|
|
||
- Это обычная ревность, сказала она другой девочке - старше Риммы года на четыре.
У той - круглое лицо, светло-русые волосы и карие (тоже круглые) глаза. Она краснеет и совсем по-детски дуется. Молоденькая, довольно миловидная девушка, - нельзя и подумать что столь мягкое на вид (небольшая полнота слегка взрослит) создание, может закатить отвратительную истерику: с визгами, порчей вещей, когда из сощуренных глаз хлещут злые слезы, а из раззявленного рта - слюна. Только не при Анне. Нет, Анна не должна видеть ее в таком сосоянии. К сожалению, иногда это начиналось помимо ее воли. Конечно, истерика - хороший метод давления, люди в большинстве не любят когда на них выплескивают эмоции, они готовы на все, только бы этот фонтан перестал бить. Однако, тетенька не из таковских - она сразу обозначила границы, за которые не стоит переступать. О, если бы Анастасия могла быть похожей на Анну!
- Эти толстые щеки, мышиные глазки - фу, ненавижу, ненавижу!
Но зато у нее уже почти получалось говорить немного свысока, улыбаться только уголками губ, и делать короткий вдох - перед тем, как ответить даже на незначительный вопрос так, будто решается судьба мира:
- Тебе чаю или кофе?
- (вдох) Кофе.
И никаких "если можно" или "пожалуйста".
- Ай-яй-яй, малышка! - погрозила пальцем женщина. - Ты считаешь, что у меня слишком много поклонников?
Анастасия вспыхнула и сверкнула повлажневшими глазами:
- Сколько бы ни было тебе ведь будет мало!
- О. Ну, хочешь... хочешь, пофлиртуй с аАркадием. Я разрешаю. В случае успеха - забирай, он твой.
Девушка посмотрела исподлобья (Анна как-то сказала, что так ее глаза делаются очень выразительными):
- Ты не врешь?
- Нет. Получится у тебя увлечь красавчика - я его оставлю. В качестве друга...
Римме почему-то казалось, что "Алиса в стране чудес" написана именно для нее. Не для какой-то там английской девочки, а для нее, - та Алиса не поняла, не оценила. А вот она, Римма, так остро чувствовала эту невозможность попасть в дивный сад за маленькой дверцей: постоянное расхождение настроения и имеющихся средсв достижения цели. То она корпит над уроками, то бабушка Елена внезапно нагрянет, то у нее ломит все тело после занятий верховой ездой (хоть кричи)... А вот и время свободное появилось и даже радостная щекотка под ребрами - сейчас оттолкнусь от пола и полечу, - однако, и мелодия-то как для игрушечного инструмента написана, и все ритм к собачьему вальсу сбивается... "Боже мой, боже мой, - шепчет она, - а вот это... это Шопен - фантазия. А вот еще - грустный вальс Сибелиуса... Нет, нет, больше инкогда. Страшно подумать, что ее потуги на волшебную легкость, на сладостную печаль, на беглость - как одуванные пушинки разлетаются - кто-то когда-то услышит. И за этим жалким синтезатором, который ей все-таки подарили, ее охватывали из раза в раз одни и те же муки. Неважно, что ей мало лет. Нет. Только чужое. Вот и дядя Кадя большей частью что-то обрабатывает. А впрочем, сейчас почти забросил свою технику: ужасная Анна Герц подбивает его заняться системой безопасности для фирмы своего знакомого. Дядя бы почти все деньги маме смог вернуть.
- Я узнал - Антонина, домработница Геннадия Порфирьевича, жива. Бабушка с дедушкой поспрашивали в поселке, - сказал радостно Паша.
- Пффыр-р, - фыркнула со скучающим видом Римма. - Я уже представляю, как мы пытаемся из бедной старушки хоть что-то вытянуть и как всегда ничего не узнаём.
- Ну почему ничего? - возразил Гриша. - Смотри, скольько накопали: тут тебе и масоны, и КГБ, и жена - ведьма.
- Кстати, про жену, - с энтузиазмом отозвался Паша, - твой дядя что-нибудь выяснил?
Римма пожала плечами.
- Его сейчас другая ведьма больше интересует.
- В смысле? А! Ты про эту Анну? - спросил Григорий.
Вот ему-то было совершенно все равно, что там некогда совершил или не совершил дядя Гена. Но Аркадий уже дал ему несколько ценных советов и деталей для сборки своего компьютера, а значит, парень готов был хоть жабу поцеловать, если бы тот попросил. Раз Аркадию надо зачем-то узнать подробности тех удивительных оргий от старой домработницы, значит, он даже один к ней отправится и в лепешку расшибется, но заставит старушенцию припомнить все и даже больше.
Антонине уже перевалило за восемдесят. Это была обычная полная деревенская бабушка. Сестра ее умерла всего год назад, но тетя Тоня не унывала - все там будем. Их единственный племянник, ради которого старушки и трудились тогда, в конце концов помер - не то от пьянства, не то от накроты. Правда, успев заделать двух ребятишек. Изредка кто-то из них - брат или сестра - наведывались в поселок, возможно, лелея надежду на наследство в виде дачного участка. Они уже были взрослыми людьми со своими семьями и Тоня переживала, что внучатые племянники продадут землю.
- Чужие люди будут жить. А эти приедут - конфет-печенек притащут: тетя Тоня, тетя Тоня... А что тетя Тоня? Я уж пробовала то одной, то другому грозить, что отпишу на его брата-сестру целиком. Чтоб огород хотя вскопа-али! Так нет же ж. Тетенька Тонечка мы все в делах, все по уши аж погрязли, ты уж не обидь. Я-то не обижу. А они?!
- А вам надо огород вскопать? - спросил Паша.
- Да что! - вскопали. Сосед-алкашик за копеечку. Вот прополоть бы кто помог - давление у меня.
- Мы поможем! - откликнулся опять Паша, весь пылая надеждой задобрить тетку. Да и вообще - старшим надо помогать.
Гриша скорчил Римме кислую мину, показывая, что прополка грядок в его планы на лето не входила. Но вслух подхватил:
- Обязательно поможем! Да вот хоть сейчас!
С наступлением летних каникул вся компания во главе с Аркаием усраивала встречи в одной из гостевых комнат дачи Серовых.
И вот уже казалось, они к чему-то подошли, стали вырисовываться контуры давней интриги, но дальнейшее продвижение оказывалось под вопросом.
- Я не знаю как найти бывшую жену Геннадия Порфирьевича, - сказал Аркадий. - Мы не знаем ни года рождения, ни фамилии ее второго мужа. Кстати, а вы тетю Тоню о ней расспросили? А фотографии, которые нашли на чердаке, показали? Может, она помнит этих людей.
Ребята переглянулись.
- Э-э... - протянул Гриша, чувствуя, что им еще и картошку придется окучить бывшей домработнице. - Мы как-то не подумали.
- Она вроде не против была поболтать, - добавила Римма. - Только дядю Гену до сих пор, кажется, побаивается.
Антонина (оказалось, что отчество у нее - Егоровна) рассказала, что роскошные пиры Геннадий Порфирьевич стал закатывать с конца семидесятых годов. Тоню и ее сестру Екатерину, он нашел почти сразу после приобретения дачи. Екатерина уже вышла на пенсию, а Тоня тогда еще работала в совхозе. И, да, она сказала, что Геннадий Порфирьевич был в то время еще женат, но про Софью ничего не сказала.
Поначалу все было довольно скромно - приезжали с десяток человек на машинах, пару часов сдели за столом, потом иногда в карты играли. И люди все больше солидные: в костюмах, с брюшком. Никакой джинсы или хипповских патл. Это вот с середины восьмидесятых (как Брежнев помер) стал появляться пестрый народ, как выразилась Тоня. Еще она вспомнила, что как-то (еще в самом начале этих оргий) привез он ("Порфирич, то ись") деток. С какой-то мадамой и мрачным ("чисто урка") типом. Бледненькие (городские - предположила Тоня), дошколята: девочка и два мальчика - одинаковых с лица. Очень они быстро проскользнули - Антонина их через окно кухни у крыльца успела увидеть. А потом уж не видела: мрачный к ней за обедом сам приходил и тарелок брал пять. Тоня, может, и винмания бы не обратила, но они как будто прятались. А потом целый "картёж" приехал: машин пять, не меньше. Затворились на час в гостиной, - ее внутрь не пускали, - велел он ("Порфирич") перед тем только стаканы и графины с водой на столе расставить, и сказал: "На сегодня свободна". А она-то все старалась задержаться - мол, то-сё, там - посуду не помыла, здесь - помои расплескала. Ой, да чего еще забыла, - очень уж странным все показалось: "Ну, явно не родители те тетка и мужик деткам были", - и все эти - половина в черных костюмах, словно на похороны - налетели как ураган, стремительно. "Что за притча такая? - думала Тоня. - Что еще мелкотравчатый затеял?" Но больше она ничего не узнала, Геннадий Порфирьевич ее самолично выставил, еще и посмотрел, как она от калитки по дороге уходит. "Он меня совсем за дуру держал. Может, потому мы с Катей его и устраивали, что совсем простые. А только я, может, неученая, но не глупей многих. Смекала что к чему." Однако, по большому счету, все Тонино смекание сводилось к: "Народ дурил". А как? - а вот вещи-то старые втридорога продавал - разве не обман? Или мальчишек молодых подпаивал и как обезьян в зоопарке выставлял - что? хорошо?
- Слушай, племяшка, - ты бы еще с этой Антониной Егоровной пообщалась. Расспроси ее конкретно о том мероприятии на котором бабка Эмильевна присутствовала. Уточнить детали, да расхождения в показаниях...
Паша как-то очень задумчиво на него смотрел, и Аркадий не выдержал:
- Да, мы, конечно, не следователи. Но, Паша, поверь, большинство людей (а людей в возрасте - почти поголовно) без всякого перекрестного допроса, дыбы и испанского спаога, выложат тебе - только намекни - практически всю свою жизнь в подробностях. Вот только жаль, память это большинство сильно подводит.
- А как же вы говорили, что просто так никто ничего не расскажет? - глядя невинными детскими глазами, спросил Павел.
- А это, мой дорогой пионер, я имел в виду совсем другую категорию людей - то меньшинство, которому есть что скрывать.
- Насчет всей жизни тети Тони, - с похоронными интонациями вступил Гриша, - я боюсь, не выдержу. Каникулы не резиновые, а огород у нее большо-ой...
|