|
|
||
Разговор Риммы со своей бабушкой - Еленой Эмильевной - складывался не так легко. В ее просторной квартире на Петроградской стороне все было старомодно, тикали еще не антикварные, но близкие к этому настенные часы, желтая советская мебель матово отсвечивала ничуть не пострадавшей от времени поверхностью. И сама Елена Эмильевна выглядела, как наряженная для съемок фильма о конце 50-х, начале 60-х годов: взбитая волнами челка, за ушами все аккуратно убрано, платье строгого силуэта с отложным воротником, рукав на три четверти. Волосы когда-то были светлыми, а сейчас она их слегка подкрашивала в блонд.
Сначала она подробно расспросила внучку об учебе. Потом о родителях. (Это не значит, что бабушка не была в курсе их дел - все расспросы были ради ритуала.) Затем засадила внучку за сортировку бумажных писем, пришедших на адрес благотворительного фонда, - нужно было разложить их по характеру просьб: многодетная семья, ребенок инвалид, требуется юридическая помощь, или просто благодарности. Фонд был маленький, и постоянных сотрудников в нем тоже немного.
- Тебе, как девочке из хорошей, обеспеченной, семьи, нелишне знать, что не все живут вроде нас - у некоторых и жилья-то приличого нет. - Говорила Елена Эмильевна не в первый раз, а Римма всегда напрягалась - вот сейчас бабушка добавит: "И ты должна благодарить судьбу и Бога, что у тебя все есть. Молись за несчастных, и Бог по-прежнему будет хранить тебя".
Это добавление следовало не обязательно, и когда Елена Эмильевна его опускала, Римма осторожно выдыхала, благодаря Бога, что ей не пришось корчиться от жуткой неловкости и стыда за бабушку. она еще не осозновала, что за чувства испытывает - ей просто хотелось в этот момент не быть, - даже не здесь не быть, рядом с бабушкой, не просто этого не слышать, а именно - совсем не быть.
Елена Эмильевна отпустила перед приходом внучки (Римма, конечно, ей позвонила заранее), секретаря и очередную богомолку-волонтера, готовую лететь туда, куда ее пошлет бабушка - покупать ли учебники малоимущим семьям, навещать ли больного ребенка с душеспасительной беседой или разносить листовки фонда по организациям. Не было ни домработницы, ни приятельницы соседки-компаньонки, которая часто прихдоила просто посидеть повязать в уголке, - обе пожилые женщины с трудом выносили одиночество. Поэтому Римма ообенно остро чувствовала мертвенность атмосферы этой квартиры. И вдруг впервые, отложив в определенную кучку письмо, подумала: как же здесь, с этой женщиной, вырос ее отец?
Поскольку ей все равно надо было как-то навести разговор на Геннадия Порфирьевича, Римма решила начать с детства отца.
- Скажи, бабушка, а папа...
- Знаешь, дорогая, будет лучше, чтобы ты называла меня бабушкой Еленой - ты уже взрослая девочка, а это обращение звучит по-детски... Я же давно просила тебя об этом.
- Хорошо, бабушка Елена, - покорно повторила Римма. - Скажи, пожалуйста, а папа Эдуард...
- Папу ты можешь называть просто папой, иначе кто-нибудь может подумать, что он тебе не родной отец, - опять поправила Елена Эмильевна внучку.
- Э-э... Ладно. Скажи, а папа в детстве, наверное, часто ходил с тобой в церковь?
Для Риммы ворпос был совершенно невинным - ее-то бабушка при любом удобном (для нее самой, разумеется) случае брала в церковь. Но Елена Эмильевна почему-то застыла, поджала рот, отчего морщины над верхней губой обозначились резче - как лучики или усы, вздернула подбородок и подняла реденькие бровки.
- Нет.
Римма было подумала, что продолжения не будет, но бабушка добавила чуть мягче:
- Время было другое. Эдичке ведь нужно было учиться, делать карьеру... Но позже вера уже никак не могла на это повлиять. Так что радуйся, что можешь молиться, отмечать церковные праздники, и никто не донесет на тебя.
Римма помолчала, делая вид, что читает письмо, а потом сказала:
- Значит и Петр Порфирьевич не ходил в церковь?
- Он много работал. У него была очень ответственная работа. Она-то и подорвала его здороье - сердце в конце концов не выдержало. Эде тогда еще одиннадцати не исполнилось.
- А Геннадий Порфирьевич?
- А что - Геннадий Порфирьевич? Он нам потом помогал. Материально помогал. За что я ему весьма благодарна. Нет, он не христианин. Но поступил по-христиански, сохранив нам эту квартиру - она ведь была казенной.
Девочка задумалась, и сделала вид, что опять просматривает письма. Что теперь спросить? Как ему это удалось? Может, бабушка и сама этого не знает. Но значит определенные связи дядя Гена мог иметь. Тут у Риммы что-то как будто щелкнуло - "не христианин"... По ассоциации это объединилось с оргиями, - они втроем не один раз обсуждали с чего поселковая тетёха, которая, наверное, и среднююю школу-то не окончила, использовала красивое, но малопонятное слово "оргии". У девочки оно связывалось с древним Римом - всякими Неронами, Калигулами и прочими Тибериями: в домашенй бибилиотеке у бабушки Дарьи Римма отыскала весьма увлекательное сочинение, кратко, но ярко описывающее нравы Рима эпохи упадка.
- Не христианин? Чо значит не христианин? это потому, что он оргии устраивал на даче?
- Девочка! Что ты повторяешь глупости за всякими деревенскими дурами?!
Ага. Значит, бабушка тоже слышала про оргии.
- Я сама была на паре этих... "оргий".
Бабушка помолчала, видимо, наслаждаясь впечатлением от своего заявления. А потом рассказала, сначала, правда , сделав внушение:
- Никогда не говори о своих кровных родственниках дурного. Семья - это святое. Ты можешь согрешить, можешь про кого угодно сказать самое гадкое, но хулить тех, кто связан с тобой родством, значит хулить Бога. Он тебя простит за все остальное, но не за это.
У Елены Эмильевны было филологическое образование. Два года до замужества она даже работала гидом-преводчиком (в шестеьдесят седьмом чуть-чуть не вышла замуж за иностранца, но строгая тетка, что ее воспитывала вместо родителей, сказала, что проклянет, если она станет женой какого-то голодранца и мафиози). После смерти Петра Порфирьевича его брат устроил ее в издательство, занимавшееся перводом технической литературы. Елена Эмильевна скорее числилась там, чем реально переводила, поскольку основной поток текстов был на немецком, скандинавских и английском - ими занимались другие люди, а на итальянском и французком, которыми Елена хорошо владела, почти не было. Зарплата была небольшая, зато шел стаж. А вот для Геннадия Порфирьевича она делала переводы с французского и особенно итальянского, который он почти не знал. А занкомые из Италии у него были. И как-то в конце восьмидесятых он пригласил золовку переводить для итальянцев беседу.
- Они тут из Москвы ненадолго, с одним из них у нас была переписка (ты помнишь, я давал тебе письмо. Хочу им немного пустить пыль в глаза - устрою званый вечер на даче. Там еще будут гости, но без переводчика не обойтись, иначе они быстро заскучают. Выручишь?
Приглашенных было немного, вместе с итальянцами человек от силы пятнадцать, не больше двадцати. Иностранцы произвели на Елену Эильевну двойственное впечатление: они были обходительны, даже галантны, прекрасно одеты, надушены, - но все это несколько слишком.
Она подумала еще, что одичала в "совдепии" и после минутного колебания только шире стала улыбаться, не заметив тонкой усмешки Геннадия Порфирьевича, который видел ее недолгое смущение.
Сначала все разбились на небольшие группы: кто-то чувствовал себя совершенно непринужденно, кто-то тихо обсуждал обстановку, а кто-то других гостей. Геннадий Порфирьевич перекинулся несколькими фразами с Еленой Эмильевной и итальянцами, а потом пошел распорядиться насчет обеда. Официанты должны были только вынести блюда вначале и откупорить шампанское, после чего удалялись и в дело вступала Антонина (та самая поселковая тетка). В ее обязанность входило убрать грязные тарелки, а затем обнести десертом и чаем. Что-то там у нее не заладилось - то ли переволновалась, то ли какие-то непредвиденные обстоятельства выбили ее из колеи, но она вдруг взбрыкнула и заявила, что уходит домой. Геннадий Порфирьевич спешно вызвал на кухню свояченицу, чтобы она по-женски переговорила с Тоней и убедила остаться. Кроме Елены Эмильевны женщин на вечере не было.
Тоня сидела за кухонным столом зареванная и утиралась вафельным полотенцем. Елена Эмильевна, присев рядом, сказала что-то вроде: "Ну-ну, дорогуша, что вы раскисли", - или: "Возьмите же себя в руки, вы подводите людей". Но Антонина - тогда еще крепкая женщина, даже без седины в волосах, - вдруг потянулась к ней и влажно зашептала в ухо, то и дело шмыгая носом:
- Вы женщина порядочная, сын ваш хороший мальчик. Не перебивайте!.. Нечего вам тут делать. Тут такое творится!
Разумеется та спросила - что творится?
- А вот то и творится! Нехорошие дела. Вот сейчас просил: Чай неси только тем двум, которых я тебе показывал. Да не перепутай, дура, как в прошлый раз!
Елена Эмильевна совсем растерялась и искоса взглянула на Тоню.
- Не смотрите на меня так! - вспыхнула тетка, и слезы у нее просохли. - Вы же не знаете, что за чай. А чай-то сам варил.
Почему-то она упорно не желала никак называть Геннадия Порфирьевича.
- Вон в термосе. Нате - нюхайте!
И Антонина пододвинула небольшой термос под нос родственнице хозяина. Он же тихонько возник у двери и смотрел на эту картину. Тоня быстро повернулась к нему, заметив краем глаза.
- И что? - мягко спросил Геннадий Порфирьевич. - Понюхай Леночка. Пробку-то вынь. Просто травки. Немножко мяты, ромашка...
- А что ж ты так злился, когда я попуталась?!
- Помолчи. Ты же знаешь, Тоня, - это вдова моего брата, мать моего племянника. Понятия не имею, что ты себе навоображала, только я бы никогда не пригласил ее туда, где "творится невесть что", если говорить твоими словами. Ты хочешь попросить прибавку? Вот тебе свидетель - немного накину, но будешь устраивать истерики - ни тебе, ни Катерине здесь больше не работать. Найду кого-нибудь. А теперь умойся, успокойся и проследи, чтобы официанты не курили у дома, когда все сделают. Пойдем, Елена, итальяшки уже заскучали без тебя.
- Да-да, - откликнулась она, - минутку только, Геннадий, тушь поехала.
Он вышел, а вслед ему едва слышно шипела Тоня: "Черт зеленоглазый, все равно все расскажу про твои эти... чаепития".
Елена Эмильевна догнала деверя и тревжно сообщила, что Тоня собралась плести небылицы про него всему поселку. Генадий Порфирьевич только пожал плечами, сказав, что она уже давно грозилась, а он ей отвечал: оргии, вакханалии, хоть черные мессы можешь сказать тут происходят, но ничего противозаконного нет и не было.
- Что она сможет рассказать? - добавил он. - И фантазии у нее нет. Что, кроме смутных ощущений эта дурочка может предъявить? Она ведь ничего не понимает, - Геннадий Порфирьевич улыбнулся снова при этих словах улыбкой Джоконды, глядя прямо в глаза родсвтвеннице.
- У меня просто гости. Потом небольшое представление - оно всем неизменно доставляет огромное удовольтвие. Сама увидишь.
Римма видела произошедшее глазами бабушки, и потому многие нюансы остались под покровом времени. Она сосредосточенно морщила лоб, но что-то от нее ускользало: вот итальянцы - зачем они? Хорошо, про итальянцев бабушка уточнила, что один из них был представителем какого-то Римского коллекционера, а второй просто его приятель. И почему дядя Гена оправдывался перед Тоней?
- Ах, я ему говорила, что я таких своевольных сразу выставляю за порог, но Геннадий возразил мне - она хорошо справляется, на нее можно положиться... Не знаю. По-моему, он был не прав.
Елена Эмильевна передернула плечами и стала рассказывать дальше - что же это было за представление, а Римма думала - а почему он поил гостей этим страннным чаем? Как-то все рассыпалось. Вдруг оказалось, что там был иллюзионист - такой как в старом фильме "Гонки по вертикали", гипнотизер. И что двое молодых людей говорили чего им на самом дееле хочется - и все это было так смешно... Особенно иностранцы очень веселились. Бабушка то и дело перескакивала с одного на другое, очень хорошо ей запомнилось во что она была одета, как мило ей уложила волосы знакомая парикмахерша, еще - какие блюда принесли из ресторана. Римма же думала: а почему там присутствовали только мужчины? а что же такого смешного было в представлении? и, наконец:
- А почему не христианин?
- Что?
-Ты вначале сказала, что дядя Гена не христианин.
- А. Ты знаешь, что я считаю фонд "Серебряный ангел" нашим с Эдуардом детищем, для меня это настоящий духовный подвиг - в мои годы такая деятельность требует напряжения всех сил. А Геннадий, - он как-то довольно пренебрежительно отозвался о благотворительности вообще и моем фонде в частности. Наверное, было что-то еще из-за чего у меня сложилось впечатление о нем, как о человеке не ценящем христианские добродетели: жертвенность, милосердие, смирение... Кажется, он сказал, что такие фонды часто создают для отмывания денег и ухода от налогов. Да, конечно, твой папа консультирует бизнесменов и на тему снижения налогового бремени, однако...
Бабушка еще говорила что-то о работе Эдуарда в самых высоких выражениях, но Римма отвлеклась на свои мысли. Про себя подняв брови, она припомнила, как сам Эдуард Петрович в разговоре с кем-то упомянул, что идея создания благотворительного фонда, связанного с его консалтинговым агенством, была высказана именно Геннадием Порфирьевичем. А в другой раз, когда мама жаловалась ему на свекровь, как бы в шутку сказал, чтобы она радовалась, что у нее только свекровь, а то ведь могло случиться был бы какое-то время и свекр - еще менее удобный: "Да-да, мама могла выйти замуж за дядю Гену, он ведь первый с ней познакомился, и он ей нравился больше отца". "Как странно, - думала девочка, - неужели бабушка не знала, что дядя Гена придумал фонд?" И потом - у нее совсем не вязались названные Еленой Эмильевной добродетели с ней самой. Римма еще не знала, что многие люди совершено искренне принимают чужие идеи за свои, спустя время они могут даже не помнить, что некогда противились чему-то, что сейчас считают качественным продуктом своего разума. Если например, такому человеку несколько раз (иногда и единожды) между делом повторять что-то в завершенной логической форме, в конце концов, можно будет услышать ту же мысль, высказанную им как свою - даже тому, кто ее до этого проговаривал. Для кого-то далеко не новость, но Римме еще предстояло сделать это открытие, на пороге которого она сейчас оказалась.
- ...Скорее язычником, чем христианином, - закончила речь Елена Эмильевна.
Чем же оличается своя, родная, выношенная (выпестованная) идея от чужой - привитой, впитанной, механически закрепленной? Может, этим и отличается - пройденным путем, да еще той опаской, с которой преподносится другому...
|