоявшей в дверях. И не хочу знать.

Я тоже.

Нам предстояло снова пройти через затопленный участок коридора. Тот самый, где в трубах прятались кальмары. Я постоял перед кромкой воды, посветил вниз. Поверхность лежала неподвижно, тёмная, с маслянистыми разводами. Ни движения, ни ряби.

Может, они уплыли? спросила Аня без особой надежды.

Вряд ли. Скорее ждут.

Чего ждут?

Не знаю.

Я шагнул в воду. По щиколотку, по колено, по бедро. Холод пробрался сквозь разодранный неопрен и обжёг кожу. Аня шла рядом, прижимаясь ко мне плечом, и каждый её шаг поднимал мелкие облачка ила, которые расплывались в луче фонаря мутными кляксами.

Вода дошла до пояса, до груди. Мы были на середине затопленного участка, когда я почувствовал первое прикосновение. Лёгкое, скользящее, как будто кто-то провёл мокрым шёлком по моей левой руке. Потом второе, по правой голени. Потом сразу несколько, по спине, по бедру, по предплечью.

Я резко опустил фонарь под воду. И увидел их. Они появлялись снизу, из труб, из щелей в стенах, из-под обломков стеллажей. Не поодиночке, как раньше, а скопом. Десятки конусообразных тел, серых, бурых, с длинными щупальцами, вытянутыми вперёд, как пики. Они двигались синхронно, будто по команде, и их большие глаза с прямоугольными зрачками были направлены на нас. Все до единого.

Первый кальмар обвил мою левую ногу чуть ниже колена. Щупальца сомкнулись тугим кольцом, присоски впились в неопрен, и я ощутил через ткань их мелкую, цепкую хватку. Второй кальмар ударил в бедро, обхватил его и потянул вниз, к полу. Третий метнулся к руке, в которой я держал фонарь, и его щупальца захлестнули мне запястье, попытавшись разжать пальцы.

Аня закричала. Не от боли, а от удивления и ужаса. Кальмары облепили её ноги от колен до ступней, обматывая щупальцами, стягивая, сковывая движение. Она дёрнулась, попыталась сделать шаг, но ноги не слушались, опутанные холодными, скользкими жгутами. Один кальмар взлетел из воды, мелькнув мокрым конусом перед её лицом, и вцепился щупальцами в ворот разорванного гидрокостюма. Его клюв щёлкнул у самой шеи, прорезав ткань, и Аня ударила его кулаком, попав по мягкому мантийному мешку. Кальмар брызнул чернилами ей в лицо, чёрная жижа залепила глаза, и она замотала головой.

Я перехватил нож и начал резать. Рубил щупальца, отрывал присоски, вспарывал мантии. Обрубки конечностей извивались в воде, как живые черви, и из каждого раненого тела хлестала бурая кровь, мешаясь с чернилами. Вода вокруг нас в считанные секунды превратилась в непроглядное месиво, в котором вспыхивали и гасли глаза, щёлкали клювы, мелькали бледные тела.

Их было слишком много. Я рубил одного, но двое цеплялись взамен. Они лезли на нас, как муравьи на ствол дерева, методично, безостановочно, с какой-то жуткой целеустремлённостью. Клювы стучали по рукоятке ножа, по баклажке фонаря, по металлическим пряжкам ремня. Один добрался до моей шее, прорезав неопрен на капюшоне, и я почувствовал короткую, острую боль, как от пореза бритвой. Потекла тёплая кровь.

Аня вслепую молотила руками, сбивая кальмаров, которые цеплялись за её волосы, за обрывки костюма, за голые плечи. Её кожа покрылась мелкими красными отметинами от присосок, десятками маленьких круглых следов, которые тут же набухали и темнели.

На мгновение мне показалось, что мы не выберемся. Что они просто задавят нас массой, опутают, стянут, утопят в полуметре воды, в бетонном коридоре нацистского бункера, и наши тела будут лежать здесь, обглоданные мелкими прожорливыми тварями, пока не останутся одни кости. Это было очень ясное, очень спокойное осознание, и длилось оно примерно две секунды. А потом злость выжгла страх, как кислота выжигает ржавчину, и я заорал.

Заорал в голос, в пустой бетонный коридор, и эхо ударило по стенам и вернулось, усиленное, искажённое. Я рванулся вперёд, волоча за собой кальмаров, висевших на ногах, ломая их щупальца грубой силой, раздавливая подошвами тех, что оказывались под ногами. Схватил жену за руку и потащил за собой. Она спотыкалась, скользила по мокрому бетону, но шла. Вода мелела. По грудь, по пояс, по бедро, по колено.

Кальмары начали отставать. Мелководье было не их территорией. Щупальца разжимались, тела соскальзывали обратно в воду, и последние особо упорные отцепились, когда вода дошла до щиколоток. Я стоял на мокром бетоне, тяжело дыша, весь в чернилах, крови и слизи, и смотрел назад, на тёмную воду, из которой нам подмигивали десятки прямоугольных зрачков.

Маленькие уроды, выдохнул я, сплёвывая горькую слюну с привкусом чернил. Паскуды мелкие. Гребаные паскуды.

Аня стояла рядом, согнувшись, упёршись руками в колени. Чернильная жижа стекала с её волос, с лица, капала на бетон чёрными кляксами. Следы присосок покрывали её руки и плечи, как оспины.

Они нас пасли, проговорила она, отплёвываясь. С самого начала. Пропустили туда, а обратно решили не пропускать.

Пропустили. Деваться им некуда.

Олег, они действовали вместе. Это не случайность. Они нападали одновременно, со всех сторон, как по сигналу.

Я знаю.

Кальмары, так не делают. Обычные кальмары.

Это не обычные кальмары. Мы это уже выяснили.

Я вытер лицо рукавом, размазав чернила ещё сильнее. Посветил фонарём вперёд. Сухой участок коридора тянулся дальше, и за поворотом виднелся проём с табличкой Maschinenraum. Машинный зал. Генераторы. Дренажная система.

Идём, скомандовал я. Нам туда.

Аня выпрямилась, убрала мокрые волосы с лица и кивнула. Её руки дрожали, губы были сжаты в тонкую линию, но она шла. Шла за мной, как шла всегда, через каждую дыру, в каждую авантюру.

Я заглянул в помещение. Два массивных дизель-генератора, немецких, с потрескавшимися шильдиками MAN, стояли на бетонных фундаментах, покрытые коркой ржавчины. Топливные баки давно проржавели насквозь. Генераторы мертвы, разумеется. Но сам факт их присутствия подтверждал масштаб базы. Это не блиндаж. Это серьёзный инженерный объект с автономным электроснабжением.

Я обошёл ближайший генератор, разглядывая детали. Массивный чугунный блок цилиндров, покрытый бугристой ржавчиной, но всё ещё сохранивший форму. Топливные трубки, медные, позеленевшие от патины, тянулись от насоса к форсункам. Маховик генератора, чугунный диск диаметром в метр, неподвижный и тяжёлый. Рядом на стене висел распределительный щит с рубильниками и предохранителями, фарфоровыми вставками в бакелитовых корпусах. Всё мертво, всё окислено, всё покрыто налётом десятилетий. Но сама конструкция внушала уважение. Немецкая инженерия середины века, рассчитанная на годы автономной работы.

На полу рядом с генератором валялся гаечный ключ. Большой, рожковый, на тридцать два. Я поднял его. Тяжёлый, с хромовым покрытием под ржавчиной. На рукоятке, если присмотреться, можно было различить клеймо HAZET. Немецкий инструмент, один из лучших в мире, тогда и сейчас. Последний механик, работавший с этим генератором, положил ключ на пол и ушёл. Восемьдесят лет назад. И ключ лежал здесь всё это время, дожидаясь следующей руки.

Я положил его обратно.

Здесь целый подземный завод, проговорила Аня, обводя фонарём помещение. Генераторы, трубы, кабели. Сколько людей здесь работало?

Судя по масштабу, человек двадцать-тридцать постоянного персонала. Плюс охрана.

Мы прошли дальше. Коридор сузился, потолок стал ниже. На стенах появились трубы большего диаметра, тридцать сантиметров, уходящие куда-то вверх и вниз. Дренажная система. Та самая, что поддерживала циркуляцию воды в бассейнах и обеспечивала жизнедеятельность биологического материала.

И наконец коридор упёрся в стену. Массивная стальная гермодверь. Круглый штурвал, ручки-задрайки, резиновый уплотнитель, превратившийся в сухую коричневую крошку. Я навалился на штурвал. Он не поддался. Навалился сильнее, всем весом. Металл скрипнул, сдвинулся на четверть оборота. Ещё. Ещё. Задрайки поочерёдно отошли, и дверь, толстая, сантиметров десять, с скрежетом распахнулась наружу.

За ней открылся вертикальный колодец. Круглый, диаметром метра полтора, с ржавыми скобами-ступеньками, вмурованными в стену, уходящий вверх. Я задрал голову и направил фонарь.

Колодец поднимался метров на пятнадцать. Скобы чередовались через каждые сорок сантиметров, некоторые отсутствовали, оставив ржавые дыры в бетоне. Свет фонаря добрался до верха и упёрся в серую, ровную поверхность.

Бетон. Монолитный, гладкий, без единой трещины. Колодец, ведший когда-то на поверхность, к солнцу и воздуху, залит бетоном доверху. Немцы при отступлении похоронили базу заживо. Закупорили каждый выход.

Я стоял у подножия колодца и смотрел вверх, на серую бетонную пробку, которая отделяла нас от поверхности. Пятнадцать метров камня и стали. Где-то там, над нами, росли можжевельник и скумпия. Стояла наша машина. Лежали сухие мешки с вещами, полотенца, бутылки с водой

Тупик, произнесла Аня очевидное.

Да.

Единственный путь назад, всё-таки через воду.

Да. К сожалению.

Через них.

Да.

Аня стояла у подножия залитого бетоном колодца и смотрела вверх, на серую безнадёжную пробку.

Пятнадцать метров, проговорила она. Пятнадцать метров бетона между нами и солнцем. Между нами и машиной. Между нами и нормальной жизнью.

Не думай об этом.

А о чём мне думать? О муренах?

Голос её дрогнул, и она замолчала, стиснув зубы. Я видел, как она борется с собой, не давая эмоциям прорваться наружу. Она была сильной. Сильнее, чем выглядела, сильнее, чем думала о себе. Но каждый человек имеет предел, и она приближалась к своему.

Знаешь, что самое страшное? заговорила она через минуту, тише, спокойнее. Не мурены. Не темнота. Не бетон. Самое страшное, что мы пришли сюда добровольно. Сами. Никто нас не тащил в закрытых грузовиках. Мы спустились по козьей тропе, надели баллоны, прыгнули в воду и полезли в дыру. По собственной воле. По твоему любопытству и моей глупости.

Ты не глупая.

Я глупая, потому что пошла за тобой. Я всегда иду за тобой. В каждую дыру, в каждый грот, в каждую авантюру.

Я тебя не заставлял.

Нет. Не заставлял. Ты просто смотришь этими своими глазами, в которых горит такой восторг, такое мальчишеское счастье от очередной находки, что я не могу сказать нет. Физически не могу. Потому что я люблю тебя, дурака, и потому что мне тоже интересно. Мне всегда интересно. И вот это, Олег, это и есть моя глупость.

Я молчал. Потому что она была права. Во всём права, от первого до последнего слова. И мне нечего было ей возразить.

Она прислонилась к стене рядом с гермодверью и медленно сползла на пол. Села, вытянув ноги, уронив руки на колени. Фонарь лежал на полу рядом, и его луч освещал потолок, создавая круглое жёлтое пятно на сером бетоне.

Я сел рядом. Несколько минут мы молчали. В тишине бункера, абсолютной, мёртвой, ватной, я слышал только наше дыхание и далёкий, на пределе восприятия, звук капающей воды.

У Бродского есть стихотворение, заговорила жена, не поворачивая головы, глядя в потолок. Я входил вместо дикого зверя в клетку. Я всегда думала, что это метафора. Про несвободу, про эмиграцию. А сейчас сижу в немецком бункере, и вокруг, буквально, звери. Дикие.

Не совсем дикие. Выведенные.

Это гораздо хуже.

Хуже.

Она повернула голову и посмотрела на меня. В слабом отражённом свете её лицо выглядело незнакомым. Покрасневшие глаза, синеватые губы. Она сильно замёрзла. Мокрый неопрен в холодном бетонном коридоре не грел, а охлаждал.

Олег. Скажи мне, что у тебя есть план.

У меня есть план, ответил я.

Настоящий?

Частично.

Я встал. Подошёл к стене и начал рассматривать трубы. Дренажная система. Кляйн писал, что она обеспечивала циркуляцию воды в бассейнах. Подогрев, аэрация, подачу свежей морской воды. Генераторы мертвы, подогрев не работает, но сама система, гравитационная гидравлика, основанная на разнице уровней подземного водоносного горизонта и моря, может функционировать до сих пор. Артезианский принцип. Разница давлений.

Я вспомнил слабое течение в щели, на входе. Оно шло не из моря, а из бункера. Значит, вода откуда-то поступает. И если она поступает, значит, дренажная система работает. Хотя бы частично.

Ты куда?

Иди за мной.

Я вернулся к ответвлению Maschinenraum и прошёл мимо генераторов. За ними обнаружилось ещё одно помещение, поменьше, с низким потолком и массивными металлическими конструкциями вдоль стен. Задвижки. Шлюзовые затворы. Стальные маховики диаметром в полметра, насаженные на толстые валы с червячными передачами. Маховики закрыты кожухами, проржавевшими снаружи, но, когда я отогнул один из них, обнаружил, что механизм под ним покрыт густой, потемневшей, но всё ещё жирной смазкой. Немцы знали толк в консервации.

Что ты задумал? спросила Аня, наблюдая, как я разглядываю механизмы.

Дренажная система. Кляйн писал, что она обеспечивала циркуляцию воды. Подача из подземного горизонта, слив в море. Аварийный сброс на случай затопления.

И?

Если открыть аварийный сброс, вода из подземного озера пойдёт прямо в зал, где мурены. Мощный поток, турбулентность, муть. Для слепых тварей, которые ориентируются по боковой линии, это будет как оказаться внутри стиральной машины. Их ослепит, оглушит, снесёт в нижние штольни.

И мы сможем проскочить.

Теоретически, да.

Аня посмотрела на маховик, потом на меня, потом снова на маховик.

Теоретически.

У нас нет другого выхода. Колодец залит бетоном. Другие проходы затоплены. Единственный путь наружу, это обратно через зал.

Через зал, полный мурен-мутантов, которые рвут компенсаторы зубами.

Да. Но если мы откроем сброс, у нас будет окно. Несколько минут, пока они не придут в себя. Достаточно, чтобы добраться до шкуродёра и выбраться в открытое море.

А если недостаточно?

Тогда мы будем плыть очень быстро.

Олег, я без компенсатора. Я не смогу держать глубину. Меня будет тащить вниз.

Я буду рядом. Ты дышишь из моего октопуса, держишься за мой ремень. Я буду контролировать плавучесть за двоих.

За двоих, повторила она. Ты хоть раз так делал?

На тренировке. В бассейне.

В бассейне. Без мурен.

Без мурен.

Она закрыла глаза, и я увидел, как под веками бегают зрачки. Она просчитывала варианты. Взвешивала риски. Делала то, что делала каждый день на работе, разбирая аргументы и контраргументы в научных текстах. Только здесь аргументы были физическими, а контраргументы имели зубы.

Хорошо, произнесла она, открывая глаза. Я не верю, что это сработает. Но я не вижу ничего лучше. Давай.

Я обхватил маховик обеими руками и попробовал провернуть. Не сдвинулся. Попробовал снова, упершись ногой в стену. Скрежет. Четверть оборота.

Аня, позвал я.

Она появилась в дверном проёме.

Мне нужна твоя помощь, сказал я. Навались.

Она подошла, встала рядом, вцепилась в маховик. Мы надавили вместе. Мои руки, её руки, четыре кисти на ржавом стальном круге. Ржавая пыль сыпалась нам в лицо, мелкая, рыжая, горькая на вкус. Маховик пошёл. Медленно, со скрежетом, который отдавался в зубах. Оборот. Два. Три.

Где-то в глубине стены что-то загудело. Низкий, утробный звук, как стон трубы, и я почувствовал вибрацию под ногами.

Ещё, скомандовал я.

Четыре оборота. Пять. Гул нарастал, превращался в рёв, и по трубам пошла дрожь, ощутимая ладонями. Маховик стал вращаться легче, механизм разработался, и задвижка где-то в глубине дренажной системы поехала, открывая аварийный сбросной канал.

Рёв ударил по ушам. Физически ударил, как звуковая волна. Где-то внизу, там, где затопленный зал и мурены, в бассейн обрушился поток воды из подземного озера. Залповый сброс. Масса воды, копившаяся десятилетиями под давлением водоносного горизонта, хлынула через канал в зал, поднимая со дна тонны ила, камней, ржавого хлама.

Пол под нами дрогнул. Аня ухватилась за мой локоть. Рёв продолжался секунд тридцать, потом начал стихать, превращаясь в глубокое, ровное гудение. Поток вышел на постоянный режим.

Что ты сделал? прокричала жена сквозь гул.

Открыл аварийный слив. Вода из подземного озера сейчас идёт прямо в зал, где мурены. Турбулентность, взвесь, мусор. Для них это землетрясение. Их боковая линия сходит с ума. Поток сносит их в глубокие штольни.

Надолго?

Не знаю. Минут на пять, может, десять. Пока они не придут в себя.

Аня посмотрела на меня. Потом на маховик. Потом на меня. И я увидел, как в её глазах что-то изменилось. Страх не ушёл, но поверх него легла решимость. Решимость выжить.

Тогда мы идём сейчас, произнесла она.

Да.

Мы побежали обратно к пирсу, держась за руки. По коридорам, мимо лаборатории с её банками и дневниками, мимо генераторов, через затопленный участок, по щиколотку в воде, в которой метались потревоженные кальмары. Они шарахались от нас, мелькая щупальцами в мутной взвеси, и ни один не попытался схватить.

Пирс. Баллоны. Я помог жене надеть спарку. Компенсатор у неё отсутствовал, поддувать нечего, и это означало, что регулировать плавучесть она не сможет. Супруга будет тонуть. Ей придётся активно грести и дышать из моего октопуса, потому что экономить собственный воздух без компенсатора невозможно, так как слишком много будет усилий на поддержание глубины.

Ты держишься за мой ремень, проговорил я, затягивая на ней лямки спарки. Не отпускаешь. Дышишь из моего октопуса. Свой регулятор оставляешь как запасной. Я плыву первым, ты за мной. Ходовой конец должен быть на месте, если течение его не унесло. Находим линь, идём по нему до шкуродёра, протискиваемся, выходим в открытое море. Глубина двадцать пять, всплываем по стене. Без остановок, без декомпрессии, на это нет воздуха. Риск кессонки есть, но это лучше, чем остаться здесь.

Я всё поняла.

Свет выключаем.

Что?

Свет. Выключаем. Немец писал, что созданные мурены идут на электрическое поле. Если включить свет, они бросятся прямо на источник. Мы пойдём в темноте. Наощупь. По ходовому концу.

Она сглотнула.

Хорошо, проговорила она. Хорошо.

Я взял нож. Проверил лезвие большим пальцем. Острое. Широкое. Тяжёлое. Единственное оружие, которое у нас оставалось. Ружьё разряжено, слип потерян, и всё это валялось где-то там, на дне.

Мы подошли к краю пирса. Чёрная вода находилась внизу, и в ней, далеко, в глубине, гудел поток из открытого канала. Турбулентность ощущалась даже здесь, на поверхности: вода чуть подрагивала, и по ней пробегала рябь, как от далёкого взрыва.

Аня.

Да?

Я тебя люблю.

Она повернулась ко мне. В полутьме каверны, в свете двух фонарей, лежавших на бетоне пирса, её лицо показалось мне совсем спокойным, лишённым всяких следов недавней паники.

Ну ты и нашёл время, проговорила она едва слышно. Но я тоже тебя люблю.

Мы щёлкнули тумблерами на рукоятках, погрузив бетонную каверну во мрак. Абсолютная, плотная темнота мгновенно сомкнулась вокруг нас. Я нащупал руку жены, сжал её тонкие пальцы в перчатке, шагнул вперёд и упал в невидимую пустоту.

Вода приняла нас жёстко. Турбулентность от открытого гидравлического канала превратила подземный бассейн в кипящий котёл. Мощные завихрения дёргали за ласты, крутили тело, сбивали ориентацию в пространстве. Я грёб свободной рукой, пытаясь нащупать шершавый каменный край пирса и отыскать привязанный там жёлтый полиамидный линь. Аня мёртвой хваткой держалась за мой поясной ремень, дыша из моего запасного лёгочного автомата. Её частые, прерывистые вдохи отдавались нервной вибрацией в моё правое плечо.

Внезапно толща воды вокруг нас ожила. Мелкие, юркие тени метнулись со всех сторон, нанося тупые удары о баллоны и маски. Появившиеся кальмары совершенно не испугались гидравлического удара, а восприняли его как сигнал к долгожданной охоте. Суета, вибрация и растворившаяся кровь мёртвых мурен свели стаю с ума. Холодные, скользкие щупальца крепко обвили моё запястье. Я с силой дёрнул рукой, но бледные присоски впились в плотный неопрен намертво. Твёрдый клюв, похожий на попугайский, сухо щёлкнул по алюминиевому корпусу моего выключенного фонаря.

Десятки проворных тварей облепили нас со всех сторон. Я почувствовал резкий рывок сзади. Аня глухо застонала в регулятор, подавившись воздухом. Кальмары вцепились в остатки её разорванного гидрокостюма, отрывая куски тонкой ткани целыми лоскутами. Острые клювы резали неопрен, подбираясь к обнажённой коже. Я выпустил из пальцев ускользающий ходовой конец, перехватил ребристую рукоять ножа и начал бить вслепую.

Тяжёлое лезвие с глухим сопротивлением рассекало воду и мягкие тела. Кальмары брызгали чернилами, делая и без того непроглядный мрак густым и химически горьким. Одно из щупалец скользнуло по моему лицу, попытавшись поддеть и сорвать маску. Я ударил наотмашь свободной рукой, раздавив склизкое тело о собственный баллон.

Я схватил Аню за предплечье и силой дёрнул на себя, вырывая её из клубка извивающихся конечностей. Остатки её гидрокостюма расползлись по швам, окончательно превратившись в бесполезные тряпки. Тонкая ткань чулком слезла с её плеч и спины, оставив жену голой среди ледяной воды и хищников. Я толкал Аню перед собой, отбиваясь от стаи ножом и ластами, прорубая путь сквозь живое облако.

Наконец мои пальцы скользнули по гладкому камню и наткнулись на натянутый шнур. Ходовой конец чудом уцелел. Я вцепился в него, подтянул Аню вплотную к себе и начал быстро перебираться по линю вглубь затопленного зала.

Гул падающей воды нарастал здесь до предела. Нас швыряло из стороны в сторону, словно щепки в штормовом море. В кромешной темноте мимо проносились огромные мускулистые тела. Мурены метались в панике, сбитые с толку вибрацией и мутью. Одно из цилиндрических тел с размаху ударило меня в грудь, выбив остатки кислорода из лёгких. Я сжался, ожидая смертельного укуса глоточных челюстей, но слепая тварь просто отскочила и умчалась в нижние штольни.

Мы миновали ржавые рельсы и нагромождение цистерн. Натянутый линь привёл нас к отвесной стене. Щель спасительного выхода ощущалась потоком более ровной, прохладной воды. Я впихнул Аню в узкий бетонный проём, протискиваясь следом.

Стены шкуродёра грубо сдавили нас со всех сторон. Я дышал медленно, стараясь успокоить бешеный пульс и сэкономить остатки смеси. Оставалось преодолеть буквально пару метров.

В этот момент Аня неестественно изогнулась и замычала. Звук, искажённый загубником, резанул по моим барабанным перепонкам. Полиамидный шнур вырвался из её рук. Супруга забилась в тесном проходе, ударяясь голыми плечами о неровный бетон.

Я нащупал на компенсаторе запасной миниатюрный фонарь и вдавил кнопку. Тусклый луч выхватил из мутной воды страшную картину. Огромная полупрозрачная мурена, одна из тех, что успела опомниться от шока, втиснулась в проём вслед за нами. Её жуткая пасть намертво сомкнулась на правом бедре жены. Сегментированные внутренние челюсти, похожие на бледных игольчатых червей, глубоко вонзились в податливую плоть. Из раны пульсирующими густыми толчками вырывалась тёмная кровь.

Времени на раздумья больше не оставалось. Я развернулся в невероятной тесноте, обдирая собственный костюм о торчащую арматуру, и вскинул нож.

Первый удар пришёлся вскользь. Широкое лезвие соскользнуло по слизистой белой коже хищника. Мурена конвульсивно дёрнулась, ещё глубже вгрызаясь в окровавленное бедро. Аня судорожно глотала воздух из моего автомата, и её расширенные от ужаса глаза за стеклом маски закатились.

Я перехватил рукоять поудобнее и ударил снова, вгоняя титановое лезвие прямо в слепой кожный бугорок на месте глаза. Тварь широко раскрыла пасть. Третий удар я нанёс с максимальной силой, распарывая жаберные щели сверху вниз. Густая слизь немедленно смешалась с человеческой кровью. Мурена разжала челюсти, обмякла и начала медленно оседать на илистое дно узкого коридора.

Я схватил жену за поясной ремень и поволок вперёд, не обращая внимания на дикий скрежет алюминиевых баллонов о камень. Спустя мгновение мы вырвались из проклятой бетонной кишки в открытое море.

Яркий солнечный свет ударил сквозь прозрачную толщу. Мы находились на глубине двадцати пяти метров. Спасительное течение от дренажной трубы подхватило нас и понесло прочь от рифа, в сторону безопасного горизонта.

Стрелка моего манометра рухнула на красную отметку. Баллон стремительно пустел. Аня дышала мелко и часто, цепляясь за мои плечи пальцами. Из разорванной раны на её бедре тянулся тонкий алый шлейф, бесследно растворяясь в бирюзовой синеве.

Я передал ей регулятор, дождался двух глубоких вдохов и забрал его обратно. Сделал короткий экономный глоток сам. Снова передал ей. Мы начали выверенный, но отчаянно медленный подъём.

Лёгкие невыносимо горели от недостатка кислорода. Страх кессонной болезни отступил на второй план перед перспективой задохнуться. Светлеющая вода над головой казалась бесконечной преградой, стайки мелких серебристых рыб проносились мимо, не обращая внимания на нашу борьбу за жизнь.

На глубине десяти метров регулятор выдал последнюю порцию воздуха с характерным металлическим свистом. Алюминиевая колба за спиной стала абсолютно пустой.

Аня дёрнулась и схватила меня за шею. Инстинктивно, как тонущий хватается за всё, что попадается под руку. Её пальцы сомкнулись на моём горле, пережимая шланг регулятора, и на мгновение я перестал получать воздух.

Я перехватил её руки, с силой оторвал от своей шеи и переложил на ремень компенсатора. Держись здесь. Не за шею. За ремень. Она вцепилась в него мёртвой хваткой, и я почувствовал, как её ноги обмотались вокруг моей правой ноги, ограничивая движение. Она висела на мне, как утопающий на спасателе, мешая грести, мешая всплывать, утягивая своим весом вниз. Раненая нога волочилась в воде, оставляя за собой тонкий кровавый след, и я видел, как она морщится от боли при каждом моём гребке, потому что каждое движение сотрясало её тело и отдавалось в разорванном бедре.

Я грёб одной левой ластой, так как правая была обездвижена её ногами. Грёб яростно, вкладывая в каждый удар всю силу, которая оставалась в бедре и голени. Глубиномер менялся медленно, мучительно медленно. Девять метров. Восемь. Семь с половиной. Лёгкие начали гореть, сначала неприятно, потом болезненно, потом нестерпимо. Диафрагма сокращалась сама по себе, требуя вдоха, которого не было.

Аня застонала в загубник и начала дёргаться. Боль в ноге или нехватка воздуха, или и то и другое. Она колотила кулаком по моему баллону, и глухие удары отдавались в позвоночнике. Я сжал её запястье и дёрнул вверх, показывая направление. Туда. Только туда. Несколько метров. Несколько гребков. Потерпи.

Тёплая поверхность расступилась над нами с оглушительным плеском. Я выплюнул бесполезный загубник, жадно глотая раскалённый, пахнущий солью крымский воздух. Аня вынырнула рядом, захлёбываясь хриплым кашлем и слезами. Солёные брызги летели прямо в лицо. Высоко над нами кружили белые чайки, оглашая безоблачное небо пронзительными криками.

Мы находились в нескольких сотнях метров от обрывистого скалистого берега. Далеко в стороне, сквозь дрожащее марево, пестрели яркие зонтики симеизского пляжа. Оттуда доносился лёгкий, приглушённый расстоянием ритм летней эстрадной музыки.

Несколько секунд мы просто дышали. Жадно, хрипло, захлёбываясь воздухом и солёными брызгами. Аня кашляла, выплёвывая воду, и между приступами кашля из её горла вырывались звуки, похожие на рыдания, но без слёз. Они были сухие, судорожные, идущие откуда-то из глубины тела.

Больно, выдавила она. Олег, мне больно. Нога. Нога горит.

Я нырнул лицом в воду и посмотрел. Рана на её правом бедре была рваной, с неровными краями, из которых сочилась кровь, расплываясь в воде розовым облаком. Глубокая, но, насколько я мог судить, не задевшая артерию. Если бы мурена добралась до бедренной артерии, Аня была бы уже мертва.

Нужно зажать, пробормотал я. Подожди.

Я стянул с себя перчатку, скрутил её жгутом и обмотал вокруг её бедра, выше раны, прекрасно понимая, что это всего лишь временная мера. Затянул. Она вскрикнула и ударила меня кулаком в плечо, рефлекторно, от боли. Потом посмотрела на меня мокрыми, покрасневшими глазами и прошептала:

Прости.

Ничего.

Прости, что ударила.

Ничего. Держись за меня.

Берег был далеко. Скалистый, обрывистый, без пологого входа. В нормальном состоянии мы бы выбрались легко, но только не сейчас. Поэтому нужно плыть к пляжу, к людям, к тому месту, где продают мороженое и катают на бананах. Полтора километра. С раненой женой на буксире. С пустыми баллонами за спиной. С кровью в воде.

Я подхватил жену под руки, надежно удерживая её голову над волнами. Её правая нога безвольно висела в толще воды, кровь продолжала обильно сочиться из рваной раны, окрашивая море вокруг нас в пугающий розовый цвет.

Мы выбрались, прошептала она, устало закрывая глаза. Господи, мы выбрались.

Я оглянулся на тёмное пятно глубины прямо под нами. В самом низу, на границе оптической видимости, промелькнули бледные вытянутые тени. Они нервно кружили у выхода из грота, не решаясь подняться к палящему солнцу, но мощное течение неумолимо выносило их всё дальше в открытое, ничем не ограниченное пространство.

Я начал грести к берегу, таща Аню за собой. Она держалась за мой ремень одной рукой и пыталась грести другой, но движения были слабыми, и я понимал, что основная работа ложится на меня. Баллоны за спиной тянули вниз, и я расстегнул лямки, сбросил спарку. Она ушла на дно. Два пустых алюминиевых цилиндра стоимостью в пару тысяч евро, и мне было абсолютно всё равно.

Аня тоже сбросила свою спарку. Без баллонов стало легче. Мы плыли, и солнце жарило наши мокрые головы. Солёная вода щипала ссадины на моих локтях, и Аня тихо стонала при каждом гребке, потому что движение воды касалось раны.

Через двадцать минут я увидел людей. Купающиеся, загорающие, кричащие дети на надувных матрасах. Нормальный мир. Пляж. Мужчина в панаме пил пиво из банки. Женщина мазала ребёнку нос кремом от загара. Из динамика на столбе играл какой-то летний хит, знакомый и невыносимо бессмысленный.

Когда мы доплыли до мелководья и я поднял Аню на руки, обнажив перед глазами шокированных отдыхающих её окровавленную ногу, на пляже стало тихо. Кто-то закричал, кто-то побежал за спасателями, кто-то вызвал скорую. Я стоял по колено в воде, держа жену на руках, прижимая к себе, и смотрел на море, которое минуту назад пыталось нас убить, и которое сейчас ласково, по-летнему, без малейшего злого умысла, лизало мои голые лодыжки.

***

Вечер опустился на город незаметно, окрасив тихую палату ялтинской больницы в мягкие персиковые тона.

Аня крепко спала на узкой койке под тонким казённым одеялом. Разорванные ткани на её бедре аккуратно сшили хирурги, установив отводящий дренаж. Мерное падение прозрачных капель раствора в колбе капельницы отмеряло утекающие секунды. Я сидел на жёстком стуле у изножья кровати, тупо глядя на сгущающиеся сумерки за окном, где ровно шумело невидимое отсюда море.

Хирург, немолодой мужчина, заходил час назад. Сказал, что рана чистая, без повреждения крупных сосудов и нервов. Мышечная ткань рассечена, но восстановится. Шрам останется, крупный, рваный, некрасивый, но это, по его словам, косметика, а не угроза. Кессонной болезни, которой я боялся после экстренного всплытия, не обнаружили. Повезло. Чудом, слепым, необъяснимым чудом.

Я позвонил Серёге Волкову. Тому самому, который три года назад затащил нас на нудистский пляж, откуда, собственно, и началась вся эта история. Серёга жил в Севастополе, работал в администрации порта. Я рассказал ему всё. Про бункер, про мурен, про дренажную систему. Он молчал минут пять. Потом сказал: Я позвоню кому надо. Сиди в больнице, никуда не уходи и никому больше не рассказывай.

Я не знал, кому он позвонит. Спасателям, военным, учёным, журналистам. Не знал и не хотел знать. Я хотел только одного. Чтобы Аня проснулась и улыбнулась мне. И чтобы эти белые, полупрозрачные, слепые твари остались в темноте, откуда мы их выпустили.

На стене монотонно бормотал небольшой плоский телевизор, включённый на местном новостном канале почти без звука. Я взял пластиковый пульт и прибавил громкость на пару делений.

Голос молодого диктора прозвучал пугающе ровно, контрастируя с тревожно бегущей строкой экстренного сообщения внизу экрана.

Сегодня днём на побережье между Симеизом и Кацивели произошло беспрецедентное для нашего региона событие, произнёс ведущий. Турист, отдыхавший на диком участке пляжа, подвергся внезапному нападению неизвестного морского хищника. Пострадавший доставлен в реанимацию с серьёзными рваными ранами нижних конечностей. Местные ихтиологи предполагают, что это могла быть крупная агрессивная мурена, совершенно нехарактерная для акватории Чёрного моря.

Я нажал красную кнопку и выключил телевизор. Вязкая тишина больничной палаты обрушилась на меня бетонной плитой.

Мы спаслись. Мы выжили в том аду. Но, открыв аварийный шлюз и взбаламутив давление подземного озера, мы навсегда разрушили их восьмидесятилетнюю тюрьму. Мы широко открыли герметичные двери наружу. Подводный гидравлический поток вынес слепых голодных тварей из замурованного нацистского бункера прямо к залитым солнцем курортным пляжам, где беспечные люди привыкли никогда не бояться моря.

Аня тяжело пошевелилась во сне, издав тихий, полный боли стон. Я медленно подошёл к окну, прислонился горячим лбом к прохладному стеклу и закрыл глаза, но вместо спасительной темноты увидел лишь десятки холодных прямоугольных зрачков, пристально следящих за мной из ледяной глубины.