Она держала петуха за ноги вниз головой над холодным очагом, и гребешок его качался почти у самой золы. Огонь уже потух. Вода в котле стояла черная. За ставнями царила долгая ночь года, самая долгая, когда время зависает. Муж стоял у притолоки, стиснув в руках теплые еще угли, завернутые в тряпку, и глядел, как жена запрокидывает голову. Волосы ее касались пола. На лбу отпечаталась полоса сажи.
Она разжала пальцы. Петух забился, вырвался, ударил крылом по глиняному поду, поднял серое облако золы. Она прижала его коленом, навалилась грудью, перерезала горловую жилку под перьями коротким движением ножа. Кровь брызнула фонтаном, впиталась в золу, легла красными брызгами вокруг очага. Жена вымазала пальцы в крови и провела черту себе по животу, от пупа вверх, до ложбинки между грудями.
Дом затих. Все сосуды перевернули еще с вечера. Горшки лежали вверх дном вдоль стены. Скамью опрокинули. Хлеб убрали с глаз. Светильники залили водой. Так полагалось в эту ночь, когда прежнее умирает без свидетелей. Соседи тоже сидели в темноте, каждый за своей дверью. Никто не звал никого по имени. Имена в такую ночь не значат ничего, отстают от людей, как перхоть.
Жена поднялась. Она была в одной рубахе, босая, и зола липла к ступням. Она подтолкнула мужа в грудь:
- Ложись.
Он опустился на пол возле очага, на расстеленную овчину. Холодный воздух тянуло от порога. Сквозь щели в ставнях пробивался синеватый свет снега. Жена встала над ним, расставила ноги, подняла руки к балке. Тень ее легла через всю комнату, огромная, с разведенными локтями. Она начала говорить, нараспев, низким голосом, какого он у нее днем никогда не слышал. Слова произносились медленно, с паузами, словно она тянула их из глубины тела.
Сначала она назвала ночь. Потом назвала землю под домом. Потом воду под землей. Голос ее опускался все ниже. Муж лежал и чувствовал, как пол давит в лопатки. Он смотрел на ее живот, на черту крови, уже подсыхающую, и ему казалось, что черта шевелится, дышит вместе с кожей. Она говорила о разделении. О том, как верх отошел от низа. Как из мокрой темноты поднялось твердое. Ладони ее при этом двигались в воздухе, будто раздвигали тяжелую ткань.
Потом она заговорила о светилах. О большом дневном глазе и малом ночном, что ходит вокруг, убывая и нарастая. Она качнулась, тень на стене качнулась вместе с ней. Он видел, как напряглись икры ее ног, как пальцы упирались в балку. В голосе проступила хрипота. Она называла ветры по сторонам света, называла камень, называла побег, пробивший камень. Каждое названное входило в комнату, как новая слега в кровлю. В комнате становилось жарче, хотя очаг оставался потухшим.
Он слушал и боялся пошевелиться. Тряпка с углями остывала в его кулаке. Он думал о дворе, о груше за домом, что стоит теперь голая под снегом, о столбе посреди избы, подпирающем матицу. Столб темнел перед глазами, прямой, вбитый в земляной пол, уходящий вверх в темноту. Ему чудилось, что столб дышит вместе с женщиной. Что его основание уходит глубже, чем фундамент, в ту воду, о которой она пела. Эта мысль сдавила ему грудь восторгом.
Жена опустилась на колени, села ему на бедра. Рубаха задралась. Кожа ее была покрыта мурашками, соски затвердели от холода. Она взяла его лицо в обе ладони, испачканные кровью и золой, повернула к себе. Глаза ее блестели в темноте, широко раскрытые, почти безумные. Она прижалась лбом к его лбу. Дыхание ее обжигало ему губы. Он почувствовал, как тяжесть ее тела вдавливает его в овчину, в пол, в землю под полом.
- Говори, - выдохнула она. - Называй.
Он открыл рот, но голос изменил ему. Он хотел назвать ее волосы. Они рассыпались, закрыли их обоих, как полог. Он взял прядь, поднес к глазам. В темноте волосы казались ветвями. Он сказал тихо, что волосы - это ветви. Что кости - камни. Он говорил сбивчиво, спотыкаясь, касаясь ее плеч, ребер, коленей. Плоть под его руками была горячей, податливой, живой. Он говорил, что кровь ее - та же влага, что течет под землей, что дыхание - ветер, гуляющий в щелях ставен, что голова ее держит свод, как небо держит свет. Каждое слово давалось с трудом, сжимая ему грудь. Он ощущал кощунство и необходимость этого называния.
Она слушала, прикрыв глаза, кивала, направляла его руки. Когда его ладони легли ей на живот, она накрыла их своими. Живот ходил под руками, вздымался. Там, внутри, билась вторая жизнь, еще тайная, еще не объявленная соседям. Срок подходил к весне. Оба знали это, но молчали днем, словно сговор держал их уста закрытыми. Она вдавила его пальцы глубже, заставила ощутить тяжесть и округлость. Он задрожал. Слезы выступили у него на глазах. Она слизнула слезу с его щеки, прикусила кожу на скуле до боли. Боль пронзила его сладко, до самого паха.
Они сцепились на овчине возле потухшего очага, среди перевернутых горшков, под огромной тенью. Зола липла к спинам, к бедрам. Мертвый петух лежал рядом с откинутой головой, и кровь его стыла в золе черным лаком. В борьбе они опрокинули котел с черной водой. Вода хлынула на пол, потекла к порогу, смешалась с золой в жидкую грязь. Жена засмеялась и пригнула мужа за волосы ближе. Смех перешел в стон. Балка над ними скрипела от ее хватки, когда она поднималась и снова опускалась. Тьма за ставнями царила, давила на стены.
Потом они лежали рядом, тяжело дыша, глядя в черный провал очага. Сердца колотились вразнобой, потом сравнялись. Жена поднялась первой. Она подтащила к очагу сухие щепки, бересту, два гладких бруска, припасенные с осени. Она встала на колени и начала тереть дерево о дерево. Движения были резкими, злыми. Муж смотрел на сгиб ее спины, на выступающие позвонки, на кровь, размазанную по рубахе, и не мог отвести глаз. Долго ничего не происходило. Только сухое шуршание, скрип. Затем запахло горячим деревом. Появилась тонкая струйка дыма. Она нагнулась, стала раздувать искру, закрывая ее ладонями, как птенца. Лицо ее осветилось снизу слабым оранжевым светом.
Огонь родился маленький, цеплялся за бересту. Она кормила его щепками, шептала что-то без слов, почти мычала. Муж подполз, лег рядом, стал дышать вместе с ней на слабое пламя. Их дыхания соединились. Пламя качнулось, выпрямилось, лизнуло сучья. Тепло пахнуло в лицо. Стены избы выступили из темноты. Столб посреди комнаты отбросил длинную тень. Перевернутые горшки блеснули боками. Черная лужа на полу отразила огонь дрожащей дорожкой.
Жена села на пятки, глядя в огонь. Пот тек по ее вискам, смывая сажу грязными ручьями. Она вдруг схватила тушку петуха и швырнула ее в пламя. Перья вспыхнули, затрещали, запах паленого ударил в ноздри. Муж дернулся, хотел вытащить птицу, но жена удержала его за запястье железной хваткой. Они смотрели, как огонь пожирает подношение. Кровь на очажном камне запеклась, почернела. Пламя потрескивало, росло. Отсветы бегали по матице, по столбу, по их лицам.
Когда от петуха остались лишь кости среди углей, жена вытащила головню и поднялась. Она подошла к столбу, подпирающему кровлю. Долго стояла, прижав ладонь к шершавому дереву, словно прислушивалась к чему-то внутри него. Затем она приложила головню к столбу на высоте своего роста и держала, пока дерево не обуглилось, пока не проступило черное кольцо, опоясавшее столб. Дым ел глаза. Муж кашлял, тянул к ней руки, порывался оттащить. Но она прижимала огонь к дереву все сильнее, всем весом тела. Рубаха сползла с плеча. Пятно от ожога проступило на ее предплечье, но она не отдернула руку.
Пламя на головне погасло, оставив тлеющий конец. В избе пахло гарью. Новый огонь в очаге трещал, освещая черное кольцо на столбе. Жена опустила обгорелую головню, повернулась. Глаза ее были огромными. Она подошла к мужу, вложила ему в ладонь теплую золу из очага и сжала его пальцы в кулак. Зола просыпалась сквозь пальцы на пол. Она легла навзничь прямо в золу у очага, раскинула руки, уставилась в матицу. Рубаха задралась, живот с темной полосой крови поблескивал в пламени очага. Она лежала без движения, не звала.
Муж стоял над ней. Огонь набирал силу. За ставнями начинался мутный зимний рассвет. Муж подошел к двери, взялся за засов. Рука его дрожала. Он глядел то на дверь, то на женщину в золе, то на черное кольцо, охватывающее столб.