ДАФТАР-и БАС (Тетрадь Достаточности), или ХУВА-НАМЕ (Книга о Нём)

I. НАЗИР Стояние на Каф. Макам аль-фарк

В сиянии месяца Господня застыли гранитные скалы посреди холодной ночной пустыни. Там, на плоской террасе восседал Назир суровый хранитель Устава, посвятивший сорок кругов созвездий поверке надмирных величин. Наставники в долинах утверждали, что благочестие измеряется числом коленопреклонений и слезами раскаяния, но Назир ведал иное: Божественное величие требует безупречной геометрии мысли, точности кристалла, где нет места человеческой суете.

Дорога к пределу крута и жестока. На путях созерцания расставлены капканы призрачные озарения, которыми столь охотно обольщаются нетерпеливые умы. В пору первого искушения Назир узрел, как зримый мир вокруг него растаял, оставив лишь пустоту. Ужас сдавил его члены, однако в следующее мгновение посреди этой бездны распустился ослепительный цветок водяной лилии. Чудо манило припасть к его лепесткам, но Назир отвернулся с презрением: явление цветка было лишь дешевой приманкой, фокусом чувств, подсунувшим тварный образ. И лилия увяла.

Затем пришел второй соблазн оцепенение плоти. Назир воздел десницу к зениту в безмолвном обете, и внезапно рассудок погрузился в глубокий сон. Десница обратилась в окаменелое дерево, кровь застыла в жилах, уподобившись свинцу. Семь циклов солнце обжигало кожу на его поднятом предплечье, но он оставался недвижим, упиваясь мнимой вечностью своего паралича. То была ложная святость истукана, выдающая неподвижность за слияние с Высочайшим. Лишь усилием царственного презрения он разорвал оковы оцепенения и опустил руку.

Страшнее всего оказался третий порог головокружительная вершина четвертого свода. Там Назиру была вручена беспредельная власть над стихиями. Мироздание легло в его раскрытую ладонь покорной глиной: он мог движением перста сместить полюса, обратить горные хребты в пыль, зажечь солнца. То был миг высшей гордыни, за которым следовало неизбежное падение. Едва помыслив о величии собственной воли, дерзнувший властвовать над творением низвергается в прах. Назир разжал кулак, не присвоив себе ничего от могущества, и искушение властью отступило, оставив его дух у самого порога Неприступного.

Внизу, в крошечных селениях, толкователи спорили о чудесах и притчах. В их преданиях благочестивая затворница отказывалась принять луковицу из рук соседки, уповая лишь на Создателя, а когда некая неведомая сила бросила луковицу прямо в ее котел, праведница отвергла пищу, заподозрив козни темных сил преисподней. Какое жалкое суеверие!

Сходным образом некий владыка подарил нищему дворец ценой в сотню тысяч дирхемов лишь потому, что в его кошеле не нашлось мелкой монеты. Толпа рукоплескала этой щедрости, видя в ней святое отречение, но верховный Устав видит здесь лишь праздное шутовство, нарушающее меру вещей. Закон плоти требует естественного порядка, а дух требует соразмерности.

Человек разделен в своем естестве. Одно начало в нем плотское, дрожащее от страха пред карой и молящее о прощении. Эта низшая часть жаждет райских садов с прохладной ключевой водой, мягких ковров, сладких плодов и вечной услады. Она ползает на брюхе, пугаясь загробных мук. Но есть иное начало искра чистого Разума, пребывающая вне времени и пространства. Ей чужды посулы рая и ужасы геенны. Она стремится к Единому Источнику, не ведая земных слез и корыстных надежд на спасение.

Над головой Назира плыло белое облако. Вершина горы Каф мерцала в лучах полуночного светила. Взору посвященного открывалась сокровенная каллиграфия бытия. На небесах сиял острый серп месяца хилал, а у подножия утеса алел дикий степной тюльпан лале. В священных свитках эти два лика горнее светило и дольняя чаша несут в себе единый числовой состав, равный шестидесяти шести. Это тайное число Первоначала, начертанное на земле и звездах.

Алиф высится прямым столпом абсолютного Единства. Первый Лам изгибается, словно крюк, на котором держится свод различий; второй Лам сворачивается в пламенную петлю любви, возвращающей всё сущее к Единому. Но вершина всякого восхождения буква Ха, сокровенное сияние священного Имени.

Назир видит её внутренним оком: она пылает в иссиня-чёрной глубине вечности, испуская ослепительные лучи во все концы мироздания. Это обитель Божественной Самости непостижимое Хува Тот, Кто пребывает за пределами любых имён и определений. Назир видит этот пылающий круг. Чистое пламя озаряет его чело; затем свободный от земных печалей, тревожных сомнений и страха перед небытием, Назир зрит центр священного круга.

Ищите и обрящете расхожая поговорка, повторяемая искателями выгоды. Тот, кто бродит по пустыням, выпрашивая дары, находит лишь битые черепки и сухой песок. Настоящее сокровище открывается тому, кто прекратил всякий поиск. Откажись от жажды земных благ, отбрось суетливые надежды, разожми судорожно сжатые пальцы и вечное Царство снизойдет само, как дар безусловной милости. Оно обретается в полнейшем самоотречении, когда сгораешь в сиянии Истины, словно капля смолы в пылающем горне.

Господень месяц стоит над пустыней. Холодные лучи озаряют каменные скрижали у высохшего русла реки. Елей в светильнике сияет и ждет того, кто придет с неколебимым внутренним миром. Святая тишина царит там, где белое облако венчает вершину горы Каф, напоминая об Обетовании, превышающем всякое человеческое разумение.

II. ШАХИД Промежуток между двумя Ламами. Халь аль-джам

Когда зрение устает от различений, вещи начинают просвечивать, как младенческая кожа, сквозь которую проступает не какой-то узор, а сама основа: вертикаль. Она не делит, не соединяет. Она не-линия, вычерченная не рукой. В этой точке, где глаз уже не ищет, а только свидетельствует, рождается первая немота Алиф. Не буква, но еще и не жест.

Говорят, что за всяким видением следует испуг не от того, что явилось, а от того, что исчезло. Мир редеет, как облачная гряда над вершиной, и в прогалине виднеется лепесток, не принадлежащий ни одному стеблю. Он распускается без корня, без стебля, без смерти. Это Лам. Первый звук, не коснувшийся гортани. Вздох, который не выдох. Лотос, не знающий воды, потому что вода еще не создана. Испуг длится одно мгновение, но в нем умещаются все будущие ритмы, ибо мгновение это без свидетелей, а значит, вне времени.

Затем наступает тишина, которую не назвать оцепенением. Тело становится местом, где буква читает себя. Рука, поднятая в жесте, остается поднятой, пока смысл жеста не исчерпается сам. Это второе Лам, зеркальное. Знание себя, которое не знает себя, потому что нет я, есть только прозрачная скрижаль, на которой ничего не начертано, но свет читает свет. В этом сознательном оцепенении назовем его так за неимением более чуждого имени нет ни субъекта, ни объекта, есть только отношение между двумя ламами, не сводимое ни к одному из них. Как две горы, которые не видят друг друга, потому что стоят вплотную. Как имя, в котором два лам не усиление, а раскол, не дающий собраться в идола.

Кто проходит сквозь эту расколотую симметрию, тот вступает на четвертую плоскость предельный наклон. Здесь сила не нуждается в имени, но всякая попытка назвать ее уже идол. Она в ладони, как вода в горсти, но горсть не твоя. Риск не в падении падение еще сравнительно, а в том, что ты примешь эту силу за дар и начнешь ею мерить. Ангелы не касаются этой черты у них нет букв, они не знают, что такое в. У них есть только гласные, не записанные ни в одном алфавите. Там, где начинается веяние, сходятся тюльпан и полумесяц, не как символы, а как два способа начертать одно и то же: Алиф, два Лам, Хa. Буквы, не знающие, что они имя. Цветок и серп не в небе, не на земле, а в промежутке между двумя ламами. Он чистое отношение, союз без соединяемых.

И тогда в самом центре этого союза ищущий скажем, тот, кто еще помнит, что искал, перестает искать. Не отрекается, не вздыхает, не произносит формул. Просто обнаруживает, что луна, которую он искал в воде, не отражалась вода была луной. Не луна в воде, не вода-луна, а упразднение обоих. Это Вав. Крюк, на котором висит невод, не знающий рыбы. Связь, не имеющая концов, потому что нет раздельного. И не соединяет, ибо не разъединяло. Вав первая милость, не требующая имени. Истина, говорят, обитает в вавах. Не в истине, не в букве в изгибе, в том, как одна немота переходит в другую, не прерываясь.

Так и сказано в книге, которую читают не глазами, а тем же вав-переходом: не ищи удовольствия найдешь сокровище. Не ищи сокровища найдешь само-исчезновение. Не исчезай останешься. Три способа получить сокровище: заработать его отречением (но отречение не твое), получить как дар (но дар не от Того, Кто дарит, ибо Он не даритель, а само дарение), и унаследовать не от мастера, а от полной самоотдачи, которая не знает, кому эта самоотдача.

И вот скрижали. Их положили не у истока истока нет. Их положили в самом течении, и течение целует их, не зная, что они скрижали. Сосуд с миром (салям) водружен не над скрижалями, а сквозь них. Кто придет с душевным миром не с миром, а с отсутствием джихада тот не изольет елей. Елей изольется сам, когда не останется того, кто мог бы изливать. Дерзновенная рука это не рука. Колени, которые не сгибались, потому что не было того, кто стоял бы.

Облако проходит над вершиной. Ты глядишь утомленный, безрадостный, но без того, кто утомлен. Облако не проходит оно читает тебе ту же скрижаль, на которой ни буквы, ни промежутка. Только сиянье не месяца, не Господнее сиянье без зова, без дали, без утешения. Дорога не жестока она не знает дороги. Тишина не святая она не знает святости. В этой тишине буква Ха легкий выдох без губ произносит тебя, не спрашивая имени. И ты не отвечаешь. Не потому что не хочешь. А потому что ответ это еще один выдох, а выдох уже был до первого мира (салям).

Ибо где нет двери, там не стучат. Где нет слова, там не молчат. Где нет я, там не теряют. Не ищи и обрящешь, но не ищи и обрящешь не обрящешь, а будешь. Не проси и дастся, но не проси и не будет тебе нужды. Не стучи и отворят тебе прежде стука, но прежде стука нет двери, нет дома, нет того, кто отворяет. Только веяние. Только Алиф, не начертанный. Только вав, не разомкнутый.

Аминь. Не аминь вав. Не вав безмолвие.

III. ВАРИС Возвращение к Очагу. Макам джам аль-джам

Говорят и я передаю, как передали мне, а мне передали те, кому было велено молчать об этом, говорят, что на самом краю сотворённого стоит гора. Не гора из камня и глины, нет: гора из одной-единственной согласной, произнесённой гортанью, которая существовала прежде всякого горла. Буква эта последняя в Имени и первая в местоимении, указывающем на Того, Кого указать невозможно. И вот: весь мир есть разворачивание этой буквы, как свиток, который никто не разворачивал, потому что он всегда уже развёрнут.

Слушай же.

Есть слово, состоящее из двух звуков: первый губной, глухой, почти отрицание; второй шипящий, как песок, ссыпающийся в ладонь. Два звука вместе означают: достаточно. Хватит. Довольно. Всё, что сказано прежде этого слова, было подготовкой к нему; всё, что будет сказано после, эхо его тишины. Книга начинается с одной буквы и завершается другой, и если сложить начало с концом, получится это самое достаточно. Замкнутый круг. Уроборос смысла, пожирающий собственный хвост и от того становящийся ещё голоднее.

И вот что странно: достаточно это не предел. Достаточно это избыток, который перестал нуждаться в подтверждении. Камень, брошенный в стоячую воду, порождает круги; но круги не прибавляют камню веса. Камень уже на дне. Круги его щедрость, не его сущность. Так и тот, кто вошёл в святилище молитвы, может произнести там слова абсолютные, нечеловеческие, слова, от которых трескается свод, а выйдя за порог, сесть к очагу и разделить хлеб с тем, кто голоден. И в этом нет ни лжи, ни раздвоения. Две субъективности живут в одном теле: одна та, что хочет раствориться в источнике и не ведает имени своего; другая та, что помнит, как звали её мать, и радуется дождю. Первая вертикаль, вторая горизонталь. Крест из них не складывается, потому что вертикаль не пересекает горизонталь: она проходит сквозь неё, как игла сквозь ткань, оставляя след, который называют жизнью.

Но есть три поддельных опыта, и о них следует сказать прямо, ибо молчание о них соучастие.

Первый: всё, что было зримо, гаснет. Остаётся пустота, и в пустоте внезапное цветение, великолепное, бессмысленное, как узор на изнанке ковра. Цветение тает. Всё возвращается. Человек думает, что прикоснулся к запредельному, а прикоснулся лишь к собственной немощи, наряженной в лепестки.

Второй: тело застывает. Рука, поднятая к небу, остаётся поднятой; веко, полуприкрытое, остаётся полуприкрытым. Годы могут пройти. Трава прорастёт сквозь пальцы. Это не экстаз. Это обморок, которому придали литургическое имя.

Третий самый опасный: в ладонь ложится безграничная сила. И ладонь сжимается. И тот, кто сжал, уже погиб, ибо принял дар за принадлежность. Гора на краю мира стоит именно для того, чтобы никто не пронёс эту силу дальше. Гора есть порог. За порогом не мощь, а коленопреклонение.

Три поддельных опыта. Три искушения, которые приходят в обличье благодати. И лишь один опыт подлинный, но о нём не говорят, потому что говорящий о нём уже не тот, кто его пережил.

Теперь о луне.

Луна над пустыней не освещает. Луна над пустыней вменяет в обязанность. Идти всю ночь, изнемогая, зная, что рассвет не отменит пути, а лишь сделает его видимым для других. Лунный свет это закон, записанный не на скрижалях, а в самом глазу: ты не можешь не видеть его, и в этом твоя несвобода, которая есть высшая свобода, потому что ты не выбирал её, а был выбран ею.

И вот парадокс, от которого кружится голова: цветок тюльпана и полумесяц состоят из тех же самых четырёх букв, что и Имя. Число их шестьдесят шесть. Шестьдесят шесть это возраст Иакова, когда он спустился в Египет. Шестьдесят шесть это количество глав, на которые делят путь те, кто считает, что путь можно поделить. Тюльпан раскрывается вверх, к свету. Полумесяц раскрывается вниз, к тьме. Имя не раскрывается вовсе. Имя есть. И этого достаточно.

Я говорю: достаточно. Не потому что больше нечего сказать. Потому что больше нечего отнять.

Есть ещё одно, последнее. Тот, кто ищет, уже нашёл то, чего нет, и потому не найдёт того, что есть. Перестань искать и найдёшь. Не как награду за то, что перестал. А как то, что было всегда: под ногами, в гортани, в первом звуке, который не был произнесён, но от которого всё произнесённое дрожит, как струна, тронутая пальцем.

Святыня в пустыне не спрятана. Святыня в пустыне и есть пустыня. Источник не говорит о счастливой стране. Источник молчит, и молчание его громче всякой речи о счастье. Тот, кто приходит к источнику с душевным миром, не изливает на себя елей. Он обнаруживает, что елей был излит всегда, что кожа его всегда была умащена, что он не приходил, а лишь перестал уходить.

Достаточно.

Луна стоит. Гора стоит. Буква горит изнутри, как купина, которая не сгорает. И тот, кто смотрит на неё, не видит света, ибо тьма вокруг стала густой и тёплой, как шерсть на плечах спящего. И этого достаточно. И этого довольно. И это всё.

Послесловие составителя. Шарх

Три текста, прочитанные тобой подряд, не три рассказа. Это один сайр, одно странствие, записанное в трех состояниях.

Дадим ему имя, как дают имя дафтару тетради пути:

ДАФТАР-и БАС Тетрадь Достаточности, иначе ХУВА-НАМЕ Книга о Нём.

Три ее листа:

I. НАЗИР Стояние на Каф. Макам аль-фарк II. ШАХИД Промежуток между двумя Ламами. Халь аль-джам III. ВАРИС Возвращение к Очагу. Макам джам аль-джам

Назир Хранитель. Шахид Свидетельствующий. Варис Наследник. Таков чин всякого совершенного странствия: хранить, исчезнуть, унаследовать.

В языке ахль ат-тасаввуф это называется четырьмя путешествиями аль-асфар аль-арбаа:

путешествие от творения к Истине, путешествие в Истине, путешествие от Истины к творению вместе с Истиной, и пребывание в творении вместе с Истиной. Здесь они сжаты в три ступени.

I. Фарк. Трезвость первая

Первая скрижаль джалал, Величие. Закон, Устав, фуркан различение.

Салик восходит из долин, где спорят о чудесах и луковицах, на плато Каф гору, окаймляющую мир, Каф аль-вуджуд. Он учится главному искусству пути: говорить нет.

Нафй отрицание в шахаде: ля иляха нет божества. Поэтому Назир отвергает три кашфа три открытия, пришедшие в обличье благодати:

цветок в пустоте, оцепеневшую руку, силу в ладони. В терминах старцев (шейхов) это истидрадж ложная милость, тальбис подмена, когда нафс наряжает собственную немощь, собственный обморок, собственную жажду мощи в одежды света.

Назир хранит танзих несравнимость Бога. Бог не образ, не экстаз тела, не магия. Бог безупречная геометрия мысли, Алиф как прямой столп. Отсюда холод первой части, ее геометрическая минеральность. Это кабд сжатие. Сердце сжимается, чтобы не раскрыться прежде времени.

Это сахв авваль первая трезвость Джунайда. Трезвость стража, ревность таухида. Без нее всякий джам превратится в самообман.

На вершине Назиру открывается исм аль-джами Всеобъемлющее Имя: Алиф, два Лама, Ха. И число его 66 по хисаб аль-джуммаль. Тот же состав несут хилал серп месяца, и лале тюльпан: горнее и дольнее свидетельствуют об одном. Но Назир остается у порога. Он познал Имя, но не вошел в Него. Хранитель не входит. Он хранит вход.

II. Джам. Опьянение

Вторая скрижаль фана, исчезновение. Если первая была макамом устойчивой стоянкой, то вторая халем нахлынувшим состоянием, веянием.

Здесь нет Назира с его ледяным презрением. Есть только свидетельствование без свидетеля мушахада. Отсюда смена языка: не камень, а дыхание, не линия, а веяние без источника.

Салик проходит само Имя изнутри, как чётки:

Алиф вертикаль до всякого начертания. Зат (Сущность) до атрибутов. Немоту, которая не знает, что она немота.

Лам первый лепесток без стебля. Первый изгиб Единства к явлению. Таджалли еще без мира.

Лам второй, зеркальный рука, остающаяся поднятой, пока смысл жеста не исчерпается сам. Знание, в котором нет ни знающего, ни знаемого. Тайна двух Ламов в : они не усиливают друг друга. Они раскол, зазор внутри Имени, не дающий ему замкнуться в идола. Вахдат хранит в себе отделение от идолопоклонства.

Четвертая плоскость Ха как сила? Нет, здесь сила узнана как не-своя: вода в горсти, но горсть не твоя. Кто сжал ладонь погиб, ибо принял аманат вверенное за мульк владение.

И тогда является Вав крюк, соединяющий несоединенное. Вав нет в Имени, и в этом весь секрет. Человек не привносит в Бога ничего, кроме союза нисба. Связи без концов. Истина обитает в вавах в изгибах перехода, где одна немота переливается в другую.

Это сукр опьянение близостью, маху стирание. Субъект отменен. Ангелы, у которых нет букв, намек на мир джабарут, где нет составности, только гласные-дуновения.

И все же это еще не конец. Опьянение не утвержденность, тамкин. Растворение должно вернуться.

III. Джам аль-джам. Вторая трезвость

Третья скрижаль бака, пребывание после исчезновения. Сахв сани вторая трезвость, которая выше опьянения.

Ее слово БАС .

Два звука: губной Ба отрицание, затворение губ, и свистящий Син песок, ссыпающийся в ладонь. Вместе: достаточно. Довольно. Хватит.

Ба первая буква Книги: Би-сми Син последняя: уан-нас. Вся Книга между ними. Начало, сложенное с концом, дает итог: Книга достаточна, чтобы привести к Молчанию. Круг замкнулся. Уроборос насытился и оттого стал еще голоднее ибо голод Совершенного есть Его щедрость.

И вторая тайна: буква Ха . Последняя в Имени и первая в местоимении Хува, Он. То, Кто указывается отсутствием указания. Хувиййа Егобытность, Самость за пределами имен. Весь мир развертывание этого выдоха без губ, свитка, который всегда уже развернут. Гора из одной согласной на краю сотворенного порог, за которым не мощь, а коленопреклонение. Она стоит, чтобы силу не пронесли дальше.

Поэтому Варис спускается. Сайр мина-ль-Хакк иля-ль-хальк би-ль-Хакк путешествие от Истины к творению вместе с Истиной.

Отсюда великое исправление первой части. Там человек был разделен: глина, ползающая в страхе ада, и искра Разума. Здесь две субъективности в одном теле без лжи:

та, что не ведает имени своего, и та, что помнит, как звали ее мать, и радуется дождю. Вертикаль проходит сквозь горизонталь, как игла сквозь ткань, а не пересекает ее крестом. Это и есть джам аль-джам: единство, не отменяющее множественности. Танзих и ташбих несравнимость и подобие вместе.

Признак второй трезвости адаб возвращения: разделить хлеб с голодным, умащенность кожи без излияния елея, теплота тьмы, как шерсть на плечах спящего. Кабд и баст сжатие и расширение прекратились. Осталось бас довольство, канаа.

Ищущий обнаруживает: он не приходил, а лишь перестал уходить. Святыня не спрятана в пустыне. Святыня и есть пустыня. Источник не говорит о счастливой стране. Он молчит.

Луна не освещает. Луна вменяет в обязанность идти всю ночь. Елей уже излит. Имя есть.

И этого достаточно.

Таммат, ва-ль-хамду ли-Ху окончено, и хвала Ему. Точнее: не окончено вав. Не вав безмолвие.