Вечерний вагон метро трясся, как всегда, устало повизгивая тормозами, люди уткнулись в экраны, и вдруг лампы под потолком мигнули и вместо унылого белого вспыхнули на несколько секунд неестественным фиолетовым.
Люди подняли головы, кто-то усмехнулся, кто-то поморщился - и всё. Лампочки вернулись к обычной бледности, а поезд доехал до станции, как ни в чём не бывало.
Только одна девочка на противоположной скамье заплакала. Тихо, без истерики, просто слёзы пошли сами по себе. Мать наклонилась:
- Что такое?
Девочка шепнула, так, что я едва услышал:
- Он опять смотрел.
Кто "он" - сказать она не успела, двери открылись, людской поток подхватил их и вынес на платформу.
Я бы всё забыл, если бы не следующая неделя.
Меня зовут Пётр, я врач-патологоанатом. Другими словами - тот самый странный человек, который проводит больше времени с умершими, чем с живыми.
Работа приучает к определённому трезвому цинизму. Тела одинаковы в своей конечности: чиновник, таксист, профессор, продавщица. Все рано или поздно становятся задачей на аккуратный разрез и подробный отчёт.
Я привык думать, что смерть - это просто биология, сбой в системе. Всё остальное - поэзия. А поэзия редко помогает, когда держишь в руках скальпель.
Впервые "фиолетовый" труп к нам привезли в начале октября.
Мужчина сорока пяти лет, внезапная остановка сердца в офисе. Ничего особенного, такие случаи привычны. Но когда мы сняли простыню, санитар Федя поморщился:
- Слушай, Петрович... тебе не кажется, он какой-то... не того цвета?
Я уже собирался буркнуть что-то про качество освещения, но замолчал.
Кожа умершего действительно имела оттенок, который не объяснялся ни цианозом, ни трупными пятнами. Под бледностью словно просвечивал тонкий, едва уловимый фиолетовый налёт. Не синяк. Как если бы по коже однажды провели мягкой кистью с пигментом, и краска впиталась.
- Аллергия на красное вино, - попытался пошутить Федя. Шутка повисла в тишине.
От вскрытия толком ничего не осталось в памяти. Органы - как по учебнику. Сердце здоровее, чем у многих тридцатилетних. Никаких тромбов, никаких явных причин.
Я написал в заключении: "внезапная сердечная смерть неясной этиологии". Стандартная формула, когда мы, люди науки, вежливо признаём, что не понимаем, что произошло.
Но фиолетовый оттенок не уходил из головы.
Второй случай был через три дня.
Женщина, тридцать два, безработная, жила одна. Соседи вызвали полицию: звонили два дня, не открывает. Нашли её на полу в коридоре, словно она просто присела отдохнуть и передумала вставать.
И снова - эта странная фиолетовая вуаль под кожей.
Я попробовал объяснить себе: может, так играет дневной свет, может, отражается что-то с зелёных плиток на стенах.
Видите, как это работает? Разум всегда первым делом ищет оправдание, чтобы не тревожиться лишний раз.
Только вот плитки у нас были белыми.
Когда таких случаев стало пять за неделю, даже наш главный вздрогнул.
Совпадения возможны, но не такие. Все умершие были разного возраста, пола, социального слоя, без общих заболеваний, без общих лекарств в анализах. Единственная странность, кроме оттенка кожи, - у всех зрачки были чуть шире, чем обычно бывает постфактум, будто расширились не от страха, а от какого-то последнего удивления.
За кофе в ординаторской мы спорили:
- Новая инфекция?
- Токсин?
- Мутация известного вируса?
Кто-то в шутку сказал:
- Может, это новая модная смерть. Все бегут вперёд, а старые причины уже не в тренде.
Смех получился коротким.
Слухи просачиваются сквозь стены быстрее, чем плесень.
Через пару недель в новостях уже осторожно сообщали о "необъяснимых случаях внезапной гибели". Жёлтая пресса, конечно, не удержалась: придумали название - "фиолетовая смерть".
Показывали размазанные фото с мест происшествий, писали про "неизвестный газ", про "оккультные секты", про какую-то "энергетическую эпидемию".
Я выключал телевизор. Меня раздражало, как любое глупое слово может облепить реальную загадку липким слоем паники и глупости.
Но ночью, возвращаясь домой через пустой парк, я ловил себя на том, что вглядываюсь в темноту между деревьями, пытаясь уловить тот самый оттенок цвета.
Третью неделю подряд меня будили телефонные звонки в неудобное время.
- Срочный случай. Опять этот... ну, вы поняли.
Иногда я начинал ощущать себя не врачом, а привратником между двумя типами новостей: для живых и для мёртвых.
В какой-то момент я стал замечать одну деталь: у многих погибших были похожие записи в телефонах и блокнотах. Слова, которые повторялись, как припев незнакомой песни:
"Свет странный сегодня".
"Мне кажется, воздух стал гуще".
"Всё слегка фиолетовое..."
Один мужчина накануне гибели оставил в заметках:
"Это не цвет. Это чувство цвета. Возможно, он знает, что когда-то был другим тоном".
Я стал собирать эти фразы, как осколки чужих снов.
В нашем отделении лежала одна пациентка, которой повезло не умереть.
Так, по крайней мере, считали коллеги.
Её привезли ночью с улицы: она сидела на скамейке и смотрела в небо, не реагируя ни на что. Прохожие вызвали скорую. Давление было сниженным, пульс - едва ощутимым. Анализы - нормальные.
Она приходила в себя, но не разговаривала. Глаза были странные: зрачки расширены, радужка - непонятного оттенка, как если бы в привычный карий добавили каплю чего-то другого, фиолетового.
Я подходил к ней из профессионального любопытства.
- Как вы себя чувствуете?
Она молчала.
- Вы что-нибудь помните?
Каждый раз она слегка поворачивала голову в сторону окна, словно спрашивала разрешения не у меня.
В один из дней, когда за окнами вдруг разыгралась гроза, она впервые заговорила.
- Там... - она кивнула на серый свет за стеклом, - он почти пробился.
- Кто - он?
- Цвет.
Она произнесла это так, будто говорила о живом существе.
- Что за цвет?
- Тот, который знают только умирающие.
Я невольно сглотнул.
- А вы... умирали?
Она чуть улыбнулась - как человек, слышащий смешную, но очень старую шутку.
- Да. Но меня вернули.
Она помолчала, прислушиваясь к чему-то внутри:
- Вернули не до конца.
С этого момента она стала для меня больше, чем случай. Она стала окном.
Я начал приносить домой запахи морга - не в буквальном смысле, а вездесущую тень того, чем занимаешься весь день.
Я сидел по ночам, читал о старых мистических учениях, о цветах ауры, о коронах святых и сиянии вокруг голов на старинных иконах.
Никогда прежде меня не интересовало всё это. Я был научен держать сознание в узких коридорах измеримого. Но фиолетовый оттенок, которому не находилось объяснения, как трещина шёл по этим коридорам.
Есть старинная схема: спектр человеческого пути от красного - грубое, плотское - до синего - холодное, духовное. Между ними - фиолетовый, как тайное перекрытие этажей.
Что, если новый тип смерти - это не поломка организма, а поломка привычного спектра? Не болезнь, а изменение частоты, на которой мир звучит для сознания?
Мне стало не по себе.
Пациентка - та, что "вернулась не до конца" - звала себя Ларой.
- Это не настоящее имя, - сказала она как-то. - Настоящее никому не нужно.
Мы говорили коротко, словно кто-то отмерял нам время песчинками.
- Опишите мне... то, что вы видели, - попросил я её однажды.
Она долго молчала.
- Это как если бы весь мир вдруг вспомнил себя в другом настроении, - наконец сказала она. - Представьте: всю жизнь вы слышали только прозу, а потом вдруг - как вспышка - музыка. Тот же воздух, те же стены, те же люди. Но между ними появляется что-то ещё.
- Вы видели людей?
- Да. Но они были скорее контурами. А между контурами шёл свет. И этот свет был фиолетовым, но не цветом - решением.
- Решением чего?
- Продолжать или нет.
Она смотрела в потолок, почти не мигая.
- Я согласилась уйти. - Её голос был ровным. - Но кто-то... или что-то... потянуло назад. Наверное, вы.
Мне вдруг стало очень неуютно в своем белом халате.
- И теперь?
- Теперь я не могу до конца вернуться, - просто ответила она. - Потому что знаю, какая музыка там.
Вскоре Лару перевели в другое отделение, без моего ведома.
Так часто бывает: бумажная система решает, куда "должен" попасть человек.
Я поискал её пару дней, потом махнул рукой. Нужно было заниматься живыми и мёртвыми, а не теми, кто застрял между.
Но музыка, о которой она сказала, засела где-то в голове.
Все последующие вскрытия с тем самым фиолетовым оттенком я стал воспринимать, как оборванные фрагменты чужой симфонии.
Однажды ночью меня разбудил звонок.
Голос по ту сторону был незнакомый, хрипловатый.
- Это... Лара. Она просила вам передать.
- Где она?
- В морге городской больницы No7.
Я поехал.
В холодильнике No3 на каталке лежала она. Фиолетовый оттенок под кожей - чуть явственнее, чем у других. Как будто тот самый цвет на этот раз успел сделать ещё один мазок.
В личных вещах - блокнот. В блокноте - несколько строк, написанных угловатым почерком:
"Не бойтесь этого цвета. Он не приходит убивать. Он приходит предложить.
Страшно только тем, кто не умеет выбирать.
Я на этот раз не отказалась".
Ни обвинений, ни жалоб. Только это: "на этот раз не отказалась".
Я стоял над её телом и чувствовал себя врачом, который так старательно возвращал человека к жизни, что даже не удосужился спросить, хочет ли он обратно.
В тот день фиолетовый вернулся через небо.
Над городом висели обычные свинцовые облака. Но когда взошло солнце, свет вдруг прошёл через них и стал... другим. Тени на асфальте легли с лёгкой бахромой незнакомого оттенка. Металл машин чуть отливал фиолетовым. Даже белые стены больницы казались покрытыми тончайшей сиреневой пылью.
- Сбоит фильтр атмосферы, - сказал по радио какой-то учёный. - Это временное явление.
Я отключил радио, потому что во дворе на лавочке сидел мужчина и тихо плакал. А вокруг его головы воздух был заметно плотнее, чем вокруг других.
Я не вижу аур, не умею читать энергии. Но в тот момент что-то внутри отозвалось: не зрением, не слухом - тем самым подспудным чувством, которым иногда угадываешь, что сейчас позвонит именно тот человек, о котором думаешь.
Вечером ко мне зашёл Федя.
- Петрович, ты как?
- Как все. Пытаюсь не замечать странности.
Он сел, помял в руках шапку.
- Слушай... а если это не болезнь?
- Что тогда?
- Проверка. Кому по пути, а кому нет.
Я посмотрел на него: Федя, вечно уставший от смен и чужих тел, с руками, натренированными держать мёртвое тело чуть бережнее, чем живые иногда держат детей.
- И ты куда? - спросил я.
Он потёр лицо.
- Я... ещё не решил.
В ту ночь мне снился город сверху.
Я летел, или висел, или просто смотрел - не знаю. Улицы были полны людей, и над каждым колыхался свой цвет. Кто-то светился мутно-серым, кто-то бледно-зелёным, у некоторых был жёсткий красный ореол.
Иногда над чьей-то головой вдруг загорался фиолетовый, и человек замирал. Кто-то хватался за сердце и падал. Кто-то улыбался и медленно садился на землю. Один подросток просто закрыл глаза и сделал шаг вперёд - с моста.
Но в каждом случае, как только вспыхивал этот оттенок, вокруг становилось... тише.
Как если бы в шумной комнате кто-то на секунду выключил все разговоры, оставив только музыку.
Я проснулся с ощущением, что во мне тоже что-то слегка изменило настройку.
Через несколько дней я заметил: мои собственные руки в свете лампы иногда отливают тем самым фиолетовым. Совсем чуть-чуть. Как обычный цвет кожи, на который случайно упала тень от чужого спектра.
Я помассировал виски и решил записаться к офтальмологу.
Потом - к психиатру.
Потом - передумал.
Да, это не лучшая тактика врача. Но профессиональная деформация работает в обе стороны: мы либо бежим проверяться по каждому поводу, либо начинаем считать себя неподвластными болезням.
Я выбрал третий путь: наблюдать.
Фиолетовый оттенок не трогал моё тело. Он касался внимания.
Я стал замечать странный порядок в том, кого он выбирает.
Это были не слабые, не больные, не обязательно старые. Чаще - те, кто давно перестал жить по-настоящему, но упрямо продолжал имитировать присутствие. Те, кто каждый день говорил "потом" всему, что действительно хотел.
Один мужчина, умерший в торговом центре, в записной книжке имел сорок семь пунктов "когда-нибудь". Путешествия, признания, книги, разговоры. Все они остались в будущем временем, которого у него вдруг не оказалось.
Фиолетовый, как будто, приходил туда, где слово "потом" стало хронической болезнью.
Я не утверждаю, что понимал логику этого цвета. Но подозрение росло: это не была случайная биологическая эпидемия.
Скорее - моральная.
Однажды после тяжёлой смены я поднялся на крышу больницы.
Город снизу светился экранами и окнами, будто кто-то рассыпал по тёмному полю тысячи маленьких прямоугольных костров. Небо было почти чёрным, но в его глубине мерцал тот самый, уже почти родной оттенок.
Я вдруг ясно ощутил: у меня есть выбор.
Можно до конца жизни заниматься чужими телами, выискивать причины, заполнять протоколы, придумывать всё новые названия для того, что неизбежно.
А можно один раз честно спросить себя: а я сам-то живу? Или просто аккуратно обслуживаю линию разграничения между теми, кто жил, и теми, кто не успел?
Фиолетовый подтянулся ближе - не внешне, нет, внутри. Как если бы в груди включили незнакомый фонарик.
Я вспомнил Лару: "Это приходит не убивать. Это приходит предложить".
Предложить - что?
Наверное, перестать откладывать право быть собой на потом, пока смерть не вынесла окончательного вердикта.
Тут-то и возник парадокс, от которого стало страшно по-настоящему:
возможно, эта непонятная "фиолетовая смерть" была не концом, а последним, отчаянным предложением жизни.
Только сформулированным языком цвета, а не слов.
Я не спрыгнул с крыши. Не растворился в сиянии. Не превратился в луч света, как полагается в дешёвых псевдодуховных романах.
Я просто спустился вниз.
На следующий день написал заявление об увольнении. Не потому, что устал от смерти, - наоборот, потому что впервые задумался о жизни.
Я перестал быть привратником чужих исходов и стал медленно, неуклюже разбираться со своим собственным входом.
Фиолетовый оттенок теперь иногда появляется на стекле окна, когда солнце садится под определённым углом.
Я не прогоняю его.
Иногда кажется, что это не смерть стучится ко мне - а я стучусь к ней, как к уж слишком строгой, но справедливой учительнице, которая однажды показала чернильной линией в тетради:
"Здесь ты списываешь.
Здесь - живёшь.
Выбирай, что подчеркнуть".
Люди до сих пор рассказывают по городу легенды о страшной фиолетовой эпидемии.
Кто-то говорит о сектах, кто-то - о военных опытах, кто-то - о космическом излучении.
Я улыбаюсь и молчу.
Потому что догадываюсь: настоящая зараза была не в воздухе. Она была в нас самих - в привычке тянуть время за хвост, как если бы его бесконечно хватало.
А фиолетовый...
Фиолетовый был, возможно, не смертью, а невежливым, но честным напоминанием.
И когда в метро снова мигают лампы, на долю секунды окрашивая вагон в тот самый страшный оттенок, я уже не дёргаюсь.
Может быть, это всего лишь старый трансформатор.
А может - чей-то мягкий, терпеливый взгляд, который проверяет:
готов ли ты наконец перестать прятаться за объяснениями и назвать цвет своим именем.