|
|
||
В начале лета всюду разлито сиреневое благоухание. Cолнце нагревает ее, и не хватает jбъема легких, чтобы надышаться, это самая верхняя точка, дальше начинается пологий спуск, неуловимый, с безотчетным холодком испуга меж лопаток - места, где у ангелов крылья, а у смертных - гладкое, беззащитное место.
Чем лето 197... года отличалось от лета 200...? Более нежной, белесой пылью не подсыпанных щебенкой дорог, тишиной и трогательными заборами из жердей. На лужайках - еще не застроенных разномастными дачками и коттеджами - паслись частные бяшки и козы, одинокая корова пугала непривычных дачников проходящих в магазин; совхозные поля - еще не застроенные - уже колосились рожью и ячменем, проросла картошка, - синий тракторишка вел между ее рядами плугом. Мирно, сонно - нескончаемый путь к коммунизму. Все стреляют трояк до зарплаты. В голубом ларьке рядом с продуктовым и промтоварным магазинами из аллюминиевых бидонов, привезенных савраской на телеге, разливают ковшиком молоко (тоже слегка отдающее голубизной - поговаривали, что ларечницы его разбавляли водой). В продуктовом - пряники на развес в кульках из серовато-зеленоватой или серовато-розоватой бумаги. За свежим хлебом очередь. Перед домом быта - грузовичок с газовыми баллонами на перезарядку, маленькими и средними, или цистерна с керосином на развес, - к ним тоже стоит очередь. В очередях в основном пожилые женщины и дети. Все просто и понятно: родители на работе, а за дошколятами присматривают бабушки или старшие братья и сестры - сами еще несовершеннолетние, но никого это не смущает. Самое ужасное, что может произойти - драка среди местных поддатых по случаю выходного или праздника парней. Или несчастный случай - например: погибли двое молодых людей разбившись на мотоцикле - жених и невеста. Хоронили на старом сельском кладбище при большом стечении народа - было много любопытсвующих. Жениха хоронили в закрытом гробу, невеста была под толстым слоем грима, не скрывшем до конца синяки и раны.Голодающие в Африке? Угроза атомной войны? Что может разрушить ощущение, что жизнь не просто терпима, а замечательна? Случайно вторгшийся из другого (блатного) мира еще молодой мужчина, надрезающий, пока не видят взрослые, недозрелые коробочки масличного мака на грядках? Страшилки про теток, предлагающих конфетки, и крадущих детей? Самый большой ужас - Вторая мировая война - остался в прошлом. Люди извлекли урок и никода больше не повторят ошибок. Ни один ребенок не задохнется в газовой камере, ни на одном не станут испытвать воздействие смертельных инфекций. И если уж грянет война, то все претерпят ее последствия на равных - никто не отсидится в углу.
- Ты же понимаешь, что это предрассудки? Раньше тебя как-то не смущало, что ты записана на еврейскую фамилию.
Геннадий смахнул с лица бесцветную прядь и продолжал расхаживать за спиной жены. Она стояла у окна и смотрела на поблекшие сирени. Никак не отреагировала на его вопросы. Ее крупный нос оттеняла залитая солнцем зелень сада.
- Что ты молчишь? Мне нужны его связи. Нет! Не мне - тебе они тоже нужны! Ты же видишь - он весь потек, как масло на сковороде.
- Он мне противен, - не поворачиваясь отозвалась София.
Муж отбежал к круглому столу, на котором стоял поднос с графином и рюмками, налил себе темного грузинского вина. Повертел граненую хрустальную рюмку, поставил обратно на поднос, не отпив. Потом крадучись подошел к женщине, положил руки ей на талию, дохнул в затылок - там, где на шею спускались два темных мыска волос, сейчас забранных шпильками в ракушку:
- Чего ты хочешь родная?
Она зло оттолкнулась от подоконника, разворачиваясь и наступая Гненнадию на ноги. Он был немного ниже ее и субтильнее, поэтому просто отскочил.
- Мне надо подумать. Я скажу тебе позже.
София быстро вышла из комнаты. Муж не стал ее догонять, присел за стол и медленно выпил вино.
Антонина Егоровна опознала на фото одного человека.
- Нет, этого не помню... Этого тоже. Не знаю... А вот это, никак, Николай Павлыч. У него тут дача. Он до сих пор сюда ездит. Старый тоже. Жену вот похоронил в марте. Я его видела на той неделе у магазина. Николай Палыч-то еще до меня знакомство с ними свел. Ну, с ним и женой его. Только жена-то его интересовала больше. Потому что, как Софья у бывшего перестала бывать, так и Палыч - тоже.
Ребята, разумеется, узнали, где у этого Николая Павловича дача.
Гриша ругался и плевался:
- Тьфу-ты, чтоб они все провалились куда-нибудь! Я уже не могу, от этих дедов и бабок мне худо! Прости, Паша, - повернулся он к другу, - я очень люблю и уважаю твоих дедушку с бабушкой, но если мне придется выслушивать всякую фигню про чернофигурные ли вазы или про внучков, или всякое меня не касающееся - я взвою! У меня голова пухнет от ненужной инфы!
- Да ладно тебе! - похлопала его по плечу Римма. - Успокойся! Не хочешь, не надо. Мы с Пашей напару сходим.
- Ох, как ты Риммочка меня утешила! Я тогда домой смотаюсь, проверю, как там мои - не залили содедей, не сожшли ли покрывало, как прошлый раз, и, главное, не снесли ли на барахолку детали моего будущего компа. Хотя я там все попрятал и позапирал, но замки хлипкие.
- Давай, я родакам позвоню: перетащишь свои сокровища к нам. Чего ты раньше-то не спохватился?
- Затормозил.
Когда Пашу спрашивали - кто его родители? У него обычно случалась заминка. Потому что говорить, что твоя мама статистик, значит, нарваться на вопросы вроде - " она переписью занимается?" или замечания - "а, ну да, - есть ложь, наглая ложь и статистика". Поэтому, в конце концов, он по совету мамы стал говорить, что она - бухгалтер. "Не переживай - это почти правда", - говорила Олеся Михайловна, утешая сына. А про папу Паша говорил просто - медик. И некоторые уточняли - врач? Когда ты мелкий никто не удивится, если ты не знаешь какой врач твой папа, то есть какой специализации. Подрастая Паша стал говорить - мой папа медицинский работник. Только особо дотошные пытались расшифровать словосочетание. В крайиних случаях он отвечал - папа занимается медициной, чтобы стало ясно, что подробностей не будет. Но его папа действительно был врач - врач-патологоанатом. И если двое близких Пашиных друзей об этом знали, то остальным он предпочитал не говорить, избегая всяких ненужных замечаний или вопросов. Сам Евгений Алексееевич тоже предпочитал не обуждать с посторнними свою профессию. почему его вообще занесло в медицину, если ни особой склонности к ней, ни ближайших родственников медиков не имелось? Скорее всего, из чистого упрямства. Смутные времена, в которые Евгений Алексеевич оканчивал школу, тоже не располагали окунуться именно в эту профессию. Зато, если он становился военнообязанным, то - как медик (в юности Пашиного отца увлекали идеи пацифизма). Взяли его охотно. Большой брезгливости к мертвецам у него не обнаружилось. Даже латынь кое-как освоил. А вот когда пришло время специализации, он не пошел в хирургию, куда шли почти все юноши, не увидел себя ни терапевтом, ни офтальмологом (если что-то пытаешься доказать - это слишком слабо), гинекологом - тоже, - не смог себя пересилить). Пока он мучился выбором, на кафедру заявился пожилой коренастый дядя и кликнул клич - кто на патанатомию?! Желающих оказалось не много. Но профессия Пашиному папе понравилась, он смог уже защитить кандидатскую и писал докторскую, - правда ни шатко ни валко.
Экномист по образованию, папа Риммы если что-то кому-то и доказывал, то только, что делать деньги нужно не просто уметь, а уметь делать правильно, чтобы не возникало проблем с законом. Основным капиталом его фирмы были люди. Чтобы помогать своим клиентам выпутываться из различных неприятностей, Эдуард Петович должен был знать и подробности каждого конкретного случая, и собенности и возможности своих сотрудников. Часто его консалтинговое агенство занималось делами за границей, требовались специалисты не только финансового права той или иной страны, но и международного права. Очень много времени Эдуард Петрович проводил в Англии. Иногда мог сорваться из отпуска, - больше недели подряд он никогда не отдыхал., чтобы лично пообщаться с нужным человеком. То есть Риммин папа был крайне занятой человек, и поймать момент для более менее длительного и связного разговора с ним являлось трудной задачей. Тем не менее, Римма сумела поймать Эдуарда Петровича для беседы: дачу свою он любил, и летом практически жил на ней, если дела не требовали его сугубого внимания.
- Дядя Гена еще в дестве пообещал, что участток будет за мной. Да-да, я проводил здесь почти все свои летние каникулы после смерти отца. До восьмого класса, - потом мне пришлось усиленно заниматься, и я сюда приезжал лишь изредка. Затем институт - тогда уже совсем стало недосуг.
- А тетю Софию ты помнишь?
- Почему ты спрашиваешь?
- Просто интересно, - сказала Римма, подбирая шишку, - они гуляли среди сосен над рекой.
- Что тут может быть интересного? Она была немного моложе дяди, высокая. Кажется, это она подала на развод.
- А дядя Гена? Он расстроился?
- Не знаю. Мы не говорили об этом. Я тогда был еще мальчик. Кажется, я какое-то время был уверен, что моя мама и дядя поженятся... Боже мой, я не понимаю сейчас, как такое вообще могло прийти мне в голову!
Эдуард Петрович засмеялся. Их нагнали Светлана с Аркадием, и спросили о причине веселья.
- Ничего, просто кое-что вспомнил.
- Ну, идите-идите!, - немного капризно, обратилась к ним девочка. - Я хотела поговорить с папой!
Эдуард Петрович пожал плечами и поднял руки как бы сдаваясь на ее милось. Но он или дейстивительно не помнил ничего существенного о дяде, или не хотел сказать. Об оргиях Римма побоялась спросить. Но забросила на пробу тему о домработнице:
- А я тут узнала что она жива.
- Да, кажется, так. Славная женщина. Я помню, она закармливала меня пирожками, борщами и котлетами - ей все казалось, что я бледненький и худенький.
- Но дядю Гену она ведь не любила?..
- С чего ты взяла? Они неплохо ладили. А что ты все - "дядя Гена", да "дядя Гена"?
- Эм-м... - Римма слегка замялась, но быстро нашлась, - Это я сбабушкой Еленой тут как-то пообщалась, - она мне сказала что семья это очень важно. А я подумала, что о твоей семье я как-то меньше знаю, чем о маминой.
- А-а. Бабушка Елена... Она не всегда была такой... строгой. Сейчас в это трудно поверить, но когда-то моя мама была веселой, кокетливой женщиной. Но после смерти твоего дедушки, как-то сникла. Папа ведь не дожил до пенсии, - тогда мама, кажется, и начала ходить по церквям, ставить свечки.
- А... Петр Порфирьевич? Какой он был? Они с братом любили друг друга?
- Отец жил работой. А с братом у них было мало общего. Даже внешне.
Римма поняла так - особой любви не было. Вообще, после этого разговора с отцом, она засомневалась в том, что интерес дяди Кади к Геннадию Порфирьевичу оправдан. Да, жил да был, но в самом ли деле в его жизни имелись какие-то тайны? Папа говорил о дяде Гене совсем буднично. Может, и бывшей домработнице все показалось - напридумывала по глупости.
- Не, - возразил Паша. - Теперь мне тоже кажется, что если копать дальше, мы обязательно обнаружим какую-нибудь темную, почти готическую историю.
- Да, - сказал Гриша, морщась от кислой палочки ревеня, которые ребята ели, окуная в свежий мед. - На этот раз я согласен с Пашкой. Вот, смотри: ему приписывали связи с КГБ, он находил и перепродавал антиквариат, сколотил состояние, жена от него сбежала... Давай спорить: если дядя Гена никого не убил, то уж точно украл!
Все трое сидели за раскладным столиком у окна, все в той же гостевой комнате, где останавливался Аркадий, но сейчас его не было. "Опять к своей Герц помчался", - скривилась Римма.
- Ну, почему, почему вам непремено хочется чтобы мой двоюродный дед был уголовником?! - неожиданно для себя самой стала защищать девочка дядю Гену. - Вот твой дедушка, Паша, не скрывал, что он ему помогал! Или Антонина Егоровна - в рассчетах он ее никогда не обманывал, платил им с сестрой хорошо. Моему папе помог в институт поступить.
- Знаешь, моя бабушка, - ответил Паша, - в таких случаях говорит (ну, когда кто-то начинает пирводить примеры хороших поступков какого-нибудь жулика или отморозка): Гитлер любил собак, а у Геббелеьса было шестеро детей.
Римма покраснела, повернулась к Грише, и протянула ему через стол руку.
- Спорим! Геннадий Порфирьевич не совершал ничего ужасного! Разбей, - обратилась она к Павлу.
Мальчик хлопнул сверху своей ладонью по их сцепленным в замок.
- Э! - спохватился Гриша. - А на что спорили-то?
- На литр сока. Я вам - томатный, а вы мне - апельсиновый, в случае проигрыша, - сказала Римма.
|