Мурены

Яхту слегка покачивало на полуденной волне. Белый корпус, тиковый настил палубы, хромированные поручни, всё сверкало так, что приходилось щуриться. Сорокавосьмифутовый Адмирал стояла в миле от берега, развернувшись носом к горизонту, и со стороны всё это казалась картинкой из какого-нибудь рекламного буклета.

Эвелина Борисовна постучала ногтем по бокалу с минеральной водой. Ей перевалило уже за пятьдесят. Она носила льняной брючный костюм и очки в золотой оправе, совершенно неуместные на палубе прогулочной яхты в июльский полдень. Женщина никогда не загорала, принципиально. Ухоженная бледность казалась ей аристократичнее любого средиземноморского загара.

В агентстве её звали Борзой. Шёпотом, за закрытыми дверями, в курилке, в туалете, на лестнице. Никто не знал, кто первым пустил это прозвище. Оно просто прижилось.

Агентство называлось Силуэт Элит. Офис располагался на Патриарших, в переоборудованном особняке с высокими окнами и чугунной лестницей, по которой девочки цокали каблуками каждый будний день. На первом этаже висела огромная чёрно-белая фотография основательницы, некоей Риммы Аркадьевны, которая умерла в девяносто восьмом и с тех пор взирала на входящих с выражением холодного неудовольствия. Эвелина Борисовна пришла в Силуэт Элит семь лет назад, когда агентство переживало не лучшие времена. Контракты уходили к конкурентам, девочки разбегались в Авант и Премьер Моделз, а инвесторы начинали нервничать. Она навела порядок за полгода. Жёстко, без сантиментов, вычистив половину картотеки и набрав новых лиц. Силуэт Элит снова стал именем. Не первым в списке, но и не последним. Достаточно громким, чтобы клиенты вроде Сабурова платили за эксклюзивные съёмки, и достаточно жёстким, чтобы девочки знали своё место.

Все пять моделей прилетели из Москвы три дня назад рейсом до Симферополя. Оттуда их перевезли в Симеиз на двух чёрных минивэнах с тонированными стёклами, в которых кондиционер работал так, что Кира закуталась в полотенце и всё равно стучала зубами. Разместили красавиц в гостевом доме на склоне горы, с видом на море и запахом лаванды, который Яна назвала парфюмерной диверсией. Два дня ушли на подготовку. Примерки, обсуждение раскладки, пробные кадры на берегу, которые Павел потом показывал начальнице на ноутбуке, а та морщилась и говорила ещё раз столько раз, что Павел начинал курить одну за одной.

Кошечки, внимание, проговорила Эвелина Борисовна, и пять голов одновременно повернулись в её сторону. Господин Сабуров любезно предоставил яхту на четыре часа. Четыре. За это время мы должны отснять четыре комплекта пляжной коллекции, два общих плана для обложки и один короткий видеоролик для сторис. Вопросы?

Вопросов не было. Девушки переглянулись. Они знали, что Эвелина Борисовна не ждала вопросов. Она ждала выполнения.

Маша поёрзала на шезлонге, поправляя лямку бирюзового бикини. Та предательски врезалась в плечо, так как модель прислали на размер меньше, чем нужно, но девушка не стала жаловаться.

Ей было девятнадцать, и это была её третья съёмка за месяц. Маша знала, что если начнёт капризничать, то Борзая легко найдёт другую кошечку за полчаса.

В Силуэт Элит девушка попала случайно. Подруга затащила на кастинг за компанию, а ушла оттуда с контрактом. Подруга, кстати, кастинг не прошла и с тех пор не разговаривала с Машей. Первые два месяца были адом. Диета, тренировки, бесконечные замеры, консультации с визажистами, которые разглядывали её лицо так, будто она не человек, а чертёж. Маша плакала по вечерам в съёмной квартире на Бауманской и звонила маме в Калугу, а мама говорила бросай это дело таким тоном, что бросать не хотелось из принципа. Потом пошли первые съёмки, первые деньги, первый комплимент от Эвелины Борисовны, сказанный вскользь, почти небрежно, но от которого Маша летала весь день. У тебя хорошая линия шеи, вот и всё, что сказала Борзая, но для девятнадцатилетней девчонки из Калуги это значило больше, чем любой диплом.

Телефон девушки лежал на полотенце, и на заблокированном экране светилось непрочитанное сообщение от Антона: Как там твоё море? Она улыбнулась и положила телефон. Потом ответит.

Машуля, не сутулься, бросила Эвелина Борисовна, не глядя в её сторону. У тебя плечи красивые, а ты их прячешь.

Девушка выпрямилась. Лямка впилась глубже.

Яна лежала на соседнем шезлонге, закинув ногу на ногу, и лениво листала ленту. У неё были длинные пепельные волосы, собранные в небрежный хвост, и привычка смотреть на собеседника чуть исподлобья, отчего её лицо приобретало выражение скепсиса.

Девушка считала себя ветераном. Ей было двадцать четыре, и она успела поработать в Милане и Барселоне, но европейские контракты кончились, и она вернулась в Москву, где её встретила Борзая с предложением, от которого невозможно отказаться. Модель согласилась, потому что ипотека не ждала.

В Милане, кстати, она провела полтора года и научилась трём вещам. Первое: никогда не есть пасту после шести. Второе: итальянские фотографы кричат громче русских, но платят хуже. Третье: в модельном бизнесе нет друзей, есть только временные попутчицы. Барселона была короче и злее. Три месяца, один крупный показ, скандал с испанским дизайнером, который решил, что контракт на съёмку включает секс в его постели, и обратный билет в Шереметьево. Яна не любила вспоминать Барселону. Зато любила упоминать Милан, причём делала это при каждом удобном случае, чем раздражала Соню до белого каления.

В Силуэт Элит Яна пришла на собеседование в январе, в пальто, которое купила в миланском аутлете за сто двадцать евро, но которое выглядело на все пятьсот. Эвелина Борисовна оценила пальто, оценила осанку, оценила выражение лёгкого превосходства, с которым девушка держала подбородок, и взяла её в тот же день. С тех пор они находились в состоянии вежливой войны. Борзая давила авторитетом, Яна сопротивлялась опытом, и обе получали от этого некое удовольствие.

Девочки, проговорила Яна, откладывая телефон, кто-нибудь знает, какой глубины здесь дно? Я не хочу, чтобы меня снимали на фоне какой-нибудь ржавой бочки.

Глубина, отозвалась Соня. Метров десять, наверное. Если утонешь, то не сразу найдут.

Очень смешно. Ха-ха-ха. Я серьёзно. Помните прошлую съёмку на Истре? Когда Паша полчаса выставлял свет, а потом в кадр вплыла дохлая утка?

Утка была не дохлая, возразила Кира, самая неразговорчивая из всех. Она просто спала.

Она спала кверху лапами. Утки так не спят.

Кира сидела на корточках у леера, глядя в воду с интересом. Ей было двадцать, но выглядела она на шестнадцать, тоненькая, почти прозрачная, с лицом выпускницы пансиона. Её взяли в агентство месяц назад, и она ещё не привыкла ни к съёмкам, ни к девочкам, ни к Эвелине Борисовне.

Кира выросла в Подольске и до восемнадцати лет мечтала стать ветеринаром. Модельный бизнес обрушился на неё внезапно, когда скаут Силуэт Элит заметил её в торговом центре и всучил визитку с золотым тиснением. Мама была против. Папа был ещё больше против. Поэтому Кира поехала на кастинг тайком, соврав, что идёт на подготовительные курсы в ветеринарную академию. Когда её утвердили, то пришлось признаться. Скандал длился три дня. Потом папа сдался, потому что аванс, который перевели на карту, равнялся его двухмесячной зарплате.

На первой съёмке Кира стояла как вкопанная и не могла сдвинуться с места, пока Павел не сказал ей просто представь, что ты одна в комнате и танцуешь, когда никто не видит. Это помогло. С тех пор Кира мысленно танцевала перед каждым щелчком затвора, и на снимках получалось нечто хрупкое, почти невесомое, что заказчики описывали словом волшебство, а Эвелина Борисовна словом сойдёт.

Остальные девочки относились к ней покровительственно, как к младшей сестре, которую терпят, но не принимают всерьёз. Кира это чувствовала и старалась быть полезной. Носила чужие сумки, бегала за кофе, смеялась шуткам, которые не понимала, и молчала, когда не спрашивали.

Здесь вода чистая, пробормотала Кира. Дно видно. Никаких уток.

Уже плюс, кивнула Яна.

Рыжеволосая Соня, которую все называли Сонька-огонь за привычку смеяться в самые неподходящие моменты, поднялась с шезлонга и подошла к борту. Она была самой громкой, самой энергичной и единственной, кто не боялся спорить с Борзой. Та это терпела, потому что Сонькина улыбка продавала всё, начиная от зубной пасты и заканчивая автомобильными шинами.

Слушайте, произнесла Соня, вглядываясь в воду. А здесь рыбы есть? Я хочу рыбку.

Тебе сфотографироваться с рыбкой? уточнил Павел от рубки. Я могу потом пририсовать.

Нет, я хочу настоящую. Чтобы она проплыла в кадре. Это будет органично.

Рыбка в кадре будет отвлекать от тебя, произнесла Яна. А клиенту нужно, чтобы зритель смотрел на купальник, а не на рыбу. Запомни простое правило. Ты вешалка для продукта. Вешалка не должна быть интереснее продукта.

Я не вешалка. Я модель.

Модель это вешалка, которая хорошо выглядит. Смирись с этим.

Соня фыркнула, но спорить не стала.

Ты всегда такая злая? спросила Маша, обращаясь к Яне.

Она наблюдала за их перепалкой с Соней с выражением робкого любопытства.

Я не злая. Я честная. Это разные вещи. Злая это когда тебе желают плохого. Честная это когда тебе говорят правду, которую ты не хочешь слышать.

И какая правда?

Яна посмотрела на неё оценивающе, как смотрят на новый экспонат в музее, с интересом, но без восторга.

Правда в том, что ты симпатичная, но таких симпатичных в Москве тысячи. Тебя от них отличает только то, что ты оказалась в нужном месте в нужный момент. Не талант, не уникальность, а случай. И чем раньше ты это поймёшь, тем меньше будет разочарований потом.

Маша покраснела. Она хотела ответить что-то резкое, но не нашла обидных слов и отвернулась. Соня положила ей руку на плечо.

Не слушай её. Она всем это говорит. Это у неё защитный механизм. Когда она начинает рассказывать про Милан, значит, ей грустно. Когда начинает раздавать жизненные советы, значит, ей ещё грустнее.

Я не грустная, возразила Яна. Я трезвая. В этом бизнесе нужно быть трезвой, даже когда пьёшь шампанское.

Особенно когда пьёшь шампанское, вставила Даша, не поднимая головы от крема. Все посмотрели на неё с удивлением.

Она редко участвовала в разговорах, и каждое её слово воспринималось как событие.

Даша была самой старшей в группе, двадцать шесть, и самой опытной. Она работала в агентстве четыре года, пережила трёх руководительниц до Эвелины Борисовны и научилась не говорить лишнего. У неё были короткие тёмные волосы, прямой нос и спокойные серые глаза, которые на снимках казались стальными. Клиенты любили её за то, что она могла изобразить что угодно. Томность, страсть, нежность, и всё это не меняя выражения лица.

За четыре года в Силуэт Элит Даша видела всё. Видела, как девочки приходят и уходят, как горят от амбиций и гаснут от усталости, как плачут в раздевалке и улыбаются в камеру, как влюбляются в клиентов и рвут контракты ради мужчин, которые бросают их через полгода. Она видела, как агентство пережило смену владельцев, ребрендинг, два судебных иска от бывших моделей и один налоговый скандал, после которого бухгалтер исчез в неизвестном направлении. Даша осталась, потому что умела одну вещь лучше всех. Она умела не привязываться. Ни к людям, ни к местам, ни к деньгам, которые всё равно утекали быстрее, чем приходили.

У неё была однокомнатная квартира в Люберцах, кот по имени Штрих и привычка каждое воскресенье звонить бабушке в Тулу. Правда, бабушка считала, что Даша работает администратором в гостинице, и внучка не спешила её разочаровывать.

Даш, а ты что думаешь? спросила Маша.

Я думаю, что нам пора в воду, ответила девушка, закрывая тюбик с кремом. Иначе мы потеряем свет.

Кошечки! хлопнула в ладоши Эвелина Борисовна. Дашенька права. Свет уходит. Павел готов. Кто первая?

Я, вызвалась Маша.

Она встала, поправила лямку, подтянула бикини и направилась к трапу. Ступеньки были мокрыми. Маша взялась за поручень и осторожно спустила одну ногу. Вода лизнула пальцы, прохладная, ласковая. Море успокаивало. Она сделала шаг и погрузилась по пояс.

Голову выше, бросил Павел, поднимая камеру. Улыбку. Нет, настоящую. Представь, что ты только что получила предложение руки и сердца от человека, у которого есть яхта и нет бывшей жены.

Маша попыталась представить. Получилось не очень, но улыбка вышла.

Хорошо. Теперь развернись. Медленно. Дай мне профиль.

Следом в воду спустилась Яна. Она вошла быстро, без жеманства, и сразу поплыла на спине, раскинув руки. Её пепельные волосы разметались по воде. Павел сделал серию кадров сверху.

Яна, ноги чуть согни, будто сидишь на невидимом стуле.

Паш, ты каждый раз придумываешь мне новую мебель. В прошлый раз был невидимый диван.

Диван был для зимней коллекции. Для летней нужен стул.

Павел щёлкал затвором, двигаясь вдоль леера, меняя углы и ракурсы. Ему было тридцать шесть, и он работал с Силуэт Элит уже седьмой год. А до этого снимал свадьбы и ненавидел каждую из них. Невесты, которые хотели выглядеть как из журнала, женихи, которые хотели, чтобы всё побыстрее закончилось, и тёщи, которые хотели, чтобы фотограф снимал только их. Модельные съёмки были другим миром. Здесь никто не спорил с фотографом, потому что фотограф был богом кадра. Здесь девочки слушались, потому что от результата зависел их следующий контракт. Здесь Эвелина Борисовна платила вовремя и без торга, что в мире фриланса было роскошью.

Маша, подбородок чуть левее, командовал он. Яна, глаза в камеру. Нет, не так. Представь, что ты только что узнала секрет и не собираешься его выдавать. Вот, так. Именно так.

Камера щёлкала, сохраняя мгновения, которые через час станут файлами на жёстком диске, через день пройдут ретушь, через неделю окажутся на столе заказчика, а через месяц появятся на билборде или в ленте инстаграма, где их увидят тысячи людей, которые никогда не узнают, что за этими идеальными картинками стояли мокрые ноги, врезающиеся лямки, ссоры и термос с зелёным чаем.

Одна за другой оставшиеся девушки спускались в воду. Пять фигур в разноцветных бикини. Бирюзовом, алом, лимонном, белом и чёрном, рассредоточились на небольшом пространстве между яхтой и скалой. Вода здесь была прозрачной, прогретой до двадцати трёх градусов. Дно просматривалось до самого песка, усеянного мелкими ракушками. Глубина под килем составляла метров восемь, но к скале резко уходила вниз, до пятнадцати-двадцати, и там вода меняла цвет с бирюзового на густой, тёмно-синий.

Кира вошла в воду последней. Она долго топталась на трапе, придерживая себя за поручень обеими руками, пока Эвелина Борисовна не окликнула её.

Кирочка, мы ждём.

Я просто привыкаю.

К чему ты привыкаешь? К воде? Это море, а не ванна с кипятком. Залезай.

Кира соскользнула с трапа и ахнула. Вода обняла её тело, прохладная и одновременно ласковая, и на секунду страх отступил. Она любила воду. В Подольске она ходила в бассейн три раза в неделю и плавала лучше всех из пятёрки. Но бассейн был бассейном, с кафельным дном и хлоркой, а здесь под ногами не было ничего, кроме синей пустоты. Бесконечной, живой, дышащей. Кира посмотрела вниз, увидела собственные ноги, белые, тонкие, болтающиеся в прозрачной толще, и подумала о том, как они выглядят снизу. Для того, кто смотрит из глубины.

Она тут же отогнала эту мысль и поплыла к остальным.

Девочки, крикнула Соня, которая уже устроилась по грудь в воде у борта. Кто-нибудь, намажьте мне спину. Я не достаю.

Ты же только что была на палубе. Почему не намазала там?

Потому что там я мазала живот. А спину забыла.

Ты всегда забываешь спину, заметила Даша. На прошлой съёмке ты обгорела так, что неделю не могла лежать. Паша потом час ретушировал тебе лопатки.

Это был неудачный загар.

Это был ожог второй степени.

Маша подплыла к Соне и плеснула ей водой на спину.

Держи. Бесплатный крем. Солёный.

Они рассмеялись, все пятеро, и смех их разнёсся над водой, лёгкий и беззаботный, и чайки, кружившие над яхтой, откликнулись хриплыми криками, словно пытаясь перекричать эти голоса.

Сейчас парные, скомандовала Эвелина Борисовна. Маша и Яна, ближе. Руки сплетите. Я хочу сестринство. Я хочу нежность.

Сестринство у нас будет, когда Сабуров угостит обещанным шампанским и икрой, пробормотала Яна, но послушно взяла Машу за руку.

А теперь поменяйтесь. Соня, Кира. Ближе. Ещё ближе. Кира, не зажимайся. Ты не на допросе.

У меня не получается расслаблять плечи, когда на меня смотрят, призналась девушка.

На тебя всегда смотрят. Ты модель. Привыкай.

А правда, что Сабуров обещал икру? спросила Соня, решив уточнить, не прекращая позировать.

И шампанское, подтвердила Яна. Его люди должны подвезти на катере.

Чёрную икру, мечтательно продолжала девушка. Я ела чёрную икру один раз в жизни. На банкете после показа. Правда, только маленькую ложку.

Соня, не говори о еде в кадре, одёрнула Эвелина Борисовна. У тебя сейчас лицо как у человека, который увидел пирожок. Мне нужна томность. Загадка. Ты, нимфа, которая вышла из пены. Нимфы не думают о пирожках.

А нимфы думают об икре? уточнила Соня.

Нимфы вообще не думают. Они просто прекрасны. Давай.

Пока Павел возился с настройками камеры, девочки разбрелись по палубе, устроив короткий перерыв. Яна достала из сумки термос с зелёным чаем и устроилась на носу, скрестив ноги. Соня подсела к ней, хотя Яна явно предпочитала одиночество.

Слушай, начала девушка, понизив голос. Ты видела, что Ленка Воронцова выложила вчера?

Какая Ленка?

Воронцова. Из Аванта. Высокая такая, с челюстью.

С челюстью они там все. Что она выложила?

Фото с Мальдив. В бикини от Шанель. И подписала рабочие будни. Рабочие будни, ты представляешь? Мальдивы за счёт клиента, и это рабочие будни.

А у нас рабочие будни на яхте Сабурова, заметила Яна, отпивая чай. В чём разница?

Разница в том, что у неё Шанель, а у меня бикини, которое жмёт в промежности. Вот в чём разница.

Не ной. Шанель ей дали на один день. Потом забрали и отдали следующей. Это и есть модельный бизнес. Тебе дают красивые вещи, ты в них фотографируешься, потом у тебя их забирают, а ты едешь домой в метро в своих джинсах из Зары.

Ты в метро не ездишь. У тебя машина.

В кредит. Который я плачу из гонораров. Так что не завидуй Воронцовой. У неё, между прочим, такая же история.

Соня хмыкнула и потянулась за термосом. Яна молча отодвинула его подальше.

А Маринка Белова вообще ушла, продолжила Соня, не получив чая. Слышала?

Куда ушла?

Из бизнеса. Совсем. Вышла замуж за какого-то айтишника и уехала в Краснодар. Сидит дома, печёт пироги и выкладывает фотки детей. Я её инстаграм смотрела вчера, там сплошные каши и прогулки в парке.

И что?

Ничего. Просто странно. Она же была на обложке Космо в позапрошлом году. А теперь каша. Овсяная, с бананом. В тарелке с зайчиком.

Каждый выбирает свою тарелку, философски заметила Яна.

Ты бы смогла? Вот так бросить всё и уехать в Краснодар?

Девушка помолчала, глядя на воду.

Нет. Я бы не смогла. Не потому, что люблю эту работу. А потому, что больше ничего не умею. Мне двадцать четыре, у меня нет образования, нет профессии, а есть только лицо и тело. И то, и другое имеет срок годности. Так что нет, Краснодар подождёт.

Мрачновато.

Реалистично.

Даша, слышавшая разговор, молча кивнула, но ничего не добавила. Она думала о Штрихе, о том, кормит ли его соседка, как обещала, и не перевернул ли он опять горшок с фикусом.

Так, девочки, раздался голос начальницы. Давайте все в воду обратно.

Опять?

Снова. Не задерживайте нас.

Модели послушно направились по трапу, спускаясь в море, отплывая от борта, ёжась от прохлады воды, так как приходилось заново привыкать после жаркого солнца.

Павел перегнулся через леер, ловя ракурс. В видоискателе всё было просто идеально. Тонкие фигуры на фоне скалы крымского побережья, бирюзовая вода, солнечные блики. Он нажал кнопку, и тут заметил что-то в углу кадра. Тень. Длинная, вытянутая, проскользнувшая метрах в десяти от девушек, на границе видимости.

Мужчина опустил камеру и посмотрел невооружённым глазом. Ничего. Вода ровная, прозрачная, дно чистое. Блик, решил он. Или дельфин. Он снова поднял камеру.

Так, девочки, сейчас делаем проплыв, скомандовал мужчина. Все в линию, параллельно борту. Плывёте медленно, на спине, руки раскинуты. Как морские звёзды. Маша, ты в центре. Яна и Соня по бокам. Кира и Даша по краям. Поехали.

Паш, а можно я буду не звездой, а медузой? спросила Соня. Мне ближе образ медузы. Она ничего не делает и просто плывёт.

Медуза не продаёт купальники. Звезда продаёт. Давай. И грудь покажи свою! Покажи! Нужно чтобы купальник был виден!

Девушки выстроились в линию и поплыли на спинах, глядя в небо. Облаков не было. Солнце стояло высоко, и его свет отражался от воды, создавая на их телах мерцающую сетку бликов. Павел снимал сверху, перегнувшись через борт, и в видоискателе всё выглядело безупречно. Пять тел на синем фоне, пять разноцветных пятен, пять улыбок, направленных в объектив.

Эвелина Борисовна наблюдала из-под козырька ладони и впервые за день выглядела довольной. Она сделала глоток минеральной воды и подумала, что Сабуров останется доволен. А если Сабуров доволен, то будет следующий заказ. А если будет следующий заказ, то Силуэт Элит проживёт ещё один квартал. Всё в этом бизнесе измерялось кварталами. Дальше загадывать не имело смысла.

Внизу, под водой, тень скользнула ещё раз. Но на этот раз гораздо ближе. Она прошла прямо под выстроившимися в линию девушками, на глубине каких-то четырёх метров, и Павел отчётливо видел в видоискателе, как тёмный силуэт перечеркнул светлое пятно Сониного лимонного бикини. Он замер, задержав дыхание, и палец застыл на спусковой кнопке. Тень уплыла в сторону скалы и растворилась в синеве. Фотограф медленно выдохнул. Нужно было что-то сказать, предупредить, но тень исчезла, и он подумал, что паника на воде будет хуже любой тени. Может, действительно дельфин. Может, крупная рыба. Бывает же тут рыба. Он не знал. Он был городским человеком и в море разбирался примерно так же, как в ядерной физике. Поэтому промолчал, и потом будет ненавидеть себя за это молчание.

Эвелина Борисовна, позвала Кира.

Девушка перестала позировать и теперь смотрела в воду, прикрывая глаза ладонью.

Там, мне кажется, что-то есть.

Где?

Там. Внизу.

Рыба, отмахнулась женщина. Не отвлекайтесь.

Эвелина Борисовна, не унималась Кира. Я серьёзно. Оно было длинное. Очень длинное. И белое.

Белуга, предположила Даша, не поворачивая головы. Или катран. Тут водятся катраны. Маленькие акулы, безопасные.

Это было больше, чем маленькая акула.

Кира, прекрати пугать девочек, отрезала Эвелина Борисовна. У нас съёмка, а не урок зоологии. Если ты боишься воды, то можешь подождать на палубе, но тогда я вычту из гонорара стоимость пропущенных кадров.

Девушка замолчала, надув губки. Она не могла позволить себе вычеты. Аванс ушёл на мамины лекарства, а до полного расчёта оставалось две недели. Она отвернулась от скалы и поплыла обратно к остальным, стараясь не смотреть вниз. Но тело уже знало то, чего разум ещё не принял. Мышцы напряглись, кожа покрылась мурашками, и сердце стучало быстрее, чем полагалось в тёплой воде в июльский полдень.

Паша, снимай.

Павел снимал. Через видоискатель ему было видно лучше, чем остальным. Он заметил, как тень разделилась. Теперь их было две. Они двигались не как рыбы, не плавными зигзагами, а рывками, будто принюхиваясь. Одна ушла вглубь, к скале. Вторая направилась прямо к яхте, туда, где Маша, ничего не подозревая, поправляла лямку бикини.

Девочки, произнёс Павел негромко. Выходите из воды.

Что? переспросила Соня.

Выходите из воды. Сейчас же!

Эвелина Борисовна возмущённо обернулась:

Паша, ты с ума сошёл? Мы только начали!

Но Павел уже не слушал. Он с тревогой смотрел на море. Тень под Машей остановилась. И начала подниматься.

Вода под девушкой взорвалась без звука. Просто расступилась, и бирюзовая гладь, ещё секунду назад отражавшая солнце, вдруг превратилась в воронку. Маша не закричала. Она исчезла так быстро, что никто не успел понять, что произошло, пока вода не вытолкнула её обратно, спустя несколько секунд.

Она всплыла, как поплавок, рывком, и рот её был раскрыт в беззвучном крике. Глаза, огромные, белые от ужаса, смотрели на собственную правую руку, которой больше не существовало. От локтя вниз не осталось ничего, кроме обрывков сухожилий, свисавших бахромой, и осколка лучевой кости, торчавшего из раны под неестественным углом. Кровь не текла. Она била, выплёскиваясь толчками в такт сердечным сокращениям, и вокруг девушки расплывалось красное облако.

Рука, произнесла Маша.

Голос был спокойным, только чуть удивлённым, и от этого спокойствия делалось ещё страшнее.

Где моя рука.

Она посмотрела на Яну, которая находилась ближе всех. Во взгляде читалось недоумение. Потом Маша опустила глаза вниз, в воду, словно надеялась увидеть свою конечность плавающей где-то рядом. И в этот момент тварь дёрнула её снова.

Модель ушла под воду без всплеска, без крика, без борьбы. Просто исчезла, будто её никогда не существовало.

Яна закричала. Пронзительно, на одной непрерывной ноте, и этот крик разорвал полуденную тишину над морем, как сирена. Она находилась в трёх метрах от того места, где только что была коллега по цеху, и видела всё. Видела белое, цилиндрическое тело толщиной с телеграфный столб, которое поднялось из глубины; видела пасть, усаженную загнутыми назад зубами; видела, как из горла твари выдвинулось что-то ещё. Возможно, вторые челюсти, длинные, сегментированные, похожие на бледных червей с иглами на концах. Эти челюсти жили своей жизнью. Они ощупывали воду, шевелились независимо от пасти, и когда они вонзились в Машино бедро, раздался звук, которого Яна не забудет никогда. Влажный, рвущийся, с хрустом раздвигаемой плоти.

На палубе всё происходило одновременно, и человеческий мозг, не приспособленный к такому, отказывался собирать разрозненные детали в единую картину.

Две девочки, Кира и Яна находились дальше всех от яхты, метрах в пяти-шести. Соня и Даша стояли у самого трапа, по грудь в воде. Они как раз собирались подняться чтобы переодеть купальники, когда начался кошмар. Эвелина Борисовна застыла у леера с бокалом минеральной воды.

Павел, единственный, кто заметил тень заранее, уже отшвырнул камеру и бежал к борту, и лицо его было лицом человека, который понял всё на секунду раньше остальных и уже прожил эту секунду, и она растянулась для него в вечность.

Вылезайте! заорал он, и голос сорвался на последнем слоге. Все из воды! Живо!

Соня оглянулась на крик. Она ещё не видела того, что случилось с Машей. Она видела только Яну, которая кричала и показывала на воду, и красное пятно, которое расползалось по поверхности с неестественной быстротой. Пятно коснулось бедра девушки, тёплое, густое, маслянистое, и Соня почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

Она рванулась к трапу. Даша рванулась одновременно с ней. Но трап был рассчитан на одного человека, и две мокрые, обезумевшие от страха модели столкнулись у нижней ступеньки. Соня ударила Дашу локтем в висок, не намеренно, а просто потому, что её тело действовало быстрее разума. Даша пошатнулась, на мгновение потеряла ориентацию и выпустила поручень. Соня уже лезла наверх, карабкаясь по ступенькам с такой скоростью, что дерево трещало под её коленями, и не оглядывалась. Она не видела, как Даша снова ухватилась за трап и начала подниматься следом. Не видела, как Павел перегнулся через борт и рывком втащил Дашу на палубу, где она рухнула на четвереньки, хватая ртом воздух и давясь рыданиями.

Соня выбралась на палубу самостоятельно. Она упала на тиковый настил, и её обильно вырвало, однократным, судорожным спазмом, вывернувшим желудок наизнанку. Рвотные массы растеклись по дереву, смешиваясь с морской водой, стекавшей с её тела.

Соня перевернулась на бок и увидела Машин телефон. Он лежал на полотенце, там, где она его оставила. На заблокированном экране светилось второе сообщение от Антона: Скинь фотку, хочу увидеть тебя в купальнике и без него). Соня отвела глаза. Её затрясло так, что зубы застучали друг о друга. Девушка попыталась встать, но ноги не держали. Тогда она просто легла щекой на мокрый настил и закрыла глаза, прижимая кулаки к вискам, и лежала так, вдыхая запах дерева и собственной желчи, и слушала, как за бортом дико и жутко кричит Яна.

Кира плыла молча. Ей было двадцать лет, и за эти двадцать лет она ни разу не сталкивалась с ситуацией, которая требовала бы от неё предельной мобилизации. Сейчас же её тело само приняло решение, не тратить дыхание на крик, не поддаваться панике, а просто грести. Она плыла к яхте размеренными, экономичными гребками, не оглядываясь, не проверяя, где находится тварь. Девушка знала, что если она оглянется, то перестанет плыть. А если она перестанет плыть, то умрёт.

Четыре гребка. Пять. Шесть. Кира считала, потому что счёт помогал не думать. Не думать о том, что Маши больше нет, о том, что в воде под ней скользит что-то огромное и белое, о том, что её тонкие ноги, болтающиеся в синей пустоте, выглядят снизу как два бледных червяка, беспомощных и аппетитных. Семь. Восемь. Она видела трап. Видела Павла, который перегнулся через борт и протягивал руку. Видела Дашу, уже поднявшуюся на палубу, мокрую и трясущуюся. Девять. Десять. Пальцы коснулись нижней ступеньки, и мир сузился до этого единственного ощущения, шершавого мокрого дерева под подушечками пальцев.

Второй силуэт поднялся со стороны скалы. Он был гораздо крупнее первого, метра три, не меньше, и двигался иначе. Не рывками, а медленно, почти торжественно. Молочно-белое тело просвечивало сквозь толщу воды, и солнечный свет, проникавший до самой глубины, обрисовывал его контуры с пугающей чёткостью.

Это существо не было похоже ни на одну мурену, описанную в учебниках ихтиологии. Обычные средиземноморские мурены достигали максимум полутора метров и атаковали человека только в случае прямой угрозы. Эти были другими. Молочно-белая окраска указывала на глубоководное происхождение, на жизнь в абсолютной темноте, где пигмент не нужен. Их тела были толще и мускулистее, чем у прибрежных собратьев, а пасти раскрывались шире, обнажая дополнительный ряд зубов, которых у обычных мурен не бывает. Откуда они пришли, из какой расщелины, из какого подводного каньона их вытолкнуло течение или голод, никто никогда не узнает. Но они были здесь, в прогретой бирюзовой воде крымского побережья, среди ракушек и солнечных бликов, и они были голодны.

Яна тоже поплыла. Она была дальше всех, метрах в пяти от трапа, и расстояние до яхты казалось ей непреодолимым. Её длинные волосы облепили лицо, мешая смотреть, а страх сводил мышцы, превращая каждое движение в пытку. Но она гребла. Она гребла, потому что за её спиной была смерть, и смерть эта не была абстрактной. Она была белой, склизкой и вооружённой двумя рядами зубов.

Кира добралась до трапа первой. Она вцепилась в поручень и начала подниматься, срывая ногти о мокрое дерево. Павел схватил её за запястье. Его пальцы сомкнулись на её тонкой руке с такой силой, что потом наверняка останутся синяки, и втащил на палубу. Девушка упала на спину и задышала часто, поверхностно, глядя в небо широко раскрытыми глазами, и грудь её вздымалась так, будто она пробежала километр.

Теперь ещё оставалась Яна. Три метра до трапа. Три метра, которые на суше она преодолела бы за две секунды. В воде это была вечность. Она гребла, уже не чувствуя рук, и смотрела на Павла, который протягивал к ней ладонь.

Давай! кричал он. Давай, ещё немного!

Она сделала гребок. Ещё гребок. Пальцы почти коснулись нижней ступеньки. Вода здесь была мутной от поднятого ила и крови. Твари взбаламутили дно, и видимость упала почти до нуля. Яна не видела, что происходит под ней. Она не видела, как первая мурена, та, что утащила Машу, вернулась. Не видела, как она скользнула снизу, из мутной взвеси.

Зато это видел Павел. Он увидел белую тень, пронесшуюся под Яной, и заорал, но было поздно. Мурена атаковала не снизу вверх, как в первый раз, а сбоку, по горизонтали, и её пасть сомкнулась на левой руке девушки чуть ниже локтя.

Яна не закричала, а взвыла. Это был звук, которого никто из присутствовавших никогда раньше не слышал, и он останется с ними навсегда. Животный, утробный вой, в котором смешались боль и ярость. Она ударила мурену кулаком свободной руки по голове, по склизкому бугру, заменявшему ей глаз. Ударила с такой силой, что тварь на мгновение ослабила хватку. Но только на мгновение.

Мурена мотнула головой, как собака, терзающая тряпку, и Янину руку вывернуло из сустава с влажным, чавкающим хрустом. Девушку рвануло в сторону. Она ушла под воду по плечи, и Павел увидел, как её лицо исказилось гримасой, которую он не смог бы описать словами. Он лёг на живот, свесившись с борта, и обеими руками вцепился в правое запястье Яны.

Держу! Держу, не отпускай!

Мурена тянула вниз. Павел тянул вверх. Тело девушки натянулось между ними, как струна. Он видел её глаза, расширенные, почти чёрные от ужаса, и понимал, что проигрывает. Тварь была сильнее. Тварь была создана убивать.

Давай! Давай, чёрт возьми!

А потом рука Яны внезапно отделилась. Это произошло не сразу, а с отвратительным, тягучим сопротивлением, будто рвали мокрую холстину. Сухожилия лопались одно за другим, мышцы разрывались волокнами, и наконец кость, лучевая и локтевая вместе, переломилась с сухим треском, который разнёсся над водой. Яна вырвалась. Она осталась на поверхности, а мурена ушла на глубину, унося в пасти человеческую конечность с кистью, на которой всё ещё поблёскивало серебряное колечко.

Из обрубка руки хлестала кровь. Не каплями, не струйкой, а пульсирующим фонтаном, который бил в такт сердцу, окрашивая воду в алый. Девушка посмотрела на то, что осталось от её левой руки, на обрывки мышц, на торчащую кость, на лоскуты кожи, и боль, настоящая, всепоглощающая боль, накрыла её с такой силой, что потемнело в глазах.

Но сознание не ушло. Яна осталась в реальности. В этой страшной, невыносимой реальности, где у неё больше не было левой руки, а в воде под ней кружили твари, которые хотели забрать остальное.

Не понятно как, возможно на адреналине, но она подалась вперёд, отыскав в себе силы. Рука взметнулась вновь вверх и мужчина обхватил её, крепко сжимая. Павел держал её за запястье, и теперь, когда мурена отпустила добычу, он смог подтянуть девушку к трапу.

Кира, опомнившись, вцепилась в его пояс, не давая соскользнуть. Даша, всё ещё стоявшая на четвереньках, подползла и схватила Яну за локоть. Втроём они выволокли её на палубу.

Девушка упала на спину, и кровь из её руки хлынула на тиковый настил, заливая дерево, смешиваясь с рвотными массами Сони, с морской водой, с потом. Лицо модели было белым, как неопрен, губы посинели, но глаза оставались открытыми. Она смотрела в небо и дышала, часто, мелко, как загнанный зверёк. А потом вдруг внезапно закричала, жутким, диким, нечеловеческим криком.

Жгут! рявкнул Павел. Ремень, платок, что угодно. Быстро.

Эвелина Борисовна наконец вышла из оцепенения. Она сорвала с шеи шёлковый платок, тот самый, что служил ей аксессуаром, и бросила Павлу. Он поймал его на лету, перетянул Янину руку выше локтя, завязал узел и затянул так туго, что ткань впилась в кожу. Кровь перестала бить фонтаном, но продолжала сочиться, пропитывая платок насквозь.

Капитан! заорал Павел. Крылов, мать твою!

Капитан, до этого момента находившийся в рубке и не видевший, что творится за бортом, выскочил на палубу, щурясь от солнца, и замер. Кровь. Везде кровь. Лужи на палубе, красные разводы на белом пластике, пропитанное алым полотенце, которое Даша прижимала к лицу, сама не помня, как оно оказалось у неё в руках. Девушка на спине, без руки. Две другие девушки, скорчившиеся у борта. Женщина в деловом костюме с лицом покойницы. И красное пятно на воде.

Что здесь начал Крылов.

Уводи! рявкнул Павел. Полный ход, к берегу! В воде! Там!

Капитан посмотрел на красное пятно, на белую тень, которая всё ещё кружила под поверхностью, и лицо его изменилось. Он не стал задавать вопросов. Через секунду он уже был в рубке, и двигатели взревели, набирая обороты. Яхта начала разворачиваться, задирая нос, и пошла к берегу на максимальной скорости.

Даша сидела у борта, обхватив колени руками. Её трясло. Она смотрела на свои пальцы, на сломанный ноготь, на ссадину на запястье, и не могла понять, почему она жива, а Маша нет. Она помнила удар в висок, когда Соня толкнула её, но не чувствовала ни злости, ни обиды. Только пустоту. Только холод, который шёл изнутри.

Сама же Соня стояла на коленях в двух шагах от неё. Она смотрела на свои руки и плакала. По лицу текли слёзы, размывая тушь, превращая её в чёрные дорожки, но плач был беззвучным. Только плечи вздрагивали раз за разом, без остановки.

Эвелина Борисовна сидела на шезлонге неестественно прямо, как манекен. Бокал с минеральной водой стоял у её ног. Она смотрела на Яну, лежавшую на палубе, на пол, залитый кровью, на девушек, которые ещё двадцать минут назад были её кошечками, а теперь стали кем-то другим. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. Впервые за много лет.

Яна потеряла сознание. Дыхание стало редким, поверхностным, пульс на правой руке едва прощупывался. Павел сидел рядом и держал её за пальцы. Он смотрел на берег, который приближался мучительно медленно, и считал секунды. Чайки кружили над яхтой, крича что-то на своём птичьем языке, и солнце по-прежнему светило, равнодушное и яркое. На горизонте уже виднелся пляж, зонтики, лежаки, фигурки людей. Нормальный мир, который ничего не знал.

Павел достал телефон. Пальцы дрожали, и он дважды ошибся номером, прежде чем попасть на скорую. Когда оператор ответил, то он произнёс:

Нападение морских хищников. Одна в воде, шансов нет. Одна ранена тяжело, ампутация конечности, кровопотеря критическая. Мы на яхте, идём к центральному пляжу Симеиза.

Он отключился и убрал телефон в карман. Потом подобрал с палубы камеру. Красный огонёк всё ещё горел. Запись продолжалась. Мужчина посмотрел на экран. Вода, кровь, расплывающееся пятно, белая тень, уходящая на глубину, и нажал кнопку. Экран погас.

Эвелина Борисовна подошла к нему на негнущихся ногах. Её лицо, обычно контролируемое до последней морщинки, сейчас было лицом старой, испуганной женщины. Губы дрожали. Очки в золотой оправе съехали на кончик носа, и она не поправляла их.

Паша, произнесла она хриплым шёпотом. Маша Маша ведь

Павел не ответил. Он не мог сказать вслух то, что они оба знали.

Я должна была Кира говорила Она видела, и я

Не сейчас, оборвал он. Не сейчас, Эвелина Борисовна.

Женщина замолчала. Она посмотрела на свои руки. На тонких пальцах с безупречным маникюром была кровь. Янина кровь, которая попала на неё непонятно когда. Борзая медленно вытерла руки о брючный костюм, оставив на льняной ткани бурые полосы, и вернулась к шезлонгу. Села. Взяла бокал с минеральной водой. Поднесла к губам, но не выпила. Просто сидела, держа бокал, и смотрела перед собой.

Кира подползла к Яне и взяла её правую руку. Она не знала, что делать, не знала, как помочь, не знала ничего из того, что знают врачи и спасатели. Она знала только одно. Яна не должна умереть. Не здесь, не так, не сегодня. Кира сжала её пальцы и стала говорить. Тихо, быстро, бессвязно.

Яна, держись. Мы почти у берега. Слышишь? Двигатель работает. Мы идём быстро. Скоро будет берег, и там врачи, и всё будет хорошо. Ты меня слышишь? Пожалуйста, слышь меня.

Яна не слышала. Она была далеко, в том месте, куда уходят люди, потерявшие слишком много крови. Но её пальцы шевельнулись. Чуть-чуть. Едва заметно. И Кира восприняла это как ответ.

Капитан Крылов вёл яхту, вцепившись в штурвал побелевшими пальцами. Он ходил на этом маршруте пятнадцать лет. Возил туристов, рыбаков, бизнесменов с их подругами, свадебные компании и однажды даже съёмочную группу какого-то сериала. Он знал эти воды. Знал каждую скалу, каждое течение, каждую отмель. Он никогда не слышал о гигантских муренах у берегов Крыма. Никогда. За пятнадцать лет ему попадались дельфины, катраны, скаты, однажды заплыл тюлень-монах, редкий, как снег в июле. Но то, что он увидел в воде десять минут назад, не вписывалось ни в один каталог черноморской фауны.

Крылов потянулся к рации и вызвал береговую охрану.

Центральный, это яхта Адмирал, бортовой номер К-248. Иду к центральному пляжу Симеиза, на борту пострадавшие. Прошу обеспечить встречу. В акватории обнаружены опасные морские животные. Повторяю, опасные морские животные. Рекомендую закрыть пляж.

Рация затрещала. Оператор переспросил. Крылов повторил. Оператор переспросил ещё раз, и в его голосе звучало недоверие, смешанное с раздражением. Крылов выругался матом сквозь зубы и повторил в третий раз, медленно, по слогам, как разговаривают с детьми или с идиотами.

Даша встала. Ноги дрожали, но держали. Она подошла к Машиному полотенцу, посмотрела на телефон. Экран погас. Она подняла его и положила в Машину сумку, рядом с солнцезащитным кремом, расчёской и резинкой для волос. Застегнула молнию. Постояла, прижимая сумку к груди. Потом аккуратно поставила её на шезлонг и отошла. Больше она не произнесла ни слова.

Яхта неслась к берегу, оставляя за кормой пенный след. Никто не смотрел назад. А если бы кто-то посмотрел, то увидел бы, как от красного пятна отделилась белая тень и двинулась следом.

***

Погода испортилась внезапно. Ещё каких-то пять минут назад солнце плавило палубу, и девушки щурились от бликов на воде, а теперь откуда-то с гор потянуло холодом, небо затянуло серой пеленой, и море пошло короткой, злой волной. Ветер налетел порывами, растрепал волосы, сорвал с шезлонга полотенце и унёс его за борт. Яхта качнулась, заскрипела снастями. Запахло свежестью.

Кира, сидевшая рядом с Яной, почувствовала, как температура воздуха упала на несколько градусов за считанные секунды. Мурашки побежали по мокрой коже, и она инстинктивно обхватила себя руками, стараясь сохранить тепло. Яна лежала без движения, и её дыхание стало ещё более редким, почти незаметным. Платок на культе потемнел, пропитавшись свежей кровью, которую холод выдавливал из повреждённых сосудов. Каждый порыв ветра забирал с её тела крупицы тепла, и Кира, сообразив это, стянула с ближайшего шезлонга сухое полотенце и накрыла Яну, подоткнув края под спину. Полотенце было тонким, пляжным, с дурацким рисунком в виде пальм и фламинго, но хоть что-то.

Даша следила за этим из своего угла у рубки. Она хотела помочь, хотела встать, хотела сделать хоть что-нибудь, но тело отказывалось подчиняться. Ноги были ватными, руки тряслись, а в голове пульсировала одна-единственная мысль, тупая и навязчивая, как заевшая пластинка. Маши нет. Маши больше нет. Она не вернётся в съёмную квартиру на Бауманской. Не позвонит маме. Не получит следующий контракт. Её нет, а море по-прежнему существует, и небо существует, и ветер, и чайки, и всё это продолжается, как будто ничего не случилось.

Когда особо сильный порыв ударил в лицо, девушка подняла голову и спросила:

Шторм?

Какой шторм, отозвался Павел. Просто ветер.

Мужчина говорил это скорее себе, чем Даше. Ему нужно было произнести что-то обыденное, что-то нормальное, потому что нормальность ускользала из-под ног быстрее, чем вода уходила через шпигаты. Он стоял над Кирой и Яной, и его руки, те самые руки, которые час назад держали камеру и выстраивали композицию, сейчас были в крови по локоть. Бурая, подсыхающая корка покрывала его пальцы, забившись под ногти, въевшись в линии ладоней. Он посмотрел на них и подумал, что больше никогда не сможет взять камеру этими руками, не вспомнив об этом страшном дне.

Ветер крепчал с каждой минутой, задувал с берега, и волны, ещё недавно лениво лизавшие борт, теперь били в корпус с глухим, нарастающим гулом. Яхту начало разворачивать лагом к волне, и Крылов, уже стоявший у штурвала, почувствовал, как палуба уходит из-под ног.

Капитан ощущал яхту, как хороший наездник чувствует лошадь. Каждую вибрацию, каждый крен, каждое изменение в поведении корпуса. И сейчас он чувствовал, что Адмирал умирает. Не в буквальном смысле, так как яхта была крепкой и могла выдержать волну и покрупнее. Но что-то менялось в её отклике на руль, в том, как двигатели отзывались на газ. Обороты плавали, стрелка тахометра прыгала, и из машинного отделения доносился звук, которого капитан не слышал за пятнадцать лет работы на море. Глухой, ритмичный стук, словно кто-то бил кулаком по стенке изнутри. Крылов стиснул штурвал и попытался развернуть яхту носом к волне. Руль отозвался с задержкой, тяжело, нехотя, и в этой задержке капитан прочитал приговор.

Двигатели умерли без предупреждения. Один момент яхта ещё слушалась руля, и до пляжа оставалось метров триста, не больше. Уже даже были видны зонтики, полосатые, красно-белые, и спасательная вышка, и крошечные фигурки людей, сгрудившихся у кромки прибоя. А в следующий момент обороты упали, двигатели чихнули, захлебнулись и смолкли. Тишина обрушилась внезапно, почти физически, и лишь только ветер свистел в такелаже, и где-то в рубке надрывался зуммер аварийного предупреждения.

Крылов уже смотрел на приборы. Стрелка температуры охлаждающей жидкости ползла вверх, к красной зоне, и он понял всё раньше, чем успел додумать мысль до конца. Водозаборники. Что-то попало в водозаборники.

Что случилось? послышался позади голос Павла.

Стоим, бросил капитан и вышел на палубу.

Крылов перегнулся через корму, вглядываясь в воду. Ветер срывал с гребней пену, волны били о борт, и в их толще, в серо-зелёной мути, мелькали тела. Десятки, может быть, сотни. Мелкие, конусообразные, они шли плотным косяком, и каждую секунду новых особей выносило к поверхности. Кальмары. Не отдельные особи, заблудившиеся у берега, а целая стая, густая, как живой ковёр, колыхалась под бортом. Один из них, подброшенный волной, ударился о корпус и отскочил, оставив на белом пластике мокрый след. Капитан перевёл взгляд на приборы в рубке. Стрелка температуры охлаждающей жидкости уже дрожала в красной зоне, и мужчина всё понял. Водозаборники забиты. Двигатели втянули эту массу, как пылесос, и захлебнулись. Яхта стояла.

Кальмары, произнёс он вслух и сам не узнал своего голоса.

Больше он ничего не добавил. Остальные всё равно не поняли бы, что это значит для яхты, потерявшей ход в трёхстах метрах от берега, под усиливающимся ветром.

Кальмары? переспросил Павел. А разве они здесь обитают?

Крылов выпрямился и посмотрел на берег. Триста метров. Он мог бы докричаться до пляжа, если бы не ветер, который относил звук в открытое море. Мужчина вернулся в рубку и попытался завести двигатели. Стартер провернулся, натужно, с хрипом, но поршни не подхватили. Он попробовал ещё раз. Тот же результат. Третья попытка окончилась тем, что стартер щёлкнул и замолк. Аккумулятор сел.

Капитан уперся ладонями в приборную панель и несколько секунд стоял, опустив голову, просто дыша. Ему было пятьдесят два года. За свою жизнь на море он попадал в шторм дважды. Один раз сидел на мели восемь часов, а однажды тушил пожар в машинном отделении. Он знал, что такое страх. Но то, что он чувствовал сейчас, было другим. Это была не боль и не паника. Это было осознание полной, абсолютной беспомощности перед чем-то, чего он не понимал и не мог контролировать.

Мужчина поднял рацию. Батарея показывала двенадцать процентов. Он нажал кнопку вызова.

Центральный, это Адмирал. Потеряли ход. Двигатели заглохли. Водозаборники забиты. Дрейфуем в трёхстах метрах от центрального пляжа Симеиза. На борту раненые. Нужна немедленная эвакуация.

Рация затрещала. Оператор ответил что-то, но ветер и помехи съели половину слов. Крылов услышал только принято и выходим. Этого было достаточно.

Течение медленно разворачивало судно. Волны били в левый борт, и каждая из них перехлёстывала через леер, заливая палубу потоками пенной воды. И с каждой волной на тиковый настил попадали они.

Кальмары. Мелкие, сантиметров по двадцать. Конусообразные тела выплёскивались на палубу вместе с водой. Волна отступала, а они оставались, извиваясь на мокром дереве, вытягивая щупальца, ощупывая пространство перед собой слепо и методично. Их были десятки. С каждой новой волной прибавлялось ещё несколько.

Первый кальмар, выброшенный волной, шлёпнулся на палубу в полуметре от Киры. Она отшатнулась, и уставилась на мокрое, студенистое тело. Водный обитатель был живой. Его щупальца конвульсивно сокращались, присоски открывались и закрывались, оставляя на тиковом настиле влажные круглые отпечатки. Глаз, круглый, немигающий, с вертикальным зрачком, смотрел на неё с выражением, которое она не могла определить. Не агрессия. Не страх. Что-то промежуточное, что-то нечеловеческое, не поддающееся расшифровке.

Второй кальмар упал рядом с первым. Третий приземлился на полотенце с фламинго, которым Кира укрыла Яну. Четвёртый ударился о стенку рубки и сполз вниз, оставляя за собой мокрый, слизистый след. Они были повсюду. Палуба превращалась в копошащийся ковёр из серых, полупрозрачных тел, через которые просвечивали внутренности. Кира видела их бьющиеся сердца, видела движение жидкости по венам, видела, как сокращаются мускулы мантий, выбрасывая порции воды на доски. Зрелище было тошнотворным и завораживающим одновременно, как всё, что касается чужой, непонятной жизни.

Даша попятилась, упёрлась спиной в стенку рубки и медленно сползла на корточки. Она не кричала, а просто смотрела, как эти мерзкие твари, скользя в пенной воде, подбираются к её босым ногам, и не могла заставить себя пошевелиться. Один из них, покрупнее, коснулся щупальцем её щиколотки. Присоска оставила на коже бледный круглый след. Даша дёрнула ногой, ударилась затылком о стену рубки и замерла вновь.

Девушка закрыла глаза. За закрытыми веками она увидела свою квартиру в Люберцах. Кота Штриха, который лежит на подоконнике и смотрит на голубей. Электрический чайник на столе возле хлебницы. Книжную полку с потрёпанными детективами. Тапочки у двери, разношенные, со стоптанными задниками. Она хотела туда. Хотела оказаться в этой маленькой, тесной, захламлённой квартирке, где пахнет кошачьим кормом и заваренным чаем, где тихо бормочет телевизор и за окном грохочет электричка. Хотела так сильно, что это желание стало почти физическим, болезненным, как голод.

Ещё один кальмар коснулся её лодыжки. Присоска впилась в кожу, маленькая, но цепкая, и Даша почувствовала, как что-то тёплое потекло по ступне. Не кровь. Чернила. Тварь выпустила чернила, и тёмная жидкость расползлась по её ноге, пачкая кожу. Девушка вновь стряхнула кальмара брезгливым движением, и он отлетел к борту, шлёпнувшись на мокрые доски. Она открыла глаза и посмотрела на свою ногу. Чёрное пятно на щиколотке выглядело как синяк, или как метка. Она тёрла его ладонью, но чернила не стирались.

Неподалёку на палубе всё ещё сидела Кира, прижимая к себе Яну. Та по-прежнему не приходила в сознание. Платок, наложенный Павлом, пропитался кровью насквозь, но держал. Лицо Яны стало серым, губы посинели, дыхание сделалось редким и поверхностным. Девушка прикрывала её собой, заслоняя от кальмаров, которых каждая новая волна выносила на палубу.

Кира наклонилась к уху.

Яна. Яна, пожалуйста. Не уходи. Слышишь меня?

Ответа не было. Только хриплое, булькающее дыхание. Девушка прижалась щекой к её виску и почувствовала, как холодна Янина кожа. Холоднее воздуха, холоднее мокрых досок, холоднее всего, к чему она прикасалась сегодня. Девушка обняла Яну крепче, пытаясь согреть её своим телом, и закусила губу, чтобы не заплакать. Плакать нельзя. Если она заплачет, то не остановится, а ей нужно быть здесь, нужно держать Яну, нужно отгонять кальмаров, которые подползают всё ближе. Кира пнула ногой очередного, и он отлетел за борт, кувыркаясь в воздухе.

Помнишь, ты говорила про Милан? продолжала она шептать, не зная, слышит ли Яна, и не заботясь об этом. Про то, что нельзя есть пасту после шести? Вот вернёмся, и ты мне расскажешь. Всё расскажешь. Про Милан, про Барселону, про того дизайнера. Я хочу знать. Слышишь? Я хочу знать все твои истории.

Янины пальцы дрогнули. Едва заметно, почти неразличимо, но Кира почувствовала это движение и сжала её руку в ответ.

Эвелина Борисовна закричала. Собственно, это был не крик даже, а высокий, вибрирующий вой, который вырвался из её горла. Когда первый кальмар коснулся её замшевой туфли. Она отшвырнула его ногой, потом второго, потом принялась бить каблуком по палубе, целясь в склизкие тела, и каждый удар сопровождался всхлипом. Её лицо, всегда чуть высокомерное, сейчас превратилось в лицо безумной старухи, красное, мокрое, с потёками туши. Очки в золотой оправе слетели и валялись у борта, раздавленные чьей-то ногой. Она забилась в угол между рубкой и леером, поджала ноги к груди и принялась раскачиваться, как маятник, бормоча что-то бессвязное о кошечках, о Сабурове, о том, что она никуда не поедет, ни за что, никогда.

Павел схватил багор, длинный алюминиевый шест с крюком на конце, и принялся сбрасывать кальмаров обратно в воду. Он работал молча, сжав зубы. Каждый удар был точен. Он целился в мантии, в студенистые тела, стараясь не повредить палубу, хотя какая теперь разница. Но тварей становилось только больше. Каждая волна приносила новую порцию.

Палуба превратилась в поле битвы. Фотограф работал багром, как копьём, сбрасывая кальмаров за борт одного за другим, но на место каждого сброшенного волна выносила двух новых. Их тела лопались под ударами, разбрызгивая чернила и внутренности. Чёрная жидкость смешивалась с кровью, с рвотой, с морской водой, и палуба стала скользкой, как каток. Павел поскользнулся, упал на одно колено, выпустил багор, поднялся, подобрал его и снова начал бить. Его руки онемели от ударов, плечи горели, а в груди стояла тяжесть, которая мешала дышать. Но он бил. Бил, потому что это было единственное действие, доступное ему в этот момент. Единственный способ не сойти с ума.

Один кальмар, крупнее остальных, сантиметров тридцать, присосался к его щиколотке. Павел почувствовал жгучую боль, как от ожога, и посмотрел вниз. Щупальца твари обвили его ногу, и каждая присоска оставляла на коже ярко-красный круг. Он ударил багром, промахнулся, ударил снова. Кальмар не отпускал. Тогда Павел нагнулся, схватил его голой рукой и оторвал от ноги рывком. Присоски отделились от кожи с влажным чмокающим звуком. Он швырнул тварь за борт и посмотрел на свою ногу. Дюжина круглых, воспалённых пятен покрывала щиколотку и голень. Они уже начали отекать.

Соня стояла у борта и не двигалась. Она смотрела, как очередная волна перехлёстывает через леер и отступает, оставляя на палубе извивающиеся серые тела. Смотрела на кровь, заливавшую доски, на Киру, прижимавшую Яну, на Эвелину Борисовну, которая бормотала в углу, на Дашу, застывшую у рубки, на Павла с багром, на капитана, склонившегося над кормой. Её грудная клетка вздымалась и опускалась короткими, частыми толчками. Пальцы с силой вцепились в поручень. Она перевела взгляд на берег. Триста метров. Зонтики, лежаки, люди. Полоска прибоя, белая пена на песке. Мальчик с надувным кругом. Нормальный мир, который ничего не знал и, кажется, не хотел знать.

Соня была хорошей пловчихой. В детстве она занималась плаванием четыре года, имела второй юношеский разряд и до сих пор могла проплыть четыреста метров кролем без остановки. Она знала это. Знала, что её тело сильное, тренированное, способное. Триста метров по спокойной воде, это четыре минуты, может быть, пять. Но вода не была спокойной. Волны шли короткие, злые, с белыми гребнями, и ветер бил в лицо. Плюс течение, которое сносило к скалам. Плюс кальмары. Плюс то, что плавало под кальмарами.

Она знала про мурен. Она видела, что они сделали с Машей. Видела руку Яны, оторванную, как у тряпичной куклы. Но Соня была из тех людей, которые в момент опасности не замирают, а действуют. Она не умела ждать. Ожидание казалось ей хуже любого действия, даже самого безрассудного. Сидеть на палубе, обречённо глядя на мурен, кальмаров и прибывающую воду, было для неё невыносимо. Лучше рискнуть. Лучше попытаться. Лучше сделать что-нибудь, пусть даже это что-нибудь окажется последним поступком в её жизни.

Она взглянула на Дашу. Та сидела у рубки, обхватив колени, и не смотрела ни на кого. Взглянула на Киру, которая прижимала к себе Яну и шептала ей что-то на ухо. Посмотрела на Павла, который бил кальмаров багром, методично, как автомат, и его лицо было лицом человека, который уже не чувствует ничего.

Никто из них не мог ей помочь. И она не могла помочь им. Единственное, что она могла сделать, это доплыть до берега и привести помощь быстрее, чем придёт спасательный катер. Если он вообще придёт.

Я успею, прошептала она сама себе. Смогу.

Девушка перелезла через леер.

Соня! заорал Павел, заметив движение краем глаза. Не смей!

Я доплыву! крикнула она в ответ, не оборачиваясь. Я быстро, Паш! Триста метров!

Нет! Стой! В воде эти твари!

Соня остановилась на секунду. Обернулась. Посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было безумия, не было паники. Только холодная, сосредоточенная решимость человека, который принял решение и не намерен его менять.

Если я не поплыву, Яна умрёт. Ты это понимаешь?

Павел понимал. Платок держал, но кровотечение не останавливалось полностью, и каждая минута отнимала у Яны то, чего нельзя было вернуть. Каждая минута приближала черту, за которой никакая скорая, никакие врачи уже не помогут. Он понимал это. И всё равно не мог смотреть, как девушка лезет в воду.

Подожди катер! крикнул он. Они уже идут!

Когда они придут, будет поздно!

Она отвернулась и продолжила спускаться. Павел бросил багор и кинулся к трапу, но волна ударила в борт, палуба ушла из-под ног, и он упал, проехав по мокрым доскам, покрытым чернилами и слизью. Когда он поднялся, Соня уже была на купальной платформе.

Стой!

Она не слушала, так как волны захлёстывали её, и Соня ступила на мокрые доски, держась за поручень. Ледяная вода лизнула её щиколотки, поднялась до колен и отступила. Берег был так близко. Триста метров.

Я доплыву. Доплыву.

Девушка сделала шаг. И вода под ней расступилась. Потом, будто что-то почувствовав, Соня заколебалась. А справится ли она в действительности? Может, Паша прав и ей лучше было остаться в безопасности?

Наверное, подумалось ей. Лучше вернуться на палубу, к остальным.

И в этот миг трёхметровая мурена поднялась вертикально. Её голова показалась над поверхностью, молочно-белая, полупрозрачная. Под кожей, натянутой на черепе, пульсировала сеть тёмных кровеносных сосудов. Пасть раскрылась, и Соня успела увидеть загнутые назад зубы, и что-то ещё, что шевелилось в горле. Длинные, сегментированные отростки, похожие на бледных червей с иглами на концах. Глоточные челюсти выстрелили вперёд и вонзились ей в бедро.

Девушка закричала, коротко, сдавленно, захлёбываясь воздухом, и рухнула на платформу. Лицо ударилось о мокрое дерево. Нос сломался с влажным хрустом, рот наполнился кровью. Мурена мотнула головой, и тело Сони протащило по настилу к самому краю. Ногти скребли по дереву, оставляя белые полосы, но ухватиться было не за что.

Соня чувствовала, как зубы рвут мышцу, чувствовала, как что-то скользкое, живое, похожее на толстого червя, вгрызается внутрь раны, расширяя её, раздвигая ткани. Глоточные челюсти работали независимо от основной пасти, и каждая из них двигалась по своей траектории, вкручиваясь в плоть, как сверло. Боль была такой, что у неё потемнело в глазах, и на мгновение она перестала видеть. Но руки продолжали цепляться за доски, ногти ломались, кожа на подушечках пальцев содралась до мяса, и кровь из-под ногтей смешивалась с кровью из бедра, и всё это стекало в воду, привлекая новых тварей.

Девушка повернула голову и увидела под водой второй силуэт. Он шёл к ней от скалы, медленно, почти лениво, и его молочно-белое тело казалось красивым в лучах солнца, пробивавшихся сквозь мутную воду. Красивым и абсолютно безжалостным.

Помогите!

Её голос был хриплым, сорванным, почти неузнаваемым. Сонька-огонь, которую все знали за громкий смех и неуёмную энергию, сейчас хрипела, лёжа лицом на мокрых досках, и из её разбитого носа на дерево капала кровь. Она попыталась оттолкнуться руками, приподнять тело, но мурена дёрнула снова, и её протащило ещё на несколько сантиметров к краю. Волна перехлестнула через платформу, окатив её с головой. Солёная вода попала в рану, и Соня закричала, на этот раз по-настоящему, полным голосом, и крик этот был слышен на берегу, где люди уже стояли у кромки воды и смотрели на яхту, не понимая, что происходит.

Кира действовала раньше, чем успела подумать. Она опустила голову Яны на палубу, осторожно, но быстро, и бросилась к трапу. Босые ноги застучали по ступенькам. Девушка спрыгнула на купальную платформу, поскользнулась на крови, которая уже залила доски, и схватила Соню за лодыжки.

Держу! крикнула она и сама не услышала своего голоса из-за ветра. Паша! Помоги!

Мурена дёрнула сильнее. Соня соскользнула с платформы, и её тело ушло в воду по пояс. Кира, всё ещё державшая её за ноги, потеряла равновесие. Она упала на колени, ударившись о деревянный настил, и сама оказалась наполовину в воде. Её собственные ноги, голые, мокрые, беззащитные, свисали с края платформы в открытое море. Волна ударила сбоку, обдав её лицо брызгами.

Вторая мурена, находившаяся под днищем, ждала именно этого. Она подошла снизу, незаметно, как подкрадывается хищник, который восемьдесят лет учился охотиться в полной темноте. Когда ступни Киры погрузились в воду по щиколотку, челюсти сомкнулись на её правой ноге.

Девушка не закричала, а взвизгнула. Тонко и страшно, по-детски, и этот звук ударил Павлу в уши, когда он уже бежал к трапу. Он скатился по ступенькам, едва не сорвавшись, и увидел Киру, которая висела на краю платформы, вцепившись пальцами в доски с такой силой, что ломались ногти. Под ней, в красной от крови воде, извивалось белое тело.

Павел лёг на живот, свесившись с платформы, и схватил Киру за запястья.

Держись! орал он. Держись, Кира, не отпускай!

Он тянул вверх. Мурена тянула вниз. Нога Киры натянулась между ними, как струна. Глоточные челюсти твари вонзились в ступню. Девушка почувствовала не боль даже, а чудовищное давление, как будто ногу зажали в тиски. Давление нарастало, и она ощутила, как рвутся сухожилия.

Большой палец отделился первым. Влажный хруст разорванных связок, и его не стало. Второй, указательный палец ушёл следом, вывернутый из сустава. Средний оторвался с резким, сухим треском. Безымянный палец глоточные челюсти выкручивали дольше, вгрызаясь в плоть, пока он не остался висеть на лоскуте кожи. Мизинец уцелел лишь потому, что мурена не успела до него добраться.

Собственно, Кира не чувствовала отдельных пальцев. Она чувствовала ступню целиком, как единый сгусток боли, пульсирующей, раскалённой, невыносимой. Её мозг отказывался разделять ощущения на составляющие. Он просто кричал, одним сплошным, бессловесным воплем, который заполнял черепную коробку от стенки до стенки, не оставляя места ни для мыслей, ни для страха, ни для чего-либо, кроме этого чистого, белого, всепоглощающего страдания. Она сжимала зубы с такой силой, что один из коренных треснул, и осколок эмали попал на язык. Она его проглотила, не заметив.

Павел видел её лицо. Оно было мокрым от брызг и пота, белым, как мел, с расширенными зрачками, почти полностью закрывшими радужку. Губы побелели и сжались в тонкую линию. Ни слезинки. Ни звука. Только молчаливая, запредельная мука, от которой у него самого подкосились ноги.

Фотограф рванул из последних сил. Тварь, не ожидавшая такого сопротивления, на мгновение ослабила хватку. Этого мгновения вполне хватило. Мужчина выдернул Киру из воды.

Она упала на платформу. Её правая нога ниже щиколотки превратилась в кровавое месиво. Трёх пальцев не было, а вместо них зияли рваные раны с осколками костей. Мизинец держался чуть ли не на полоске кожи, безымянный палец болтался, размозжённый и неестественно вывернутый. Кровь хлестала на деревянный настил, стекала обратно в море, и вода вокруг яхты становилась всё краснее.

Кира посмотрела на свою ногу. Она видела её как будто со стороны, чужую ногу, изуродованную, неправильную. Её губы разжались, но слов не вышло, только слабый выдох. Глаза закатились, и она потеряла сознание.

Павел подхватил девушку, поднял на руки, лёгкую, почти невесомую, и потащил вверх по трапу. Ступеньки скользили под ногами. Один раз он чуть не упал, но удержался, прижав Киру к груди. Он не помнил, как забрался на палубу, не помнил, как опустил её рядом с Яной. Он помнил только, что Сони уже не было.

Фотограф стоял у борта и смотрел на воду. Там, где минуту назад была купальная платформа, теперь плескала кровавая каша. Доски платформы треснули от удара муреньего тела, и половина настила свисала вниз, как сломанное крыло. На уцелевшей части остались Сонины ногти. Три обломка, белых, с остатками розового лака, впившихся в дерево. Он смотрел на них и не мог отвести глаз.

Даша тоже видела. Она видела, как Соня лезла в воду, видела, как мурена поднялась из глубины, видела всё и не двинулась с места. Не закричала, не побежала к трапу, не попыталась удержать. Просто сидела и смотрела, как её коллегу утаскивают на смерть. И теперь это знание, знание о собственном бездействии, лежало в её груди, как камень, тяжёлый и острый, и она понимала, что этот камень останется с ней навсегда.

Она подняла руку и посмотрела на свои пальцы. Целые, невредимые, с аккуратным маникюром. Она пошевелила ими, просто чтобы убедиться, что они работают. Работают. Сгибаются, разгибаются, сжимаются в кулак. У Яны таких пальцев на левой руке больше нет. У Киры нет пальцев на ноге. У Маши и Сони нет ничего. А у неё, Даши, всё на месте. Все десять пальцев, все двадцать суставов, все ногти, все линии на ладонях. Она жива и невредима. И от осознания этого ей стало так плохо, что она согнулась пополам и её вырвало, хотя рвать было нечем, желудок давно опустел, и наружу вышла только горькая, жёлтая желчь, обжёгшая горло.

Трёхметровая тварь утащила Соню. Девушка ушла под воду с открытым ртом, не успев даже вскрикнуть. Даша, скорчившаяся у рубки, видела её руки. Они мелькнули над поверхностью, белые, тонкие, с растопыренными пальцами. На запястье блеснула цепочка, подарок от какого-то спонсора. Руки дёрнулись раз, другой и исчезли. Вода сомкнулась над ними и стала неподвижной. Только красное облако расползалось в том месте, где только что была девушка.

Даша закрыла глаза. Слёз не было. Она просто сидела, прижавшись спиной к рубке, и слушала, как воет ветер, как бьют волны, как Эвелина Борисовна кричит в своём углу, как тяжело, с присвистом дышит Павел, как стонет Кира, приходя в сознание. Даша открыла глаза только когда услышала голос капитана.

Крылов стоял у кормы. Он смотрел на воду, туда, где мурены кружили вокруг яхты, не приближаясь и не удаляясь. Они ждали. Чего, он не знал и не хотел знать.

И тут он заметил кое-что. Мурены избегали участка воды прямо под кормой. Там, где из выхлопных отверстий на поверхность выходила маслянистая плёнка. Радужные разводы колыхались на волнах, и твари обходили их стороной, словно невидимая стена отделяла их от этого места.

Мужчина развернулся и поспешил к кормовому рундуку.

Капитан? окликнул его Павел. Что ты делаешь?

Крылов не ответил. Он открыл рундук и достал двадцатилитровую канистру с бензином. Запас для подвесного мотора тузика, маленькой надувной лодки, закреплённой на корме. Свинтил крышку, резким движением, едва не сорвав резьбу. Потом вылил содержимое за корму. Бензин растёкся по воде, смешиваясь с маслянистой плёнкой. Мужчина знал, что этого мало. Он рванул к топливной станции, открутил клапан на баке генератора и подставил канистру. Тяжёлая солярка потекла вниз, смешиваясь с остатками бензина.

Павел смотрел на капитана, не понимая, что тот делает. Он видел, как Крылов вылил бензин за борт, видел, как тот возится с баком генератора, видел канистру с соляркой, но его измученный, перегруженный мозг отказывался собирать эти действия в логическую цепочку.

Капитан, что ты

И тут до него дошло. Он посмотрел на маслянистую плёнку, расползавшуюся за кормой. Посмотрел на мурен, которые обходили это пятно стороной. Посмотрел на Крылова, который вернулся из рубки с сигнальным пистолетом.

Ты собираешься поджечь воду, произнёс он не вопросительно, а утвердительно, как человек, который констатирует факт.

Да.

Мы же рядом. Яхта деревянная. Палуба деревянная. Если загорится

Не загорится, оборвал Крылов. Солярка горит на воде, не на дереве. Ветер от берега, отнесёт. Пламя продержится минуту, может, две. Этого хватит.

Для чего?

Чтобы отогнать их. Чтобы дождаться катера. Чтобы выжить.

Павел замолчал. Он не знал, прав ли капитан. Не знал, загорится ли палуба, не знал, отступят ли мурены, не знал ничего. Но он знал одно. Крылов был единственным человеком на борту, который ещё соображал. Единственным, кто действовал, а не корчился в углу, не лежал без сознания и не блевал желчью. И если этот человек говорил не загорится, оставалось только поверить.

Мужчина перегнулся через борт и вылил эту смесь туда же, за корму. Солярка растеклась медленнее, плотной плёнкой легла поверх бензина, и запах ударил в ноздри, резкий, химический, перебивающий даже вонь горелой резины от перегретых двигателей.

Мужчина выпрямился и побежал в рубку. Вернулся через несколько секунд. В руке он держал сигнальный пистолет Pains-Wessex, штатное оборудование дорогой яхты. Проверил патрон. Зарядил.

Всем на пол! рявкнул он. Головы пригнуть! Закрыть глаза!

Даша прижалась к палубе, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Павел накрыл собой Киру и Яну, распластавшись между ними и морем. Эвелина Борисовна не услышала, так как она продолжала раскачиваться в своём углу, и тогда фотограф дотянулся до неё свободной рукой и рывком опрокинул на палубу, прижав к доскам.

Крылов прицелился за борт и нажал на спуск. Ракета ударила в плёнку. Поверхность воды взорвалась пламенем. Столб огня поднялся над морем, с диким гулом пожирая бензин и солярку. Жар ударил в лицо капитану, и он отшатнулся, прикрывая глаза ладонью, чуть не поскользнувшись на раздавленном кальмаре. Запахло палёными волосами. Пламя ревело, шипело, выбрасывая в воздух клубы густого чёрного дыма. Солярка горела медленно, тяжело, и огонь держался, не желая гаснуть. Вода кипела. Гул стоял такой, что заглушал крики.

Кальмары, которых волны продолжали выбрасывать на палубу, заметались. Их тела, привыкшие к холоду глубины, не выдерживали такого жара. Они бросались к борту, соскальзывали в воду и попадали в огонь. Щупальца скручивались, превращаясь в обугленные спирали. Мантии лопались, разбрызгивая чернила, которые вспыхивали синими искрами. Запах горелой плоти, сладковатый, тошнотворный, смешался с вонью дыма.

Мурены исчезли. Оглушённые, обожжённые, они ушли на глубину, оставив за собой только взбаламученный ил и облака крови. Две белые тени мелькнули в толще воды и растворились в темноте.

Кира открыла глаза. Она пришла в сознание от жара и грохота, и первое, что она увидела, был столб чёрного дыма, поднимавшийся в небо. Она не поняла, что произошло. Не поняла, почему воздух пахнет горелым, почему палуба покрыта копотью, почему Павел лежит рядом с ней, закрывая её своим телом. Девушка попыталась пошевелить правой ногой и ощутила боль, такую сильную, что перед глазами вспыхнули белые искры. Она закричала, тихо, сквозь стиснутые зубы, и Павел обернулся.

Тише, попытался успокоить он. Тише, Кира. Мы живы. Мы живы.

Она посмотрела на него. Его лицо было серым от копоти, брови опалены, на лбу пузырился свежий ожог. Глаза. Его глаза, обычно внимательные и спокойные, были глазами человека, который заглянул за край и каким-то чудом удержался.

Соня? прошептала Кира.

Павел не ответил. Его молчание было ответом.

Пламя держалось около минуты. Солярка выгорела, и огонь начал гаснуть, оставляя после себя чёрное, дымящееся пятно и обугленные останки кальмаров, плавающие на поверхности. Ветер постепенно стихал, но волны ещё били о борт. Тишина наступила не сразу. Сначала стих гул, потом шипение, потом треск остывающих досок. И наконец стало слышно, как море лижет корпус яхты.

Крылов стоял у леера, тяжело дыша. Его лицо стало красным, покрытым волдырями. Кожа на лбу и щеках вздулась, брови опалились, ресницы скрутились. Руки дрожали, но он стоял. И смотрел на берег, откуда уже спешил спасательный катер.

Капитан почувствовал, как подкашиваются ноги, и ухватился за леер. Металл поручня обжёг ладони, нагретый пламенем, и он отдёрнул руки. Перехватил ниже, там, где прохладнее. Стоял и дышал. Глотал воздух, пропитанный дымом и вонью горелых кальмаров, и каждый вдох царапал горло, словно он глотал наждачную бумагу.

Он посмотрел на свои руки. Ладони были красными, покрытыми мелкими волдырями от раскалённого леера. На тыльной стороне правой кисти кожа лопнула, и из трещины сочилась сукровица. Крылов сжал кулак и разжал. Сжал и разжал. Руки работали. Болели, горели, но работали. Этого достаточно.

Он обернулся и пересчитал живых. Кира на палубе, в сознании, стонет. Яна рядом, без сознания, дышит. Даша у рубки, цела, но в шоке. Эвелина Борисовна в углу, лежит на боку, тоже цела, тоже в шоке. Павел между ранеными, грязный, обожжённый, но на ногах. Шестеро из восьми. Двое в воде. Маша и Соня. Девятнадцать и двадцать два года. Два имени, которые он будет помнить до конца жизни, хотя не знал их фамилий и впервые увидел сегодня утром.

Их заметили. Столб пламени и чёрного дыма видели все, кто был на пляже. Спасатели спустили моторную лодку, и теперь она неслась к яхте, вспарывая волны. Две минуты, и она подошла к борту. Старший спасатель, мужчина лет сорока, первым поднялся на палубу. Он оглядел то, что осталось.

Две девушки без сознания. Одна без руки, культя перетянута окровавленным платком. Вторая с размозжённой ступнёй, из которой до сих пор сочится кровь. Ещё одна девушка, скорчившаяся у рубки, с пустым, ничего не выражающим лицом. Женщина в истерике, которая кричит что-то бессвязное о белых змеях и кошечках. Фотограф с серым лицом, стоящий на коленях между ранеными. Капитан с обожжённым лицом, который говорит спокойно и чётко. И куча кальмаров, дохлых и нет.

Сколько человек на борту? спросил спасатель.

Было восемь, ответил Крылов. Две в воде.

Давно?

Первая, минут пятнадцать. Вторая, пять.

Спасатель кивнул и начал отдавать команды. Яну и Киру перегрузили на катер, уложили на носилки. Дашу укутали в одеяло и помогли спуститься. Эвелину Борисовну, которая не могла идти сама, повели под руки. Павел спустился после женщин. Он ступил на палубу катера и сразу сел, потому что ноги не держали. Капитан покинул яхту только после того, как убедился, что все на борту.

На пляже уже собралась толпа. Люди снимали на телефоны. Кто-то делал предположения. Кто-то требовал объяснений. Спасатели оцепили участок, выставили заграждение. Береговая охрана блокировала акваторию. В воду вошли люди в защитных костюмах с приборами.

Павел сидел на песке и смотрел на море. Его камера осталась на яхте. Он отшвырнул её, когда бросился к трапу, и не вспомнил о ней до сих пор. Да и какая теперь разница.

Эвелина Борисовна лежала на носилках под пляжным зонтом. Укол успокоительного уже подействовал. Она спала, и лицо её разгладилось, стало почти прежним, лицом женщины, которая всегда всё контролировала. Кроме последнего часа.

Киру и Яну погрузили в скорую. Врачи работали быстро, без лишних слов. Яне меняли повязку и готовили капельницу, заодно переложили жгут выше, на середину плеча, так как Павел наложил его неправильно, слишком низко, и кровотечение полностью не остановилось. Кире накладывали временную шину на размозжённую ступню. Хирург, осмотревший рану, сказал, что ступню сохранят, но трёх пальцев нет. Безымянный придётся ампутировать до первой фаланги, а мизинец уцелел. Ходить она сможет. Со шрамом на всю жизнь, но сможет.

Даша стояла у машины скорой, завёрнутая в одеяло. Она не была ранена. Просто стояла и смотрела, как санитары закрывают двери. Потом повернулась и пошла к микроавтобусу, который выделили для эвакуированных. На море она даже не оглянулась.

Вечер опустился на Ялту незаметно. Палату больницы окрасило в мягкие персиковые тона заходящего солнца.

Кира лежала на койке, подключённая к капельнице. Наркоз отошёл, и боль вернулась, тупая, ноющая, пульсирующая в такт сердцу. Она смотрела на забинтованную ногу и пыталась привыкнуть к мысли, что трёх пальцев больше нет. Пыталась и не могла. Мозг отказывался принимать это. Девушка шевелила здоровой ногой, смотрела, как ступня двигается под одеялом, и это простое движение приносило ей странное, почти детское утешение.

А в соседней палате лежала Яна. Она также пришла в сознание и теперь смотрела в потолок. Её левая рука заканчивалась чуть ниже локтя, аккуратная повязка, под которой скрывались швы и дренаж. Девушка ещё не знала, как будет жить дальше. Она знала только, что жива. И этого пока хватало.

Яна повернула голову и посмотрела на правую руку. Целую, невредимую, с тонкими пальцами и серебряным колечком. Нет, колечка не было. Колечко было на левой руке. На той, которой больше нет. Она попыталась пошевелить пальцами левой руки и ощутила движение. Фантомное, нереальное, мучительное. Мозг посылал сигнал пальцам, которых не существовало, и получал в ответ эхо боли, тупой и ноющей, словно рука всё ещё была на месте, просто затекла от неудобной позы.

Она закрыла глаза. За закрытыми веками было темно и тихо. Ни моря, ни крови, ни белых теней. Только пустота. Привычная, безопасная, домашняя пустота, в которой можно спрятаться.

Девушка подумала о Милане. О маленькой квартирке на виа Торино, которую она делила с двумя другими моделями, болгаркой и бразильянкой. О том, как они по утрам пили кофе на крошечном балконе, свесив ноги через перила, и смотрели, как просыпается город. О том, как болгарка Ивана учила её готовить баницу, а бразильянка Камила включала самбу на телефоне и танцевала прямо на кухне, задевая бёдрами холодильник. О том, как они смеялись, и этот смех был настоящим, не для камеры, не для клиента, не для Борзой, а просто так, потому что им было двадцать с чем-то лет, и они жили в Милане, и мир казался огромным и полным возможностей.

Она больше никогда не будет жить так. Не потому, что потеряла руку. А потому, что потеряла что-то ещё, что-то, чему нет названия, но без чего всё остальное теряет смысл. Может быть, это называется беспечность. Может быть, вера в то, что плохое случается с другими. Может быть, просто молодость.

Слеза скатилась по виску и впиталась в подушку. Одна. Яна не позволила себе вторую.

В коридоре на стуле сидела Даша. Она не могла заставить себя уйти из больницы, хотя врачи предлагали ей место в гостинице. Она сидела и смотрела в стену, и лицо её ничего не выражало.

Медсестра подошла к ней и протянула одеяло. Больничное, тонкое, с выцветшей голубой полоской.

Тебе бы лечь, милая, проговорила она мягко. Есть свободная кушетка в процедурном кабинете.

Я посижу, ответила девушка.

Ты в шоке. Тебе нужен отдых.

Я в порядке.

Медсестра посмотрела на неё, на её сухие глаза, на руки, лежавшие на коленях ладонями вверх, на чёрное пятно на щиколотке, оставленное кальмаровыми чернилами, и не стала спорить. Просто накинула одеяло на плечи и ушла.

Даша сидела. Она думала о Штрихе. О том, что завтра утром кот проснётся и пойдёт к миске. Миска будет пустой, потому что соседка обещала приходить только раз в два дня, а Даша уехала четыре дня назад. Штрих постоит у миски, понюхает пустую керамику, посмотрит на дверь и уляжется на подоконник. Будет ждать. Он всегда ждёт. Каждый раз, когда она уезжает на съёмки, он ждёт у двери, и когда она возвращается, он даже не мяукает, а просто трётся о ногу и уходит на кухню, и это его молчаливое ты вернулась каждый раз сжимает ей сердце.

Она вернётся. Она вернётся к Штриху, к своей квартирке в Люберцах, к бабушке в Туле, к чаю вечером перед сериалом. Она вернётся и больше никогда не поедет ни на какую съёмку. Никогда не наденет купальник перед камерой. Никогда не войдёт в море. Она будет жить тихо, незаметно, как жила всегда, только теперь, в отличие от прежнего, она будет знать цену этой тишине.

Даша натянула одеяло и закрыла глаза, слегка раскачиваясь. За закрытыми веками стояла Соня. Сонька-огонь, рыжая, громкая, смешливая, которая хотела рыбку в кадре и мечтала о чёрной икре. Её белые руки мелькали над водой, и на запястье блестела цепочка. Руки дёрнулись и исчезли. Даша открыла глаза. Стена. Коридор. Тишина. Запах антисептика.

Она поняла, что будет видеть эти руки каждый раз, когда закроет глаза. Сегодня, завтра, через месяц, через год. Всегда. Белые руки на фоне тёмной воды. И цепочка, которая блеснула на солнце за секунду до того, как всё закончилось.

Эвелина Борисовна находилась в отдельной палате под успокоительным. Женщина спала, и во сне её губы шевелились, будто она продолжала отдавать распоряжения.

На тумбочке рядом с её кроватью лежал мобильный телефон. Экран периодически загорался, высвечивая имена и номера. Сабуров звонил четыре раза. Офис Силуэт Элит звонил шесть раз. Журналист из какого-то издания звонил дважды. Все эти звонки оставались без ответа. Они будут без ответа ещё долго. Эвелина Борисовна, которая всю жизнь контролировала каждую минуту, каждый кадр, каждое слово своих кошечек, сейчас не контролировала ничего. Даже собственный сон, в котором белые тени скользили по бирюзовой воде, и чей-то голос, похожий на Кирин или Машин, спрашивал: Эвелина Борисовна, а что там?, и она пыталась ответить рыба, не отвлекайтесь, но слова застревали в горле, и тени подплывали всё ближе, и ближе, и ближе.

Врач заглянул в палату, проверил капельницу, посмотрел на монитор. Давление нормализовалось, пульс ровный. Шок отступал. Физически она была в порядке. На ней не было ни царапины. Но врач, тридцать лет проработавший в травматологии, знал, что самые тяжёлые раны не всегда видны.

Павел сидел в вестибюле больницы. Без камеры, без телефона, без вещей. Просто сидел и ждал.

Руки он отмыл. Трижды. Сначала в уборной вестибюля, потом в палате, куда его завели для осмотра, потом снова в уборной. Мыло было жидким, больничным, с резким запахом антисептика. Он тёр ладони под горячей водой, пока кожа не покраснела, пока не стёрлись остатки подсохшей крови из-под ногтей, пока запах не перебил всё остальное. Но ему всё равно казалось, что руки пахнут кровью. Он поднёс ладони к лицу, вдохнул. Мыло. Антисептик. Ничего больше. И всё равно.

Медсестра принесла ему чай в пластиковом стаканчике. Чай был горячим, слишком сладким и отдавал кипятильником. Павел обхватил стаканчик обеими руками, чувствуя, как тепло проникает в пальцы, и подумал, что это первое нормальное ощущение за последние три часа. Просто тепло. Просто сладкий чай. Просто пластиковый стаканчик. Он сделал глоток, и горячая жидкость обожгла нёбо, но он не поморщился. Боль была мелкой, ничтожной, почти приятной на фоне всего остального.

На стене монотонно бормотал телевизор. Какой-то местный новостной канал. Молодая ведущая с серьёзным лицом зачитывала экстренный выпуск. Фотограф подался вперёд, вслушиваясь.

Сегодня днём на пляже Симеиза произошло нападение морских хищников. Погибли две девушки, модели московского агентства Силуэт Элит. Ещё две модели госпитализированы с тяжёлыми травмами. После инцидента спасатели и береговая охрана провели обследование акватории. Из воды были извлечены два сильно обожжённых тела крупных мурен. В настоящее время их изучают специалисты. По предварительным данным, размеры особей превышают полтора метра, что нехарактерно для данного вида. Кроме того, в районе инцидента зафиксированы массовые скопления кальмаров, ранее не встречавшихся в этой части побережья. Ихтиологи отмечают крайне агрессивное поведение особей. Акватория закрыта для купания до выяснения всех обстоятельств.

Павел слушал и не слышал. Слова доносились до него как через вату, отдельные, бессвязные, лишённые смысла. Модели московского агентства. Модели. Не Маша, не Соня. Модели. Безликое слово, которое ничего не говорит о девятнадцатилетней девочке, которая поправляла лямку бикини и улыбалась сообщению на телефоне. Которое ничего не говорит о рыжей хохотушке, которая хотела рыбку в кадре.

Ведущая перешла к следующему сюжету, что-то о ремонте дороги и о ценах на бензин. Жизнь продолжалась. Мир не остановился. Он даже не замедлился. Просто выделил минуту эфирного времени, вздохнул и пошёл дальше.

На стуле рядом с Павлом лежала газета, забытая кем-то из посетителей. На первой полосе улыбалась ослепительная красотка в купальнике, реклама какого-то курорта. Она стояла по колено в бирюзовой воде и смотрела в камеру с выражением беззаботного счастья. Павел смотрел на эту фотографию и думал о том, что где-то в водозаборниках Адмирала до сих пор гниют сотни мёртвых кальмаров. Что где-то на дне, у скалы, лежат останки двух девушек, которых он снимал сегодня утром. Что его камера, со всеми файлами, со всеми кадрами, с последней записью, на которой видно красное пятно и белую тень, уходящую на глубину, лежит на палубе дрейфующей яхты, и красный огонёк давно погас.

Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Белый, чистый, с трещиной, которая тянулась от лампы к стене, как русло высохшей реки. Он будет смотреть в этот потолок ещё долго. Потому что каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел воду. Бирюзовую, прозрачную, прогретую до двадцати трёх градусов. Пять фигур в разноцветных бикини. Улыбки, направленные в объектив. И тень на краю кадра, которую он заметил, но не распознал. Тень, которая изменила всё.

За окном садилось солнце. Море лежало ровное, спокойное, розовое в закатных лучах. Ветер, бушевавший днём, стих, не оставив следа. Пустой пляж. Полоса прибоя. Одинокий шезлонг у кромки воды, забытый кем-то из отдыхающих. Чайка прошлась по песку, поклевала что-то невидимое и улетела.

Никаких теней. Никаких белых силуэтов в глубине. Только море, песок и тишина. И завтрашний день, который придёт, как приходит всегда, независимо от того, готов ли кто-нибудь к нему.

***

Бетон схватился. Старший группы, капитан-лейтенант с позывным Палыч, провёл ладонью в толстой неопреновой перчатке по шершавой поверхности заплаты. Под пальцами ещё чувствовалось остаточное тепло химической реакции. Цемент твердел, набирал прочность, запечатывал проём намертво. Пятнадцать мешков антивымываемой тампонажной смеси, поданной по шлангу с катера через бетононасос, ушло на то, чтобы перекрыть щель. Теперь здесь стояла монолитная стена, армированная стальными штырями на химических анкерах. Штыри закрепили в известняке гидравлическим буром ещё утром. Теперь их покрывал бетон, полметра в толщину, и с каждым градусом остывающей реакции он становился только твёрже.

Палыч оттолкнулся ластами и завис в толще воды, проверяя работу. Луч фонаря скользнул по стене, выхватывая край старой бетонной плиты, ржавую арматуру, остатки надписи ACHTUNG. ZUTRITT VERBOTEN. Теперь она скрылась под свежим бетоном. Восемьдесят лет эта надпись предупреждала. Восемьдесят лет никто не читал её. А когда прочли, выпустили наружу то, что должно оставаться в темноте.

Второй водолаз, лейтенант с позывным Седой, закончил зачистку краёв заплаты и поднял большой палец. Третий и четвёртый, группа прикрытия, висели по сторонам от входа, контролируя сектора. У каждого в руках находился АПС, автомат подводный специальный, с длинным стволом и магазином на двадцать шесть патронов. Игольчатые пули калибра пять и шестьдесят шесть сотых миллиметра пробивали неопрен, кожу и мышечную ткань на дистанции до тридцати метров. В замкнутом пространстве бункера это оружие не оставляло тварям шансов. Но твари не появились. За сорок минут работы ни одного движения, ни одной белой тени на границе света и тьмы. Гидроакустика с катера тоже молчала.

Работа окончена, показал Палыч жестами. Отход по плану. Соблюдаем режим.

Четверо водолазов начали подъём. Они шли медленно, выдерживая скорость, и на пяти метрах замерли для обязательной декомпрессионной остановки. Три минуты на стопе, так как лёгкие вымывали азот, накопленный за время работы на глубине. Водолазы висели в толще воды неподвижно, как поплавки, и солнечный свет, пронизывающий бирюзовую гладь, играл на их баллонах бликами. Чайка пронеслась над головой, чиркнув крылом по поверхности, и тень метнулась в сторону.

На катере их ждали. Олег стоял у борта, опираясь на леер, и смотрел на воду. Он не спускался. Его дело заключалось в другом. Четыре дня назад он показал точку входа, подтвердил координаты, описал рельеф, коридоры, зал, расположение щели. Этого хватило. Военные не хотели, чтобы гражданский находился на глубине во время операции. Мужчина не спорил. Он и сам не рвался обратно в бункер. Воспоминаний о том погружении хватало, чтобы просыпаться среди ночи.

Катер покачивался на полуденной волне. Тяжёлый РИБ военного класса, серый, с просторной палубой и двумя четырёхтактными подвесниками, стоял в полусотне метров от скалы. На борту находились ещё двое водолазов смены, офицер в полевой форме, двое матросов и врач с кислородным комплектом. Чуть поодаль, на соседнем катере, дежурила вторая группа, готовая спуститься по первому сигналу. Операция проводилась быстро и тихо, без лишних глаз. Инцидент с яхтой и моделями сделал своё дело, и теперь военные хотели запечатать бункер раньше, чем туда полезут любопытные.

Головы водолазов показались над поверхностью одна за другой. Четыре фигуры в чёрном неопрене. Матросы спустили трап. Первым на борт поднялся Палыч, за ним Седой, за ними группа прикрытия. Они снимали ласты, отстёгивали компенсаторы, передавали оружие. Движения были чёткими, без суеты. Олег смотрел на них и думал о том, что эти люди спускаются в подобные места регулярно и не задают вопросов. Им приказали, они сделали.

Чисто, доложил Палыч офицеру. Заплата поставлена, проверка проведена. Движения не зафиксировано.

Ушли на глубину? спросил офицер.

Похоже на то. Гидроакустика молчит. Либо ушли, либо затаились.

Либо ждут.

Палыч не ответил. Он стянул капюшон, провёл ладонью по коротко стриженным волосам и посмотрел на Олега.

Больше они не выберутся.

Олег кивнул.

Надеюсь на это.

Катер дал ход и медленно пошёл к берегу. Олег стоял у борта и смотрел на Чёрное море. Ровное, спокойное, бирюзовое в полуденном свете. Никаких следов недавнего кошмара. Море умеет хранить секреты. Оно поглотило и немецкие бункеры, и мурен, и кровь, и тела моделей с яхты. И теперь лежало под солнцем такое же безмятежное, как в любой другой июльский день.

На берегу, у скального уступа, откуда четверо суток назад они с Аней шагнули в воду, стояли люди. Несколько военных, пара штатских, аппаратура на треногах. Серёга Волков курил в стороне, высокий, сутулый, в неизменной бейсболке, и смотрел на приближающийся катер. Олег сошёл на песок и направился к нему.

Всё? спросил товарищ.

Всё. Заделали.

Совсем?

Полметра бетона. Если не приплывут с отбойным молотком, простоит ещё лет восемьдесят.

Серёга затянулся и выдохнул дым в сторону моря.

А если приплывут?

Олег не ответил. Он смотрел на воду, на скалы, на можжевеловые заросли, карабкающиеся по склону. Солнце жарило макушку. Пахло морем и смолой. Где-то далеко, на пляже, играла музыка, самая обычная курортная мелодия, долетавшая сюда обрывками. Правда, купание пока по-прежнему было запрещено.

Ты в больницу? спросил приятель.

Да.

Передавай Ане привет.

Передам.

Он открыл дверь Лэнд Крузера и сел за руль, ощущая себя в пустыни от того, что салон нагрелся на солнце.

В ялтинской больнице его ждала жена. Двое суток назад хирург вновь вскрыл ей рану и вычистил некротические ткани, дважды, потому что после первого раза воспаление не ушло. В зубах мурены оказалась микрофлора, незнакомая человеческому иммунитету. Восемьдесят лет в замкнутой экосистеме, среди гниющих останков и химикатов, породили бактерии, которых нет ни в одном справочнике. Ане кололи антибиотики широкого спектра, противогрибковые, противовирусные. Врачи перестраховывались, потому что не понимали, с чем имеют дело. На четвёртый день температура спала. Хирург сказал, что воспаления больше нет. Шрам останется заметный, но ходить она сможет.

В той же больнице лежали две девушки с яхты. Олег видел их фамилии в новостях, Кира Снегирёва и Яна Лаврова. Двадцатилетняя без трёх пальцев на правой ноге и двадцатичетырёхлетняя без левой руки. Две другие, Маша и Соня, погибли. Их тела не нашли.

Он думал об этом, заводя двигатель. Думал о том, что они с Аней расширили проход и выпустили тварей. И о том, что проход существовал и до них, и рано или поздно его нашёл бы кто-то другой. И о том, что мурены размножались в бункере восемьдесят лет, и давление популяции рано или поздно вытолкнуло бы их наружу, даже без помощи дайверов. Но от этого не становилось легче.

Машина тронулась и покатила по горной дороге в сторону Ялты. Олег смотрел на море, на скалы, на можжевеловые заросли, проплывающие за окном. Он думал о том, сколько ещё таких бункеров разбросано по планете. Немцы, японцы, американцы, британцы, все вели секретные программы. Аненербе, Отряд 731, эксперименты с биологическим оружием в Портон-Дауне, в форте Детрик, в подземных лабораториях Маньчжурии. Сколько подземных комплексов залито бетоном, засыпано грунтом, затоплено водой? Сколько контейнеров с образцами спрятано в заброшенных штольнях? Сколько мутировавших существ до сих пор живёт в темноте, размножается и ждёт?

Никто не знает. Многие архивы сожжены, свидетели умерли, координаты утеряны. Война закончилась восемьдесят лет назад, но то, что она породила, продолжает существовать. Дремлет под землёй, под водой, под толщей бетона. Иногда это просыпается. Иногда выползает наружу.

Они заделали этот вход. Но гарантии, что он единственный, не имелось. Кляйн писал в дневнике: Мы запечатываем Nixe навсегда. Он думал, что запечатал. А через восемьдесят лет двое дайверов нашли щель.

Сколько ещё таких щелей ждут своего часа?

Дорога бежала вперёд, и за поворотом уже виднелись белые корпуса ялтинской больницы. Олег подумал об Ане, о её улыбке, которую он увидит через десять минут, о мороженом, которое обещал купить по дороге. И о том, что завтра они начнут думать о будущем. А сегодня он просто поднимется в палату, сядет на жёсткий стул у её койки и возьмёт её за руку. И будет сидеть так, пока она не проснётся.

Море осталось за спиной. Солнце клонилось к западу. И где-то глубоко под водой бетонная заплата медленно остывала, набирая прочность. А по ту сторону заплаты, в абсолютной темноте, кишела жизнь. Слепая, белая, голодная. Жизнь, которая ждала восемьдесят лет. И которая рано или поздно найдёт другой выход.