|
|
||
Мировое господство может обретаться военными конфликтами, но для игры лучше, если завоевание мирное - оно неочевидно. Тот, кто играет за зло должен быть последователен: можно совершить доброе дело, если в итоге оно приведет к злой цели, или на данном этапе утаит твою сущность, но нельзя, если оно изменит баланс сил не в пользу зла.
- Вот, если я зло, и мы выбрали культурное или экологическое вторжение. Ну, как бы мы начинаем некую кампанию, проект... Никто еще не знает, где зло, где нейтрал, а где - добро. И проект должен быть вдохновляющий...
- Дом дружбы, например, - улыбнулся Аркадий.
Но никто из троицы его не понял: книг Успенского они вообще не читали, а мультики давно не пересматривали, тем более по ТВ их уже редко показывали.
- Ничего-ничего, продолжай, это я так...
В общем, каждый должен что-то вложить в дело, должен придумать - что, и объяснить, как это будет работать.
- В наших играх нет определенных правил... Но чтобы по времени она не растянулась на неопределенное время, мы двигаем фишки, отсчитывая ходы - любая настолка подойдет. Еще выбираем - кому первому ходить и предлагать компанию, сторону - по жребию. Если к последнему ходу доброго или нейтрала они не угадают, кто из нас злой, то проигрывают.
Зло всегда преследует свои интересы и они всегда противоречат интересам большинства. Добро - всегда общие. Ну, а нейтрал всегда пытается что-то получить в данный момент - у него не может быть дальних планов, он не видит перспективу своих поступков.
- Да, сказала Римма, - вначале мы все время путались и выдавали себя, раскрывая планы, а потом слишком хорошо узнали приемы каждого - так что, по-моему, стало неинтересно.
- Не интересно, потому что ваше зло вечно предлагало слишком фантастические проекты! - горячо возразил Паша.
- Ах-ах! А твое всегда было таким хитромудрым, что и на зло-то не походило, - заметил Гриша и повернулся к дяде Риммы:
- Что такого в волонтерской организации, помогающей старушкам? Вот он говорит - будем привлекать молодежь к реальному делу, подтянутся спонсоры и, может быть, будет прибыль. Какой-такой ужас всемирного масштаба можно так подготовить?
Аркадий молча поднял брови.
- Ага, - продолжил Гриша, - вот и мы не догадались, а когда я решил его спровоцировать, предложив, чтобы старушки публично благодарили спонсоров, а тем снижали налоги (я был нейтралом), Римма указала на меня как на зло и мы проиграли...
- Я решила, что так ты хочешь продвинуть темных лошадок в политику...
- А план состоял в том, - грустно сказал Паша, - что молодежь должна была в итоге вовлекаться во что-то вроде секты - отказываться от реальной работы, семьи и выступать всегда за интересы зла, не догадываясь об этом, - те, которые рядовые...
- М-да. Увлекательная игра., - сказал Аркадий и задумчиво потер перносицу. - А какой был самый фантастический проект?
- Э-э... Ну, я тогда был злым, - протянул Гриша. - Надо было сделать модным зеленый цвет - чтобы и волосы, и даже макияж или прям тату на кожу, как ящерица сделать, - типа - экологическое движение...
- А на самом деле это была подготовка к прилету инопланетян, - закончила за него Римма и хихикнула. - Чтобы они были не сразу заметны...
Аркадий потрогал кончик носа. И подумал, что он бы развивал какой-нибудь музыкальный проект, - например, внедрение гуслей-самогудов в массы. В этот момент солнце еще немного сместилось и добралось до щели между краем окна и шторой, узкий луч высветил в полумраке плавающие в воздухе пылинки - целые миры и вселенные, или сонмища духов, явившихся на зов - один из моментов безвременья, когда кажется, что момент этот повторяется миллионный раз, или -будет длиться вечность.
Все замерли, даже как будто задержали дыхание, засмотревшись на подсвеченную пыль.
Аркадий увидел, как Геннадий Порфирьевич поправляет узел своего галстука, они у него были светло-зеленые либо лиловые, с радужным отливом, а потом улыбается, демонстрируя золотую коронку, и говорит:
-Да вы философ, молодой человек.
Это было сказано потому, что Аркаша (тогда ему было тринадцать) ответил на вопрос о каком-то произведении, может ли сыграть его по памяти, приблизительно так:
- Нет ничего сложного в том, чтобы выучить наизусть, а вот сымпровизировать на известную тему - намного интереснее.
- Мишель Монтень, - продолжил Геннадий Порфирьевич, - писал: "Знать наизусть - все-равно, что не знать ничего, это как владеть тем, что дано на хранение". Вы не читали Монтеня?
И его морщинистое лицо наклонилось к мальчику, а серо-зеленые глаза, круглые глаза с редкими ресницами без улыбки уставились на короткое мгновение очень настойчиво прямо ему в зрачки.
Аркадий пытался читать этого философа, - его Опыты были в домашней библиотеке, но остановился на использовании книги как сборника цитат для школьных сочинений. Какую-то цитату дядя Гена, кажется, привел еще - только сейчас молодой человек вспомнил ее, смутно чувствуя, что был и еще разговор, но его он не смог восстановить: "Страсти являются как бы стрекалами для души, толкающими ее на добродетельные поступки".
Он в последнее время думал о дяде Гене - для того была причина. Поэтому мелькнувшее воспоминание совсем не смутило его неожиданностью.
А вот Римма не поняла откуда вдруг в ее голове возник отчетливый образ сухого старичка - ей всегда казалось, что ему только пенсне или монокля не хватает, чтобы выглядеть человеком из прошлого - из девятнадцатого или даже восемнадцатого века. "И все это будет, - не сейчас, а много-много позже", - сказал дядя Гена в каком-то отдаленном от этого дне. А ведь он был совсем не стар, когда умер, - подумала Римма. Еще ей казалось, что папин дядя будет жить если не вечно, то во всяком случае долго - так уж он выглядел.
Что подумал Гриша, проследив за лучом, он сам не понял: просто как от озноба передернул плечами. Попытался настроиться на веселый лад, - в конце концов , дядя Риммы совсем не старый, и прикольный. Да просто чтобы увидеть эту комнату, стоило сюда тащиться через полгорода; а что там ему вдруг вспомнилось - или не вспомнилось - уже давно минуло... И того противного человечка уже нет, - никто и никогда не спросит Гришу - о чем? о чем-то, что он уже никогда не вспомнит.
Павел тоже задумался, глядя на пылинки: некогда, ему едва минуло пять, он через такой же пронизанный лучами полумрак крыльца дачного дома, выбрался на улицу.
Было ранне утро, из взрослых еще никто не встал, Гришу мать забрала в город, чтобы провести с ним выходные... Мальчик вышел на дорогу, и сел у калитки играть в пыль - сам от себя прятал в ней руку, а другой осторожно, чтобы не не коснуться кожи, откапывал... Тут появился дядя Гена, - Паша хорошо его знал, ведь тот довольно часто заходил к деду. Какие-то у них были дела. С полотенцем через плечо, без обычного костюма - в светлых легких брюках и полурасстегнутой рубашке, - наверно, ходил купаться на реку.Вот он достал из кармана часы желтого металла и одел их на руку, как надевают четки (на этих старомодных часах была гравировка: Г.П. Серову от Р.Т. 06.09.74). Присел перед Пашей на корточки и слегка улыбнулся:
- Хочешь, поиграем в интересную игру?
Пятилетний Павел был робок и застенчив, дядя Гена не внушал ему доверия, поэтому он насупился и сказал, что уже играет в интересную игру.
Старик (собственно, еще пожилой человек, не достигший пенсионного возраста) засмеялся:
- А я хотел показать тебе фокус. Смотри, видишь стрелку? Самую длинную? Быстро бежит? А теперь смотри - сейчас средняя минутная тоже побежит как секундная. Смотри!
Паша посмотрел - сначала на дядю Гену, потом на циферблат. Стекло было розоватым и сильно бликовало, секундная стрелка маленькая и блестящая, как будто временами пропадала.
- Тут все отблескивает! - сказал Паша.
- Смотри на среднюю. Ну? Видишь, как она побежала?
Мальчику очень хотелось увидеть это чудо, он даже хорошо представил себе, как бы бежала минутная стрелка, но..
- Нет, не вижу, - разочарованно сказал он.
- Да? - дядя Гена тоже посмотрел на часы и, вставая, взъерошил белые волосы мальчика. - Но в другой раз у нас обязательно получится!
Но другого раза не было, чрез полтора года Геннадий Порфирьевич умер.
Павел даже сейчас помнил запах влажного полотенца, пятна на брюках, где отметились мокрые плавки и легкий ветерок, который оставил после себя сосед, направляясь к своему дому.
Дом был старый, добротный, двухэтажный, крашенный бледной зеленью. Была там и многостекольчатая веранда-крыльцо, куда летом выносили круглый стол и плетеные кресла. Чердачное окно в форме подковы, по бокам два эркера. Его строили где-то в начале 20-го века.
У Геннадия Порфирьевича часто бывали гости, и даже компаниями, иногда - кто-то из родственников. Он был одинок.Чтобы следить за домом нанимал местных женщин, которые жили в поселке постоянно, - двух сестер, теток - одна из них еще работала, старшая уже вышла на пенсию. Как-то одна из них растрепала знакомой продавщице, что в доме бывают оргии - непотребные сборища, сказала она, но сплетня не имела больших последствий, - хотя до самой смерти дяди Гены люди повторяли, что это "тот, который оргии устраивал, - потому как не подкреплялась живописными подробностями, тетка только и твердила - "непотребство" и "безобразие".А Геннадия Порфирьевича знали как очень вежливого, щедрого и , главное, давнего дачника - дом он приобрел у профессорских детей, которые не смогли его поделить после смерти родителей, приобрел еще в конце шестидесятых. Тогда он еще был женат. И почти сразу же обратил внимание на соседей - Кузнецовых.
Аркадий очнулся и сказал:
- Наверное, вы просто выросли и вам нужно нечто большее, чем просто игра. И я знаю, что вам предложить.
|