|
|
||
Гриша, нервничая, иногда начинал обкусывать ногти. Чтобы избавиться от этой привычки он покупал жвачку. И потом, в самый неопдходящий момент, лопал пузырь, - тот делал громкий чпок, и кто-то, - неважно: собеседник ли, оказавшийся рядом и занятый своими мыслями случайный прохожий, или учитель на уроке, - обычно вздрагивал.
Сейчас Григорий нарпяженно обдумывал свою манеру поведения, понимая, что для общения со взрослыми, хорошо воспитанными людьми, наделенными обширными познаниями, - пусть и в узкой области, - ему многого не хватает. И костюм поможет только в первую минуту. Римма уже отказалась его сопровождать, сославшись на то, что свою часть расследования отработала, - даже со второй бабушкой согласилась его свести: Гриша робел, хотя подруга и уверяла, что Дарья Наумовна совсем не Елена Эмильевна - добрейшей души человек и вообще "своя в доску", несмотря на...
- Ага-ага - на всякие упоминания Карла Маркса, диалектические подходцы и подъезды. Да, и кстати, - ты не знаешь, чем отличается Платон от Плотина? И почему нельзя просто пойти по первому адресу?
- Потому. Он пожилой человек. Подозрительный. Она пошлет ему твое фото в костюме... Или даже представит по скайпу. И тебе же проще будет разговор начать.
Мальчик вздохнул, покоряясь судьбе:
- Не, надо Пашку вытащить. Он почему-то всем внушает доверие - вид у него глуповатый, а когда врет - не краснеет.
Римма захихикала.
- Ну чего ты?
- А знаешь, как ты выглядишь, когда врешь? Глаза выпучишь, и руками машешь, как вентилятор.
- А у тебя уши малиновые делаются!
- Ну-ну. Я тебе обещала, что возьму с собой на занятия с Аркадием, а теперь вот подумаю.
Гриша мечтал стать компьютерщиком. В идеале - знаменитым хакером. Собирал компьютер из старых деталей, обменянных у знакомых школьников на другие вещи, или по дешевке купленные на барахолках. Уже два года собирал. А так у имевшего ПК Павла занимался, который, кстати, даже не вздрогнул, когда услышал, что Риммин ддя Кадя учит ее программированию.
Паша посопротивлялся лишь для виду, - ему-то было действительно интересно как живут люди, у которых дома музей. Только вот что же ему надеть, если не костюм? У него еще оставался старый пиджак, но уже стал тесноват.
- Да ну, не заморачивайся! Ты даже в джемпере и рубашке будешь выглядеть пай-мальчиком... Интеллигент черт знает в каком поколении. Это я - люмпен-пролетариат, во что меня ни наряди.
Почти грустно сказал ему Григорий.
- Ну, какие интеллигенты. И насчет себя ты не прав. У тебя очень живое, сообразительное лицо... - начал Паша
- Угу, - мрачно отозвался его друг. - У меня лицо жулика и записного враля.
На это Павел не смог возразить - небольшие карие глаза приятелся смотрели со скуластого лица и вправду хитровато.
К Дарье Наумовне пошли все втроем. Вторая бабушка Риммы хоть и отжала у сына квартиру, была действительно чутким и незлым человеком. Как и Светлана, она жалела, что Аркадий бросил институт и надеялась, что желание улучшить жилищные условия заставят его немножко вернуться на землю со своих электронно-музыкальных небес, - но, в отличие от дочери, не могла себе предстваить, что фриланс способен принести какие-то материальные плоды. При этом сама она репетиторствовала, - философия, конечно, не математика и не иностранный, но имелись желающие позаниматься и этой дисциплиной, а недавно на нее вышел человек, которого интересовал конкретно марксизм и немного другие направления социальной философии. Еще Дарья Наумовна писала монографию о своем покойном муже: собирала материалаы, встречалась с бывшими сослуживцами (порой виртуально), хотя некоторых предпочла бы и не видеть, считая беспринципными и отчасти виновными в преждевременном уходе Матвея Ивановича. Сейчас она уже вышла на завершающий этап - осталось все скомпоновать, расставить акценты в значимых местах, расположить фотографии в тексте. И выбрать издательство. Бабушка Риммы думала (и, возможно, не без оснований), что найдутся читатели, которым будут понятны и интересны научная сторона, а если не она, - то судьба мужа, весьма характерная для многих больших и не очень научных работников конца двадцатого века в России.
Дарью Наумовну ничуть не удивило, что дети вдруг решили узнать что-то о довольно закрытом мире коллекционеров. Саму ее порой завораживали старинные вещи - через них текло само время, и ты держал в руках его частицу, - картины, не говоря о нотах, несут в себе отпечаток духа их творца, а вещь... только она может принадлежать безраздельно, пусть и не выполняя своей функции. Она не разговор с конкретным человеком - вещь содержит в себе именно время. И если искусство пытается сказать опять и снова, через века, - вещь, чья форма становилась постепенно от мастера к мастеру, - говорит: я есть сейчас, я есть всегда, была и буду, когда и ты сгинешь.
Но интерес внучки и ее приятелей, казалось, имел другой аспект.
- Что-то вы темните, мои дорогие, - сказала Дарья Наумовна. - Опять что-то выдумываете.
Гриша над чашкой чая стрельнул глазами в Римму, а та придав лицу невинное выражение, посмотрела на бабушку и ответила:
- Ну, даже, если это нам нужно не совсем для школы? Ну, какая разница? Может, мы играем, - но кому от этого плохо?
Дарья Наумовна всплеснула руками:
- Счастливые дети! Я не хочу говорить, что в твои годы задумывалась о смысле жизни, или выбрала будущую профессию. Но даже в мое время девочки и мальчики ваших лет забрасывали детские игры и у них появлялись совсем иные интересы.
Гриша смутился, его желтоватую кожу тронул легкий румянец, - что случалось с ним крайне редко.
- А, - заметила бабушка, - твой друг, кажется, меня понял. Так, может быть, для тебя это урановое стекло просто предлог?
Уже обращаясь конкретно к Григорию спросила она.
Павел переводил глаза с одного лица на другое и благоразумно помалкивал, - до него не доходило.
- Э... Возможно, - сымпровизировал мальчик. - У меня есть знакомая... Ну... она... в старшем классе учится... В общем, ей нужно как можно больше сногсшибательных тем для своей странички в интернете.
- А ты решил ее удивить?
- Да! - радостно отозвался Гриша.
- А я думала, это будет игра про ограбление коллекционера, - протянула девочка, глядя приятелю прямо в глаза.
- И зачем было так врать, - прошипела Римма, когда они наконец вышли от ее бабушки.
- Ну, извини. У меня как-то само собой вышло...
Гриша чуть не сказал "от смущения", но вовремя остановился. Насчет него Дарья Наумовна не ошиблась: "другие интересы" уже занимали его мысли, и Римма поэтому поменяла для него статус, о чем пока не догадывалась. Как и Паша. Он вслух заметил, что и Римма была не совсем честна.
- Я попыталсь с ней поговорить о дяде Гене, но бабушка резко оборвала меня, сказав, что он давно умер и нечего о нем вспоминать. Так что нельзя было называть настоящую причину.
А Паша вдруг остановился и спросил:
- Твоя бабушка имела в виду какие интересы? Те, что бывают у мужчин и женщин? В смысле - друг к другу?
Гриша засмеялся:
- Ну ты и жираф!
Римма же ничего не сказала, - она поняла бабушку, но ей не понравилось, как на это отреагировал Гриша.
Не без причины появились на свет афоризмы вроде: Многие знания - многие печали, или изречения "Много будешь знать, скоро состаришься", "Меньше знаешь, крепче спишь", а то и вовсе "Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак".
До определенного возраста мы всё воспринимаем как данность. Способность удивляться, приписываемая наивным людям и детям, на самом деле появляется только с обретением некоторого опыта, - удивляемся мы тому, что нечто не соответствует нашим уже сложившимся представлениям. Заявление же "Я уже ничему не удивляюсь", обычно означает такое переполнение жизненными впечатлениями, когда разница между незнанием и знанием утрачивается. Зная все невозможно предполагать и делать выводы. Не зная ничего - так же. Возможно, поэтому коллекционеры, мечтая собрать полную коллекцию, все же страшатся того момента, когда в их руки попадет вожделенный экземпляр, он если и не сделает их собрание абсолютно полным (что не всегда и возможно), то закончит некий раздел или подраздел, серию. Не у всех удовлетворение от обладания чем-то округлым, завершенным, перевешивает удовольствие от поисков, кропотливых разысканий и многоходовых (почти шахматных) комбинаций с обменами.Именно к этой беспокойной категории принадлежал , - наверное, не так важно как его звали, поэтому пусть здесь он будет просто - коллекционер стекла.
Это оказался маленький тощий старик неопределенно очень пожилого возраста: кожа у него походила на черепашью, руки покрылись узором пигментных пятен. Сначала мальчики застенчиво жались поближе друг к другу, с трудом подбирали слова для вопросов, но потом поняли, что дядечка и не ждал от них светской беседы, однако, с удовольствием демонстрировал свои сокровища: они располагались в старинных шкафах и горках, на столиках и комодах - в общем, везде. Рассказывал он тоже с азартом, почти исключая возможность вставить гостям хоть какое-то замечание. Если бы коллекционер стекла был помоложе, возможно, друзья так и не смогли вымолвить ни словечка, затопляемые все новыми потоками красноречия - о древности материала, о хрупкости и в то же время долговечности, о национальных особенностях изготовления... Но он был стар - устал, стал сбиваться, и предложил им просто осмотреть собрание. Совместными усилиями Паша и Гриша вывели его на воспоминания о Геннадии Порфирьевиче. Но ничего, кроме того, что - да, сотрудничали, остались довольны друг другом, не узнали.
Тогда мальчики попросили коллекционера стекла позвонить другому коллекционеру - бронзы, - от Дарьи Наумовны они узнали, что они хорошо знакомы.
- Хорошо-хорошо, я позвоню. Где-нибудь на этой неделе. Думаю, он тоже не откажется пообщаться с такими милыми молодыми людьми.
- Да, но нам надо раньше - у нас каникулы заканчиваются, - заметили друзья.
- Ах, ну, я не уверен... У него зять с дочерью приехали... Ладно-ладно, я попробую позвонить сейчас, - сказал он, увидев огорченную мину на подвижном Гришином лице.
Позвонил и даже дозвонился, но разочаровал мальчиков: их могли принять не раньше, чем через пять дней.
- Значит, пойдем к двум другим, - сказал Паша.
И они пошли. У них получилось договориться на один день - с разницей в несколько часов. Павел был в восторге: у обоих коллекционеров квартиры действительно выглядели как маленькие музеи, от некоторых вещей нельзя было оторвать глаз, - Гриша пожимал на реакцию друга плечами, и с удвоенной (за себя и за Пашу) энергией выводил беседу на любые детали, связанные с Геннадием Порфирьевичем. Тщетно.
Одна (да, среди старичков попалась одна женщина), помнила его как сухого педанта, склонного всячески выставлять напоказ свою образованность и начитанность: "так и сыпал цитатами", - по ее словам. Второй, прервав монолог о некоем расписном блюде, удивленно уставился на Гришу, и изрек что-то вроде: "Не тот ли это Геннадий, котоого посадили за торговлю краденым?" А когда ребята разуверили его в этом, сказав, что их дядя Гена не сидел: "Ах, оставьте! Много их было консультантов-перепродавцов - и все жулики".
На следующий день к вечеру ребята дрлжны были встретиться с Аркадием. Но с чем они к нему придут?
- А что мы ожидали?! - воскликнул Паша.
Они сидели на широком подоконнике в парадной соседнего с Римминым дома, - дом был старый, парадная пахла вековыми наслоениями масляной краски, рассохшимся деревом, и немного кошками.
- Чуда! - сказала Римма.
- Э-э... я был уверен, что нам скажут что-нибудь очень нехорошее про него, - сказал Гриша, и вдруг задумался - а почему он этого ждал? только ли потому, что им всем дядя Гена не очень нравился?
- Что ты так уставился в окно? - спросил Павел.
- Да, вот, подумал... Всегда ли неприятные люди обязаны быть преступниками?
- Ха, - подняла изящно очерченные брови девочка, - Я-то считала - философия мой конек, как никак бабушка у меня кандидат наук!
Паша тоже задумчиво посмотрел в грязное окно, делавшее улицу какой-то плохо прорисованной картиной.
- Не скажу про других, но дядя Гена - обязан.
Римма вдруг покраснела и довольно чувствительно шлепнула его ладошкой по колену, - она разместилась спиной к окну между мальчиками, сидевшими слегка вполоборота.
- Ой! Ты чего?
- Он мой двоюродный дед!
А потом, так же внезапно остыла.
- Но ты прав, - совершенно спокойным голосом завершила тему Римма.
А потом позвонил Аркадий, уточнить насчет встречи. И сказал, что ему пока нечем делиться.
- Ну, ничего! - бодро звучал его голос в телефоне, - Подобьем итоги, наметим пути дальнейшего продвижения... Эй! Если мы его не найдем, то хоть узнаем были ли у него причины для подобного поступка.
Гриша пробормотал что-то вроде того, что возвращение с того света - еще тот поступок, не всем по силам. И ребята переключились на разговоры об учебе, книгах, фильмах и всяких житейских мелочах.
Сидеть в чужих парадных - дуроной тон. Ни одна примерная мать не одобряет чужие парадные. Что такое в них можно делать? Даже ничего особенно не делая, просто находясь, уже как-будто совершаешь проступок. Чужие соседи не здороваются, они бросают настороженные подозрительные взгляды, - только одно это уже вызывает прилив адреналина. Ни один примерный сын или дочь никогда не пойдет зависать в чужую парадную. Нет, никто и никогда из примерных взрослых не признается, что в юности болтался по чужим лестницам от нечего делать.
|